Библиотека :)

Буря над Атлантикой [litres] (пер. В. П. Псарев, ...) 1923K - Хэммонд Иннес (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Иннес Хэммонд Буря над Атлантикой

ATLANTIC FURY

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Часть первая Прелюдия к катастрофе

Глава 1 Решение об эвакуации

12–13 октября

«В начале октября было принято решение об эвакуации воинской части с острова Лэрг. Теперь непоправимая гибельность этого шага очевидна для всех. Время было уже упущено – начиналась осень, вдобавок подготовительные этапы операции осуществлялись с явным недопониманием срочности принимаемых мер. Я не могу утверждать, что удалось бы избежать ужасных последствий, если бы за дело взялись другие люди. Конечно, роль личности в том, что произошло, нельзя недооценивать. Впрочем, проблему можно рассматривать шире: любое серьезное решение, воплощение которого в жизнь требует привлечения известного числа исполнителей, безусловно, зависит от их личных качеств. Человеческая природа берет свое. Воспитание, физическая подготовка, темперамент – все имеет значение. Более того, в этом конкретном случае серия неудач, по отдельности не имевших решающего значения, постепенно накапливаясь, трагически усилила и без того грандиозную мощь неотвратимо надвигающейся катастрофы…»

Это был первый абзац отчета, который я обнаружил среди бумаг брата. Он написал документ от руки, будучи в здравом уме и твердой памяти. Задуманный как опровержение выдвинутых против него обвинений, отчет так и не был закончен. Вместе с заметками брата и другими бумагами он лежит на моем столе под зажженной лампой. Здесь, на острове Лэрг, в зимнем уединении я наконец-то собрался с духом и решил подвести итоги происшедшей катастрофы. Яростные порывы ветра, того и гляди, сорвут дверь с петель. Промозглая сырость ночной тьмы, соленое дыхание океана, скалы Сгэар-Мхора, угрюмо возвышающиеся над волнами как немые свидетели минувшей битвы, – вот неопровержимые доказательства достоверности моих слов. Кроме того, и я косвенно принимал участие в описываемых событиях.

Разумеется, это не может сравниться с тем бременем ответственности, которое легло на плечи моего брата. Остров Лэрг тогда был военной базой, а я художник, вовсе не солдат – но для нас обоих этот уголок мира обладал неизъяснимым очарованием. Зов крови неотвратимо влек нас сюда. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется закономерным, что спустя столько лет наши пути вновь пересеклись именно здесь и при таких обстоятельствах: остров Лэрг всегда играл загадочную роль в нашей судьбе.

Об этом, конечно, не упоминается в записках брата, где в основном приводятся доводы, исходя из которых он считал необходимым, чтобы армия покинула остров Лэрг. В его отчете нет ни слова и об ужасной причине возвращения на остров. На его стиль наложило отпечаток то, что в течение стольких лет он служил в армии. Взаимоотношения со старшим по званию, с его точки зрения, не подлежат обсуждению, и он нигде не ссылается на разговоры со Стэндингом, а просто констатирует факты в их настоящем виде. К счастью, я располагаю собственными заметками, которые помогут мне восстановить последовательность событий и нарисовать наиболее полную картину происшедшего. За последние несколько месяцев мне удалось расспросить почти всех участников. Их свидетельства послужат существенным добавлением к тому, что я видел сам. Другой весомый вклад – зафиксированные по ходу расследования показания под присягой и протоколы первых дней заседания военного трибунала, в дальнейшем приостановленного. По-прежнему остается много темных мест. Увы, многие свидетели убиты. Я бы дорого дал, чтобы побеседовать с полковником Стэндингом…

Тем не менее у меня сложилось целостное представление о происшедшем. Зловещий, таинственный остров Лэрг, возвышающийся посреди Атлантики, как последний уцелевший пик затонувшей некогда части материка, – вот на чем я сосредоточил свое внимание. Его вершины, скрытые облаками, массивные скалы, над которыми неугомонным вихрем кружатся огромные стаи белоснежных чаек. Люди и корабли кажутся ничтожными в сравнении с его вековым величием, поэтому именно остров – главное действующее лицо во всей этой истории.

До пресловутого октября я никогда не видел острова Лэрг. Это может показаться странным, учитывая, что мой отец родился здесь и я с детства проникся неясной тоской по этому заколдованному месту. Дело в том, что на остров Лэрг совсем не просто попасть. Он лежит более чем в восьмидесяти милях к западу от Внешних Гебрид. Маленькая группа островов включает сам остров Лэрг со скалами Эйлеанн-нан-Шоай и Сгэар-Мхор, которые, собственно, и образуют основную часть суши; пустынный скалистый островок Вэлли и остров Флэдди с соседними скалами Хое и Рудха. Восемьдесят миль морем – невелико расстояние, но не забывайте, что это Северная Атлантика и семь островов группы, в которую входит Лэрг, – единственное препятствие на пути ледяных штормов из Исландии и Баренцева моря. Не только ужасные бури, бушующие здесь большую часть года, но и сама высота острова, свыше 1400 футов над уровнем моря, оказали немалое влияние на сложившийся здесь ни на что не похожий климат.

Забавно, но отнюдь не отец разбудил во мне страстное желание побывать на острове Лэрг. Он редко рассказывал об острове. Отец ушел в море еще юношей, затем женился в Глазго на шотландке и осел в Арднамурхане. Однажды во время тайфуна он натерпелся такого страху, что навсегда покинул флот и стал фермером. Но не он, а дедушка Росс забил нам голову рассказами о жизни наших предков на острове Лэрг.

Этот грубоватый старик с испещренным морщинами лицом и натруженными руками оказал огромное влияние на нас. Он приехал жить с нами после эвакуации островитян в 1930 году. Один только дед проголосовал против решения местного правительства об эвакуации. Он так и не смирился с жизнью на материке вплоть до самой смерти в 1936 году. Дед не только вел с нами нескончаемые беседы об острове – за эти шесть лет он научил нас с братом всему необходимому, чтобы выжить в мире скал и заоблачных вершин, где овцы и дикие птицы представляют собой единственный источник пропитания.

Однажды, много лет тому назад, я пытался попасть на остров, спрятавшись в трюме траулера, который бросил якорь в заливе неподалеку от нашей фермы. Курс корабля пролегал в доброй сотне миль от острова Лэрг, так что предприятие не увенчалось успехом. Вскоре началась война, и я присоединился к Яну, поступившему на фабрику в Глазго, где изготавливали гильзы. Затем я год служил в военно-морском флоте и еще десять лет плавал на грузовых судах, в основном принадлежавших компании «Либерти». В конце концов я все-таки решился заняться делом, о котором втайне мечтал всю жизнь, и поступил в художественную школу-студию. Оказавшись как-то зимой на Эгейских островах, я вдруг осознал, что больше всего на свете хотел бы писать остров Лэрг. Его образ неотступно манил меня. В сущности, никто не писал пейзажей острова, во всяком случае тех, что жили в моем воображении после рассказов деда. Я немедленно собрал вещи и вернулся в Англию, но, к сожалению, Лэрг уже превратился в военно-морскую базу, обеспечивающую испытания на ракетном полигоне острова Хэррис. Близость этих двух островов предопределила судьбу острова Лэрг, ставшего абсолютно недосягаемым для простых смертных. Ни армия, ни Совет по охране природы, который арендовал территорию острова у Управления национальным имуществом Шотландии, отнюдь не горели желанием предоставить мне пропуск.

Ситуация оставалась таковой вплоть до октября того самого года, когда человек по имени Лейн впервые вошел в мою студию и я оказался втянутым в цепь событий, приведших впоследствии к катастрофе. Кроме того, я косвенно замешан в странной истории моего брата. Но прежде всего я должен объяснить причины, лежавшие в основе решения об эвакуации, которые, собственно, и привели к катастрофе.

Судьба военно-морской базы была решена на совещании в кабинете постоянного заместителя госсекретаря в военном министерстве, и решение о ликвидации утвердил на заседании четыре дня спустя командующий королевской артиллерией. Восстанавливая ход совещания, я целиком полагаюсь на искренность командующего, поведавшего мне о нем. Что касается деталей последовавшего за ним заседания, то мне посчастливилось побеседовать о нем с бригадиром генерального штаба и Мэтьюсоном, бригадиром королевской артиллерии в Шотландии. Последний смог по моей просьбе воспроизвести в мельчайших деталях разговор с Брэддоком в вагоне ночного экспресса, следовавшего на север. Оба старших офицера давали показания в военном суде, и мои записи можно считать дополнением к их показаниям.

Итак, начнем с совещания 7 октября. Кроме постоянного заместителя госсекретаря, в нем принимали участие министр финансов, командующий королевской артиллерией, а также, во время жизненно важной дискуссии о судьбе острова Лэрг, представитель интендантской службы. Совещание было посвящено докладу о расходах королевской артиллерии в отчетном финансовом году. Военное министерство проводило целый ряд подобных мероприятий, поскольку премьер-министр отказался представить парламенту смету дополнительных расходов к проекту государственного бюджета.

Повестка дня состояла из одиннадцати пунктов, так или иначе касавшихся королевской артиллерии. Остров Лэрг стоял шестым в списке. Обсуждение началось в половине четвертого, и я полагаю, что министр финансов имел под рукой полный отчет о расходах, который и зачитывал своим ровным, монотонным голосом, впрочем достаточно громким, чтобы заглушить уличный шум, доносившийся с Уайтхолл. Огласив довольно длинный перечень, он спрятал отчет обратно в папку и повернулся к командующему королевской артиллерией:

– Думаю, вы согласитесь, что расходы по содержанию воинской части на острове Лэрг совершенно непропорциональны ее вкладу в испытания управляемых ракет, проводимые под нашим руководством. – Затем он выдержал паузу, чтобы подчеркнуть важность того, что собирался сказать.

– Когда заканчиваются испытания?

– Обычно в августе, – ответил командующий.

– А начинаются в мае.

– Да, в мае, но возводить необходимые укрепления для стрельбищ мы начинаем в апреле.

– Другими словами, база бездействует по меньшей мере семь месяцев в году. В течение этих семи месяцев там тем не менее остаются командир отряда, в чине, как минимум, капитана, офицер медслужбы и два санитара, повара, шоферы, ракетчики, еще морские пехотинцы – всего от тридцати до сорока человек. Авиатранспортные перевозки осуществляют два танкодесантных судна «Марк VIII»…

– Эти суда не задействованы зимой.

– Так точно, однако они считаются прикомандированными к военной базе и стоят на ремонте в Портсмуте. Вместо них используется военный траулер. Возможно, расходы от этого уменьшаются, но незначительно. Еще и вертолет должен периодически доставлять почту.

Как позже пояснил мне командующий королевской артиллерией, во время этой перепалки он занимал оборонительную позицию. Он знал, что решение об эвакуации не может быть принято только на основании перерасхода средств.

– Люди, – парировал командующий, – чувствуют себя в полной изоляции, если не получают почту регулярно. Так или иначе, этой зимой мы решили отказаться от траулера и довольствоваться только военными вертолетами для доставки почты и вывоза персонала. Такой эксперимент проводится по инициативе полковника Стэндинга, командира ракетного полигона. Нам еще предстоит обсудить, как реализовать этот план. Погодные условия не благоприятствуют полетам, особенно с конца октября.

– Не будем вдаваться в детали. Я тщательно изучил обстоятельства дела. Поправьте меня, если я не прав, но, по-моему, основная цель базы зимой – поддержание работы действительно необходимого радара, что сводится к ежедневному прогреванию прибора. Работа на несколько часов для одного человека. Очевидно, чтобы содержать этого одного, требуются еще тридцать…

– Я не раз докладывал министру обороны. Создание военно-морской базы обошлось недешево. Не только радар требует ежедневного ухода. В случае консервации базы на семь месяцев в году лагерь, машины, лодки станут легкой добычей штормов и морского влажного воздуха – тогда быстрое изнашивание оборудования неизбежно. Более того, зимой не только шотландские, но и норвежские, бельгийские, французские, испанские тральщики используют залив Шелтер для стоянки. Можно себе представить, во что превратится база, если ее будет некому охранять.

Здесь снова вмешался постоянный заместитель госсекретаря:

– Я не думаю, что в сложившихся обстоятельствах стоит обсуждать численность персонала или целесообразность функционирования базы круглый год. Вероятно, в свое время данный вопрос тщательно рассматривали и согласовали требующееся количество персонала. Мы должны решить, не превратилось ли вообще содержание базы на острове Лэрг в дорогостоящее развлечение, учитывая, в частности, возможности предложенного нам нового оборудования. Я уверен, вы получили рапорт. Результаты испытаний впечатляют.

Командующий артиллерией молча смотрел в окно на безоблачное небо, с его места были видны массивные стены Королевских конюшен и Сент-Джеймс-парк. Осень стояла теплая, деревья зеленели, лишь кое-где мелькали желтые листья – следы первых заморозков. Пытливый глаз художника мог бы различить холодное дыхание зимы в желтых мазках на ровном зеленом фоне. Командующий артиллерией художником не был. Как он мне позже рассказывал, его хобби – орнитология и ему хотелось бы посетить остров Лэрг в период гнездования. В комнате было душно, накурено, косые солнечные лучи чертили прихотливый узор на столе.

– Прежде чем мы примем окончательное решение, наверное, надлежит выслушать мнение интендантского управления по поводу базы.

Постоянный заместитель госсекретаря потянулся к телефону и вызвал полковника, руководившего проведением испытаний. Последовавшая дискуссия носила чисто технический характер, и, поскольку оборудование было секретным, командующий артиллерией не стал мне ее пересказывать, а только упомянул, что имелось в виду американское оборудование, установка которого стоила бы огромных денег. В ходе обсуждения он не преминул обратить на это внимание постоянного заместителя госсекретаря:

– Американцы собираются сами использовать полигон, поэтому предлагают нам долгосрочный кредит.

Этот довод оказался наиболее убедительным. Дело было решено, и дальнейшая беседа показала, что постоянный заместитель госсекретаря находился под сильным давлением сверху.

– Я хотел бы доложить премьер-министру, что вы сумеете вывести войска и ликвидировать базу до конца месяца. Это возможно?

– Наверное. Все зависит от погоды.

– Естественно. Но сейчас не ожидается ухудшения погоды – я слышал прогноз сегодня утром.

– Остров Лэрг находится в шестистах милях к северу, там зима наступает значительно быстрее.

– Тем больше оснований поторопиться.

Командующий артиллерией не был расположен спорить. Он занимал этот пост меньше полугода, вдобавок его сильно заботил следующий пункт повестки дня, который был для королевской артиллерии куда важнее, чем остров Лэрг.

– Я не сомневаюсь, что мы успеем, – согласился он и сделал пометку в блокноте: отдать соответствующие приказания бригадиру генерального штаба.

Позднее, на заседании военного суда, бригадиру задали вопрос о правомерности принятия такого жесткого лимита времени, и он ответил, что невозможно проводить подобную операцию вне определенных временных рамок. Если бы эвакуацию не удалось завершить до начала зимних штормов, велика вероятность, что людей и оборудование пришлось бы оставить там до прихода весны. Такая незавершенная эвакуация обострила бы проблемы со снабжением из-за отсутствия необходимых запасов. Зимой вывезти людей и технику морем не представлялось возможным.

– Без четких сроков мы не смогли бы немедленно приступить к осуществлению операции.

К сожалению, в тот день не рассмотрели все пункты повестки дня, и совещание продолжилось на следующий день в десять утра. В результате бригадир генерального штаба получил приказ об эвакуации с острова Лэрг вместе с полудюжиной других, подлежащих немедленному исполнению.

Бригадир генерального штаба был заядлый яхтсмен и, хотя он никогда не плавал в районе Гебрид, лучше многих в военном министерстве мог представить себе трудности, связанные с операцией, осуществляемой десантными судами на открытом побережье. Так как приказ принесли в пятницу, он решил отложить дело до понедельника, когда в Лондон должен был прибыть бригадир Мэтьюсон. Он записал в ежедневник, что 11 октября следует принять окончательное решение после разговора с командующим артиллерией. Тем временем бригадир телеграфировал Мэтьюсону в штаб шотландской армии, чтобы тот составил план немедленной эвакуации всей техники, боеприпасов и персонала.

Установив, что между принципиальным согласием командующего артиллерией ликвидировать базу и окончательным решением о развертывании операции прошло четыре дня драгоценного времени, я должен добавить, что только экстремальные обстоятельства могли бы ускорить процесс, а об экстремальных обстоятельствах в данном случае речи не было. На этом этапе давление на исполнителей оказывал постоянный заместитель госсекретаря, а вовсе не погодные условия. Только через две недели пришли тревожные вести о надвигающихся метеорологических катаклизмах в районе Бэйли, Гебрид и Фэроса. Как бы то ни было, предстояло проделать большую подготовительную работу, а именно: достигнуть соглашения с командованием флота об использовании десантных судов и разработать детали операции. План эвакуации командующий артиллерией привез с собой в Лондон, требовалось лишь отдать приказ, чтобы приступить к его исполнению.

Ознакомившись с планом и обсудив его, бригадир генерального штаба и Мэтьюсон направились к командующему. В Лондоне по-прежнему светило солнце, на небе не было ни облачка. Описывая мне эту встречу, Мэтьюсон подчеркнул, что командующий, несомненно, испытывал сильнейшее давление сверху и намеревался приступить к эвакуации немедленно, однако счел необходимым развеять сомнения и страхи подчиненных:

– Полагаю, вы переживаете насчет погоды. Я сам поднял этот вопрос перед постоянным заместителем госсекретаря, но его это не смутило. Еще бы! Ведь в кабинете было чертовски душно, и светило солнце. – Он бросил взгляд в окно: – Сегодня тоже солнечно. Вы слышали утренний навигационный прогноз?

Бригадир не ответил. Командующий продолжал:

– Зона высокого давления формируется в районе Британских островов, ближайшая депрессия – над Балтийским побережьем. У нас нет выбора, ответственность за принятое решение о ликвидации базы целиком лежит на интендантстве. Я ясно дал это понять. Если операция сорвется…

– Она не должна сорваться, – заверил бригадир.

– Отлично, что же тогда вас беспокоит?

– Кроме погоды… Саймон Стэндинг, сэр.

– Стэндинг? Один из лучших офицеров?

– В этом все и дело. Стэндинг – специалист по баллистике, но он впервые принял на себя командование отдельным независимым подразделением, и если что-нибудь не заладится…

– У вас есть основания полагать, будто что-нибудь может не заладиться?

– Конечно нет, но я думаю, что эта операция потребует от командира качеств, никак не связанных с блистательными познаниями в баллистике. Здесь нужен человек действия.

– Прекрасно. Вот шанс для Стэндинга набраться практического опыта. Разве не поэтому его рекомендовали на этот пост? Практический опыт необходим для его дальнейшего продвижения по службе. Сколько ему лет?

– Тридцать семь – тридцать восемь.

– Он станет одним из самых молодых полковников в королевской артиллерии. Стэндинг честолюбив. Он будет очень стараться. Кажется, его заместитель – Хартли? Встречал его в академии. Прекрасный администратор и здравомыслящий тактик. Как раз то, что нужно Саймону.

– К сожалению, он в госпитале – желтуха.

– Понятно. Вероятно, у Стэндинга есть адъютант?

– Молодой человек по фамилии Фергюсон. Не очень опытный.

– Вы им недовольны?

– Нет, пожалуй. Я ничего о нем не знаю. Ему всего двадцать шесть, только что получил звание капитана и вступил в должность.

– Что-нибудь не так?

– Ну… – Я полагаю, что бригадиру тогда не хотелось поднимать эту тему, но он все же счел нужным доложить. – Из его послужного списка явствует, что он ушел добровольцем в парашютные части, но не закончил курса.

– Страх перед прыжками?

– Что-то вроде того. Он был назначен в артиллерийскую батарею. Пусть они кого-нибудь пришлют на время, чтобы поддержать Саймона, – кого-нибудь постарше, с большим практическим опытом. Кадровики должны найти такого офицера, всего на несколько недель.

– Что-нибудь еще беспокоит вас?

– Сроки. Завершение операции запланировано на конец месяца, но никто не может этого гарантировать. К счастью, мы согласовали со Стэндингом сокращение численности зимнего гарнизона и доставку снабжения вертолетами. В результате одна из казарм уже демонтирована. Тем не менее я вынужден подчеркнуть, что соблюдение напряженного графика эвакуации целиком зависит от погодных условий.

– Конечно, проблема налицо. Морское ведомство дало понять, что не собирается рисковать десантными судами, и это абсолютно справедливо.

Командующий повернулся к Мэтьюсону:

– Вы удовлетворены?

Мэтьюсон колебался, опасаясь возможных осложнений.

Позже он рассказывал мне, что дважды пытался посетить Лэрг, но оба раза погода помешала ему. Он занимал пост уже два года и знал, какие трудности могут возникнуть, если из-за плохих метеоусловий операция затянется. Но эта встреча с командующим была второй со времени его назначения, и Мэтьюсон понимал, что сейчас не лучший момент, чтобы высказывать сомнения. Я думаю, что он решил положиться на случай и заявил:

– Капитан Пинни, теперешний командир части, очень опытный офицер, то же самое можно сказать об одном из капитанов десантных тральщиков, второй – новенький, взят с середины нынешней навигации. Тем не менее я думаю, что все должно пройти гладко. Однако Лэрг – сущий ад, если разыграется шторм, а на севере уже скоро наступит зима.

Командующий кивнул:

– Да, погода… Будем молиться о хорошей погоде и делать свое дело, да? Немедленно сообщите на базу, чтобы приступали к развертыванию операции по эвакуации.

Таким образом, решение обжалованию не подлежало. Мэтьюсон отдал необходимые приказания, а бригадир позвонил насчет временного прикомандирования офицера в помощь Стэндингу.

Ему тотчас же предложили майора Джорджа Брэддока.

Причиной того, что кадровое управление рекомендовало именно Брэддока, послужило то обстоятельство, что он сам просил о переводе на остров Лэрг. Брэддок не только дважды присылал рапорты с просьбой о переводе с Кипра, где командовал батареей, но несколько дней тому назад настаивал на приеме у начальника по кадрам, чтобы ускорить ход дела. Брэддок только что приехал в Лондон в отпуск.

Бригадиру генерального штаба такая кандидатура показалась идеальной. Брэддоку было за сорок, чин – подходящий, послужной список – блестящий. Во время последней войны он получил Военный крест^[1]и две благодарности в приказе за отвагу, кроме того, прекрасно себя зарекомендовал во время военных действий в Малайе. Он сейчас находился в Англии, в пределах досягаемости. Поиски его не заняли бы много времени. Его жена с двумя детьми жила в Хартфорде, но, очевидно, отдельно от мужа: она давно не поддерживала с ним связи и не знала, где он. Единственное, что она смогла сообщить, – Брэддок имел обыкновение ездить в отпуск на рыбалку в Уэльс. Следы действительно привели к сельской гостинице возле Брекона. Брэддока нашли уже глубокой ночью, и он добрался до Лондона только после полудня на следующий день.

Это было во вторник, и, как я догадываюсь, именно в этот день Эд Лейн прибыл в Лион. Полагаю, что развитию почти каждой трагедии должно способствовать что-то вроде первоначального толчка, который запускает весь механизм необратимых изменений, ведущих к катастрофе.

«…Любое серьезное решение, воплощение которого в жизнь требует привлечения известного числа исполнителей, безусловно, зависит от их личных качеств. Человеческая природа берет свое. Воспитание, физическая подготовка, темперамент – все имеет значение».

Я уверен, что, когда мой брат писал эти строки, он имел в виду канадского бизнесмена из Ванкувера. Лейн не был, разумеется, как-то связан с операцией. Он собирал сведения о прошлом Брэддока, но в известной степени оказал влияние на события, сыграв роль первоначального толчка. Он видел Брэддока на Кипре за две недели до описываемых событий, а затем уехал по делам фирмы на Средний Восток. Теперь Лейн разобрался с делами и был волен заняться своим частным расследованием. Когда Брэддок находился на пути в Лондон, Лейн разговаривал о нем с одним из немногих людей, способных пролить свет на темные обстоятельства в прошлом Брэддока.

Бригадир генерального штаба встретился с Брэддоком после четырех. Давая показания, бригадир просто сказал, что разговор их подкрепил положительное впечатление, уже сформировавшееся на основании послужного списка Брэддока. Брэддок оказался именно таким человеком, какой в тот момент требовался, и бригадир был полностью удовлетворен. В суде бригадиру не задавали лишних вопросов, он лишь подтвердил, что предупреждал Брэддока о климатических особенностях острова Лэрг. В результате суд так и не узнал, что бригадир был озадачен, даже чуть выбит из колеи ответами Брэддока на некоторые, правда довольно пристрастные, вопросы.

В разговоре со мной бригадир признался, что его заинтересовало, почему Брэддок подавал прошение в генеральный штаб о переводе на остров Лэрг: ведь из его послужного списка следовало, что он один из немногих спасшихся после гибели крейсера «Дуарт-Касл» во время войны.

– Я думал, что ваши воспоминания об этих водах…

– Одно с другим никак не связано, сэр. Видите ли, я провел часть детства в Канаде. Я люблю прохладный климат. Чем севернее, тем лучше. На Малайе было еще сносно, но Кипр… – И внезапно со странной настойчивостью, которая привела бригадира в некоторое замешательство, Брэддок поинтересовался: – Не было ли каких-то особых причин для моего теперешнего назначения на Гебриды, каких-то причин, не связанных с проблемой эвакуации с острова Лэрг?

– Нет, разумеется. А почему они должны быть?

Казалось, на лице Брэддока выразилось облегчение.

– Я просто поинтересовался. Понимаете, когда долго просишь о назначении и вдруг его получаешь… – На твердом, с правильными чертами лице Брэддока появилась мальчишеская улыбка. – Понимаете, становится интересно, что за этим кроется…

– Ничего. Я просто вспомнил о событиях, в которых вы принимали участие в 1944 году.

Бригадир потом объяснил мне, что ему хотелось получше узнать этого человека, он инстинктивно чувствовал, что Брэддок неспроста так насторожился.

– Сколько вас было на плоту в начале плавания?

Бесстрастное, жесткое лицо Брэддока вдруг напряглось, покрылось бисеринками пота, угол рта дернулся в нервном тике. Бригадир внимательно посмотрел Брэддоку в глаза, но тот спокойно встретил его взгляд. Бригадир смутился:

– Зря я начал этот разговор. О таких вещах лучше забыть. Вы были на Гебридах после этого?

– Нет.

– Почему же вы теперь так добиваетесь назначения?

Но Брэддок не смог или не пожелал ответить.

– Это всего лишь… как я уже говорил, какая-то смутная тяга… Я не могу объяснить. – И он вновь улыбнулся озорной чарующей улыбкой: – Я полагаю, что остров Лэрг похож на Канаду.

Бригадир сомневался. Но он ничего не мог поделать, пришлось оставить все как есть. Бригадир еще раз опустил глаза на послужной список Брэддока. Высадка в Нормандии – противотанковые заграждения – Военный крест за отвагу (в одиночку, отстреливаясь из автомата, удерживал мост против повторяющихся танковых атак) – через два месяца командир батареи – получил звание капитана как раз перед прорывом на Рейне, а это звание во время войны равно нынешнему майорскому…

– Перейдем к этой операции. Вам приходилось плавать?

– Немного.

– Хорошо. Таким образом, вы имеете представление, что значит погода для десантных тральщиков, особенно учитывая ваш военный опыт. – Бригадир встал из-за стола и повернулся к окну. – Хотя я хотел познакомиться с вами лично вовсе не поэтому.

Небо сияло ослепительной голубизной, и лучи солнца просачивались сквозь плотно закрытое окно на каменный подоконник.

– Вы когда-либо встречали Саймона Стэндинга?

Брэддок покачал головой.

– Да, я так и думал, что ваши пути не пересекались. Вы совершенно разные люди, что, с одной стороны, может оказаться кстати, а с другой – кто знает… Полковник Стэндинг – комендант и специалист по баллистике. Он на несколько лет младше вас, и это его первая самостоятельная командная должность. Теперь я хочу внести ясность, и пусть это останется строго между нами. Стэндинг занимает данный пост, потому что он талантливый инженер-баллистик. Фактически он один из самых светлых умов, какими располагает наша армия в области управляемых ракет. Но для операции такого типа… Прямо скажем, он не человек действия, не практик, если вы понимаете, о чем я… Его конек – цифры. Официально это его «представление», шанс показать себя, и вы поступаете под его начало как его заместитель. Неофициально я хочу, чтобы вы лично возглавили и провели операцию.

Под пристальным взглядом карих глаз Брэддока бригадир чувствовал себя чертовски неловко. Как он признался позднее, его смущало то, что Брэддок должен был иметь по меньшей мере чин полковника, как и Стэндинг. Он обладал опытом и еще чем-то неуловимым, какой-то уверенностью, выдававшей прирожденного лидера. Бригадиру хотелось понять, что же здесь не так… Но он не стал докучать вопросами.

– Просто принимайте во внимание характер Саймона Стэндинга и делайте свое дело. Помните, что он прекрасный специалист в своей области… ну, будьте с ним вежливее, тактичнее…

– Я постараюсь, сэр.

– Надеюсь, что так.

Сомнения продолжали терзать бригадира, который интуитивно предвидел, что столкновение характеров неизбежно. С того самого мгновения, как Брэддок вошел в офис, его не покидало ощущение, что это – человек слишком большого масштаба, необычайно сильная личность, вселяющая чувство неуверенности, напряжения, даже опасности. Однако бригадир ничего не мог поделать: времени оставалось слишком мало.

– Для вас забронировано купе в ночном экспрессе. Вы поедете вместе с бригадиром Мэтьюсоном из вооруженных сил Шотландии, он введет вас в курс дела.

Бригадир отпустил Брэддока, пожелав ему удачи.

Он размышлял позднее, не нужно ли было обсудить с Брэддоком операцию, но во время беседы бригадир чувствовал себя крайне неуютно. Огромные руки, темные усы, правильные черты лица, казалось выдубленного ветром, густые брови, нависающие над пристальными карими глазами, – этот человек заполнял собой все свободное пространство, он был слишком крупным для штабного кабинета. И когда Брэддок покинул офис бригадира, тот испытал искреннее облегчение.

Поезд вышел из Юстона в девять тридцать пять, через десять минут Брэддок постучался в купе бригадира Мэтьюсона. Подозреваю, что Мэтьюсон поступил на службу в королевскую артиллерию, когда орудия еще возили лошади. Ему, наверное, нравилось ездить верхом. Не думаю, чтобы он был слишком умен, но он умел найти подход к людям, как в свое время к какой-нибудь строптивой лошадке. У него была замечательная память на лица.

– Вроде бы я встречал вас когда-то? – поинтересовался он у Брэддока и был удивлен тем, с какой яростью его предположение было отклонено.

– Полагаю, вы ошибаетесь, сэр.

Но Мэтьюсон настаивал:

– Во время войны.

И, вглядываясь в напряженное лицо Брэддока, он узнал высокого, крепко сбитого юношу в пропитанной кровью гимнастерке, с автоматом, погнувшимся от прямого попадания пули.

– Нормандия. Осень 1944 года. Вы удерживали мост в одиночку.

Усталая, но на редкость обаятельная улыбка осветила жесткое, бесстрастное лицо Брэддока.

– Я вспомнил, сэр. Вы тот майор, чей отряд стоял лагерем в лесу. Вы дали нам еды – тем из нас, кто уцелел. И палатку. Ее хватило почти на всех.

Затем, сидя в купе Мэтьюсона, они распили бутылку шотландского виски, которую бригадир предусмотрительно прихватил с собой в дорогу. За разговорами о войне время летело незаметно. К полуночи бутылка опустела, и они наконец перешли к проблеме острова Лэрг. Мэтьюсон вытащил из папки и вручил Брэддоку план операции:

– Немного напряженный график, но это не моя вина. Десять десантных тральщиков сделают все за вас. Просмотрите план ночью. На любые ваши вопросы я отвечу утром. Меня будет встречать машина, и я отвезу вас в аэропорт Ренфру.

Брэддок, быстро пролистав план, немедленно выразил беспокойство по поводу графика:

– Я немного разбираюсь в тамошнем климате, у меня есть опыт…

– Знаю: вы скитались на плоту. Бригадир генерального штаба говорил мне. Но десантный тральщик – не плот, он может выдержать многое…

– Там открытое побережье. Если задует северо-восточный ветер…

– Вы, смотрю, знаете эти места?

Лицо Брэддока вновь превратилось в бесстрастную маску.

– Я внимательно изучил карту…

У Мэтьюсона промелькнула смутная мысль о том, где он сумел раздобыть карту, когда все магазины уже закрыты…

– Если погода будет против нас… – продолжал Брэддок.

– Вас сюда и вызвали затем, чтобы вы справились с этой чертовой погодой. С погодой и этим парнем Стэндингом.

Мэтьюсон сам знал, что график не выдерживает критики, и постарался перевести разговор с этой скользкой темы:

– Вы встречали прежде Саймона Стэндинга? Слышали о нем?

Брэддок покачал головой.

– Послушайтесь моего совета – не связывайтесь с ним. Он на прекрасном счету в министерстве, но, по-моему, это мерзкий зануда без тени чувства юмора. Самодовольная тварь, редкая сволочь, скажу я вам.

Мэтьюсон искренне рассмеялся, обнажив в улыбке ослепительно-белые зубы, наводящие на мысль о протезах, если учесть его возраст.

– Мне не стоило так говорить о вашем непосредственном командире? Но мы оба прошли войну, а этот педантичный придурок пороху и не нюхал. Небось наложил бы в штаны со страху. Я говорю о настоящей войне – кровь, вонь развороченных кишок, рев тысячи орудий, превращающий рассвет в сущий ад. А они только кнопки умеют нажимать, проклятые электронщики. – Мэтьюсон уставился в стакан: воспоминания минувшей войны навели его на грустные размышления о будущем. – Во всяком случае, я выхожу из игры. Через несколько месяцев выйду в отставку, удеру и поселюсь на ферме рядом с Мельбурном. Понимаешь, удеру в Австралию. Пусть себе играются со своими красными кнопками, сколько хотят. – Мэтьюсон почувствовал, что опьянел, и пробормотал: – Я, пожалуй, лягу спать.

И именно этот момент, к великому удивлению Мэтьюсона, Брэддок выбрал для того, чтобы засыпать его вопросами, имевшими крайне отдаленное отношение к операции. Во-первых, его интересовало, может ли личный состав гарнизона гулять по острову или люди не имеют права покидать расположение части. Когда Брэддок услышал в ответ, что в свободное время они вольны ходить куда им заблагорассудится, а многие становятся орнитологами-любителями, он спросил, не докладывали ли солдаты о каких-либо интересных находках.

– Я имею в виду следы… ну, древних поселений, пещер, чего-нибудь, связанного с человеческой деятельностью?

Мэтьюсон не мог понять, чего он добивается.

– Вы интересуетесь первобытными людьми или вас волнует, были ли Гренландия и Гебриды единым куском суши? Конечно, они были соединены. Наверное, по пути на запад, в Гренландию, викинги привели овец на Эйле-анн-нан-Шоай: «шоай», или «соай», – старинное название овец.

– Я читал об этом, но… думал, что докладывали о чем-нибудь новеньком.

Бригадир посмотрел на Брэддока, но лицо майора выражало бесхитростное обезоруживающее любопытство.

– Нет, разумеется, – промямлил майор, – наши парни – обычные любители.

– А как насчет штатских – биологов, например? Их пускают на остров?

Мэтьюсона раздражала подобная настойчивость, но он сдержался:

– Да, обычно там живет группа орнитологов, несколько ботаников, иногда бывают студенты. Они приезжают летом, добившись разрешения в Совете по охране природы: немного назойливы, но совершенно безобидны.

– А они не обнаружили чего-нибудь особенно интересного?

– Если и обнаружили, то нам об этом не доложили. Как бы то ни было, у вас не будет времени на научные изыскания. Текущая задача – эвакуировать наших ребят, и у вас не будет свободной минутки, поверьте мне. Поймете, когда ознакомитесь с планом операции.

Он пожелал Брэддоку спокойной ночи, невольно задавая себе вопрос, каково придется Стэндингу с таким заместителем.

В соседнем вагоне Брэддок, не раздеваясь, устроился поудобнее на полке и начал внимательно просматривать план операции. Страницы плясали в такт покачиванию вагона, мирно постукивали колеса. Брэддок читал не отрываясь.

В тысяче миль отсюда другой человек в таком же спальном вагоне внимательно изучал запись беседы с одним из немногих уцелевших после гибели крейсера «Дуарт-Касл». Впервые ему удалось собрать кое-какие сведения за пределами Канады. Эд Лейн собирался продолжить поиски в Лондоне, у него в руках был список из пяти человек, с которыми он бы не отказался побеседовать. Пока что он направлялся в Париж, чтобы оттуда немедленно отправиться в Лондон.

Ночной экспресс прибыл в Глазго в шесть тридцать утра. Штабная машина встречала бригадира Мэтьюсона на Центральном вокзале, и по дороге в аэропорт Ренфру бригадир и Брэддок обсудили детали плана. Давая показания в военном трибунале, бригадир утверждал, что предоставил Брэддоку самые широкие полномочия для выполнения приказа об эвакуации. На самом деле в ходе беседы выяснилось, что у Брэддока не только возник ряд вопросов, но, похоже, он считал весь план операции неудачным и в корне ошибочным. Сроки не устраивали его в первую очередь.

– Согласен, у вас не будет времени развернуться, – пояснил Мэтьюсон. – Но я не виноват. Правительство торопит с эвакуацией. Уверен, это толковый план, и ребята, которые его составляли, постарались. Раз они считают, что вы успеете эвакуироваться, то так оно и есть.

Брэддок, однако, и не думал сдаваться:

– Десантные суда выйдут из порта тогда-то, в такое-то время, секунда в секунду, прибудут на остров Лэрг ровно через двенадцать часов, погрузка займет не более шести часов, выйдут вечером и вернутся в порт на рассвете следующего дня! Все очень мило, аккуратно и убедительно, если вы день-деньской протираете штаны в штабе. Всем плевать на сложные климатические условия и тысячу мелочей, которые вполне могут помешать исполнителям этого великолепного плана. Насколько я знаю, оборудование на базе очень ценное, часть техники секретная. А что будет, если разразится шторм? Я должен рисковать судами, оборудованием, чтобы вписаться в график, в реальность которого я ни капли не верю?

– Черт побери, проявите инициативу! Ради этого вас сюда и назначили. – И тут Мэтьюсон, очевидно, не в первый раз процитировал известного полководца, под началом которого ему довелось служить в войну: – Я не вникаю в мелочи, это моя манера. Пусть специалисты занимаются деталями. В данном случае такой специалист – вы, Брэддок. Понятно?

Тем временем они добрались до аэропорта. Мэтьюсон уехал, а Брэддок сразу после завтрака в десять утра вылетел в Сторновей. Там его ждал военный вертолет. Он приземлился в Нортоне, на западном побережье острова Хэррис, около часу дня. Прибывшего встречал адъютант, капитан Фергюсон, который сообщил Брэддоку, что полковник Стэндинг ожидает его в штабе. Не сохранилось записи беседы, которая происходила во время этой первой встречи. Она продолжалась чуть более десяти минут, и, когда оба офицера появились в столовой на ланч, отношения между ними уже можно было назвать напряженными.

Общее впечатление от приезда Брэддока, степень его личного влияния на операцию наиболее четко удалось передать лейтенанту Филду, офицеру-инструктору, в его показаниях в ходе расследования. Эти показания, данные еще в ходе предварительного расследования, могли бы оказать существенное влияние на последовавший военный трибунал, если бы его не свернули так внезапно. Особый вес его суждениям о происшедшем придавало то обстоятельство, что лейтенант Филд был значительно старше остальных офицеров, имел хороший послужной список и, разумеется, жизненный опыт и знание людей. Два первых абзаца его показаний, как наиболее важные для дальнейшего понимания катастрофы, я привожу полностью:

«13 октября майор Брэддок прибыл в расположение ракетной воинской части в Нортоне. Думаю, что его назначение оказалось неожиданностью для большинства офицеров, за исключением полковника Стэндинга, которого предупредили утром телефонограммой. Я бы сказал, даже шоком, потому что офицеры уже свыклись с мыслью о зимовке на Гебридах в полной изоляции от всего мира. Майор Брэддок мгновенно разрушил эти планы и привычный ход вещей. Он был чрезвычайно сильной личностью, обладал удивительной жизненной силой и духовной энергией. Что бы ни было обнаружено, я хочу с полной ответственностью заявить, что считаю его именно тем человеком, который был необходим, чтобы успешно справиться с поставленной задачей.

Я знаю, какие черты характера требуются, чтобы руководить операцией, успех которой полностью зависит от слепого случая; но на основе моих личных наблюдений и из того, что я слышал от капитана Фергюсона, приятеля моей дочери, часто бывавшего у нас на ферме, у меня зародились определенные опасения. Еще до приезда майора Брэддока у солдат и офицеров возникло смутное ощущение угрозы, давления, исходящего со стороны какого-то врага, непонятная взвинченность, какая бывает перед боем. Прибытие Брэддока послужило сигналом к началу битвы. Он дал почувствовать, что мирная жизнь осталась позади. Большинство молодых не хотело идти у него на поводу и отдавать все свои силы эвакуации, да и некоторые старшие офицеры тоже негодовали. Потом, разумеется, они сделали все возможное в экстремальных обстоятельствах, которых до начала этих событий никто не мог себе вообразить и в страшном сне».

Перед тем как уехать из Лондона, Мэтьюсон успел связаться с управлением водного транспорта и отдать приказ, чтобы оба тральщика заправили горючим, отменили все увольнительные и чтобы суда стояли на рейде, готовые выйти по первому требованию. В результате положение дел на момент появления Брэддока было удовлетворительным. Один тральщик уже совершил первый рейс и был на обратном пути к острову Лэрг, второй входил в гавань Левенборо, отставая от графика всего на два часа. Стояла холодная, ясная погода, дул северный ветер, на небе не было ни облачка.

Впрочем, как верно отметил лейтенант Филд, хорошая погода не могла длиться вечно, а люди не могли без конца работать на пределе своих возможностей. Напряжение уже начало сказываться, в Левенборо оказался плохой причал, на острове Лэрг болты, удерживающие бараки и оборудование, насквозь проржавели, и через два дня совершенно вымотанные люди, вяло двигаясь в полусне, погружали одну партию оборудования, чтобы сразу приступить к демонтажу следующей. Пока Брэддок трудился не покладая рук, чтобы максимально ускорить отгрузку, Эд Лейн прибыл в Лондон и начал разыскивать родственников Альберта Джорджа Пайпера, некогда главного старшины корабельной полиции на крейсере «Дуарт-Касл».

Первым в списке стоял Пайпер, вторым шло имя моего брата.

Глава 2 Мой брат Ян

15 октября

Через два дня, 15 октября, около десяти утра у меня зазвонил телефон и мягкий мужской голос произнес:

– Мистер Росс? Меня зовут Эд Лейн. Вы, случайно, не родственник сержанта Яна Аласдира Росса, объявленного пропавшим без вести в 1944 году, когда торпедировали крейсер «Дуарт-Касл»?

– Это был мой брат.

– Это был?.. – В голосе чувствовался сильный американский акцент. – Ого, вот здорово. Не ожидал напасть на след так быстро – вы только пятый Росс, которому я позвонил. Побудьте дома еще час, о’кей? – И он повесил трубку, оставив меня недоумевать, какого черта ему от меня нужно.

Я рисовал суперобложку книги для Алека Робинсона, но после этого телефонного звонка уже не смог вернуться к работе. Я пошел в маленькую кухоньку, сварил кофе и потом долго стоял с чашечкой у окна, задумчиво глядя на бесконечную череду крыш, заводских труб и телевизионных антенн, за которыми виднелся вдали мост Тауэр. Я думал о брате, о том, как я его любил и ненавидел одновременно, о том, что никто за все долгие годы, прошедшие без него, так и не смог заполнить пустоту, образовавшуюся после его смерти. Хотя тогда, получив известие о его гибели, я почти обрадовался. Мне казалось, что для него было наилучшим выходом пасть на поле боя или вот так в открытом море, во время гибели крейсера.

Я отвернулся от немытого окна, взглянул на макет суперобложки, лежащий на столе среди беспорядочно разбросанных красок и кистей, и принялся ходить взад-вперед по студии, задавая себе вопрос, почему Лейну взбрело в голову ворошить прошлое и вытаскивать на свет события более чем двадцатилетней давности. Какого черта ему понадобилось копаться в том грязном деле? Я до сих пор помню потрясение, которое испытал, когда ко мне прямо на фабрику заявилась военная полиция. Я не сразу догадался, что брат дезертировал. Засыпая меня вопросами, они установили, что наш отец умер, а больная мать живет одна в Арднамурхане. «Там-то мы его и застукаем». После этой фразы я разрыдался и заорал, что мой брат был прав, что бы он ни натворил, и почему они напали на него, рядового, а не офицера. Тогда лопоухий сержант полиции с перебитым носом – даже сейчас я мог бы нарисовать его портрет по памяти – завопил в ответ каким-то скрипучим, на редкость противным голосом:

– Офицер валялся без сознания после неслабого удара в челюсть, когда его расстреляли в упор из автомата! Целую очередь принял на себя! И еще двадцать человек погибли ни за что ни про что! Он ни в чем не виноват, детка? Да это было хладнокровное убийство, у-бий-ство, понимаешь?!

Я снова уставился на макет суперобложки, где карандашом уже наметил название – «И НАСТУПИЛ МИР». Я прочел книгу, мне она понравилась, но теперь я взглянул на нее по-другому, припоминая главы о войне, разделяя то чувство незащищенности в мире без будущего, которое пытался передать автор. Уличный шум вернул меня к действительности, в суматошную атмосферу Ист-Энда. Моя студия размещалась в мансарде, прямо над лавкой мясника, – это все, что я мог себе позволить. Кровать, стол, мольберт занимали большую часть комнаты. Возле стены стояли картины, которые я написал на острове Милос. Свободного места явно не оставалось, по комнате можно было пробираться лишь с трудом. В углу приткнулся шкаф, где хранилась одежда и походное снаряжение, которое я приобрел на деньги, вырученные от продажи двух картин: «Остров Милос на заре, вид с каика…» и «Затонувшая греческая галера». Только две работы мне удалось продать. Снаряжение я купил еще в те времена, когда собирался писать остров Лэрг, пока мне не отказали в разрешении туда поехать.

Я вернулся к окну и задумался, вспоминая всю мою жизнь, беззаботные дни в Арднамурхане и юного Яна, наши игры среди прибрежных скал неподалеку от фермы. Он всегда одерживал верх и блистал в лучах славы, выступая в роли благородного Защитника Лэрга, мне же, неизменно уступавшему, доставалась роль агрессора – викинга, пирата, любого злодея, чей образ на этот раз оживал в кипучей фантазии брата. По вечерам, сидя рядом с камином, где пылал торф, мы, затаив дыхание, слушали рассказы деда, его гортанную речь. Тут были и сказки о камне любви, и истории о том, как они лазали на отвесные скалы за гусиным пухом, и рассказы о путешествиях в лодках на остров Флэдди за бакланами, и старинные легенды о штормах, бурях и затонувших кораблях.

Господи, как давно это было, но Яна я помню как сейчас: высокий, красивый, со смуглым лицом и развевающимися на ветру черными волосами. Диковатый, иногда подверженный приступам непонятной меланхолии, но невероятно вспыльчивый, готовый загореться от любого неосторожного слова. Конечно, он хотел превратить свою жизнь в череду приключений. Я растворил окно и высунулся наружу, чтобы поймать последние осенние лучи солнца, раздумывая, а что же сделал я со своей жизнью, застряв в конце концов на этой грязной улочке в убогой конуре, занимаясь нудной, неинтересной работой ради пропитания. Я должен был писать Лэрг, дабы восстановить утраченный мир любимого деда, – только это послужило бы оправданием прожитой жизни. Одиннадцать лет в море, годы учебы, а теперь я влачу жалкое существование, имея за душой пару фунтов.

Внизу, у подъезда, остановилось такси, из него вышел мужчина. Я смог разглядеть только его широкополую шляпу и блестящий плащ, пока он расплачивался с шофером. Мне пришло в голову, что хорошо бы в таком ракурсе написать вид лондонской улицы, но я тут же осадил себя – такую картину никто не купит. Тем временем мужчина исчез из поля зрения, и спустя несколько минут я услышал его тяжелые шаги на скрипучей деревянной лестнице. Я открыл дверь и впустил его: при ближайшем рассмотрении он оказался приземистым толстяком с маленькими поросячьими глазками на круглом лице. Одет он был как типичный бизнесмен, но сразу видно – не англичанин. Проницательные глазки тотчас же оглядели тесную студию, обшарив взглядом стены, словно надеясь что-то выведать.

– Догадываюсь, что вы художник, мистер Росс, не так ли?

– Да, резвлюсь на досуге.

Но он и не подумал улыбнуться в ответ. Его глаза смотрели холодно и отстраненно.

– У вас есть портрет вашего брата?

– Вы за тем и явились? – поинтересовался я.

Он снял шляпу, уселся на кровать, все еще пыхтя после подъема по крутой лестнице, ведущей в мансарду.

– Это долгая история.

Потемневшими от табака пальцами он пошарил в карманах плаща в поисках сигарет:

– Курите?

Я кивнул.

– Дело касается «Дуарт-Касл». Как я сказал по телефону, меня зовут Лейн, Эд Лейн из Ванкувера. Я здесь по делам – нефть, газ; наша компания устанавливает газопроводы. Говорю об этом, чтобы дать вам понять, что я имею некоторый вес в деловом мире, но сюда пришел по личному вопросу. Я расследую одну историю, имеющую отношение к семье моей жены. Завещание, знаете ли, целая куча денег… – Он перевел дух и начал рыться в кармане светлого плаща. – У меня есть фотографии. – Однако вместо того, чтобы дать мне фотографии, он затянулся и задумчиво уставился в пол. – Художник… – задумчиво протянул он, потом судорожно вздохнул, как будто на что-то решился. – Вы пишете портреты?

– Нет.

Он насупился:

– Хотите сказать, что не рисуете людей? Их лица?

– Я не пишу портреты, вот и все.

Тогда Лейн посмотрел на стол, покрутил головой, и тут взгляд его наткнулся на макет суперобложки. Кроме названия, я уже успел изобразить ряд человеческих лиц, искаженных страхом.

– Так вот же! Это то, что надо!

Его крохотные глазки подозрительно уставились на меня, словно я намеренно ввел его в заблуждение.

– Вы ведь помните брата? Не забыли, как он выглядел?

– Конечно нет. Но я не понимаю…

– Вы могли бы нарисовать его портрет?

– Разумеется.

Думаю, Лейн почувствовал, что его назойливость начинает меня раздражать, и попытался дружески улыбнуться.

– Естественно, я хочу, чтобы вы поняли суть проблемы.

– Вы говорили о каких-то фотографиях.

Лейн кивнул:

– Позже, позже. Пока вот вырезки.

Он вытащил несколько листков, скрепленных скрепками, и протянул один мне:

– Полагаю, вы их видели в свое время.

Первая вырезка, датированная 24 февраля 1944 года, оказалась из «Дейли телеграф» и была посвящена гибели крейсера «Дуарт-Касл». В ней сообщалось о прибытии в Донегал, Северная Ирландия, двух шлюпок со спасшимися членами экипажа и приводился их список, состоявший из тридцати пяти фамилий. К этой заметке была прикреплена другая, от 2 марта, с официальной сводкой о том, что «Дуарт-Касл» был торпедирован, и с именами тех, кто пропал без вести, вероятно, погиб. Ян Аласдир Росс. Я вновь ощутил то острое чувство потери, которое испытал в момент гибели брата, когда понял, что остался один на свете.

– Я прочел об этом в «Скотсмен».

– Немудрено. Все газеты писали о «Дуарт-Касл». – Лейн порылся в пачке вырезок. – Это все, что вы прочли о «Дуарт-Касл»?

– Насколько припоминаю, сводки не отличались особым разнообразием – много кораблей тонуло, да и других новостей хватало.

– Тогда вы не видели этой статьи из «Сторновей пейпэр» от 14 марта?

– Сторновей расположен на Гебридах, мне вряд ли мог попасть в руки номер тамошней газеты.

– Неудивительно: Сторновей далеко к северу, а история, о которой здесь говорится, не получила широкой огласки. Ни одна из крупных газет ее не перепечатала. Прочтите, и я расскажу вам, почему меня так интересует ваш брат.

Статья была озаглавлена «Тяжелое испытание – ужасная история спасшегося на плоту»:

«Во вторник вечером Колин Мактэвиш, семидесятидвухлетний ловец омаров из поселка Тобсон на острове Большой Бернер, вышел в море на лодке, чтобы проверить ловушки, и неподалеку от поселка Карли наткнулся на спасательный плот, затерявшийся среди скал Геодха-Кул. На плоту он обнаружил тела двоих мужчин, на первый взгляд безжизненные. Плот принадлежал крейсеру „Дуарт-Касл“, затонувшему 18 февраля в пятистах милях от Гебрид в Северной Атлантике. Таким образом, они дрейфовали на плоту двадцать два дня. Колин Мактэвиш забрал оба тела к себе в лодку и отвез их в Тобсон. Там обнаружили, что, несмотря на все перенесенные лишения, один из найденных жив. Его имя – Джордж Генри Брэддок, младший лейтенант королевской артиллерии, двадцати лет. Он не смог поведать ужасную историю своих злоключений, так как Господь милосердно лишил его памяти. Брэддок был перевезен в госпиталь в Сторновей, где его начали лечить от истощения и полной амнезии.

Мы все, однако, понимаем, как мучительно было плавание в открытом океане, на плоту, где от порывов ледяного ветра и штормовых волн они могли укрыться лишь остатками паруса, и что перенес Брэддок, вынужденный наблюдать агонию собрата по несчастью. Погибший – Андре Леру, канадец французского происхождения из Монреаля. Его похоронили на старинном кладбище на берегу залива в местечке Боста. Находка Колина Мактэвиша пополнила список спасшихся с „Дуарт-Касл“, теперь их уже тридцать шесть, и, несомненно, эта история послужит последним аккордом в трагедии корабля, на котором новобранцы из Канады направлялись на борьбу с фашизмом».

– Я не знал об этом, но не понимаю, какое отношение мой брат или я имеем к Брэддоку и несчастному Леру…

– Ваш брат был на этом плоту, когда корабль затонул.

– Да, но он мертв – какая теперь разница?

Лейн не ответил, просто протянул мне одну фотографию из конверта. На ней был изображен мужчина в светлом костюме, идущий по улице, высокий, черноволосый, с черными усами. Бросался в глаза шрам на лбу. Фотографию явно снимали на слишком ярком солнце. Лейн дал мне следующий снимок. Тот же мужчина, выходящий из машины.

– А вот здесь использовали трансфокатор.

На этот раз снимок был темнее, но на нем изображался тот же мужчина крупным планом.

– Вы не узнали его?

Лейн не сводил с меня глаз.

– Где вы это фотографировали?

– В Фамагусте, на Кипре.

– Я там никогда не был.

– Так вы не узнали его?

– Разумеется, нет. Кто он?

Лейн тяжело вздохнул, забрал у меня снимки и сам принялся их разглядывать, не скрывая недовольства.

– Понимаю, они не слишком четкие, я предпочел бы, чтобы качество было получше. Но… – Он покачал головой и запихал вырезки и фотографии обратно в конверт. – Здесь изображен Брэддок. Майор Брэддок. – Лейн внимательно посмотрел на меня. – Вы уверены, что его лицо не задевает какую-то тайную струнку вашей памяти?

Я пожал плечами, тогда он заявил:

– Этот человек не напоминает вам вашего брата? Подумайте!

– Моего брата?! – Я недоуменно уставился на него, невольно вызывая в памяти облик юного брата, его смуглое, красивое лицо. – Черт возьми, как он может быть моим братом?

Лицо, испещренное морщинами, шрам на лбу.

– Никакого сходства! Чего вы добиваетесь?

– Представьте, как бы он выглядел сейчас.

Его маленькие холодные глазки упрямо уставились на меня.

– Он мертв, – порядком разозлившись, отрезал я, мучительно пытаясь сообразить, какую грязь, какую пакость этот чертов коротышка пытается раскопать. – Оставьте прошлое в покое, все давно забыто!

– О’кей, мистер Росс, вы вольны думать, что вам угодно. Сделайте одну вещь для меня, будьте любезны. Нарисуйте портрет вашего брата таким, каким бы он был теперь, когда ему за сорок.

– Какого черта?! Ни за что! – Я отнюдь не собирался помогать кому бы то ни было ворошить давно минувшие дела.

– Я объясню вам зачем. – В его голосе неожиданно зазвенел металл. – Видите ли, я не верю, что человек, с которым я встречался в Фамагусте, Брэддок. – Лейн буквально пожирал меня глазами. – А если это не Брэддок, то кто? Вот что я хочу знать и твердо намерен выяснить.

Он покопался в нагрудном кармане и вытащил записную книжку.

– У меня есть список из пяти имен. – Лейн быстро перелистывал книжку, раскрыв ее на колене. – Пять человек, чьи личности полностью удалось установить, не считая Брэддока и Леру, двоих уцелевших, следы которых обнаружили на Внешних Гебридах. Можно с уверенностью сказать, что на плоту было семь человек, когда «Дуарт-Касл» пошел ко дну. Несомненно, их было больше, но имена семерых подтверждаются абсолютно достоверными свидетельствами. Ваш брат – один из тех семерых.

Я не мог понять, к чему он клонит. Был Ян или не был тогда на плоту, не все ли равно? В сущности, это ничего не меняет, ведь он мертв.

– Кто сказал вам? Брэддок, полагаю.

– Нет, не Брэддок. Он утверждает, будто ничего не помнит. То, что называется ретроградная амнезия, частичная потеря памяти. Очень удобно, не так ли? Нет, имя вашего брата мне назвал человек, с которым я встречался в Лионе по дороге домой со Среднего Востока, – Том Уэбстер, английский предприниматель, текстильщик. Он тогда добрался до берега в одной из шлюпок. – Лейн захлопнул записную книжку. – Я уже видел семерых из спасшихся, не считая Брэддока. Все они канадцы. Я беседовал с ними перед тем, как отправиться в Европу. Только один из них помнит, что видел плот. Он назвал мне два имени. Уэбстер указал еще три, и он был абсолютно уверен, потому что во время трагедии его смыло за борт, он некоторое время держался за плот, а потом доплыл до шлюпки. – Лейн потушил окурок. – Эти трое, которых назвал Уэбстер, – старшина корабельной полиции, второй помощник капитана и ваш брат. Я проверил личности первых двоих: ни один из них не имел оснований скрывать прошлое и пытаться изменить имя. Кроме вашего брата. Вы знали, что его конвоировали из Канады, чтобы предать суду за ряд достаточно серьезных преступлений?

– Да, но я видел его имя в списке погибших, и прошло больше двадцати лет…

– Его сочли погибшим… – Лейн намеренно подчеркнул слово «сочли»: он говорил ровным, жестким, уверенным тоном. – Ведь его тела так и не нашли, среди погибших его не опознали. И вот теперь-то я подхожу к истинной цели моего визита. «Дуарт-Касл» перевозил войска. В тот раз большинство на корабле составляли новобранцы. Сто тридцать шесть молодых ребят, только что произведенных в офицеры, и один из них – Брэддок.

И Лейн поведал мне нехитрую историю Брэддока.

Мне хотелось вышвырнуть этого человека вон… Его чудовищные фантастические предположения… Но он продолжал рассказывать своим канадским монотонным говорком с резким акцентом, а я слушал и не мог прервать его, ибо он заронил зерно сомнения в мою душу, и я, к сожалению, не лишен любопытства, этого воистину вселенского порока, источника всяческого зла.

Брэддок родился в Лондоне. Его отец был англичанином, мать – канадкой. Когда ему было два года, в 1927 году, семья переехала в Ванкувер. В 1938 году они вернулись в Англию: отец получил назначение в лондонское представительство фирмы, в которой работал. Когда через год разразилась война, Джордж Брэддок, тогда четырнадцатилетний мальчик, единственный ребенок в семье, был срочно отправлен в Канаду. Последующие четыре года он провел у тетки, миссис Эвелин Гейдж, на ранчо в северной части Британской Колумбии, в довольно-таки уединенном месте на старой тропе Карибу.

– Эви тогда только что похоронила мужа и жила в полном одиночестве среди совершенно чуждых ей мелких фермеров и ковбоев. У нее не было детей… ну, вы догадываетесь, старая история. Она стала относиться к Джорджу Брэддоку как к родному сыну, в особенности после того, как он лишился родителей. Они погибли во время бомбежки – прямое попадание в их дом. А теперь перейдем к делу. Когда юноша пошел в армию, она составила завещание, по которому оставила все ему «из любви и нежности к мальчику, который ей, как родной сын» – вот ее собственные слова. Она умерла через год в возрасте семидесяти двух лет, а завещание действительно и поныне. Старуха так и не изменила ни слова.

– И вы пытаетесь опротестовать завещание?

Куча денег, подумал я; для этого кругленького толстосума с поросячьими глазками смысл жизни, конечно, заключался в деньгах.

– А почему бы и нет? Эви – тетка моей жены, хотя и не родная, а только ранчо стоит по меньшей мере сто тысяч долларов. Понимаете, этот мальчишка даже ни разу не удосужился ей написать за все время. Адвокатам потребовалось полгода, чтобы напасть на след этого парня, ведь сначала его считали убитым…

Понемногу смысл его слов дошел до меня: раз Брэддок не писал, то они решили…

– Вам и в голову не приходило, что Брэддока, возможно, совсем не интересует ранчо в Канаде?

– Это не просто ранчо, а добрая четверть миллиона долларов… – Лейн натянуто усмехнулся. – Покажите мне человека, который просто так возьмет и откажется от таких денег. Если только у него нет на то веских оснований. А у Брэддока, убежден, они имеются. Он боится связываться с ранчо. – Лейн поднялся. – Ну что ж, нарисуйте мне портрет брата, и я оставлю вас в покое. Изобразите его таким, каким бы он был теперь. Идет?

Я был растерян, колебался; мысли путались от этой неожиданной, фантастической истории.

– Я заплачу вам. – Лейн вытащил портмоне. – Сколько?

Господи, почему я его не ударил тогда? Какое зло причинил он своими мерзкими подозрениями и глупыми выдумками, а в конце концов предложил мне взятку за то, чтобы я предал брата.

– Пятьдесят долларов. – Я сам удивился, услышав свой ответ: даже теперь не понимаю, почему я согласился взять деньги.

Полагаю, что он собирался поторговаться, но осекся и торопливо произнес:

– Пятьдесят так пятьдесят.

Лейн отсчитал пять десятидолларовых банкнот и положил их на стол:

– Вы ведь профессионал. Надеюсь, ваша работа будет стоить гонорара.

Этой фразой он попытался оправдать в собственных глазах эдакое невиданное расточительство.

Когда я начал рисовать, то понял, что это совсем непросто. Я попробовал кисть, но мазки получались слишком крупными – увы, так можно писать, лишь имея натурщика перед глазами; тогда пришел черед туши, однако здесь требовалась тщательная проработка деталей, которой я не мог себе позволить, и пришлось остановить выбор на обыкновенном карандаше. Лейн неотступно следил за мной, тяжело сопя мне в затылок. Он был завзятый курильщик, его зловонное пыхтение мешало сосредоточиться. Думаю, он всерьез полагал, что заставит меня лучше отработать каждый его грош, если будет неотрывно следить за всеми моими движениями, хотя, возможно, он впервые видел, как рождается рисунок, и был зачарован таким невиданным действом. Работа незаметно увлекла меня, и я пытался добиться хотя бы какого-нибудь сходства.

Я быстро понял, что время многое стерло из памяти. Черты Яна потеряли четкость, и первые мои робкие попытки ни к чему не привели. Сначала я приукрасил его портрет, опуская то, что предпочел бы забыть. Я стер набросок и начал заново. Примерно на середине работы портрет приобрел неуловимое, смутное сходство с мужчиной на фотографии. Я порвал рисунок, но, когда приступил к следующему, повторилось то же самое – форма головы, линия волос надо лбом, складки у рта, морщинки вокруг глаз, а главное, сами глаза, именно глаза. Зря Лейн показал мне фотографии. Правда, боюсь, что дело было совсем не в этом: я бессознательно, интуитивно вообразил брата таким похожим на того мужчину. Я скатал рисунок и швырнул его в мусорную корзину.

– Сожалею: я думал, что вспомню брата, но не смог добиться необходимого сходства. – Я взял со стола деньги и вложил купюры ему в руку. – Боюсь, что не смогу вам помочь.

– То есть не хотите.

– Думайте, что вам угодно.

Мне хотелось побыстрее развязаться с ним, чтобы остаться одному и подумать. Я засунул руки в карманы, чтобы было не слишком заметно, как они трясутся.

«Дональд, мой милый Дональд…» Голос Яна прорвался через годы и вновь зазвучал у меня в ушах – коварный и чарующий одновременно, веселый, но с оттенком легкой грусти – странная смесь интонаций, унаследованная от кельтских предков. Лэрг, поразивший наше воображение в детские годы, служил для нас меккой, талисманом, но Ян относился к острову совсем по-другому, нежели я. «Если я отправлюсь на Лэрг, то только затем, чтобы умереть. Эй, Дональд, мой милый Дональд, Лэрг – смерть для меня и смысл жизни для тебя». Миновала четверть века, но я помню каждое слово, которое он произнес прерывающимся, невнятным от выпитого голосом, в маленьком грязном кабачке. Его лицо, уже тогда тронутое первыми морщинами, помутневшие пьяные глаза…

– Сожалею, но я ничего не могу поделать.

Я распахнул дверь, стремясь как можно скорее отделаться от Лейна.

– О’кей, – спокойно ответил он. Я надеялся, что наконец-то он уберется, но он остановился на пороге. – Если вы захотите связаться с Брэддоком, то он сейчас в Англии.

– Помнится, вы сказали, что он на Кипре.

– Там я встречался с ним по дороге со Среднего Востока, но он должен был уехать. Его перевели на Гебриды.

Я промолчал, и Лейн продолжил:

– Вы найдете его в… на острове Хэррис. Я просто подумал, что вам будет небезынтересно с ним встретиться.

Лейн начал спускаться по лестнице, когда я окликнул его и поинтересовался, откуда ему все это известно.

– Частный детектив следит за ним по моему поручению. – Лейн усмехнулся. – Забавно, не правда ли? Почему этого Брэддока назначили на Гебриды именно сейчас? И еще кое-что, мистер Росс. Мне совершенно ясно, почему вы не захотели окончить портрет, я наблюдал за вашим лицом. – Он вытащил руку из кармана. – Я оставлю деньги здесь. – Лейн положил банкноты на ступеньку. – Порвите их, если сочтете нужным, но прежде, чем вы это сделаете, хочу вам напомнить, что на эти деньги вы можете добраться до Гебрид.

Лейн повернулся и вышел, а я все стоял, прислушиваясь к его шагам, не сводя глаз с проклятых денег.

Я подумал, что должен попытаться защитить Яна. Сколько раз в прошлом я прикрывал Яна, когда тот действовал, повинуясь мгновенному порыву, не задумываясь о последствиях. Отец, полиция, бедная маленькая дурочка Мэвис… Я спустился и подобрал банкноты, чувствуя себя Иудой. Я должен был узнать правду. Что бы там ни было, Ян остался мне братом; я любил его и ненавидел одновременно; он навеки пребудет в моей душе в ореоле детского поклонения младшего перед старшим. Время притупило боль утраты, но никто не смог заполнить образовавшуюся пустоту. Нет никого, о ком я мог бы позаботиться, к кому был бы привязан. Только он, поэтому я пойду до конца.

Часть вторая Катастрофа

Глава 1 Майор Брэддок

16–19 октября

Я отправился на север на следующий день – ночным поездом в Миллэйг, затем пароходом в Роудил в северной части острова Хэррис. Всю дорогу я провел в размышлениях о Яне и Брэддоке. Мерный стук колес сменился глухим плеском винта парохода, а эти имена все преследовали меня, пока окончательно не слились в одно… Меня неприятно поразило то, что какой-то канадец в поношенном плаще неотступно следовал за мной по улице, потом на вокзал, более того, мне показалось, будто он взял билет на тот же поезд, что и я. Возможно, это совпадение, но вполне вероятно, что и происки Лейна… Я представил себе, как он сидит у телефона в какой-нибудь лондонской гостинице в ожидании доклада, а позже, самодовольно улыбаясь, потирает руки, узнав, что я поехал на север. Пусть катится к черту! Совершенно естественно, что я захотел удостовериться, кто такой на самом деле майор Брэддок!

Я легко закончил макет суперобложки за два часа, и Алек Робинсон нашел его, очевидно, подходящим, раз счел возможным заплатить наличными. Пятнадцать гиней: это в корне меняло дело. Я мог себе позволить пропутешествовать некоторое время ни о чем не заботясь, вдобавок мне теперь хватило на обратный билет. Мне удалось раздобыть у Робинсона еще кое-что, а именно рекомендацию к Клифу Моргану, метеорологу, работавшему в Нортоне в пяти милях от Роудила. В свое время я делал обложку для его книги «Погода для летчика». Во всяком случае, у меня была хоть какая-то зацепка, а именно в Нортоне и размещалась ракетная база.

Я никогда не был нигде севернее Арднамурхана, но, пока мы плыли мимо группы островов Саундс-оф-Слит и Раасэй, меня преследовало чувство, будто я был здесь давным-давно: все казалось настолько родным и знакомым, что я испытал даже радость, как при возвращении на родину после долгой отлучки; ощутил небывалый подъем при виде моря, островов и простора небес. Ни с чем не сравнимый запах океана, холодный, обжигающий ветер в лицо волновали меня. Я с восторгом разглядывал горы острова Хэррис, которые круто вздымались над гладью океана, упирались вершинами в свинцовое небо и тонули в густой пелене темных облаков. На острове Роудил я обнаружил маленькую гостиницу, заросший травой заброшенный мол и старинную каменную церковь Святого Ионы на холме над гаванью. Лодочник, который переправлял нас с корабля на причал, с интересом посмотрел на мою палатку и заявил:

– Если в гостинице не найдется для вас комнаты, то я мог бы предложить вам у себя койку.

Его голос казался глухим из-за сгущающегося тумана; начинал накрапывать дождь. Когда я отклонил предложение, он пробормотал:

– Ну что ж, дело ваше, хотя, думаю, сегодня ночью будет чертовски сыро.

Ночью было не только сыро, но и холодно, я заснул под плеск волн, шелестящих по заросшим водорослями скалам, а утром отправился в Нортон. Когда я дошел до церкви, маленькая машина, в которой сидела девушка, поравнявшись со мной, остановилась. Девушка предложила меня подвезти. На ней была зеленая выцветшая штормовка с капюшоном, небрежно откинутым назад. Обветренное лицо с яркими синими глазами выдавало в ней коренную жительницу островов.

– Вы, должно быть, пренеприятно провели ночь, – заметила она, пока мы ехали по узкой дороге в лощине. – Голос у нее был глубокий, она говорила, характерно глотая согласные, и это наводило на мысль, что девушка выросла здесь. – Почему вы не остановились в гостинице?

Интонация, с которой она задала вопрос, и быстрый, почти враждебный взгляд в мою сторону явно выдавали неприязнь к чужаку.

Мое внимание привлекла своеобразная красота ее лица: смуглая обветренная кожа, прямой нос с небольшой горбинкой, широкий яркий рот. Я знал, что на островах скандинавская кровь смешалась с кельтской, вследствие чего появилось странное сочетание голубых глаз со смуглой кожей и черными прямыми волосами. Меня заинтересовала внешность девушки, и я спросил:

– Полагаю, вы уроженка здешних мест, Гебрид?

– Я здесь живу.

– Я имел в виду, что вы родом с одного из островов.

– Да, мой отец местный. – В ее взгляде отчетливо сквозила враждебность. – Меня зовут Марджери Филд.

Она с вызовом добавила, что работает неполный рабочий день в гостинице. Казалось, она ждала от меня какой-то ответной реакции, но я промолчал, и тогда девушка буквально засыпала меня вопросами – как меня зовут, откуда я родом, как долго собираюсь здесь пробыть. В тот момент я счел ее назойливость проявлением естественного любопытства человека, вынужденного жить в замкнутом кругу знакомых.

То, что я художник, несказанно удивило ее.

– Вы зарабатываете на жизнь живописью?

Извилистая дорога по дну лощины завладела на время ее вниманием; наконец мы выехали на ровную болотистую местность, где вдоль дороги тянулись ряды старых заброшенных домов, перемежавшихся уродливыми современными постройками; те и другие казались маленькими и хрупкими на фоне громоздившихся позади холмов.

– Художники не приезжают сюда в это время года! И они не живут в палатках, мистер Росс, когда так холодно и сыро!

– Вы знаете многих художников?

– Нескольких.

Девушка холодно поджала губы, и я почувствовал, что она не верит ни единому моему слову. В молчании мы миновали Левенборо. Если верить путеводителю, Левенборо был скромной деревушкой Оббе до тех пор, пока адмиралу Леверхульме не взбрело в голову превратить ее согласно грандиозному плану укрепления западного побережья в центральную опорную базу для всех видов тральщиков. Когда мы миновали деревню, девушка вновь повернулась ко мне:

– Вы из газеты, я угадала?

Марджери сказала это тоном, не терпящим возражений, даже с какой-то обреченностью.

– Почему вы так в этом уверены?

Она хотела было объяснить, но потом просто пожала плечами:

– Мой отец – Чарльз Филд. – Девушка бросила на меня внимательный взгляд, как будто это должно было потрясти меня. – Он офицер-инструктор в Нортоне. – Она внезапно затормозила. – Пожалуйста, будьте искренни. Вы не рисовать сюда приехали: я чувствую, есть еще что-то.

Я смутился: ее поведение уже выходило за рамки обычного любопытства. Мы проехали следующую лощину, вдали показалось море и горы, затянутые пеленой дождя. Чтобы переменить тему разговора, я поинтересовался:

– Это Той-Хэд?

– Холм называется Чэпэвэл.

Подножие холма утопало в песке, было время отлива, и вдали на севере виднелась ровная, чуть блестящая полоска залива, окаймленная дюнами. Дюны образовывали подобие тонкой перемычки, превращающей Той-Хэд в полуостров. Правда, большую часть песчаных дюн сровняли бульдозером, чтобы устроить лагерь и вертолетную площадку. Со стороны моря полигон был огорожен стеной в целях защиты от ветра, по верху ограды шла колючая проволока. Ангары, кучка домиков и квадратная вертолетная площадка производили впечатление чего-то чужеродного и неестественного, как свеженамалеванное неопытной рукой пятно на картине старого мастера.

– Это ракетный полигон?

Марджери кивнула:

– Странно, да? – Она неуверенно улыбнулась. – Люди всегда удивляются, когда обнаруживают военный полигон на самом виду, у дороги. Те, кто представляет себе военные базы по картам, испытывают просто шок! Старый полигон на Саут-Уисте был надежно укрыт от посторонних глаз.

Через несколько минут мы были уже в лагере.

– Майор Брэддок назначен сюда? – В конце решился я задать наиболее щекотливый вопрос.

– Он прибыл несколько дней назад. Вы из-за него появились у нас?

– Да, я надеюсь, он поможет мне побывать на острове Лэрг.

– Лэрг? Значит, дело не в моем отце… Вы, похоже, и вправду художник.

Она издала короткий неуверенный смешок, очевидно, ее развеселила собственная подозрительность.

– Прошу у вас прощения, но на острове Роудил всего горстка жителей – рыбаки, несколько туристов, изредка заедет орнитолог-любитель… Почему вы подались сюда, а не на Средиземноморье, где тепло и солнечно? Я никогда не видела на Гебридах художника, а уж зимой! – Она бойко щебетала, но за непринужденной болтовней явственно проступал испуг, вызванный визитом нежданного чужака. – Вы, наверное, шотландец? Может быть, поэтому вас сюда тянет… Художник собирается писать остров Лэрг – вот уж не ожидала! Птицы улетели. Гнезда опустели, птенцы давно вылупились. Там ничего не осталось, что ж вы будете рисовать?

– Остров… Коренные жители всегда считали, что Лэрг живописнее зимой…

– Я никогда там не была, но Майк говорит, что он очень красивый, даже зимой…

Мы въехали на территорию базы в Нортоне, и по старым, покосившимся фермерским лачугам, вросшим в землю, можно было догадаться, как выглядел Нортон до появления здесь армии. Теперь фермы казались жалким анахронизмом на фоне мощного лагеря с ангарами, ремонтными мастерскими, ровными рядами казарм, полевыми складами.

– Где я смогу найти майора Брэддока?

– Его кабинет в административном корпусе, но его там, скорее всего, нет: сегодня он должен был вылететь на Лэрг.

Машина подъехала к главным воротам, украшенным моделью ракеты и доской, на которой я прочел: «Ракетная база Вооруженных сил Соединенного Королевства».

– Административный корпус прямо и налево, – пояснила Марджери.

Я поблагодарил, и маленькая машина поехала дальше по полузасыпанной песком бетонной дороге в другую часть лагеря.

Ворота не охранялись. Я зашел на территорию базы. Казармы выстроились с обеих сторон бетонной дорожки. Дождь лил стеной. Под ногами шуршал песок. Штабная машина и два «лендровера» стояли около административного корпуса. Никого не было видно. Я вошел – опять никого. Длинный коридор во всю длину здания с рядами стеклянных дверей офицерских кабинетов. Я медленно направился вдоль по коридору и вдруг ощутил курьезный страх пришельца, вторгшегося в чуждый враждебный мир. Маленькие деревянные таблички на дверях указывали, кто именно занимает каждый из кабинетов: начальник связи – В.Т. Симс, командующий – полковник С.Т. Стэндинг, заместитель – майор Брэддок (это было написано от руки на листке бумаги), адъютант – капитан Фергюсон.

Я постоял немного перед дверью Брэддока, пытаясь подавить острое чувство неловкости. Лейн, его туманные намеки, фотографии остались далеко, за тысячу миль отсюда. Я чувствовал себя идиотом, ввязавшимся в безнадежное предприятие. Как мог Брэддок спустя четверть века вдруг оказаться моим братом? Тем не менее у меня было оправдание: мне представилась возможность посетить остров Лэрг. Брэддок, конечно, мог мне отказать, но я по меньшей мере удостоверился бы, что он человек посторонний. Я постучал. Никакого ответа. Я толкнул дверь. В комнате никого не было, и я испытал облегчение при виде пустого стола.

Вентиляционное окошечко в перегородке позволяло услышать гул голосов, доносившихся из соседнего кабинета адъютанта Фергюсона. Но когда я вошел, то обнаружил, что Фергюсон один – просто разговаривает по телефону. Фергюсон оказался рыжеволосым, веснушчатым молодым человеком в военной форме. Его шотландский акцент напомнил мне о днях, проведенных в Глазго.

– Я понимаю… Ладно, свяжитесь с метеорологами… Черт меня побери, если я этого не сделаю… Скажите ему сами… Он в Левенборо, но скоро вернется. Самое позднее в одиннадцать, по его словам, и он придет в ярость, когда услышит… Детка, вы его не видели. Будьте уверены, он захочет с вами познакомиться… О’кей, передам.

Фергюсон положил трубку и посмотрел на меня.

– Меня зовут Росс, я хотел бы увидеться с майором Брэддоком.

– Его сейчас нет. – Он взглянул на часы: – Вернется через двадцать минут. У вас назначена встреча?

– Нет.

– Тогда я не уверен, что он сможет уделить вам время. Он сейчас очень занят. Простите, вы по какому делу?

– По личному, я хотел бы с ним поговорить с глазу на глаз.

– Ну, я не знаю. – Фергюсон явно сомневался. – Зависит от того, готов самолет к вылету или нет… Росс, вы говорите? Хорошо, я скажу ему… – Он сделал пометку в блокноте. – Ничем не могу вам помочь…

– Не подскажете, где я могу найти Клифа Моргана? Он метеоролог в Нортоне.

– На метеорологической станции или в холостяцких казармах. – Фергюсон поднял телефонную трубку. – Я сейчас узнаю, на дежурстве он сегодня или нет. Дайте метеостанцию, пожалуйста. – Прикрыв трубку рукой, он пояснил: – Там два метеоролога, они работают посменно. Это вы, Клиф? Ну что, вы составили приличный прогноз? Ронни Адамс на пути к вам, ему не нравится погода… Да, сам Ронни, и он озвереет, если полет отменят… О’кей. Да, еще тут у меня в кабинете мистер Росс. Хочет с вами встретиться… Да, Росс.

– Дональд Росс, – уточнил я.

– Мистер Дональд Росс… Хорошо, я пришлю его. – Он повесил трубку. – Все верно: Клиф в утренней смене. Метеостанция будет прямо перед вами, если вы выйдете через главные ворота. Рядом с вышкой, напротив полевого склада. Я доложу майору Брэддоку о вас, как только он вернется из Левенборо.

Я пожалел, что назвал свое имя, но уже ничего нельзя было изменить. Я застегнул штормовку, затянул шнурок потуже. Дождь усилился, и я поспешно вышел за ворота и направился по дороге к ангару. Лило как из ведра, армейский вертолет возвышался на посадочной площадке как огромное замерзшее насекомое, скукожившееся под ледяными струями дождя. Сам Чэпэвэл, казалось, покачивался под шквальным ветром. Дождь хлестал вовсю, его струи сливались в один сплошной поток. Я поспешил под спасительное укрытие башни, железобетонного нелепого строения, напоминавшего очертания орудийного ствола. Внутри пахло сыростью и запустением. Кабинет метеослужбы оказался на первом этаже. Я постучал и вошел.

Холодная, неуютная комната была похожа на блиндаж. Две ступеньки вели к некоему возвышению, на котором громоздился длиннющий стол, занимавший весь проем окна. Рядом была прибита вертикальная доска с прибором для измерения скорости ветра, на котором были обозначены стороны света, по соседству висела куча графиков и вспомогательных таблиц, обычные бумаги. На стене справа от меня находились приборы для измерения атмосферного давления – барограф и два ртутных барометра. В углу на столе стояла спиртовка, а из маленькой смежной комнаты доносился треск телеграфа.

Воздух в комнате был сизым от сигаретного дыма, с непривычки стало трудно дышать. Двое мужчин сидели за столом, склонившись над сводкой погоды. Они оглянулись, когда я вошел. На одном были армейские брюки цвета хаки и старая кожаная летная куртка. Это был высокий худой мужчина с унылым лицом. Его летный шлем и перчатки валялись на столе, заваленном ворохами бланков, огрызками карандашей, грязными стаканами, а в центре всего этого безобразия торчала старая банка из-под табака, до отказа набитая окурками. Второй мужчина оказался плотным брюнетом невысокого роста, одетым в рубашку с открытым воротом и заношенный пуловер. Он близоруко уставился на меня сквозь толстенные стекла очков.

– Мистер Росс? – Он сжимал линейку потемневшими от никотина пальцами. – Мой издатель предупредил меня о вашем появлении. – Он улыбнулся. – Вы сделали неплохую обложку для книги.

Я вежливо поблагодарил его, возликовав в душе, что Робинсон взял на себя труд предупредить Моргана. Это многое упрощало. Стук телеграфа внезапно прекратился.

– Не беспокойтесь, я подожду, пока вы закончите.

– Тогда, дружище, садитесь и устраивайтесь поудобнее.

Морган отвернулся, крутанув свое вращающееся кресло, и вновь занялся анализом данных:

– В нижних слоях атмосферы скорость ветра составляет двадцать – двадцать пять узлов^[2]. Порывы могут достигать сорока узлов. Это шквалистый ветер с дождем. На высоте пятьсот видимость семьдесят восемь.

Его голос монотонно гудел, мягкий валлийский акцент делал речь еще более неразборчивой.

Я обрадовался, что мне представился случай понаблюдать за ним, чтобы сравнить полученное впечатление с тем, что мне приходилось о нем слышать. Если бы мне не довелось прочесть его книгу, я, наверное, и не догадался бы, что передо мной удивительный, странный человек. На первый взгляд он казался совершенно заурядным метеорологом, углубившимся в привычную работу. Он был валлийцем и, очевидно, не слишком утруждал себя спортом: грузное тело и нездоровая бледность лица ясно говорили об этом. Заношенная рубашка не блистала свежестью, грязная бахрома болталась на обтрепанных манжетах. Серые фланелевые брюки были мятыми, бесформенными, без малейшего признака складок. Туфли со стоптанными каблуками довершали картину. Вместе с тем в его облике сквозило нечто такое, что будило во мне желание написать его портрет. Морган, сама атмосфера этой комнаты, летчик, склонившийся над его сводкой, органично сливались в единое целое, и это было бы куда лучшей обложкой для его книги, нежели та, которую нарисовал я.

Происхождение его книги было необычным. Он написал ее в тюрьме, вложив в этот труд всю тоску по недоступному его взору миру воздушных потоков и температур, холодных и теплых фронтов, гигантских перемещений огромных масс воздуха в земной атмосфере. Крушение надежд, полное отчаяние он выплеснул в книгу. Обуревавшие его страсти сублимировались в восторженное возбуждение, с которым он писал о циклонах и антициклонах. Ему удалось передать ту радость первооткрывателя, с которой он распознавал зарождение центра надвигающейся бури в поступившей с корабля в Атлантике сводке, докладывавшей о ничтожном падении атмосферного давления на один миллибар. Его легкий, непринужденный стиль вдохнул жизнь в сухие ежедневные метеосводки. В книге нашло отражение и то, что он был страстным радиолюбителем.

Нередко он связывался с метеорологическими исследовательскими судами, с другими радистами, и в результате его наблюдения были точнее и богаче, нежели обычная скудная метеосводка, которой приходилось довольствоваться метеорологам в аэропортах, получавшим информацию из кратких бюллетеней.

Тот факт, что подобный специалист очутился в Богом забытом крошечном аэропорту в Нортоне, требует дополнительного разъяснения. Хотя тогда я толком ничего не знал, до меня, разумеется, доходили кое-какие сплетни. Он жил в Нортоне уже более полугода, достаточный срок, чтобы слухи успели просочиться даже в такое отдаленное местечко. Я не собираюсь пересказывать ходившие о нем грязные сплетни, но, поскольку непреложные факты, пожалуй, действительно можно назвать «достоянием» общественности, изложу вкратце суть дела. Природа наделила его исключительной сексуальной притягательностью, даже с некоторой долей эксгибиционизма, что, впрочем, придавало ему лишь дополнительное очарование в глазах женщин. Бедняга оказался замешан в путаную, грязную историю с двумя женщинами из высшего общества. Одна из них была замужем, и последовал на редкость скандальный развод, из-за чего Морган был взят под стражу и предстал перед судом. Его приговорили к шести месяцам тюрьмы. До этого печального инцидента Клиф был метеорологом в лондонском аэропорту. После выхода из тюрьмы он был назначен министерством в Нортон, где, как предполагалось, он не может причинить существенного вреда. Впрочем, по моему разумению, мужчина останется мужчиной, даже если его поместить в весьма прохладный климат, ибо гормоны не могут вдруг перестать выделяться из уважения к приказу министра. Слава богу, жизнь в Нортоне никак не сказалась на его умственных способностях, ведь навигация целиком зависела от точности его прогнозов – шестое чувство и интуиция его и здесь ни разу не подводили.

Пилот собрался уходить.

– О’кей, Клиф, решено и подписано. Без вариантов. – Он взял шлем и перчатки. – Жаль, что парни с Лэрга не представляют, какая здесь свистопляска. У них-то ливня нет и в помине. Залив Шелтер спокоен, как садовый пруд с карпами, – вот сводка, которую я получил утром с Лэрга.

– Так всякий раз, когда ребятам не терпится получить почту.

– Конечно. Только на этот раз я нахожусь под двойным давлением. Почту в крайнем случае можно доставить и морем, но этот Брэддок… – Шквал ударил в окно с новой силой. – Нет, ты подумай! Пусть сам попробует посадить вертолет в такую погоду, это надолго отобьет у него охоту к подобным приключениям. Он что, собрался покончить жизнь самоубийством с моей помощью?! Порывы до сорока узлов: достаточно, чтобы смести эту вонючую базу с лица земли… – Он возмущенно ткнул в залитые сплошным мутным потоком стекла. – Слава богу, базу прикрывают. Кому взбрела в голову безумная мысль поддерживать зимой сообщение по воздуху?

– Полковнику Стэндингу.

– Полный идиотизм. Давно следовало уяснить, что десантные катера куда надежнее.

– Ты знаешь, что в конце сентября в водах Шотландии прекращают навигацию.

– Хорошо, а как насчет траулера? Он-то почему не годится?!

– Вопрос в расходах, так я слышал, во всяком случае. Кроме того, трудно доставлять людей и припасы с корабля на берег. Они потеряли уйму шлюпок, которые перевернулись и налетели на скалы.

– Знаешь, шлюпки много дешевле, чем вертолеты. – Он наглухо застегнул воротник куртки, съежился и судорожно передернул плечами, уже предвкушая проливной дождь снаружи. – До встречи, Клиф.

Пилот направился к двери, но та внезапно распахнулась, и вошел майор Брэддок. На нем была форма, а не светлый костюм, однако это было то же лицо, что на фотографиях Лейна, жесткое, испещренное морщинами, загоревшее до черноты на средиземноморском солнце. Грубый, вертикальный шрам пересекал лоб.

– Ну что, полет совершенно невозможен?

Он не взглянул на меня, хотя знал о моем присутствии. Я это почувствовал по тому, как напряглось его тело. Он был похож на спринтера, собирающего силы перед трудной дистанцией.

– Майк сказал мне. Это точно?

– Боюсь, что так, сэр. Понимаете…

Брэддок резко повернулся ко мне:

– Это вы меня разыскиваете?

Карие глаза уставились на меня не мигая. Ни малейшего намека на то, что он меня узнал, только едва заметный нервный тик показывал, чего ему стоит это самообладание.

– Меня зовут Дональд Росс.

Брэддок улыбнулся, и тут я отчетливо понял, что это мой брат. Обаятельная мальчишеская улыбка не изменилась, да он, я думаю, и не стремился ее изменить, ведь она всегда располагала к нему людей.

– По личному вопросу, – пояснил я.

Он кивнул:

– Ладно, я только разберусь с этим делом… Послушайте, Адамс: все продумано. Я останусь там переночевать и вернусь утром на катере. Немножно сыро и ветрено, согласен, но, черт возьми, вы же на Гебридах!

– Порывистый ветер, сэр, – устало объяснил пилот. – Нас попросту размажет по взлетной площадке. Дождь тут ни при чем. Спросите Клифа.

Клиф Морган согласился, кивком указав на индикатор скорости ветра:

– Сейчас скорость около двадцати узлов, а порывы достигают сорока. К тому же ветер усиливается. Над открытым морем будет еще хуже. Прогноз отвратительный.

– Когда?

– Откуда мне знать? Я полагаюсь на интуицию. Может, все будет совсем наоборот. – Клиф подошел к картам, висящим на стене слева: – На нижней показано положение на момент, когда я заступил на дежурство в шесть часов. Примерно то же самое отмечалось и сегодня с утра. На верхней вы видите мой прогноз на завтра.

Карта была размером с ватманский лист, и на ней были нанесены тушью изобары. Долго господствовавший на Британских островах антициклон, центр которого располагался над Восточной Европой, что еще можно было рассмотреть на нижней карте, полностью исчез. Его место занял формирующийся циклон, на периферии которого, над Гренландией, виднелась незначительная область повышенного атмосферного давления.

– Скорость юго-западного ветра сейчас, как видите, от двадцати до сорока узлов. Прогноз целиком зависит от этих двух областей низкого давления и области высокого давления над Гренландией. Шестое чувство мне подсказывает, что эти две области низкого давления сольются, атмосферное давление над Гренландией будет неуклонно расти. Вследствие этих изменений разница давлений увеличится. Завтра разовьется сильный циклон с центром над Норвегией, и эта область высокого давления… В целом ветер будет северный, скорость порывов возрастет… Однако это лишь мое личное мнение, основанное, повторяю, на интуиции.

Брэддок мрачно посмотрел на карту:

– Ладно, как я понял, независимо от вашего мнения хорошей погоде конец, да?

– Похоже на то, майор.

– Все же, если вы правы насчет северного ветра, то мы могли бы укрыться в заливе Шелтер.

Зазвонил телефон, Клиф Морган снял трубку:

– Вас. – Он протянул трубку Брэддоку.

Я внимательно наблюдал за братом, пока тот разговаривал. Он нахмурился, и черты лица как бы заострились. Годы наложили свой отпечаток. Голос тоже стал более грубым и резким – видно было, что этот человек привык отдавать приказания.

– Кто?.. Тяжело ранен? О’кей, Майк, я передам Адамсу.

Его взгляд на мгновение встретился с моим, и мне показалось, что Брэддок улыбнулся. Я не мог бы поручиться, что это неуловимое движение губ под темными усами было улыбкой, но… Он встал и подошел вплотную к пилоту:

– Теперь у нас появилась еще одна небольшая проблема. Макгрегор, водитель, умудрился получить травму по собственной глупости. Деталь радара, которую он весьма кстати поставил торчком, свалилась на него на повороте горной дороги. Перелом бедра и ранение в живот. – Брэддок грозно нависал над несчастным пилотом, чуть не провоцируя того еще раз пролепетать слова отказа. Мне его манера добиваться своего напомнила знакомые картины детства, когда он точно так же нависал надо мной. – Врач говорит, что его нужно вывезти немедленно.

Адамс с натугой произнес:

– А может быть, вывезти его морем?

– Безнадежно. 4400 вышел с острова Лэрг в одиннадцать тридцать вчера ночью. Он должен быть сейчас в Саут-Форде. А 8610 отплыл сегодня ночью в начале третьего… – Он покачал головой. – Пройдет не менее суток, прежде чем его доставят на катере на материк. Догадываюсь, что вряд ли он столько протянет. Жизнь парня в ваших руках. Или вы его вывезете, или… – Брэддок повернулся ко мне, как будто дело было решено: – Если вы будете здесь завтра, когда я вернусь, то мы побеседуем, ладно?

Он произнес это так спокойно, глядя мне прямо в глаза без малейшей тени смущения, таким твердым, не допускающим возражений тоном, что я готов был признать свою ошибку и поверить, что этот человек никогда не имел со мной ничего общего.

– Я буду здесь.

Он кивнул, направился прямиком к двери, распахнул ее и вышел, оставив Адамса с нами.

Клиф Морган еще раз посмотрел на приборы, на индикатор скорости ветра, набросал на бумажке пару слов и молча протянул ее пилоту. Адамс взял ее не глядя, не обращая внимания на метеоролога. Он, казалось, не замечает, что не один в комнате, что мы оба смотрим на него. Глубоко задумавшись, Адамс безучастно смотрел в окно. Он ушел в себя, стараясь максимально сосредоточиться и обдумать столь трудный и опасный для него шаг. Я знал, к какому решению он придет, да и Брэддок был уверен в этом. Адамс, в сущности, уже тоже для себя все решил. Его душа просто пыталась примириться с неизбежным, пока он, подняв воротник куртки, безмолвно сновал по комнате туда-сюда. Его мучило это решение, принятое вопреки самым благим намерениям.

С этого момента события приняли угрожающий и непоправимый характер: никто из нас тогда об этом не догадывался, хотя Клиф Морган, наверное, что-то предчувствовал, а может быть, просто лучше других разбирался в обстановке.

– Бедняга! – пробормотал он, когда за Адамсом захлопнулась дверь.

Я понял, что он имел в виду пилота, а не того бедолагу, которого угораздило получить травму.

– Знаете, наши пилоты совсем разные по характеру. Если бы на его месте оказался Билл Гаррисон, то он не сомневался бы ни минуты. Безрассудный сорвиголова, но, черт побери, с сильной волей. Он никогда не позволил бы втянуть себя в такую авантюру насильно.

Морган нервно покусывал кончик карандаша, затем резко повернулся, одним прыжком очутился в другом конце комнаты, собрал телеграфные ленты и вернулся ко мне, просматривая их на ходу.

– Чертова эвакуация! Эти кретины думали, что всемогущий Господь милостиво соизволит обеспечить благоприятную погоду, чтобы они вывезли с острова людей и груду техники. Как бы не так! Я предупреждал их.

От Моргана я впервые услышал об эвакуации, и, заметив мое недоумение, он нетерпеливо принялся объяснять мне происходящее, пока мы стояли у окна и смотрели, как Брэддок и Адамс идут к вертолету и залезают в него. Едва ли я понимал, что такое он пытается мне втолковать, поскольку одна-единственная мысль не давала мне покоя: Брэддок – мой брат! Неожиданное открытие так поразило меня, что я даже не пытался сопоставить другие обстоятельства: почему он так добивался назначения на Гебриды, почему так наседал на Адамса, чтобы тот вылетел немедленно?

Мотор заработал, лопасти винта принялись вращаться, и вертолет поднялся со взлетного поля, раскачиваясь от порывов ветра, едва не задевая ангар. Почти сразу же его очертания стали расплывчатыми, затем он полностью исчез из поля зрения за низкими облаками и шквалом дождя. Еще несколько мгновений слабо доносился рокот мотора, но и его поглотил шум ливня, что есть силы бьющего в окно.

Я недооценил опасность, которой они подвергались, пускаясь в этот по меньшей мере рискованный полет, и не мог себе представить воистину необъятную, ужасную мощь бури, ледяного смерча, спускавшегося с Тарсавала и других вершин Лэрга, сметавшего все на пути к заливу Шелтер. В равной мере я был неспособен осмыслить сложность затеваемой военной операции, в самую гущу которой волею судеб забросило меня. Даже когда Клиф Морган подробно рассказал, как Брэддок добился, чтобы послали отряд с бульдозерами вниз к старому ракетному полигону на Саут-Уист, чтобы десантные катера в случае надобности могли высаживаться там, а не в Левенборо; описал не прекращающуюся ни на минуту круглосуточную суету, связанную с ликвидацией базы на острове Лэрг, постоянно снующие туда и обратно десантные катера, – я так и не смог ничего уразуметь, поскольку не имел дела с десантными судами.

Клиф Морган тоже был лишен, к сожалению, подобного опыта, но для него погода представлялась живым организмом, а атмосфера – полем битвы атмосферных фронтов. Он обладал, как я уже говорил, невероятным чутьем, когда дело касалось погоды, а потому был крайне обеспокоен характером происходящих изменений.

– Надвигается холодное арктическое течение, – тоскливо пробормотал он, словно столкнулся с таким явлением впервые. – Господи Иисусе! – Морган закурил сигарету. – Знаете что-нибудь о погоде?

– Немножко, – неуверенно ответил я, но он, казалось, не слышал.

– Полное отсутствие воображения – вот что губит армию. Взять хотя бы Брэддока. Он поднялся в воздух, совершенно не представляя, что ожидает его на земле. А Стэндинг – вы думаете, у него развито воображение? Ничего подобного – а ведь он умен. – Клиф потушил окурок о сиденье вращающегося кресла и лихорадочно принялся что-то рисовать на лежащем перед ним листе бумаги. – Смотрите, я сейчас все нарисую… – Морган наморщил лоб. – Пусть ветер не бьет нам в лицо, как им, но воображение… оно поможет мне воссоздать карту, схему, рисунок. Черт бы их побрал, и почему они не кельты? Хотя Брэддок…

Морган покачал головой, как будто был не совсем уверен насчет Брэддока, затем снова схватил листок бумаги и одним росчерком пера мгновенно набросал карту Северной Америки, Гренландии, Норвегии – всю Северную Атлантику. Тут же он карандашом нанес выпячивающуюся на север в сторону Ирландии область высокого давления над Азорскими островами и две соприкасающиеся области низкого давления, вытесняющие господствовавшую над Англией область высокого давления на восток, к России.

– Меня интересует, что творится вот здесь. – Кончик его карандаша уткнулся в левый нижний угол карты. – В семистах милях к северо-востоку от Бермуд находится настоящая колыбель циклонов, где холодный сухой воздух, надвигающийся с восточного побережья Северной Америки, встречается с теплым влажным течением, парящим над Гольфстримом. Ужасные монстры – ураганы, порой задевающие Штаты, – зарождаются здесь. С безумной скоростью эти могучие циклоны пересекают Северную Атлантику и сокрушают Исландию, иногда Гебриды и север Шотландии. Скорость ветра не меньше, чем у широко известных ураганов Коры, Этель и Жанны, которые вызвали такой переполох в Америке. Теперь взгляните. – Морган схватил красный карандаш и уверенно прочертил стрелку к области между Исландией и Норвегией. – Так пойдет циклон.

Он заштриховал область с центром над Норвегией, расширяющуюся к западу вплоть до Исландии, а к востоку до Сибири. С другой стороны над пространствами Гренландии и Канады простирался антициклон, и точными штрихами Клиф добавил еще множество изобар.

– А между ними затаился поток холодного арктического воздуха. Огромная масса ледяного воздуха с завывающими ледяными ветрами, стремительно снижающими температуру. Снег – здесь, на севере. Далее – чистое небо и еще холоднее.

Он выдержал небольшую паузу, как художник, по праву гордящийся созданным шедевром.

– Никогда не видел ничего подобного здесь осенью, но с похожим явлением я столкнулся в Канаде, когда после войны работал в министерстве транспорта на берегу залива Гуз. Господи помилуй, это было потрясающе. Циклон над Гренландией, антициклон с центром в районе устья реки Маккензи и холодный полярный воздух, поступающий через Лабрадор.

Свой рассказ он умело запечатлел на другом листе бумаги, четко нанося линии красным карандашом.

– Вы догадываетесь, что означает холодное полярное течение воздуха для севера Канады в октябре, для злополучных эскимосов и золотоискателей, для кораблей в заливе Гудзон?

Я покачал головой, и он увлеченно продолжил повествование. Не могу припомнить в подробностях то, что он рассказал. Я обнаружил, что прислушиваюсь скорее к интонациям завораживающего голоса Моргана, нежели интересуюсь предметом его разглагольствований. Валлийский акцент чувствовался все сильнее, напевность речи придавала его рассказу оттенок сказочного эпического повествования. Казалось, весь его облик неуловимо изменялся по мере того, как, разволновавшись, полностью поглощенный воспоминаниями о тех днях, он стал похож на рапсода, вдохновенно воспевающего битву гигантов, захватившую добрую четверть земного шара. Я зачарованно слушал. Тем временем он схватил красный карандаш, пытаясь воссоздать картину минувшей атмосферной битвы, и нарисовал густую сеть изобар над северо-западом Канады.

Как художник бывает не в силах оторваться от законченного полотна, стремясь придать ему совершенство, так и карандаш Моргана постоянно метался от Гренландии до Азорских островов, чтобы добавить последний штрих к облику гигантского антициклона. Попутно Клиф рассказывал о воздействии таких атмосферных явлений на человека, на флору и фауну, говорил о том, с какими трудностями пришлось столкнуться людям на море и в воздухе. Антициклон, сухое холодное течение, нес чистый, свежий, морозный воздух, покрывающий инеем землю и плотной холодной массой с мельчайшими частицами льда нависающий над морем. На периферии антициклона по часовой стрелке с бешеной скоростью неслись ветра, втягивающие в свой круговорот соседние воздушные течения из области низкого давления, что и породило ураган невиданной силы, который обрушился на землю снежными буранами и метелями, ибо влажные массы воздуха, оказавшись в холодных верхних слоях атмосферы, не замедлили конденсироваться.

– Когда антициклон действительно сформировался, то снег выпал там, где его ждали минимум через месяц. Метели разразились на Среднем Западе Канады, прорвались на юг до границы Штатов. Ураган крепчал, словно набирался сил с каждой минутой, как молодой боксер, усердно разминающийся с ничтожным спарринг-партнером перед решающей схваткой.

– Однако в вашем рассказе звучат весьма патетические нотки, – заметил я.

– Природа всегда величественна в своем трагизме, если речь идет о таких страшилищах. – И он указал на рисунок, воссоздавший катастрофу минувших дней. – Вечное движение, ни секунды покоя. Антициклоны против циклонов, бесконечный бой холодных и теплых фронтов. Прорыв в одном полушарии отзовется за две тысячи миль кораблекрушением, наводнением. Люди лишаются крова, гибнут. Впрочем, достается всем живым тварям. – Морганом вновь овладели воспоминания. Внезапно он встрепенулся. – Это было давно, хотя, слава богу, все еще живо в моей памяти.

Он взял только что нарисованную карту, устало взглянул на нее, затем скомкал и бросил в коробку из-под печенья, которая служила ему мусорной корзиной.

– Одна из дюжины карт, которые я с легкостью мог бы воспроизвести – да, в погоде я разбираюсь… Кое-что я упомянул в книге… Когда этот антициклон расформируется, а его место займет циклон, возникнет совершенно другая картина. – Морган резко повернулся и уставился на карту, висевшую на стене: – Эти два циклона сближаются… Посмотрите-ка. Я уже получил достаточно данных, чтобы составить целостное представление. Они могут повести себя совершенно спокойно и существовать независимо друг от друга. Однако почему-то они беспокоят меня. Метеорология – на девяносто процентов точная наука, но десять процентов она целиком предоставляет интуиции, которая, разумеется, полагается на опыт. – Он издал короткий смешок и покачал головой. – Чувствуйте себя как дома, я соберу документы, которые намерен взять с собой, и через пятнадцать минут мы пойдем в столовую на ланч. Надеюсь, вы не откажетесь пропустить стаканчик со мной за компанию. Лично я совсем не против.

Я уселся поудобнее и рассеянно смотрел, как он снимает показания с приборов. Морган расхаживал по комнате, продираясь сквозь волочащиеся за ним телеграфные ленты, запустил баллон для измерения высоты, что-то записал на специальных метеорологических бланках, продиктовал по телефону сводку Питриви. Я же неотрывно думал о Яне, пытаясь вспомнить, каким он был в девятнадцать лет, когда мы расстались. Тогда он носил форму со свеженькими, белоснежными сержантскими нашивками на рукаве. В последний вечер он зверски напился, а через неделю его отряд послали из Клайда в Северную Африку – началась операция «Факел».

– Вы не могли бы мне дать листок бумаги? – обратился я к Моргану и, когда тот протянул мне планшет, принялся по памяти рисовать портрет Яна.

Результат оказался тем же, что и при предыдущей попытке в моей студии, когда этот омерзительный канадский ублюдок дышал мне в затылок. Мне стало интересно, чем Лейн занимается теперь и не нагрянет ли сюда, чтобы придать гласности свое расследование и разоблачить Брэддока.

Мне не хотелось думать об этом. Дикое безрассудство Яна всегда граничило с буйством. Еще до истории с тем лейтенантом в Африке, который поплатился сломанной челюстью, Ян иногда впадал в бешенство и становился совершенно неуправляемым. Громила Нейл Макнейл, помнится, свалился замертво от удара веслом. Он поплатился за то, что застрелил тюленя. В этом и я был косвенно виноват. Мне было жалко тюленя, и, кипя праведным гневом, я бросился на Нейла, получил мощный удар в пах и с воем рухнул на дно лодки. Ян расправился с обидчиком по-своему. Потом в Глазго на фабрике его прозвали Черным Яном из-за смуглой кожи, темных волос, а главное – взрывного, мрачного характера и надменности. Его подкараулили как-то вечером, но Ян избил троих полицейских и скрылся. Тем же вечером он пошел добровольцем в армию.

– Это же Брэддок! – услышал я возглас, приподнял голову и обнаружил, что Морган недоуменно уставился на мой набросок.

– Да, Брэддок, – подтвердил я. Теперь мне придется называть его Брэддоком и даже думать о нем как о Брэддоке. Я сдернул лист с планшета, скомкал и швырнул в коробку из-под печенья.

– Он выглядит здесь значительно моложе.

– Не обращайте внимания, я просто пытался убить время.

Морган испытующе, проницательно взглянул на меня, кивнул и вернулся к столу. Это было недвусмысленное предупреждение. Мне следовало быть начеку. А еще Лейн мог заявиться на север.

Клиф Морган подошел к барометру, потом метнулся к столу, что-то там доделал. Наблюдая за ним, я насторожился: в каждом его жесте сквозило скрытое напряжение. Морган ринулся к окну и бросил взгляд на индикатор скорости ветра. Зазвонил телефон.

– Хорошо, Майк, как только освобожусь. – Он повесил трубку. – Я должен доложить полковнику Стэндингу сводку погоды! Он не проявлял ни малейшего интереса, пока светило солнышко, но теперь, когда сыро и задул штормовой ветер… – Морган пожал плечами. – Вы познакомились с полковником Стэндингом? Нет? Тогда я вас представлю. Алек Робинсон сказал, что вы хотели бы попасть на Лэрг: вам потребуется разрешение Стэндинга.

Ровно в двенадцать явился насквозь промокший второй метеоролог, подчиненный Моргана, спокойный, уравновешенный мужчина, который добродушно улыбнулся, когда нас познакомили. Его звали Тэд Сайкс.

– Я слышал, Ронни полетел на Лэрг. Какая видимость?

– Двадцать – тридцать. Скорость ветра двадцать пять узлов.

Клиф Морган натянул куртку и вытащил из кармана галстук.

– Меня бы туда палкой не загнали. – Сайкс порылся в кипах телеграфных лент на столе. – Брэддок с ним?

– Да.

– Надеюсь, все обойдется, – кисло пробормотал Сайкс.

Нетрудно было заметить, что сложившаяся ситуация не нравилась обоим метеорологам. Клиф Морган стоял у стола, завязывая галстук и с тоской поглядывая на серую муть за окном. Дождь барабанил по стеклу.

– Надо вывезти пострадавшего.

– Слышал.

– Остается надеяться на лучшее. – Морган отвернулся, надел плащ, мы вышли под проливной дождь и, перепрыгивая через лужи, побежали в лагерь.

– Лучше и не заговаривать о том, чтобы лететь на Лэрг. Для этого требуется специальное разрешение, а кому охота возиться? Вот морем – пожалуйста. Я полагаю, что Стэндинг легко согласится. – Из-за ветра до меня доносились лишь обрывки слов. – Наверное, завтра. Только будет сильная качка, вы как ее переносите?

Когда я заявил, что провел одиннадцать лет на флоте, он кивнул:

– Все в порядке. Увидите завтра Лэрг без прикрас. Забавно, что я там ни разу не был. С самого начала хотел туда обязательно съездить, но не было времени, а теперь базу сворачивают…

Мы дошли до административного корпуса.

– Вам могут предложить сделать несколько набросков эвакуации. Стэндинг не особенно жалует незваных гостей, но он сам немного рисует, творческая личность, так сказать. Говорят, что дома у него есть несколько неплохих вещей. Обнаженная натура в основном. Не порнография, не подумайте: действительно недурно написано.

Стэндинг ждал нас в кабинете. Высокий, немного сутулый мужчина. Худое, серьезное лицо без тени улыбки, очки, тонкие, плотно сжатые губы. Мне он показался холодным, угрюмым человеком. Его длинные нервные пальцы ни на секунду не оставались без дела: он то ворошил бумаги, то играл логарифмической линейкой или нервно постукивал по столу. Клиф Морган рекомендовал меня как художника, который хотел бы посетить Лэрг, но я удостоился лишь кивка и беглого взгляда. Здесь же находился Фергюсон, но Стэндинг был озабочен только прогнозом погоды. Он выслушал доклад Моргана, мрачно глядя в окно, рама которого потрескивала под порывами ветра. Вид из окна открывался гнетущий – унылый коричневый казарменный барак, свинцовое небо и непрекращающийся дождь.

– Сможет Адамс вывезти раненого? Вот все, что я хочу знать.

Стэндинг не взглянул на Моргана, а продолжал уныло пялиться в окно, только пальцы выбивали громкую дробь.

– Адамса здесь нет. Я спрашиваю вас, Морган.

– Я метеоролог и снабжаю пилотов необходимой информацией, а решения они принимают самостоятельно.

– Знаю, но каково ваше мнение?

Клиф пожал плечами:

– Как повезет. На что они могли надеяться, отправляясь на Лэрг?

Его валлийский акцент усилился из-за нарастающего раздражения.

– Вы присутствовали, когда Адамс принял это решение? Майор Брэддок приказал ему подняться в воздух?

– Нет, конечно. Все зависит от пилота, вы знаете.

– Хорошо. Поставим вопрос по-другому. Адамс решился бы, если бы не надо было спасать раненого?

– Нет.

Полковник Стэндинг вздохнул, потянулся за логарифмической линейкой и принялся снова ее крутить.

– Две человеческие жизни и дорогая машина… – Он смотрел на линейку, как будто пытался точно подсчитать, во сколько обойдется возможный ущерб. – У капитана Фэрвезера есть все необходимое, не правда ли? – Стэндинг посмотрел на адъютанта. – Я имею в виду: госпиталь еще работает?

– Сэр, но там можно оказать только первую медицинскую помощь, и капитан Фэрвезер не хирург.

– Однако он врач. Если возникнет необходимость в операции, мы свяжемся с шотландским командованием и обеспечим ему консультацию хирурга. – Стэндинг уронил линейку. – Свяжитесь с Адамсом. Прикажите ему немедленно возвращаться, раненого не брать. Что с десантными кораблями? Стрэттон более опытный капитан. Где находится 8610?

– Он миновал Саунд-Хэррис в девять тридцать утра. Если прилив начнется вовремя, он вскоре подойдет к берегу.

– В Саут-Форд.

– Да. Они могут причалить в двух местах. Если вы припоминаете, сэр, как раз для такого случая майор Брэддок приказал оставить подразделение на старом полигоне. 4400 покинул Лэрг с тем же отливом через три часа после Стрэттона. Он должен быть в Левенборо уже сейчас; если его там нет, то по причине незначительной поломки в одном из насосов. Наверное, слегка задержался.

– Сколько часов ходу отсюда – два, три?

– Полагаю, два. Я проверю, если хотите.

– Нет, у нас нет времени. – Стэндинг вновь забарабанил по столу. – В сущности, это ничего не меняет. Он ближе. Жаль, что капитан Кэлведон, а не Стрэттон, но ничего не поделаешь. Пусть радист передаст, чтобы 4400 разворачивался и прямиком шел на полной скорости обратно, чтобы эвакуировать пострадавшего.

– Потребуется не менее восьми – девяти часов, чтобы вернуться на Лэрг. К тому времени стемнеет и начнется прилив.

– Им следует спустить сходни, забрать человека и поворачивать. В заливе не такой уж сильный прилив. Им просто надо постараться. Если вы лично свяжитесь с Кэлведоном, объясните ему, как важно не упустить время.

Фергюсон колебался:

– Не нужно ли вначале переговорить с Бобом Фэрвезером? Если состояние больного…

– Нет, Фергюсон. Пусть капитан Фэрвезер лучше позаботится о раненом. Я также вынужден рассмотреть возможность того, что майор Брэддок и капитан Адамс ранены, возможно, погибли, а вертолет вышел из строя. Понятно?

– Есть, сэр.

– Во-первых, свяжитесь с Адамсом. Затем переговорите с Кэлведоном и заставьте 4400 повернуть как можно скорее.

– Корабль останется загруженным.

– Разумеется. А что делать? Приступайте немедленно. Каждая минута дорога.

Адъютант вышел.

Когда дверь захлопнулась, Стэндинг повернулся ко мне:

– Неудачное время вы выбрали для поездки.

Его чуть дрожащий голос и трясущиеся руки выдавали нервное напряжение, вызванное необходимостью самостоятельно принимать решения и брать ответственность на себя.

– Я не знал, что база эвакуируется.

Стэндинг отвел глаза. За его спиной на стене висела карта Лэрга в масштабе одна миля к шести дюймам, а по соседству несколько рисунков с видом полигона в момент стрельбищ; около его стула стоял оплавившийся серебристый кусок корпуса ракеты.

– Кто-то всегда хочет попасть на Лэрг – натуралисты, орнитологи, археологи. Они порою надоедливы до отвращения, но это неизбежно.

– Мой отец родился на Лэрге.

Стэндинг никак не отреагировал, наверное, его не слишком интересовал остров. Позже я узнал, что за год, проведенный на Гебридах, он лишь однажды сподобился посетить Лэрг, да и то мельком – небольшое путешествие на вертолете туда и обратно.

– Вы художник-профессионал?

– Да.

Он кивком указал на стену позади меня:

– Что вы об этом думаете?

Там висел пейзаж с изображением гор на острове Хэррис, залитых солнцем, и блестящей полоски моря вдали. Технически пейзаж был выполнен безукоризненно, но передать очарование северной природы художнику явно не удалось. Я растерялся, потому что знал, что автор полотна – сам полковник, и он, очевидно, был высокого мнения о своей работе, раз повесил ее в кабинете.

– Ну?

Я колебался, но решил не кривить душой и честно заявил ему, что нахожу пейзаж неплохим, но считаю, что автор не чувствует природы. К моему вящему удивлению, Стэндинг согласился:

– Я повесил его, чтобы совсем не забыть о том, что здесь иногда светит солнце. Стояла жара, когда я писал картину. Впрочем, вы правы, я не пейзажист. Если вы останетесь подольше, то я покажу вам другие работы. Там моя жена выступает в роли натурщицы.

Зазвонил телефон.

– Стэндинг слушает… Думает, что сможет это сделать? – Он посмотрел в мутное окно, по которому неугомонно барабанил дождь. – Скажите Адамсу, что это приказ… Да, Фергюсон, приказ, вы слышали?

Полковника трясло, когда он положил трубку. Он рухнул на стул и застыл, молча барабаня пальцами по столу. Наконец, осознав, что я еще здесь, он обратился ко мне:

– Ладно, Росс, посмотрим, что можно сделать. Вы хорошо рисуете море, корабли и тому подобное?

– Море, горы, скалы – именно это я предпочитаю писать.

– Отлично. Пару набросков эвакуации, возможно маслом, – командующий любит живопись такого сорта, желательно со стаями птиц на заднем плане.

Я заметил, что птицы вернутся через три месяца.

– Художник имеет право на некоторый вымысел. Генерал любит птиц. – Он поколебался, но потом решительно кивнул: – Обратитесь к Фергюсону. Он обсудит ваше дело с транспортным отделом и договорится с капитаном одного из десантных кораблей, чтобы вас прихватили с собой. В вашем распоряжении два-три дня.

– Я едва успею осмотреть остров.

– Вам и три дня не удастся продержаться, если будете путаться под ногами у капитана Пинни. Они в жутком цейтноте и под сильным давлением со стороны командования. Где вы остановились?

Когда я рассказал, что разбил палатку на острове Роудил, он оживился:

– О, это можно устроить. Я скажу Фергюсону, чтобы вам предоставили комнату на сутки. У нас полно пустующих помещений в зимнее время.

Я поблагодарил его и вышел за Клифом Морганом из душного маленького офиса под холодные струи дождя. Я шел как во сне. Сначала Ян, затем Лэрг… Недостижимый Лэрг…

– Я не думал, что мне так легко удастся добиться разрешения.

– Теперь никого не волнует секретность. Базу сворачивают, и нет опасности, что рядом с вами в воду плюхнется ракета. Однако вы ничего бы не добились, не будь вы художником. Никогда не знаешь, чего ждать от Стэндинга. Теперь, когда появился Брэддок… – Он запнулся.

– А что Брэддок?

– Нет, он нормальный мужик, что бы там ни говорили. Его появление в силу обстоятельств переполошило весь наш гарнизон, но он свой парень, охотно с вами выпьет. Не то что Стэндинг.

Бар был пуст, когда мы добрались до столовой. Пока мы пили джин с тоником, набралось еще несколько офицеров. Майор Рафферти, квартирмейстер, Фред Флинт – коренастый толстяк с пятачком вместо носа на лице, сильно смахивающем на морду бульдога, с вытаращенными глазками, манерой почесывать пах и довольно ухмыляться, заметив, что это вас шокирует. Пришел врач, тоже капитан, но помоложе, со скучающим видом человека, которого ничто не может удивить в этом мире; явились еще несколько совсем безусых лейтенантов и, наконец, лейтенант Филд, который, несомненно, годился им в отцы. У него было сухое лицо с резкими чертами, седые волосы и усы, рот с опущенными уголками. Его глубоко посаженные выцветшие голубые глаза лихорадочно блестели и, казалось, не глядели на вас, а устремлялись к далеким, неведомым горизонтам.

– Наш офицер-инструктор, – жизнерадостно добавил дотошный капитан Флинт, знакомя нас. – Что вы будете пить, профессор?

– Как это любезно с вашей стороны, Флинти, так заботиться обо мне. Дайте-ка подумать. Пожалуй, джин с тоником без джина. – Филд улыбнулся, и его лицо волшебным образом изменилось, удивительно подобрело и помолодело. Это было особенное лицо: ты будто знаешь его тысячу лет, настолько оно казалось знакомым и родным.

– Я полагаю, что все корабли в море, раз начальник по транспорту может позволить себе пропустить стаканчик.

– Насчет моря вы абсолютно правы, профессор. Стрэттон упустил прилив и бросил якорь с подветренной стороны рядом с Лох-Карнон. По крайней мере пять часов им понадобится, чтобы доплыть до Форда, и еще три, чтобы ребята могли начать выгрузку. Небезызвестный майор Б. будет в восторге.

– Брэддок об этом и не догадывается. Он улетел на Лэрг.

– Да нет же. Я только что видел полковника. Он отменил полет и развернул полностью нагруженный 4400 обратно на Лэрг, чтобы забрать пострадавшего. Умное решение, ничего не скажешь!

– Слушайте, а почему не послать Стрэттона в Левенборо? – поинтересовался майор Рафферти. – Черт побери, братцы, раз Кэлведон повернул, причал пуст!

– Том, мой мальчик, ты гений! Мне такое и в голову придти не могло! – довольно ухмыльнулся Флинт. – Я заикнулся об этом, но Стрэттон послал меня к черту. Его людям нужно выспаться, да и ему тоже. Если майор Брэддок хочет направить 8610 в Левенборо, то ему придется лично отдать приказ. Сильно подозреваю, что он нарвется на весьма любезный ответ. Ребята валятся с ног, а Стрэттон сам себе хозяин. Здесь он никому не подчинен, даже полковнику. Я надеюсь, что Кэлведон успеет вовремя. – Внимательно изучив опустевший стакан, он взглянул на Филда: – Ты знаешь этого парня, Макгрегора? Бедняга! Первая кровь пролилась. – В его голосе послышалось негодование. – И если вас интересует мое мнение, то не последняя. Когда люди утомлены до изнеможения, они рассеянны и невнимательны. Я докладывал командованию, что сроки совершенно нереальные, еще когда дурацкая операция только планировалась, но меня не соизволили выслушать. Я ведь должен только руководить погрузкой, все остальное меня не касается.

Тем временем пришел Фергюсон. Лицо его побледнело до синевы, веснушки казались странно яркими, воспаленные глаза запали.

– Ты выглядишь утомленным, мой мальчик. Я прописываю тебе ночь с самой жирной проституткой, которую можно сыскать от Батт-оф-Льюис до Барра-Хэд.

– Да уж, поможет мне это!

– В чем дело? Опять попал между двух огней?

– Если я правильно понял ваш вопрос, то вынужден согласиться, и ваша проницательность будет стоить вам стаканчика виски, дабы успокоить мои расстроенные нервы. Полковник приказал майору Брэддоку повернуть.

– Мы в курсе, и он разбил последнюю надежду хоть как-то соблюсти график операции, превратив 4400 в санитарный транспорт.

– Чем привел всех в исключительно бодрое расположение духа, и остаток дня пройдет в радости и веселье. – Майор Рафферти опорожнил кружку и поставил ее на стойку бара. – А тот бедолага! Доктор, как он?

– Еще жив, – отозвался врач и заказал очередную порцию виски.

– Он выживет?

Доктор удивленно приподнял брови:

– Теперь?! Увы, Нил, если бы его отправили на самолете… – Он пожал плечами. – Я говорил полковнику. Капитан Фэрвезер подтвердил. Макгрегор пролежал час под этой махиной, прежде чем его смогли высвободить.

Все удрученно молчали.

– Эх, ладно, – наконец нарушил тишину Флинт. – Давайте пообедаем. А после обеда я собираюсь прикорнуть. Пришлось встать в четыре утра сегодня, вчера – вообще в два, и чутье мне подсказывает, что завтра подъем состоится никак не позже четырех. – Он взглянул на меня, и я заметил, что в уголках его прищуренных глаз гнездится неугомонный огонек юмора, столь присущего кокни. – Четыре часа вас устроит? Капитан Стрэттон отчаливает на своей паршивой посудине аккурат в это самое время, чтобы всласть набултыхаться в грязной луже, которую дураки называют морем.

– На Лэрг?

– Совершенно верно, туда, где живут ведьмы. Полковник открыл мне эту тайну сегодня утром. Я договорюсь со Стрэттоном, он даст вам возможность узнать вашу судьбу, если только наш метеорологический прорицатель его самого не напугает до смерти…

– У моряков – собственная метеорологическая служба, – пробурчал Клиф. – Мне они не доверяют.

– Вовсе нет, Клиф: Стрэттон просто последователен – он добросовестно пользуется прогнозами только из одного источника. Ох уж эти морские прогнозы погоды! Каждый раз, как знакомишься с этими бумажонками, остается только догадываться, что же нас ожидает на самом деле, а гаже неизвестности, по-моему, только вечные муки в преисподней. – Он повернулся ко мне: – А как ваше мнение? Сдается, вам не раз приходилось глотнуть морского воздуха?

Вопрос был задан из чистой любезности, дабы вовлечь меня в разговор. Пока я стоял, молча потягивая виски, мне стало очевидно, что передо мной замкнутый, тесный мирок, подобный команде корабля, несколько оторванной от реальных событий, происходящих на суше. Они ничего не имели против меня, как и против Клифа Моргана, для них мы представляли собой интересные образчики совершенно другой жизни, нас вежливо терпели и относились к нам снисходительно. Еще более ощутимо это проявилось за обедом, который был вовсе не дурен и за которым прислуживала симпатичная девушка-официантка, местная уроженка. В атмосфере дружеской беседы странным образом сочетались демократичность и соблюдение субординации: молодые ребята обращались ко мне «сэр» – увы, времена беззаботной молодости давно миновали.

– Что вы думаете о современном искусстве, сэр?

Пикассо, Мур, Аннигони (репродукция портрета королевы кисти Аннигони висела на стене столовой) – им были знакомы имена наиболее популярных художников, вдобавок они истосковались по беседе с культурным человеком, так что на какое-то мгновение мне удалось войти в роль странствующего гения, и надеюсь, что мне удалось избежать напыщенности, отвечая на их немудреные вопросы.

Внезапно вошел Брэддок, и все замолчали. Не сказав ни слова, он уселся за стол, но по тому, как он пригнул голову, я отлично понял, что его душит ярость.

– Очень плохо, что вы не смогли… – пробормотал майор Рафферти.

Брови Брэддока сошлись в одну упрямую линию над переносицей.

– Очень плохо, вы говорите? – В голосе его клокотал гнев. – Если бы этот болван Адамс хоть немного соображал, то выключил бы радио. Мы бы спокойно сделали свое дело.

– Вы видели полковника?

– Он направлялся домой, когда мы приземлились. Теперь это не имеет значения: он все решил.

Брэддок нехотя отхлебнул супу, затем внимательно посмотрел на Флинта:

– Когда прибудет это проклятое судно?

– На Лэрг? В восемь тридцать – девять часов. Возможно, позже. Посудине придется туго. Даже если им повезет и насос не будет барахлить.

– Понятно: значит, грузить носилки в лодку придется в темноте.

– Кэлведону надо еще подойти к берегу! Ветер-то западный. Залив Шелтера не будет слишком…

– Ему не подойти к берегу, ясно? Стрэттон, может, и справился бы, а Кэлведон – новичок, и если судно… – Брэддок содрогнулся. – Я переговорю со Стрэттоном.

Его глаза, устало скользившие по лицам сидевших за столом, на мгновение встретились с моими. Брэддок был весь как натянутая тетива. Я всегда чувствовал, что творится в душе брата, – своего рода телепатия – и сразу же уловил, что причиной страстного, неукротимого желания Брэддока во что бы то ни стало попасть на остров является отнюдь не благородное желание спасти раненого. Перед глазами снова встала сцена в кабинете метеоролога: Господи, как же ему нужно туда попасть! В памяти услужливо всплыли его давние, юношеские слова: «Дыхание самой жизни, Дональд?! Лэрг?! Послушай, парень, да он же смерть для меня, я в глубине души всегда сознавал это! Клянусь, что ни ради тебя, ни за какие блага на свете я не отправлюсь туда по своей воле!» Его вопль до сих пор отдается у меня в ушах. Тогда он заговорил о Лэрге после моего неудачного побега на траулере. Неужели он забыл? Дело не в трусости: в этом я ни секунды не сомневался. Хотя Лэрг и внушал ему непреодолимое отвращение, он в то же время манил, притягивал Яна именно силой первобытного необъяснимого страха; и теперь он рвется туда, даже добился назначения на Гебриды. Зачем?

За столом воцарилось неловкое молчание, офицеры комкали и бросали салфетки и один за другим тянулись в комнату отдыха, чтобы выпить кофе. Я встал и последовал за Клифом Морганом, ощущая на себе взгляд Брэддока.

– Мистер Росс. – Забавно, что он не моргнув глазом, с легкостью называл меня так. В его карих глазах не было ни тени улыбки, а в голосе не осталось и следа мягкого северо-шотландского акцента. – Мы поговорим о нашем деле позже.

Я кивнул и вышел. Клянусь Богом, я не мог ошибиться.

Тем временем Филд протянул мне чашечку кофе:

– Сахар?

Я машинально кивнул. Тихо играло радио – сладкоголосый тенор что-то напевал про любовь в ритме блюза.

– Вы встретили мою дочь Марджери, полагаю. Так что, надеюсь, заглянете к нам сегодня вечером.

Я поблагодарил.

– Мы живем неподалеку, как раз за церковью на Роудиле, в одном из старых мрачных домишек. Вам, как художнику, там должно понравиться. Около девяти часов вам подходит?

Это было действительно любезно с его стороны, как будто он знал, каково лежать совсем одному в маленькой палатке на пустынном берегу озера, слушая, как ветер угрожающе бьется в стенку. Мне показалось, что я где-то видел его лицо прежде, но припомнить никак не мог. То ли в газете, то ли в журнале. Я еще раз поблагодарил, но не преминул добавить:

– Все же я полагаю, что должен вернуться ночевать сюда, в казармы.

Флинт повернулся к Фергюсону:

– Ты зайдешь к нам сегодня, Майк? Марджери ждет тебя.

– Разумеется: меня ничто не остановит.

– Тогда прихвати с собой Росса.

У Флинта было на редкость запоминающееся лицо, черты которого, резкие, мужественные, не давали мне покоя. Клиф Морган окликнул меня, сказав, что направляется к себе в казарму, и предложил посмотреть на его радиоаппаратуру.

На улице дождь прекратился, облака немного разошлись.

– Теплый фронт проходит как раз над нами, видите.

Ветер, однако, не стал тише, теперь он стал западным и как будто еще более пронизывающим.

– Что бы там Брэддок ни говорил, полковник Стэндинг поступил правильно, отозвав Адамса. В такую погоду вертолету приземлиться на Лэрг практически невозможно.

Казарма оказалась в двух шагах от столовой. Клиф провел меня по длинному коридору к комнате 23.

– Я здесь не ночую: разве что удастся поймать Канаду или еще что-нибудь, тогда я сижу тут по семь-восемь часов. Вообще-то я обосновался у вдовы с дочерью на одной ферме в Нортоне. Мне нравится комфорт, хотя бы изредка.

Он улыбнулся и открыл дверь.

У стены стояла койка, в углу ютились шкафчик и письменный стол, а все остальное пространство занимала радиоаппаратура.

– Когда я опубликовал книгу, мне представилась возможность купить все эти чудесные штучки, раньше я не мог такого себе позволить. Книжку издали в Штатах, а потом перевели на немецкий, итальянский, шведский. Теперь у меня есть все необходимое, буквально все! – Морган включил приемник и сел за клавиатуру, нацепив наушники. – Погода – вот что меня интересует. Впрочем, вы уже догадались. Сейчас я хочу поймать парочку кораблей, которые расскажут мне, что делается к западу и к северу от нас.

Его тонкие, изящные, как у пианиста, руки, уверенно вспорхнули над клавиатурой. Раздалось приглушенное жужжание, затем правая рука повернула ключ, и мягкий зуммер позывных наполнил комнату. Лицо Клифа сделалось отрешенным.

Я присел на койку и закурил, рассеянно наблюдая за Морганом. На столике нашлось несколько листков бумаги, и я принялся делать наброски. Иногда Клиф бормотал, обращаясь скорее к самому себе, нежели ко мне:

– «Кинсайд», старое судно, шесть тысяч тонн. Направляется в Сагеней за грузом алюминия. Передает, что ветер северо-восточный, сила четыре… «Висмут» – авианосец в пяти милях к западу от Ирландии, идет в Бракнелл. – Он связался еще с двумя кораблями в Атлантике, потом вышел на связь с траулером к юго-востоку от Исландии. – «Арктик рейнджер». Ветер порывистый, северный, все время усиливается, буря надвигается с восточного побережья Исландии. Сильно похолодало. Температура до тридцати восьми градусов, метель. Ветер крепчает, около тридцати пяти узлов… Пойду-ка, пожалуй, в офис и посмотрю, что там у Тэда в сводках.

Он выключил аппаратуру.

– Волнуетесь? – Я закончил набросок и прилег на кровать.

– Нет, я скорее заинтригован. Необычно, знаете ли. И если события будут развиваться так, как я предполагаю… – Он отодвинул стул и на секунду застыл, задумчиво теребя густые темные волосы и покусывая кончик карандаша. – Это необычно – так рано в этом году; как правило, только в январе…

Он слегка передернул плечами – это едва уловимое движение, казалось, сопровождало у него любой поворот головы – и прошелся по комнате, шесть шагов туда, шесть обратно, уставившись в пол, глухой ко всему, кроме собственного воображения. Возможно, он приобрел эту привычку в тюрьме, а может, одиночество – неизбежный атрибут работы метеоролога. Он был одиночкой. Иначе почему он выбрал именно эту профессию и к тому же стал радиолюбителем? Существует бесчисленное множество мужчин, подобных Моргану, – умных, чутких, художников своего дела. Женщины их обожают, но они избегают вступать в соревнование с другими мужчинами, отдаваясь целиком, душой и телом, своей работе, заживо хороня себя в деле, которое не требует общения с живыми людьми. Для Клифа силы природы были куда важнее, нежели человеческие взаимоотношения; более того, всю людскую суету он воспринимал лишь в сопоставлении с небесными катаклизмами. Мне было любопытно, как бы он себя повел, если бы встретил сопротивление в своей собственной епархии, метеорологии. Возможно, проявил бы чудеса изворотливости, а может быть, действовал бы на редкость решительно и смело.

Морган прекратил метаться по комнате и замер, уставившись на набросок, который я успел сделать.

– Как вы быстро рисуете.

– Довольно грубый карандашный набросок человека, который всю жизнь подчинил работе.

Он расхохотался:

– Нет, я иногда расслабляюсь. Конечно, расслабляюсь… если женщина достаточно хороша собой. Хотя в сущности разница невелика: и женщина, и погода, если им заблагорассудится, легко могут превратить жизнь человека в ад. Недаром ураганам дают женские имена. Вам нужен этот набросок? Если вы снова рисовали, просто чтобы убить время…

Я понял, что ему действительно хочется заполучить портрет.

– Я ведь пользовался вашей бумагой, значит, рисунок по праву принадлежит вам.

Клиф помедлил минутку, вглядываясь в портрет, затем аккуратно водрузил его на клавиатуру.

– Эта поездка на Лэрг… Вам и вправду не терпится отправиться туда именно завтра с утра?

– Поеду во что бы ни стало: я мечтал об этом с тех пор, как вернулся в Англию.

Морган покачал головой:

– Ладно, пойдемте на метеостанцию, посмотрим, что там делается. Вам, приятель, грозят серьезные неприятности – есть риск попасть в большую передрягу.

– Без толку запугивать меня прежде времени, лучше расскажите об этом капитане, который выйдет завтра в море.

Клиф промолчал, но, когда я вопросительно взглянул на него, лицо его потемнело, он нахмурился и, казалось, снова погрузился в свои невеселые размышления. Два огромных грузовика протащили за собой ярко-красные трейлеры, доверху нагруженные оборудованием. Клиф, похоже, их не заметил. Когда мы добрались до метеостанции, он бросился к телетайпу, не сказав ни слова Сайксу, который деловито наносил пометки на карту.

Теперь я немного адаптировался, и метеостанция показалась мне тихой родной гаванью. Дождь прекратился, стало значительно светлее, видимость улучшилась. Я смог разглядеть, что слева от метеостанции высился ангар, похожий на неповоротливое животное, увязшее в песках. Впереди простирались дюны, где изредка виднелись пучки пожелтевшей осоки, которые неутомимо трепал ветер. Все сливалось воедино: буйный ветер на море с жалкой, трепещущей под его порывами сушей. Сразу за дюнами простирались бесконечные пространства бушующей воды, и вздымающиеся волны одна за другой катились в сторону Саунд-Хэррис.

Находясь здесь, на метеостанции, сплошь заставленной специальными приборами, трудно было не проникнуться мироощущением Клифа Моргана, не представить себе, что весь мир – всего лишь огромная, равнодушная стихия воздушных масс. Я снова задумался о Лэрге, скрытом за дымкой горизонта, вспоминая фотографии и гравюры шведского художника Роланда Свенсона. Именно гравюры всплыли в моем сознании, поскольку Свенсону лучше любого фотографа удалось передать очарование этого сурового дикого края. Бессознательно я постарался встать поустойчивее, словно уже испытывая морскую качку. Через несколько часов я буду в пути, помчусь на всех парах к отвесным прибрежным скалам острова, который тридцать лет царил в моей душе, воплощая дух деда, любимого мною больше всех на свете.

Как это ни странно, я испытывал не восторг, а, скорее, благоговение. Перед моим внутренним взором возникали отвесные утесы, черные и блестящие от влаги. А в окружавшей меня атмосфере метеостанции, где стояли приборы и двое мужчин увлеченно колдовали над картой, мне также грезились необъятные просторы гигантских воздушных масс, плотным покровом окутавших хрупкую оболочку Земли. Впечатление было мимолетным: такое возникает у вахтенного, получившего сводку погоды, но я почувствовал себя частью стихии, ощутил свою ответственность, свою неординарную роль в надвигающихся событиях. Телефонный звонок прервал течение моих мыслей. Сайкс снял трубку:

– Да, здесь. – Он взглянул на меня. – Хорошо, передам. – Сайкс положил трубку. – Майор Брэддок. Он подбросит вас на Роудил, чтобы вы могли забрать ваши вещи.

– Прямо сейчас?

– Он будет ждать вас у административного блока.

Я понимал, что рано или поздно мне не избежать трудного объяснения с братом, но оттягивал его как мог. Ну что я мог сказать человеку, который двадцать лет скрывался под чужим именем, даже если этот человек мой брат?

Мне не оставалось ничего иного, как попрощаться и выйти на улицу. Откровенно говоря, в душе я проклинал тот момент, когда потащился на север, на Гебриды. Даже Лэрг не мог служить достойной наградой за то, что мне предстояло.

Брэддок сидел за рулем «лендровера», поджидая меня.

– Залезай!

Он больше ничего не добавил, и мы молча выехали через ворота и направились по полузасыпанной песком дороге в Нортон. Мы не говорили ни слова, однако в нашем молчании не чувствовалось ни малейшей неловкости. Рухнула невидимая преграда, куда-то ушли двадцать лет, прожитые вдали друг от друга, и мы снова были вместе, смирившиеся с неизбежностью создавшейся ситуации. Манера высоко держать голову, абрис четкого профиля – все неумолимо указывало на то, что передо мной – мой брат. Черные волосы, прямой невысокий лоб, манера вести машину…

– Почему ты не попытался связаться со мной? – пробормотал я.

– Ты был в плавании. – Он передернул плечами: мучительно знакомый жест. – Да и к чему? Когда пользуешься чужими документами, лучше войти в роль до конца, сжиться с нею.

– Тебе было так необходимо это делать?

– Что это?

– Жить под именем Брэддок?

– Пожалуй, нет, но что сделано, то сделано. – Уголок рта дернулся нервным тиком, голос стал жестким. – А как бы ты поступил на моем месте? Сдался бы, наверное. Я вот не захотел предстать перед военным трибуналом за то, что сломал челюсть подонку, который струсил во время боя и чуть не положил всех солдат.

– Что на самом деле произошло тогда в Северной Африке?

– Ты действительно хочешь знать? – Ян колебался, нахмурив брови. – Ладно. Это случилось сразу после того, как мы высадились. Французы нас немедленно атаковали и загнали в угол. Они поставили пулемет на одной из огражденных вилл. Нам повезло, мы затаились в пересохшем ручье, а вот нашим ребятам справа пришел конец. Их застали врасплох на открытой местности, весь отряд высадился прямо на голые скалы, и вплоть до стен этой чертовой виллы не было никакого прикрытия. Мур отдал приказ залечь и не высовывать голов. Он был напуган до смерти. Я не выдержал, врезал ему и взял командование на себя. У меня не было выбора. Но французы перетащили пулемет и начали простреливать русло, когда мы уже одолели полпути к вилле. Тогда я заработал вот это. – Он потрогал шрам на лбу. – Я потерял восемнадцать человек, но мы взяли виллу. А когда бой закончился, меня арестовали. Если бы я не дал по морде этому мерзавцу, все бы обошлось, но тут уж за меня взялись крепко. На берегу творилось черт знает что, а я как дурак возвратился туда, и мое ранение облегчило им задачу. Меня прямиком отправили на корабль, который как раз был готов к отплытию. Его торпедировали по дороге домой, и поступил приказ идти на починку в Монреаль. Так меня занесло в Канаду. – Он подозрительно взглянул на меня. – Что тебе тогда наговорили?

– Сказали кое-что… далеко не все.

– Я проболтался в Канаде почти год, потом меня прихватили: подвела воинская повинность. У меня не было документов. «Дуарт-Касл» пошел ко дну; мне представился благоприятный случай, и я им воспользовался.

Взглянув на его изборожденное преждевременными морщинами лицо, я понял, что такая жизнь дается ему не легко. Он, казалось, постоянно контролировал себя титаническим усилием воли. Глубокие складки залегли у рта, глаза опутала сеть морщин, которые веером расходились по лбу от расположенного в центре уродливого шрама. Некоторые морщины казались нанесенными рукой искусного резчика, столь они сильно впечатались в кожу. И постаревшее, огрубевшее от ветра и солнца лицо принадлежало не просто старому солдату, привыкшему к кочевой жизни; оно говорило о более тяжких испытаниях.

Когда мы проезжали Нортон, Ян рассказывал об армейской жизни, которая выпала на его долю. Он чуть расслабился, взбодрился, и все встало на свои места, будто не было этих долгих лет: он, как всегда, рассказывал, а я послушно внимал его словам. Словно ничего не изменилось. Вдруг он спросил:

– Ты женился на Мэвис?

– К несчастью, – ответил я. – Ничего хорошего из этого не вышло.

– А ребенок?

– Умер.

Я подумал, что ему, наверное, все это безразлично, ибо он ничего не сказал и продолжал молча вести машину, но, когда мы въезжали в Левенборо, он поинтересовался:

– Кто это был, мальчик?

– Да, мы назвали его Аласдиром.

Он кивнул, словно ждал такого ответа. Мы проехали мимо уродливых развалин бывших корпусов шведской фабрики, и, когда миновали озеро, Ян пробормотал: «Жаль». Я так и не понял, к чему относилось это «жаль»: к тому, что он порвал с семьей, или к смерти ребенка. Мы выехали на дорогу, ведущую к причалу.

– Я только хочу проверить, достаточно ли быстро ребята управляются с оборудованием. Потом отвезу тебя на Роудил, чтобы ты забрал барахло.

Причал был похож на свалку, везде громоздилось оборудование, привезенное с Лэрга: разобранные секции щитовых казарм, шлюпки, трейлеры, нагруженные доверху старыми походными кухнями, радиоприемниками, холодильниками, морозильными установками, обмундированием и грудами консервов, мешками картошки, фруктов, угля. Все это, сваленное вперемешку, кое-как, основательно подмокло от дождя. Какой-то сержант пытался провести трейлер сквозь эти дебри, по соседству солдаты загружали два трехтонных контейнера, причем делали это очень медленно, как во сне, что выдавало крайнюю измотанность и усталость людей. Единственный кран сиротливо стоял посреди этой груды оборудования, упираясь стрелой в свинцовые облака, а неподалеку, у ограждения причала, торчал старый проржавевший прожектор, указывающий кораблям путь в бухту.

Хаос и запустение, царившие кругом, произвели на меня гнетущее впечатление. Я прошелся по краю причала, пока Брэддок разговаривал с караульным офицером.

– Славную помойку вы здесь устроили! – Голос Брэддока дрожал от ярости. – Интересно, что бы вы делали, если бы 4400 начал разгружаться по графику, а не отправился на Лэрг с полными трюмами?

Слова его были резкими, как удары хлыста.

– Люди стараются изо всех сил, – оправдывался злополучный лейтенант. – Они просто устали, они работают без перерыва с раннего утра, у нас не хватает погрузчиков.

– Устали?! Надо же! Вот ребята капитана Пинни, может быть, и устали, работая сутками под проливным дождем, стиснутые, как селедки в бочке, в двух казармах. Так что пошевеливайся, парень, чтобы причал был чист и готов к выгрузке к моменту возвращения Кэлведона.

– Когда они вернутся?

– На рассвете, полагаю, или немного позже. – Брэддок похлопал лейтенанта по плечу. – С настоящего момента и до конца операции расслабляться не придется. Сейчас наступает самый ответственный этап, пусть каждый осознает это. Если команда Стрэттона еще жива, то 8610 будет здесь с минуты на минуту. Мобилизуй ребят, Фиппс.

– Я сделаю все возможное, сэр.

– Сделай невозможное! Нам, черт возьми, нужны чудеса! – Брэддок растянул губы в улыбке. – О’кей, ребята?

Затем он отдал сержанту несколько четких приказов, в которых чувствовалась обуревавшая его самого жажда деятельности, и пошел обратно к «лендроверу».

– Тоже мне солдаты, – проворчал он, залезая в машину, – пороху не нюхали, настоящей войны не видели. Понятия не имеют, что значит драться до последнего. Насмотрелся я на таких в Бирме. – Он включил зажигание и резко вывернул руль. – Дело было сразу после высадки «Нормандии». Половину этих ребят разорвало на куски прежде, чем они успели воткнуть лопату в землю, чтобы вырыть окопы. Большинство из них были технарями, и они считали армию лишь родом индустрии, чем-то вроде завода-гиганта с фиксированным рабочим днем и комнатами отдыха.

Мы миновали Левенборо и въехали в лощину, беседуя об эвакуации, о том, как ему пришлось прервать отпуск, и о том, во что превратилась эта операция.

– Если бы я знал, во что это выльется, в жизни бы не принял такого назначения. Срочно, срочно, срочно – все уши прожужжали. Вывозите любой ценой! А что я могу поделать при отвратительной погоде, когда и так времени в обрез?! Сейчас наступил критический момент. Базу на Лэрге практически свернули, оборудование демонтировано, склады разобраны, теперь нам ничего не остается, кроме как завершить эту операцию. У отряда Пинни не осталось топлива и продовольствия, чтобы продержаться там хотя бы две недели, что уж говорить о зимовке. Погода подложила нам свинью в самый подходящий момент. Там, в министерстве, черт бы их побрал, должны были лучше соображать и предвидеть, что из этого выйдет! – Он пристально посмотрел на меня: – Что ты думаешь о Стэндинге?

Я заколебался, потом уклончиво ответил:

– Я разговаривал с ним только несколько минут.

– Однако этого хватило, чтобы договориться о путешествии на Лэрг. – В его голосе зазвучала неприязнь, как будто сама мысль о моем пребывании на Лэрге раздражала его. – Ты был там, когда он отменил полет. Как он при этом выглядел?

– Слегка нервничал, но в подобных обстоятельствах…

– Нервничал! Да он в панике. В панике от одной мысли, что может принять неверное решение. Он же панически боится ответственности и в то же время боится возложить всю ответственность на меня. Бедняге и хочется и колется. Кстати говоря, его жена – одна из самых красивых женщин, каких мне довелось встречать.

– Ты женат?

– Да, но и у меня не вышло ничего хорошего. Просто брак занял у меня чуть больше времени. К сожалению, мне никогда не удастся отделаться от жены, поскольку она ревностная католичка.

Мы проехали мимо церкви и на минуту задержались около гостиницы. Ян спустился со мной на берег и помог свернуть палатку и отнести мои пожитки в «лендровер». Через десять минут мы уже ехали обратно. Когда впереди показался Нортон, Ян вдруг спросил:

– Ты знаком с человеком по фамилии Лейн, не так ли?

Он старался задать этот вопрос как можно небрежнее, но дрожь в голосе выдала не отпускавшее его напряжение.

– Я встречался с ним. Однажды.

– Так вот почему ты здесь!

Он так резко остановил машину, что заскрежетали тормоза, а я едва не врезался головой в приборную доску.

– Почему ты хочешь поехать на Лэрг? – В голосе Яна звенел металл, он был вне себя от ярости. – Что за всем этим кроется? Что ты надеешься там найти?

– Хочу обрести спокойствие и душевный мир: я ведь, как ты помнишь, всегда мечтал попасть на Лэрг.

– Но почему именно сейчас? Ты двадцать лет прекрасно обходился без Лэрга… Почему тебе взбрело в голову поехать туда именно сейчас? ПОЧЕМУ? ЧТО ЛЕЙН РАССКАЗАЛ ТЕБЕ?

– Это не имеет ничего общего с Лейном.

– Тогда какого черта? – Он схватил меня за руку и встряхнул изо всех сил. – Стоило мне улететь, как ты помчался к Стэндингу и как-то убедил его позволить тебе отплыть на корабле. Что ты ему сказал?

– О тебе – ничего. Просто заявил, что мой отец родом с Лэрга и я всю жизнь мечтал запечатлеть этот остров.

– И все?

Ян испытующе глядел на меня, зрачки его карих глаз расширились и странно засверкали.

Наконец он отпустил мою руку.

– Мог бы и подождать, – обессиленно и безнадежно произнес он. – Я бы сам доставил тебя на Лэрг живым и невредимым, если бы ты догадался попросить меня.

Неужели его задело, что я обратился не к нему, а к Стэндингу?

– Я собирался поговорить с тобой, но ты отправился на Лэрг, а когда я оказался перед Стэндингом, то не упустил случая…

– Стэндинг не занимается этой операцией, ею занимаюсь я. А я не хочу, чтобы кто-нибудь, даже ты, путался у меня под ногами. – Он ерзал на сиденье, разговор давался ему нелегко: угол рта дергался в нервном тике, на лбу проступили бисеринки пота. – Твое появление – слишком большая неожиданность для меня спустя все эти годы. Шок, понимаешь? – Он повернулся ко мне, пытаясь изобразить подобие былой очаровательной улыбки, но ему не удалось, слишком жестким было выражение лица. – Будь искренним со мной, как в старые добрые времена. Мы ведь тогда ничего не скрывали друг от друга.

– А я и так полностью откровенен с тобой.

Но Ян, казалось, не слышал.

– Что Лейн рассказал тебе? Выкладывай. Он поведал тебе нечто такое, что ты понесся сюда во весь опор, обуреваемый внезапным желанием попасть на Лэрг как можно быстрее.

– Он догадался, кто ты. Подозревает, во всяком случае. Он расспрашивает всех, кто спасся.

– Я говорю о Лэрге. Что конкретно он говорил о Лэрге?

– Ничего! Он выяснил, что ты был на корабле, сопоставляя факты. Остальное просто как дважды два четыре…

– Тогда почему тебе не терпится попасть на Лэрг?

Опять он заладил свое: Лэрг, Лэрг! И что он так прицепился?

– Лейн даже не упоминал Лэрга, – снова принялся я оправдываться.

– НЕТ?

– Послушай меня, Ян, когда я ехал сюда, меня волновало только одно – жив ты или нет. Узнав, что жив, я решил не упускать возможности осмотреть остров. В течение двух лет, с тех пор как я вернулся с Эгейского моря, я всей душой стремлюсь на Лэрг. Я хочу писать Лэрг. Просто писать пейзажи, больше ничего.

Кажется, он все-таки не поверил мне. Его лицо окаменело, как будто он сдерживался из последних сил, и я догадался, что там, на острове, произошла трагедия, которая оставила в его душе неизгладимый след. Это было мгновенное озарение: интуиция подсказала мне, что он и сейчас во власти воспоминаний о той давней трагедии. Мне передалось сжигающее его отчаяние, и я ощутил, какая страшная душевная боль его терзает.

– Ты не поедешь, – сказал он спокойно, просто констатируя факт, который не подлежит обсуждению. Потом, решив дать хоть какое-то объяснение, заявил: – Ты не можешь принимать участие в военной операции: судно переполнено, сейчас не лучший момент для туристской прогулки на остров.

– Я не турист, – выдавил я, едва сдерживая негодование.

– Ты штатский, этого вполне достаточно. Я переговорю со Стэндингом.

Машина тронулась с места, мы снова поехали в лагерь, не говоря ни слова. Он высадил меня у офицерских казарм.

– Комната 42, – отчеканил он, когда я собрался вылезать из «лендровера». – Может быть, у меня найдется минутка, чтобы выпить с тобой виски перед обедом.

Ян снова стал Брэддоком, и мы сделались чужими. Я смотрел, как он вылезает из машины. Честно говоря, я сожалел, что не сумел докопаться до разъедающей его душу тайны, поскольку теперь он лишь смутно напоминал брата, с которым я разговаривал несколько минут назад. Он стал совершенно другим человеком – целеустремленным, собранным. Чутье никогда не обманывало меня. Позже, подсказала мне интуиция, позже я разгадаю его тайну.

Я не знал тогда, что упустил единственный подходящий момент, потому что в дальнейшем мне ни разу не удалось остаться с братом наедине – до того самого мгновения, когда оказалось уже слишком поздно.

Комната 42 как две капли воды походила на комнату Клифа Моргана – стандартная планировка и мебель: койка, тумбочка, стол, стул, шкаф – все из натурального дуба, – кресло, умывальник. Из мутного окна в проржавевшей раме открывался унылый вид на дюны, заросшие пожелтевшей осокой. Я разложил вещи и решил пройтись – выйдя за центральные ворота, направился на север подальше от лагеря и вертолетной площадки. Через десять минут со всех сторон уже простирались голые дюны: этот ландшафт не менялся со времен, когда сюда впервые ступила нога человека. Слева Чэпэвэл простирал до небес поросшие вереском склоны. Справа возвышались темные, мрачные скалы острова Хэррис, их вершины тонули в свинцовых облаках, окутанные пеленой дождя. Я подошел к краю скалы: внизу поблескивал влажный песок, и дюны казались пограничной чертой между морем песка и морем воды. Остров Тарэнсей виднелся грязно-зеленым пятном на горизонте. Внизу паслись овцы, укрывшись в низине у устья реки, их силуэты выделялись грязно-белыми пятнами на ровном зеленовато-сером фоне.

Прекрасный дикий мир! Я снова был здесь, и соленый ветер бил мне в лицо, воскрешая в памяти Арднамурхан и дни юности. Я бродил до сумерек, предаваясь воспоминаниям. Перед моим внутренним взором вновь и вновь вставала просторная комната в деревянном доме с некрашеными стенами, где мы вдвоем, устроившись поудобней на полу и затаив дыхание, глядели во все глаза на седобородого старца с обветренным лицом, природную суровость черт которого подчеркивал отблеск багрового пламени в очаге. Мой восьмидесятипятилетний дед Аласдир Росс неспешно повествовал нам о чудесах Лэрга, странного заколдованного острова на краю земли, где прошла вся жизнь старика. Особое очарование его рассказам придавало кельтское наречие, к которому мы постепенно привыкли и научились понимать. Я так и не смог забыть о том волшебном острове. Только мечта о нем поддерживала меня, когда я стоял у постели умершего деда и смотрел в такое родное, ставшее восковым лицо, а в промозглый осенний день лишь эта мечта согревала меня, когда я заливался горючими слезами на краю разверстой могилы. В моих ушах до сих пор раздается стук мерзлых комьев земли о крышку гроба, но в глубине сердца я сохранил яркое воспоминание о неповторимом облике живого деда, раскрасневшегося от пламени очага, о горящем взоре его серых, точно море, глаз под нависшими седыми бровями.

И вот я оказался в преддверии его чудесного мира, а завтра я сойду на берег самого Лэрга. Не разочарует ли меня покоривший мое сердце остров, который старик неустанно приукрашивал в воспоминаниях, мечтая только об одном – вернуться? Я мучился сомнениями, и особенно меня тревожил Ян. Неужели и он помнит мельчайшие детали рассказов деда? Что заставило его добиваться полета любой ценой? Воспоминания или страшная тайна, существование которой я уже заподозрил?

Я пропустил с ним стаканчик в столовой, но там было полно офицеров, и случая расспросить его поподробнее так и не представилось. К тому же Ян находился в самом что ни на есть мрачном расположении духа, это ясно читалось на его лице. Сразу после обеда Майк Фергюсон отвез меня на Роудил. Погода снова испортилась, по ветровому стеклу вовсю барабанил дождь.

– Прогноз неблагоприятный, – пробормотал Майк. – Возможно, вам не удастся отплыть завтра. – Мне на секунду показалось, будто он в деликатной форме пытается дать мне понять, что мою поездку на десантном корабле запретили. Однако Фергюсон продолжал: – Возможно, Стрэттон не решится…

– А если он решится?..

– Вас доставят на борт вовремя. Приказ полковника Стэндинга. Майор Брэддок настаивал, чтобы вашу поездку отменили. Заявил, что от штатских одни неприятности, но полковник уперся и стоял на своем.

Фергюсон и так казался озабоченным, и я не решился расспрашивать, что же произошло. Теперь это не имело значения и не помогло бы мне разгадать тайну загадочного сопротивления Яна моей поездке на остров. Очевидно, причины теперешнего его поведения таились в прошлом, и я тщетно ломал голову над этим, пока мы ехали по пустынной дороге, залитой тусклым светом фар. Мой интерес к Лэргу вспыхнул с небывалой силой.

Ферма Филда оказалась рядом с деревенской церквушкой – небольшой каменный домик с крошечными оконцами; соломенная крыша трепетала на ветру, и хозяин, очевидно предвидя грядущие ураганы, привязал к концам пучков соломы длинные веревки, придавив их к земле камнями. Филд встретил нас в дверях, теперь он был одет в серые фланелевые брюки и армейскую рубашку цвета хаки с расстегнутым воротником.

– Входите, мои дорогие.

Его мягкий, сердечный голос снова произвел на меня странное впечатление, так резко он контрастировал с суровым лицом.

– Марджери варит кофе… – сообщил Филд Фергюсону. – Ты найдешь ее на кухне.

Он взял меня за руку и провел в гостиную, которая отличалась спартанской простотой: из мебели было лишь самое необходимое. За каминной решеткой тлели остатки торфа.

– Мы живем небогато, сами видите…

Впрочем, у них горело электричество, и, несмотря на просто вызывающую пустоту гостиной и скудность меблировки, я неожиданно почувствовал себя как дома, настолько дружеская, теплая атмосфера царила в этой семье.

– Марджери обычно предпочитает кофе… – В его голосе мне почудилось легкое смущение, как будто он был уверен, что уж я-то предпочел бы виски. – Думаю, вы впервые в хижине, которая когда-то отапливалась по-черному.

И он торопливо стал объяснять, что старые фермы на Гебридах строились без окон, и дым от огня, который разводили в очаге, используя, как правило, торф, оставался внутри дома, поскольку дымохода и трубы тоже не было. Просто в крыше оставляли небольшую дыру, которая, собственно, и заменяла трубу, поэтому стены быстро чернели от копоти.

– Я помню это, так как сам родился в такой лачуге неподалеку отсюда, на западном побережье Льюиса.

Он говорил быстро, чтобы помочь мне преодолеть смущение, и его голос все время оставался ласковым и завораживающим.

Филд усадил меня у камина и протянул сигарету, не прекращая легкой светской болтовни о проблемах фермерства, субсидиях и местных раздорах. Он заговорил о пренебрежении к религии, о пьянстве, так что у меня сложилось впечатление, будто острова населены сплошь лентяями, тунеядцами и пьянчугами.

– Корень зла в климате – вынужденное безделье по полгода из-за полной оторванности от всего мира мало-помалу развращает людей…

– Наверное, нелегко здесь живется… – пробормотал я.

– Местные жители считают себя солью земли. – В его глазах зажглись лукавые искорки. – Я один из них, и мне знакомо это ощущение, но я провел большую часть жизни за пределами Гебрид, что весьма существенно. Правда, я вернулся… – Он зябко поежился. – Уроженцы здешних мест казались бы куда симпатичнее, если бы хоть чуть-чуть потрудились, дабы улучшить свое незавидное положение. Посмотрите на мой дом – вот жилище, идеально подходящее для этого климата, да и строительный материал всегда под рукой, тем не менее здесь престижно иметь дом из кирпича – символ благосостояния владельца. Если бы вам взбрело в голову написать внутреннее убранство какой-нибудь местной фермы из тех, что еще обитаемы, то вас бы не пустили дальше порога.

– Но почему?

– Они стыдятся своего убожества. – Филд вытянул ноги к камину, перед которым красовалась медвежья шкура. Он задумчиво смотрел на пламя. – Жителям острова следовало держаться как можно дальше от пагубного влияния цивилизации. Разлагающее воздействие большого мира – с ним пришлось столкнуться и другим островам архипелага. Трагическая участь Лэрга может служить тому подтверждением – люди никогда не уехали бы из родных мест, если бы оставались в изоляции. Достижения науки и техники, попавшие в руки местных жителей, заразили их тягой к легкой, беззаботной жизни. Соблазны цивилизации… а так пасли бы себе овец и пасли, не зная искушений… Они ведь пасли овец на протяжении тысячелетий, со времен викингов, да еще охотились на птиц… Каждый год заготавливали целые груды копченой птицы; потрошили ее, как рыбу, а потом коптили над очагом, который, как здесь заведено, топили торфом. Гагары и птенцы диких гусей… Кроме того, вытапливали сало и использовали его как ламповое масло. Сами пряли шерсть и ткали, сами шили одежду. Торфа здесь предостаточно, любой может накопать его сколько пожелает, ветер подсушивает его в каменных расщелинах на склонах Тарсавала. Таким образом, у местных жителей было натуральное хозяйство, и им не нужны были деньги.

Я знал эту печальную историю и из рассказов деда, и из прочитанных книг. Единственное, что меня интересовало, – насколько сильное влияние на жизненный уклад Лэрга оказало присутствие армии.

– Не слишком существенное, – пояснил Филд. – Там построили специально оборудованный причал для десантных кораблей в бухте Шелтер, ну и, конечно, лагерь на побережье как раз за деревней, по соседству с домом управляющего. Проложили шоссе – вот оно, пожалуй, внесло определенные изменения в облик острова. Оно начинается у лагеря, переваливает через пик Кива, делая три крутых поворота, затем идет на гребень горы Криг-Дубх, где стоит радар. Я могу вам показать на карте, если вам интересно.

Дверь распахнулась, и появилась Марджери Филд, Фергюсон вошел следом, держа в руках поднос с кофе.

– Мы беседовали о Лэрге, – объяснил ей отец.

– Лэрг? – Она улыбнулась. – Только и слышу со всех сторон об этом острове, а мне нельзя туда даже прокатиться. – Марджери повернулась ко мне: – Приношу свои извинения. Вы действительно художник. Я проверяла.

– Как?

– Спросила у Клифа. – Она обратилась к отцу: – Мистер Росс делал обложку к его книге.

– Ваша дочь, кажется, приняла меня за журналиста…

Тень пробежала по лицу Филда, и он ничего не ответил.

– Черный или с молоком?

– Черный.

Марджери протянула мне чашечку, а затем поинтересовалась у Фергюсона, появились ли какие-нибудь новые сведения о русских траулерах.

– Командование приказало вчера осмотреть с воздуха все наши территориальные воды, но никаких следов русских не обнаружено.

Филд откинулся на спинку кресла и взял чашечку кофе.

– Это всего-навсего газетная утка, Майк.

– Не стал бы утверждать с такой уверенностью. Видимость отвратительная, сплошная облачность на высоте четыреста – шестьсот метров, поэтому возможности поиска чрезвычайно ограничены. Во всяком случае, не вызывает сомнений, что какие-то траулеры явно нарушили границу территориальных вод.

– Там мог оказаться кто угодно – французы, бельгийцы, португальцы. Какую информацию они, собственно, надеются раздобыть? Вот если бы на полигоне проводились учения… Они бы могли рассчитать класс ракет по точности попадания.

– Как раз не ракеты меня беспокоят, а то, что русские наблюдают за эвакуацией с Лэрга. Сама ликвидация базы означает, что мы разработали новый метод расчета траектории и точности попадания для ракет большой дальности. В Москве обязательно встревожатся при таких новостях.

– Но, мой дорогой друг, нет необходимости траулерам заходить в наши территориальные воды. Любой фермер на острове Хэррис…

Поскольку разговор шел на чуждые мне темы, я стал внимательнее рассматривать убранство комнаты, где мы сидели. Абсолютно пустые стены: ни картин, ни фотографий, никакого намека на прошлое Филда. Только медвежья шкура на полу. Интересно, откуда она здесь взялась? Она была старая, прожженная в нескольких местах. Подстрелил ли Филд зверя сам или приобрел шкуру по случаю в лавчонке со всякой всячиной? Дверь на кухню была приоткрыта. Там виднелась шинель Филда с двумя нашивками, свидетельствующими о печальном несоответствии между его званием и почтенным возрастом. Рядом висела стеганая куртка, похожая на парку, когда-то зеленая, а ныне выцветшая, заношенная и грязная.

Мой взгляд снова обратился на Марджери – в голубых глазах, форме носа чувствовалось некоторое сходство с отцом, но обращали на себя внимание полные губы и смуглый оттенок кожи. Непонятно, кто же была ее мать по происхождению? Марджери облокотилась на кресло Майка Фергюсона, ее лицо, освещенное неровным светом лампы, казалось потрясающе красивым: нежная смуглая кожа оливкового оттенка, девичий румянец. В душе у меня шевельнулись забытые чувства, которые не посещали меня со времен пребывания на Эгейском море. Наши взгляды встретились, и девушка улыбнулась, улыбка оказалась неожиданно мягкой и обаятельной и как бы осветила ее лицо изнутри.

– Ваше желание исполнилось – вы едете на Лэрг.

– Да.

Сам Филд помог мне разгадать, кто же он на самом деле.

– Лэрг, – пробормотал он, и в его тоне прозвучала искренняя тоска. – Я буду скучать по нему. Одно из немногих преимуществ службы здесь – возможность хоть иногда наведываться на Лэрг. Я должен был ехать в следующую субботу. Впрочем, не могу пожаловаться: мне удалось побывать там трижды. Я вам завидую, понимаете. Совершенно необыкновенное впечатление, особенно если вы едете в первый раз. А скалы – настоящая мечта каждого альпиниста…

– На самом деле отец больше интересуется птицами, – быстро перебила его Марджери.

Но она опоздала: слово «альпинист» дало ключ к разгадке, и теперь я знал, кто он, потому что его имя и фотографии были во всех газетах. Еще в начале пятидесятых, когда Британская империя владычествовала на Дальнем Востоке и газеты доставляли на борт корабля, где я служил, с почтой из Сингапура, Филд возглавлял одно из восхождений на Гималаи. Не помню, как назывался пик, но суть дела состояла в том, что, когда они уже почти достигли вершины, как раз перед последним штурмом, он повернул, вернее, его спустили вниз. Официальное сообщение поддерживало версию о внезапной болезни, но газеты намекали, что за этим кроется нечто другое. Как будто догадавшись о моих мыслях, он отвернулся и обратился к Фергюсону:

– Какие-нибудь новости о Макгрегоре?

– Срочная ампутация; прежде чем покинуть лагерь, я связал тамошнего врача с центральной базой на побережье, и Боб оперирует в соответствии с инструкциями.

– Жаль парня…

Фергюсон внимательно посмотрел на Марджери:

– А ведь беднягу могли доставить в госпиталь несколько часов назад, – он покачал головой, – ему просто не повезло, Бобу тоже не повезло, что ему надо оперировать, – никому не повезло.

– Вы думаете, парень умрет? – спросил Филд.

– Честно говоря, да. Я думаю, что надежды не осталось. Когда Боб закончит операцию, то Макгрегору предстоит не менее десяти часов трястись на ходящем ходуном десантном корабле, а затем еще лететь на побережье. Если бы только полковник позволил Ронни Адамсу…

– Вертолет мог разбиться.

– Мог, но я уповал на лучшее. Худшее, что мы до сих пор наблюдали, – это когда ветер буквально размазал вертолет по площадке, так что лопасти пропеллера отлетели на дюжину метров, все переломанные и искореженные. Во всяком случае, право на риск оставалось за пилотом. Такова была точка зрения Брэддока, и здесь я с ним полностью согласен, но никого не интересовало мое мнение. Они были слишком заняты сведением счетов…

– Когда это произошло?

– Как раз перед обедом!

– Вы полагаете, что Стэндинг был не прав, отменив полет?

Майк Фергюсон явно колебался:

– Да, пожалуй, да, учитывая, что на карту была поставлена человеческая жизнь.

Филд устало вздохнул:

– Каждый человек принимает решения, опираясь на собственный жизненный опыт, Майк. Вы знаете, что полковнику однажды довелось видеть падение вертолета. Тот запылал, весь экипаж остался внутри и сгорел заживо прямо на глазах у Стэндинга. Понятно, что он это запомнил на всю жизнь.

– Он сам рассказал вам это? – Фергюсон усмехнулся. – Вам, похоже, исповедуется весь личный состав поочередно. – В голосе Майка звучала нотка восхищения.

– Не весь, далеко не весь.

– Вы имеете в виду Брэддока?

– Возможно. – Филд наклонился к огню и пошевелил уголья. – Человек – существо общественное, каждый индивидуум в глубине души страшится полного одиночества. Большинство старается избежать сей трагической участи, включив себя в какую-либо социальную группу. Стадный инстинкт еще так силен в каждом из нас. Правда, всегда находились парни, обреченные быть изгоями: кто по натуре чуждается людей, а кто вынужден стать отшельником по воле обстоятельств.

Я подумал, что он говорит, основываясь на собственном печальном опыте, в его словах чувствовалась усталость, граничащая с нервным истощением.

– Некоторым из таких изгоев повезло вступить в счастливый брак, – с вызовом произнесла Марджери. – Я видела сегодня утром Лору, она выглядит совсем измученной.

– Лора не может быть измученной, вернее, никогда не позволит себе показать это.

– Во всяком случае, она сдерживается из последних сил. С тех пор как сюда назначили майора Брэддока…

– Брэддок всего лишь выполняет свой долг… – Филд взглянул на меня. – Боюсь, что мистера Росса наши сплетни не волнуют…

Его реплика прозвучала как сигнал тревоги, и ворота в замкнутый мирок местных жителей захлопнулись передо мной: разговор немедленно перевели на более общие темы… Мы проболтали до десяти, а когда отправились обратно в лагерь, Фергюсон спешил изо всех сил, намереваясь как можно быстрее связаться с Лэргом и узнать, пришел ли туда наконец десантный корабль.

Он сначала не желал отвечать на мои расспросы о хозяевах гостеприимного дома, который мы только что покинули, но, когда понял, что я догадался о прошлом Филда, подтвердил мою правоту:

– Эта проклятая история совершенно сломала ему жизнь. Его карьера только набирала обороты…

– А как сложилась его жизнь потом?

– Начал пить… Поэтому теперь в доме вовсе не держат спиртного. Наверное, вам не понять… А мне вот знакомо то чувство невыносимого стыда, которое, должно быть, испытывал тогда Филд. Оно овладевает всем существом, и нет от него спасения… – Когда мы были уже за холмами Левенборо, он немного сбавил скорость. – Чтобы избежать скандальной славы, он вернулся на острова, где родился. Потом здесь разместили гарнизон, и его познания нашли достойное применение… Сейчас он в относительном порядке, но лишь до тех пор, пока Марджери не спускает с него глаз…

Я спросил его, почему девушку так волнует присутствие журналистов на острове даже теперь, спустя столько лет.

– Все дело в его жене – в свое время он ведь был настоящим героем, прошедшим всю войну, вплоть до Монголии. Сейчас она обнаружила, что он здесь, на островах, похоронил себя заживо в гарнизоне, и угрожает снова напустить на него прессу, чтобы он вернулся к ней. Она настоящая стерва, и ничего хорошего не выйдет из их совместной жизни ни для Филда, ни для Марджери…

Я подумал, что он говорит о матери девушки.

– Нет, что вы, это его вторая жена. Первая была, как и он, родом с островов. Кажется, с Пэбби, хотя он встретил ее в Египте. Она была медсестрой в госпитале, где он валялся после ранения: его продырявили во время операции «Пустыня». К сожалению, бедняжка погибла в авиакатастрофе. Если бы она осталась жива, все сложилось бы по-другому. Думаю, они были действительно счастливы.

Он замолчал, и спустя несколько минут мы въехали в лагерь.

В моей комнате меня ожидала записка. Поездку на Лэрг отложили.

«Из-за ухудшившихся погодных условий выход L8610 с утренним приливом не состоится».

Записка была нацарапана на листке, вырванном из записной книжки. Внизу красовалась подпись Фреда Флинта. Когда мы подъезжали, я заметил свет в окне Моргана и направился прямо туда.

Клиф сидел за клавиатурой и даже не повернулся, когда я вошел.

Голову Клифа охватывали наушники, и весь он, казалось, обратился в слух. Я присел на койку и закурил сигарету. Он не соизволил обратить на меня внимание, пока не закончил прием. Потом он высвободил одно ухо из-под наушников, повернулся ко мне и заговорил, не отнимая рук от клавиатуры:

– Вы, разумеется, слышали новости?

– Капитан Флинт любезно оставил мне записку в казарме. 8610 завтра не пойдет на Лэрг.

– Речь совсем не об этом. Я думал, раз вы были с Фергюсоном… Он как раз пытается сейчас выйти с ним на связь…

– С кем?

– 4400, капитан Кэлведон. Он терпит бедствие. Я случайно наткнулся на него в эфире полчаса назад, бедняга пытался связаться с майором Брэддоком. Он сел на мель во время отлива, когда забирал злосчастного Макгрегора… А, вот и они. Послушайте!

Морган включил громкость, и послышался искаженный помехами голос Фергюсона:

– …спросите его, но я совершенно уверен, что он не согласится, чтобы Адамс предпринял еще одну попытку в таких погодных условиях. Я полагаю, что уж Адамс во всяком случае откажется.

– Док говорит, что времени совсем мало…

– Это Кэлведон, – прошептал Морган.

– Я здесь проторчу еще, как минимум, пять часов, мы основательно завязли.

– Что случилось?

– Ветер виноват. Он дул с запада нам в нос, практически наперерез. Потом вдруг круто изменил направление. Со мной пока ничего подобного не случалось, но Фэрвезер рассказывал, что если кто-нибудь выйдет в такую погоду в море в плоскодонке, то шансов остаться в живых у него нет. Было совсем темно, вдобавок большая волна, и я решил, что нам следует подойти поближе к берегу, чтобы стравить якорь с грузом с кормы. Может быть, мы выбрали неудачное место. Проклятый песчаный берег! Короче, он засел намертво, а мы и не заметили. Во время прилива нас крутило вокруг него, но не сорвало. Мы проторчали здесь еще два часа после прилива, а когда стали сниматься с якоря, то поняли, что уже сидим на мели.

– Понятно. Как дела у Макгрегора?

– Его вернули на койку в госпитальную палатку, но Фэрвезер говорит, что ему долго не протянуть. Единственная надежда – эвакуировать его вертолетом.

– Хорошо, я передам полковнику. А вы-то как? Выслать вам подмогу?

– О господи, не надо! Нас слегка болтает, но вполне терпимо. Кажется, ветер меняется на всем этом вонючем заливе, но, даже если он останется северо-западным, мы все равно отсюда выберемся в отлив.

– Отлично. Выходите на связь, когда появятся какие-нибудь новости. Удачи!

Фергюсон отключился, затем мы услышали, как он вызывает Лэрг:

– Лэрг! Лэрг! Вызывает база! Прием!

– Лэрг на проводе! – послышался хриплый голос с шотландским акцентом. – Как слышно? Прием!

– Это капитан Фергюсон! Оставьте кого-нибудь на связи на всю ночь, мы, возможно, свяжемся с капитаном Фэрвезером позднее.

– Слушаюсь, сэр.

– Капитан Пинни поблизости?

Произошла минутная заминка, потом другой голос откликнулся:

– Пинни слушает.

– Как вам там с берега кажется, что с этим десантным кораблем?

– Его развернуло градусов на двадцать и выбросило на песок. Вроде бы он даже не накренился.

– А как на море?

– Спокойно. Ветер потихоньку меняется на северо-западный, у берега вообще тишина, но дальше волна крепчает. Однако старая посудина поскрипит-поскрипит, но выстоит. Гораздо больше меня волнует бедолага Макгрегор. Вот уж не повезло парню. Попытайтесь сделать хоть что-нибудь, поговорите с Брэддоком, в конце концов.

– Он в Левенборо, пытается разгрести причал.

– Черт, пошлите за ним машину, пусть переубедит полковника. Парень умирает, дайте ему шанс…

– Ладно, Джон, предоставь это дело мне.

Клиф Морган выключил аппаратуру, и комната, казалось, опустела в наступившей тишине. Морган потянулся за сигаретой, прикурил и глубоко затянулся.

– Ничего хорошего, а? Что за фокусы выкидывает ветер… – Он заметил, что окурок предыдущей сигареты до сих пор тлеет в пепельнице, стоящей у его локтя, и аккуратно затушил его. – Интуиция мне подсказывает, что дело плохо. Несчетное количество раз я сидел здесь, поддерживая связь с несчастным, которого угораздило выйти в море в такую погоду. Я неустанно посылал сигналы SOS в слабой надежде, что неподалеку найдется кто-нибудь, кто придет ему на помощь. К сожалению, такое случается часто, слишком часто. Знаете, был такой корабль «Грэмпиан мейд». Я поддерживал связь с ним до тех пор, пока льды не раздавили несчастное судно. А «боинг» над Арктикой, врезавшийся в айсберг, – я оставался с ним, пока внезапно не прервался его сигнал. Как видите, я не обычный радиолюбитель. Жизнь людей на кораблях и самолетах подчас зависит от мельчайших деталей прогноза погоды, а я неплохо в этом разбираюсь… – Он вздохнул и почесал под мышкой, запустив руку под рубашку. Вряд ли он отдавал себе отчет в том, что ведет себя не слишком благовоспитанно, – его целиком поглотили воспоминания. – Вам лучше пойти упаковать вещи и поспать немножко.

Он снова склонился над радиоаппаратурой, настраиваясь на нужную частоту.

– Вы думаете, корабль все-таки выйдет в море?

– Не уверен, но все может случиться.

Морган крутанулся на вращающемся кресле, сосредоточился, как-то подобрался, его глаза застыли на стрелке, показывающей частоту, и с ловкостью пианиста-виртуоза он застучал пальцами по клавиатуре, исполняя понятную только ему одному мелодию. Сквозь помехи прорвалась неразборчивая речь.

– Снова они. Два траулера к юго-востоку от Исландии.

Он наклонился вперед, поплотнее надел наушники, его душа как будто сосредоточилась в кончиках пальцев, исполнявших стаккато по клавишам. Он оставил включенной громкую связь, и голос с мягким шотландским акцентом торопливо забормотал:

– Я не могу понять, что это значит, может быть, ты разберешься в этой чертовщине, парень. Два часа назад ветер дул с севера. Теперь он словно взбесился, дует с юго-востока, будто с цепи сорвался, – шторм, что ли, начинается…

Другой голос пробился сквозь треск помех:

– Эй, ребята, вы меня слышите? У нас тут черт знает что происходит… видимость – ноль.

– Слушайте, тут на нас катит такая волна, а рыба, представляете, все равно прет…

– Заткнись, болван, нет времени ловить твою дурацкую рыбу, сматываться надо, пока нас не смыло к чертовой матери… Понял ты, идиот?

– Усек, я и сам дорого бы дал за то, чтобы сейчас лежать дома в кровати с женой, нажравшись от пуза и выпив доброго вина. Какой там прогноз, ребята?

– Да иди ты в задницу со своим прогнозом…

Шум перекрыл голоса, и я не расслышал остального.

Через минуту Морган снял наушники.

– «Арктик рейнджер» переговаривался с «Лэрд Брора». Ситуация ухудшается, и я пока толком не разобрался, что происходит. У меня еще нет четкого представления… – Он уставился в блокнот, задумчиво рисуя концентрические круги все меньшего и меньшего диаметра. – Идите спать, отдохните, пока у вас есть такая возможность.

Он потер рукой глаза, как бы стряхивая невидимую пелену. Чувствовалось, что он очень устал.

– Вы останетесь здесь ночевать?

– Вероятно. Когда они кончат лов, я выйду на связь с радиооператорами и вытрясу информацию из них. Болтовня шкиперов меня не так интересует. Какое мне дело, как они себя чувствуют в этом кромешном аду. Мне надо узнать показания барометра, сравнить с данными, полученными три-четыре часа назад, а также выяснить силу ветра и то, поднимается или падает температура. – Он снова склонился над аппаратом. – Оставьте меня здесь, не беспокойтесь. Интересно, удастся ли установить связь с каким-либо судном еще западнее. Если нет, нужно достучаться до метеорологических судов, посмотрим, что они скажут.

– Вы всегда добываете сведения любой ценой?

– Да, но это отнимает время. К тому же разговаривать с моряками – совсем не то, что читать ровные столбцы голых цифр в сводках. – Он снова нацепил наушники, придвинулся поближе к столу, и его пальцы вновь запорхали над клавиатурой. – Эти траулеры… – бормотал он себе под нос. – Похоже, они находятся на границе антициклона, и давление постепенно начинает падать. Приближается первый циклон. Циклонов по-прежнему два, но они не подходят друг к другу вплотную. Если учесть то, о чем рассказал Кэлведон: эти внезапные перемены направления ветра…

Он умолк, снова погрузившись в размышления, потом вдруг схватил ключ, и стрекот азбуки Морзе наполнил комнату с новой силой, как будто невидимые собеседники, разделенные километрами океанской пучины, возобновили разговор о чем-то очень важном.

Я понаблюдал за ним еще несколько минут и пошел к себе, в комнату номер 42. Там я медленно разделся, автоматически разложил походные вещи в давно установленном порядке, выкурил сигарету и вновь прокрутил перед глазами основные события этого суматошного дня. Он тянулся так долго, что Лондон, моя маленькая убогая студия, годы тяжкого труда, потраченные на то, чтобы стать художником, – все это отодвинулось в далекое прошлое. Я снова стал искателем приключений, живой частицей мира стихий: моря и ветра, человеком дела, для которого прогноз погоды важнее бесполезной сводки новостей большого мира. Честно говоря, меня обрадовало это превращение: живопись показалась мне такой далекой, как давний роман с прекрасной, но совершенно чужой мне женщиной; а суровая жизнь моряка, полная отваги и мужества, – моей единственной, настоящей любовью. Я сел в кровати, прикурил новую сигарету от окурка и задумался. Кто же я, моряк или художник? А может быть, я становлюсь новым человеком, и кровь с новой силой бежит по моим жилам теперь, когда прекрасная мечта детства наконец-то вот-вот превратится в реальность? Я не знал: ничто не подсказывало мне ответа, а чувства были в смятении. Я только слышал настойчивый зов моря.

Я докурил сигарету, перевел рычаг отопления в положение «прохладно» и провалился в сон, успев только чуть помечтать о Лэрге.

Глава 2 Запретный остров

20 октября

Я очнулся от глубокого сна и зажмурил глаза, ослепленный резким светом ламп дневного света. Дежурный водитель склонился надо мной и что было сил тряс меня за плечо:

– Я принес вам чашку чая, сэр. Капитан Флинт просил передать, что отъезд назначен на четыре десять.

– А сейчас сколько?

– Без пятнадцати, сэр. Я подброшу вас за двадцать минут. Эй, вы проснулись, сэр?

– Да, совсем проснулся, спасибо.

Я сел и протер глаза. Даже при практически выключенном отоплении в комнате было невыносимо жарко. Я вспотел и чувствовал себя разбитым после сна в душной комнате. Чай оказался черным, крепким и чересчур сладким. Я встал, умылся, побрился, натянул на себя все самое теплое: два свитера и куртку с капюшоном. Затем упаковал ботинки и надел резиновые сапоги: лучше уж идти в них, чем тащить на себе. На улице было холодно и ветрено, но облака развеялись, и на небосклоне сияли звезды. Полумесяц навис низко над лагерем, будто с неодобрением уставившись на царивший там беспорядок. У столовой виднелся силуэт «лендровера» с выключенными фарами, вокруг сгрудилась группа отъезжающих, едва различимая в неясном свете.

– Это вы, Росс? – послышался голос Флинта.

Он забрал мой рюкзак и забросил его в машину.

– У нас нет с собой горячего кофе, не хватило времени. Все в сборе, водитель?

– Так точно, сэр.

– Замена Макгрегора?

Из глубины «лендровера» отозвался голос:

– Есть, сэр, Патридж.

– Отлично, тогда потеснитесь, ребята…

Мы залезли внутрь. Здоровый громила с квадратным подбородком, закутанный в толстую, как одеяло, куртку из овечьей шерсти, примостился рядом. Он был простужен и шмыгал носом. Майор представил моего соседа как майора Макдермота.

– В течение ближайших двенадцати часов вы, ребята, собратья по несчастью. Вся загвоздка в том, что Стрэттон до сих пор колеблется. Черт его знает, решится ли он выйти в море. Никто ничего не знает, кругом сущий бардак.

Произнося свою яростную обвинительную речь, Флинт выглядел усталым и раздраженным.

Мы выехали через ворота и направились к ангару – залитый лунным светом, он смотрелся довольно мрачно. Вертолет стоял на взлетной площадке. «Лендровер» подъехал к нему впритык: Адамс поджидал нас рядом с вертолетом, пританцовывая и подпрыгивая, чтобы хоть как-то согреться в пронизывающем холоде осеннего утра. Ветер намел на взлетной площадке замысловатые узоры из песка. Честно говоря, я не ожидал, что придется лететь на вертолете. Мне показался странным такой способ доставки на корабль, но когда мы уселись внутрь, то стало очевидно, что выбора нет – иначе нельзя было добраться до десантного корабля. Я увидел на карте, что Саут-Форд – узкий канал между Бэнбэкьюла и Саут-Уист, он находится более чем в тридцати милях к югу, и дорогу туда пока не проложили.

Дверь захлопнулась, двигатель взревел, заработал винт, и весь фюзеляж затрясло. Потом земля в иллюминаторе стала удаляться: мы скользили вдоль ангара, содрогавшегося под порывами ветра.

– Вы знаете, что один наш десантный корабль застрял в заливе Шелтера? – проорал мне в ухо Флинт.

Я кивнул.

– Стрэттон попытается ему помочь. Если корабль сам сойдет с мели, то они пойдут прямиком в Карнан и высадят вас там на причал. Ежели ничего не получится, Стрэттон попытается столкнуть его. Тогда, чего доброго, вам придется вернуться несолоно хлебавши в Левенборо. – Он перегнулся через меня и уставился в иллюминатор. – Слава богу, мне не придется плыть с вами, я не выношу качку.

Мы пролетали как раз над Саундом, внизу раскинулись насквозь промокшая под дождем земля, озера, к которым с моря, как длинные, узловатые пальцы, тянулись фьорды. Складывалось впечатление, что вода одержала полную, безоговорочную победу над сушей. В мертвенном лунном свете остров казался страной чудовищ из сказки, он тянулся без конца и края, одна только снежная вершина как-то оживляла однообразный пейзаж. В полпятого, когда мы пересекли Норт-Форд, слабый проблеск зари на востоке потихоньку начал разгораться, осветив зубчатые вершины острова Скай на горизонте. Потом мы пролетели над Бэнбэкьюла и через десять минут увидели корабль, затаившийся на подходе к Саут-Форд. Отлив обнажил его борта, и до сих пор он еще не погрузился настолько, чтобы можно было отплыть.

Вертолет резко снизился, развернулся по ветру и пронесся над кормой корабля. Пока команда спускала на воду шлюпку, Флинт встал и открыл дверь. Струя ледяного воздуха ворвалась внутрь. Нас тряхнуло, и вертолет сел на воду в двухстах ярдах впереди десантного корабля. Двигатель заглох, новый звук донесся в кабину – плеск волн о днище вертолета. Шум моторной лодки тем временем приближался, и вскоре мы перебрались в шлюпку, которая подошла вплотную к вертолету. Над нами висела завеса морской влаги, соленые брызги попадали и на багаж. Юноша в белом джемпере с треугольным вырезом прыгнул прямо на подушку вертолета.

– Флинти, старина, ты что, собрался с нами?

– Ни за что на свете: я собираюсь вернуться и поспать еще часок-другой. Я приехал проследить, чтобы моих парней погрузили как следует. Какие новости?

– Пока никаких. Те крепко сидят на мели. Капитан Кэлведон выходил на связь десять минут назад и обещал, что буквально сразу после разговора они попытаются сдвинуться.

– Хоть бы ему повезло!

– Господи, мы все об этом молимся. Скверное получится дело, если придется еще с ними возиться, – и так тащимся со скоростью двадцать пять узлов, чтобы зайти с подветренной стороны.

– Стрэттон наконец-то набрался храбрости?

– Если 4400 не сдвинется, то что нам остается? Мы сразу же выйдем.

– Удачи вам, сынок.

– Спасибо, она нам не помешает! – Парень перепрыгнул обратно в шлюпку с удивительной легкостью. – Пошли обойдем с нами вокруг острова, Флинти!

– Хватит измываться, маленький негодяй…

Шум мотора заглушил голос Флинта, шлюпка двинулась, оставляя за собой длинный хвост белой пены. Когда серая стальная громада десантного корабля нависла над нами, я обернулся и увидел, как вертолет медленно оторвался от воды и устремился на север в бледном свете разгоравшейся зари.

В кают-компании нас ожидал кофе. После промозглой сырости снаружи мне показалось, что в комнате просто тропическая жара.

– Шкипер вернется с минуты на минуту, – сказал светловолосый парень, который встречал нас. – Он в радиорубке, хочет узнать, как там дела. Меня зовут Джеф Вентворт, я первый помощник. Если вам что-нибудь потребуется, просто дерните за шнурок.

Он указал на звонок.

Я подумал, что все мои желания уже исполнились: горячий кофе и невыразимо прекрасное ощущение морской качки, ясно дававшее понять, что я снова на корабле. Послышался ровный гул двигателя, и я почуял родной, ни с чем не сравнимый запах соленого морского ветра, горячего машинного масла и морских сухарей. Легкое, едва заметное движение вдохнуло жизнь в стальную махину, в чреве которой я находился: мне стало ясно, что мы снялись с якоря.

– Мы уже отошли?

– Да, только что, – пробормотал юноша и вышел.

Макдермот стянул толстенную куртку, и я увидел знаки отличия медицинской службы, змейку Эскулапа, на нашивке, красовавшейся у него на рукаве. Он оказался хирургом, ему пришлось выехать из Эдинбурга после одиннадцати, морем его доставили в Сторновей и на машине через Льюис и Хэррис в Нортон.

– Честно говоря, я надеялся, что мне не придется пускаться еще и в это плавание. Я чертовски плохой моряк и терпеть не могу подобных приключений. Вдобавок я уже понял, что дела парня совсем плохи.

Он нервно закурил. Дверь приоткрылась, и до нас донесся голос, уверенно отдававший команды; кто-то сказал что-то в ответ, и тяжелые шаги прогрохотали по трапу. Гул двигателя изменился, лампочки мигнули. По всей видимости, подключился второй двигатель. Открылась дверь, и вошел капитан Стрэттон, невысокий мужчина средних лет, с ранней сединой в темных волосах. У него был уверенный вид человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись беспрекословно. От долгих бессонных ночей глаза его воспалились и покраснели.

– Извините, что не встретил вас лично. По доносящимся до вас звукам вы, конечно, могли заключить, что мы уже вышли в море.

– Понятно, – ответил Макдермот, – значит, тот десантный корабль крепко засел на мели.

– Да, Кэлведон предпринимает одну героическую попытку за другой, но ему не удастся выпутаться самому. Может быть, он проявляет даже излишнее рвение. Во всяком случае, корабль даже не шевельнулся. Теперь Кэлведон намерен ждать, когда прилив достигнет максимального уровня, и попробовать снова. – Стрэттон выдержал паузу и перешел к изложению собственных планов: – Как вы понимаете, мы не просто так решили сняться с якоря. С попутным ветром мы направимся к Саунд-Хэррис, что займет около трех часов. Если Кэлведон добьется успеха и сам решит свои проблемы, то мы пойдем прямиком в Левенборо, ежели удача ему не улыбнется и на этот раз, то в любом случае мы окажемся ближе к Лэргу, чем сейчас. – Стрэттон наконец обратил внимание на мою скромную персону: – Опытный моряк, не так ли? Настоящий морской волк?

Когда я молча кивнул, он ехидно добавил:

– Хотелось бы верить, что и сегодня вы не оплошаете.

– Я не страдаю морской болезнью, если вы это имеете в виду.

– Как бы вам не пришлось пожалеть о ваших словах, – ухмыльнулся Стрэттон. – Вы когда-нибудь плавали на десантном корабле?

– Нет.

– Качка здесь немного другая. – И он добавил: – Впрочем, милости прошу ко мне на капитанский мостик…

Приглашение означало, что он так или иначе признал во мне моряка. Стрэттон вышел, и спустя мгновение пол заходил ходуном под нами – двигатель заработал на полную мощность. Я смотрел в иллюминатор, как с правого борта удаляется берег. Заря разгоралась все ярче, и вершина горы Геклы окрасилась в кроваво-красный цвет на фоне прозрачного неба, на котором постепенно бледнели и гасли звезды. Сигнальная ракета взметнулась над прибрежными скалами, осветив на секунду чахлую прибрежную траву у их подножия, и с шипением, вспыхнув на прощание, рухнула в воду. Цапля снялась с маленького, заросшего осокой островка и воспарила высоко в поднебесье, в полете ее тонкий силуэт был почти неразличим, только серые крылья трепетали в холодном осеннем воздухе. Пять бакланов с невозмутимым видом выстроились в ряд на рифе, провожая нас заинтересованным взглядом. Это были единственные признаки жизни в окружающем мире, и, укрывшись от ветра за дверцей, ведущей на палубу с подветренной стороны, я смотрел на бесконечную череду волн, уносящихся вдаль.

Кто-то из команды, одетый в штормовку, вырос рядом со мной:

– Спускайтесь вниз, сэр. – Он захлопнул стальную дверь и проверил, надежно ли она закрыта. – Через пару минут мы начнем огибать остров Виэй. Вам мало не покажется.

Пассажирская каюта находилась сразу же за кладовой с обмундированием и представляла собой неубранное помещение, где в беспорядке валялась одежда, стоял столик, погребенный под грудой бумаг, и две койки. Макдермот уже опять напялил на себя толстенную куртку.

– Кажется, пока не очень качает, – промычал он.

– Мы по-прежнему идем с подветренной стороны, – пояснил я.

Мою сумку положили на койку рядом с койкой Макдермота. Я разделся до белья, влез на койку, как следует укутался и натянул на голову два одеяла, чтобы дневной свет, бьющий из иллюминатора, не слепил глаза. Было без десяти шесть. Я, наверное, задремал, но спал очень чутко, отчетливо различая все маневры корабля, звуки, доносившиеся извне, и неумолчный рокот двигателя. Я понял, что мы достигли острова Виэй и пытаемся его обогнуть, потому что качка внезапно усилилась; периодически раздавался страшный скрежет, как будто нос корабля натыкался на невидимое препятствие, при каждом таком ударе корабль скрипел, весь корпус сотрясала дрожь – казалось, он сейчас развалится. Я отчетливо слышал, как бедняга Макдермот завозился в койке, застонал, потом его вырвало.

Стюард разбудил меня вскоре после восьми. Юноша, почти подросток, одетый в пуловер цвета хаки, он протянул мне чашечку кофе, умудрившись не пролить ни капли.

– Не знаю, пойдете ли вы на завтрак, сэр. Шкипер приказал спросить у вас.

Я ответил, что, разумеется, пойду, хотя качка стала еще чувствительнее, чем была, когда я проснулся.

– Где мы? – поинтересовался я.

– Выходим из Лохмэдди, сэр. Через полчаса мы будем у Саунда. Там будет потише, сэр.

Каюта насквозь пропиталась сладковатой рвотной вонью и резким запахом пота. Я оделся и отправился подкрепиться. Завтрак ждал меня в кают-компании: здесь ради уюта стояли мягкие голубые диваны со множеством подушек, а на стене висела фотография десантного корабля 8610 во всей его воинственной мощи. Я перекусил в полном одиночестве, удовлетворившись подгоревшим куском колбасы с лапшой и тостами. Столы были затянуты специальной сеткой, дабы еда не свалилась на пол во время качки. Я выкурил сигарету, предаваясь размышлениям о Лэрге и о корабле, севшем на мель в заливе Шелтер. К счастью, все еще дул северный ветер, если только ночью он не сменил направление…

Я встал и прошел немного вперед, над дверью в каюту капитана была задернута занавеска. Оттуда послышался негромкий храп, а из-за закрытой двери напротив доносилось негромкое постукивание ключа радиста. Я проскользнул к рубке и вошел.

Качка здесь практически не ощущалась. Приземистый коренастый мужчина в джемпере с треугольным вырезом, как у всех офицеров, стоял за штурвалом. Больше никого не было, но дверь на мостик была открыта, и буквально через мгновение на пороге вырос штурман:

– Десять румбов.

– Есть десять румбов, сэр, – отозвался рулевой.

– Так держать.

– Есть так держать, сэр. Отклонение 3,04 градуса.

Вентворт оторвался от столика и взглянул на меня:

– Шкипер завалился спать. А вам удалось соснуть?

– Немножко. – И я спросил у него, нет ли новостей от Кэлведона.

– Ему не удалось справиться в одиночку, по-видимому, из-за ветра. Ветер переменил направление на северо-восточный, и корабль развернуло. Я думаю, когда он пытался столкнуть корабль с мели в первый раз, сорвало якорь. Теперь он практически прижат к берегу с подветренной стороны.

– Сейчас мы направляемся к Лэргу?

Он кивнул:

– Мы подойдем на расстояние выстрела. Кэлведон уже запросил помощи у ВМС. Ближайшая военно-морская база располагается на Клайде, и они, конечно, не бросят десантный корабль на произвол судьбы. Однако мы – единственное судно, которое может достигнуть Лэрга до ближайшего прилива. – Он бросил взгляд вперед, а потом встревоженно посмотрел на правый борт: – Пять кабельтовых.

После резкого поворота штурвала стрелка индикатора справа от рулевого остановилась на пяти. Я подошел к заваленному картами столику, где красовался стаканчик красного дерева, полный разноцветных карандашей. Сверху лежала карта номер 2642, на которой видны были островки и скалы архипелага Саунд, и лишь тонкие штрихи отмечали узкий фарватер.

– Прямо по курсу остров Пэбби, – пояснил Вентворт, облокотившись на столик. – Отклонение 2,96.

– Есть 2,96.

Через открытую дверь я внимательно рассмотрел все внутренности корабля. Трюм был абсолютно пустым с ровными стальными стенами, вздымавшимися вверх. Пол также был стальным и абсолютно ровным, вдали он резко обрывался, переходя в аппарель. За аппарелью виднелась черная полость, предназначенная для высадки десанта; сейчас, задраенная, она выступала в роли переборки, закрывавшей кормовые люки. Сквозь верхнюю узкую щель туда проникала вода, брызгая на крюки, которыми были закрыты решетки. Стальные стены трюма переходили в палубу, на которой стояла небольшая лебедка. Она-то и заслоняла теперь от меня вид на море и острова. Тем временем рулевой доложил:

– Отклонение 2,96.

Прямо по курсу показался остров, изумрудно-зеленый на фоне серого неба, которое заволокло облаками, пока я спал.

Вентворт быстро влез вверх по трапу на мостик над рубкой рулевого. Через минуту он вернулся, успев взять пеленг, и нанес координаты на карту, чтобы проложить курс. Наблюдая за ним, таким ловким, целеустремленным, раскованным, я поймал себя на мысли, что для своих лет он неплохо управляется с судном. Позднее я узнал, что Вентворт из семьи моряков. Его предки, жившие в пору, когда возле каждой деревушки имелся причал с дюжиной шхун, не раз выходили в море. Вентворт гордился, что один из них плавал с адмиралом Нельсоном, который, кстати, родился в деревне неподалеку отсюда – в Бернем-Торн. Отец Вентворта составлял единственное исключение в славном ряду мореплавателей и держал небольшой кабачок в Бернем-Овэри. Сам же Вентворт был душой и сердцем предан морю. Вести корабль на максимальной скорости около десяти узлов по чудовищно сложному фарватеру, сплошь испещренному рифами, было для него частью обыденной рутинной работы, и перспектива встретиться с бушующей Атлантикой сразу за группой островов Саунд ничуть его не волновала. Вентворт отдал приказ о небольшом изменении курса и повернулся ко мне:

– Через полчаса мы подойдем с подветренной стороны к острову Хэррис. Если вам интересно, что нас ожидает дальше, можете полюбоваться… – Он протянул мне несколько аккуратно скрепленных листков метеосводки. – Прогноз вас немного развеселит. – Он усмехнулся, но в его иронии не было ни капли сарказма.

Верхний листок, густо исписанный карандашом, гласил:

«Прогноз погоды на 6.45. Штормовое предупреждение: шквалистый северный ветер, возможен шторм в акватории Рокэл, Бэйли, Фэрос, Юго-Западной Исландии. Северо-восточный ветер в акватории Кромарти, Фортис, Викинг. Отчет на шесть часов: область низкого давления стремительно расширяется на северо-запад по направлению к Норвегии, возможно, она заденет северные территориальные воды Великобритании. Прослеживается тенденция снижения атмосферного давления в течение ближайших суток. Другая область низкого атмосферного давления, расположенная в пятистах милях восточнее побережья Ирландии, практически неподвижна. Появились признаки формирования области высокого атмосферного давления над Гренландией. Прогноз для акватории Гебрид: ветер северо-западный или северный силой до 7 баллов, позднее до 8. Видимость удовлетворительная, местами дождь и дождь со снегом».

– Прогноз сулит нам действительно восхитительную прогулку, – пробормотал я. – А каковы показания барометра?

Вентворт отложил карту и потянулся за вахтенным журналом.

– Давление падает. 9, 82.

Действительно, записи подтверждали, что за последний час давление упало на две десятых и на пять – с момента выхода в море. Скорость ветра достигала тридцати двух узлов, а шторм оценивался в восемь баллов по шкале Бофора. Я невольно оглянулся на незакрытую щель, тянувшуюся почти по всей длине трюма. Страшно было себе представить, во что превратится трюм, если волны во всю мощь начнут захлестывать с подветренной стороны. Словно прочитав мои мысли, Вентворт заявил:

– У нас очень мощные помпы. Прошлым летом нам пришлось дрейфовать почти шесть часов, пока эскадренный миноносец не пришел на помощь. Было нелегко, но мы выстояли. Хотя приятным это воспоминание не назовешь.

В тоне Вентворта послышалась нотка превосходства, свойственная всем морским офицерам.

Ветер обрушился на нас со всей силой, как только мы миновали острова Киллегрэй и Энси. Большой вал надвигался прямо на нас со стороны Тод-Хэд, он был всего в нескольких милях, и на гребне его бушевали и пенились волны. Однако мы упорно держали курс на север, медленно продвигаясь прямо в центр шторма, и каждый метр давался нам с трудом: сталь скрежетала, корпус судна вздрагивал, когда оно врезалось со всего маху в новую волну; потом мы взлетали ввысь и вновь обрушивались в пучину так, что перехватывало дыхание, – и снова взлет на гребне следующей волны. Брызги залетали даже на мостик. Так продолжалось, пока, развернувшись у острова Пэбби, мы не взяли курс на запад – прямо на Лэрг. Теперь мы уже не шли против ветра, но волны продолжали что есть мочи бить в корму с подветренной стороны. Я наконец разглядел пик Чэпэвэл, нависавший зеленой громадой над мрачными холмами острова Хэррис; сквозь плотную пелену тумана, висевшую над волнами, можно было различить даже лагерь, хотя и с трудом.

Как раз когда мы с трудом пролагали путь меж островов архипелага, полковник Стэндинг ломал голову перед мучительной дилеммой: признать правоту своего заместителя или безоговорочно следовать разработанному командованием плану операции. Майор Брэддок ворвался к нему в кабинет около девяти и жестко потребовал немедленно вывезти весь личный состав с Лэрга. Брэддок ссылался на прогноз погоды, вдобавок он прихватил с собой майора Рафферти, чтобы придать больший вес своему демаршу. Разумеется, у Брэддока были веские основания личного свойства стремиться к тому, чтобы люди покинули Лэрг как можно быстрее, впрочем, о них он предпочитал не распространяться, справедливо полагая, что ни майора Рафферти, ни тем паче полковника Стэндинга они никоим образом не касаются.

Вкратце речь Брэддока сводилась к следующему: погода испортилась, и десантный корабль терпит бедствие. Если его и удастся снять с мели без повреждений, то в любом случае командование эскадры в Плимуте отзовет оба десантных корабля из акватории Шотландии после такого прецедента. Таким образом, для армии остается последняя надежда на траулер, который в настоящий момент стоит на рейде в Клайде и уже законсервирован на зиму. Возможно, потребуется месяц, чтобы привести его в рабочее состояние. Единственная альтернатива – зафрахтовать какое-нибудь торговое судно, что займет кучу времени и недешево обойдется командованию. Тем временем гарнизон на Лэрге должен будет получать довольствие вертолетом.

Рафферти подтвердил, что запас продовольствия и топлива на острове достиг такой критической точки, что оставшемуся там отряду при соблюдении уставных норм его хватит максимум на пару недель. Он также подчеркнул, что все основные радарные установки, за исключением одной, уже вывезены с острова. Кроме того, остались еще четыре неразобранных барака и порядочное количество снаряжения, одежды и других припасов, но реальную ценность из всего этого представляют только бульдозер, два тягача, с десяток трейлеров, нагруженных разными приборами, и один вездеход. Все они могут быть доставлены прямо на десантное судно в кратчайший срок.

Брэддок еще утром побывал в метеобюро, и сейчас при нем была метеорологическая карта, которую для него начертил Клиф Морган. Это был составленный Клифом прогноз на полночь. На карте была обозначена «депрессия сложного строения» в виде области очень низкого давления над Гренландией, отмеченной как «установившаяся», и обширная область, простирающаяся сразу же за Исландией на запад до побережья Лабрадора, с давлением в центре в 1040 миллибар или больше. Между областями низкого и высокого давления изобары сильно сближались, а сразу же к востоку от Исландии почти соприкасались. Красными стрелками был обозначен сильный воздушный поток с севера.

– При северном ветре, – заметил Брэддок, – оба десантных судна могут без всякого риска подойти вплотную к берегу. Может быть, это будет наш последний шанс.

И Рафферти согласился с ним.

Если бы такое предложение сделал Рафферти, то Стэндинг мог и принять его. По крайней мере, он мог бы по телетайпу запросить у командования санкцию на подобные действия. Рафферти, как все ирландцы, умел убеждать людей. Но, столкнувшись с категорическим требованием Брэддока немедленно приступить к эвакуации, Стэндинг проявил непреклонность.

– У меня есть приказ, он касается и вас, майор Брэддок, – заявил он. – Наша задача – проводить эвакуацию в соответствии с планом.

– Но ведь погода… Нельзя же просто проигнорировать погоду. – Брэддок закончил нетерпеливо, почти со злостью: – Ладно. Нет нужды пороть горячку. У нас есть еще время до вечера. Тогда мы и решим это дело.

Всегда легче отложить решение и положиться на случай. Но, по правде говоря, только Клиф Морган, единственный из всех в Нортоне, кто был непосредственно связан с базой, непрерывно следил за состоянием погоды. Телетайпы все время, лист за листом, бомбардировали его данными о давлении. К одиннадцати часам общая картина погоды прояснилась до такой степени, что он убедился окончательно: его предчувствие оправдалось, и Гебриды лежат как раз на пути полярного воздушного потока значительной силы. Обширная, мощная область низкого давления по соседству с гренландским максимумом погонит огромные массы воздуха из заледенелых пустынь полярных морей. Этот холодный сухой воздух будет подтекать под теплые массы, более влажные, охлаждая их и конденсируя пар. Снегопад на далеком севере до Баренцева моря, крупа и дождь далее к югу, а над Гебридами – ясное небо или, может быть, легкий слой облаков.

Такой должна была быть естественная картина. Но в это утро перед выходом на дежурство Клиф Морган снова связался с «Арктик рейнджер» и «Лэрд Брора». Оба траулера сообщили о сильном волнении, все еще набегающем с севера, но ветер постепенно смещался к западу, и атмосферное давление было на 2–3 миллибара ниже прогноза. А теперь и с Фэроса сообщали о низкой облачности и дождевых шквалах. Больше всего Клифа беспокоила природа этой области низкого давления – будучи результатом слияния двух депрессий, она была неустойчивой, как все слишком сложные системы. Глядя на строчки сообщений, он думал, что при таких обстоятельствах эта обширная область низкого давления может стать еще более неустойчивой.

Вскоре после одиннадцати часов он позвонил в лагерь. Полковника Стэндинга не оказалось в кабинете. Ему ответил Майк Фергюсон. Он выслушал соображения Клифа и согласился передать полковнику Стэндингу, чтобы тот позвонил в метеобюро. А тем временем он передал это сообщение майору Брэддоку, и именно Брэддок доложил о нем полковнику, как только тот вернулся. Более чем вероятно, что он использовал смутные опасения Клифа Моргана – а в тот момент они именно таковыми и были, – чтобы подкрепить свои собственные доводы. Почти наверняка Стэндинг эти опасения отверг. Будучи подчинен министерству авиации, Клиф не имел никакого отношения к армии. Стэндинг никоим образом не был обязан принимать прогнозы местного метеобюро или хотя бы советоваться с ним. Он вполне мог подумать, что Брэддок сгущает краски. Во всяком случае, он не стал звонить Клифу Моргану, решив дождаться флотского прогноза, который должен был поступить через два часа.

В час сорок в столовой вокруг репродуктора собралось много офицеров. Метеосводка была почти такой же, как и накануне, – штормовые предупреждения, формирование сложной области низкого давления, в результате чего массы холодного воздуха с севера устремятся на большую часть Британских островов. Метеосводка для Гебрид была не хуже, чем в шесть сорок пять, – ветер с севера, постепенное усиление ветра с 8 до 9 баллов; видимость хорошая, но возможны дождевые шквалы.

В результате полковник Стэндинг не предпринял никаких действий. Говоря по правде, на этой стадии он уже и не мог много сделать, но другой командир на его месте нашел бы нужным зайти в метеобюро и поинтересоваться местным прогнозом. Не исключено, что Стэндинг не сделал этого и по личным соображениям. Он был человек строгих нравственных правил и, зная прошлое Клифа, вероятно, невзлюбил его.

Я пропустил флотскую метеосводку в час сорок, так как в это время лежал на своей койке. Я не спал, а просто лежал, потому что лежать было легче, но, даже вытянувшись на спине, приходилось крепко держаться. Судно сильно качало, время от времени раздавался яростный грохот, как от пушечного выстрела, и каюта начинала вздрагивать и вибрировать. Позади меня на своей койке стонал Макдермот. Беднягу давно уже выворотило наизнанку, и дважды он падал на пол.

Около четырех часов дня я встал и принял душ. Душевая находилась на правом борту, и сквозь иллюминатор я мог видеть море с наветренной стороны. Вид был скверный, тем более скверный, что мы проходили через шквал. Дневной свет с трудом пробивался сквозь низкие тучи, было почти темно. Видимость плохая, волнение очень сильное – ветер срывал верхушки волн, образуя длинные полосы пены. Я прошел по узкому проходу в рулевую рубку. На вахте стоял Стрэттон. Опираясь о стол, где были разложены карты, он вглядывался в море через передний иллюминатор. Он не успел побриться, и в этом странном полусвете щетина на его щеках казалась почти черной. Судно внезапно накренилось, и меня бросило через всю рубку. Шкипер обернулся, когда я очутился совсем рядом с ним.

– Приятно видеть, что вы не поддаетесь. – Он улыбнулся, но оставались серьезными глаза. На его осунувшемся лице читалось внутреннее напряжение. – По моим расчетам, мы должны быть где-то здесь. – Он обвел карандашом маленький кружок на карте.

Прикинув на глаз расстояние до Лэрга и сопоставив его с масштабом карты, я понял, что нам осталось еще пройти миль восемнадцать. Но я понимал, что исчисление пути не могло быть точным в этих условиях.

– Успеем мы добраться засветло? – спросил я.

Он пожал плечами:

– Скорость снизилась до шести узлов. Барометр падает, встречный ветер усиливается. Налетает внезапно, порывами. Мы, наверное, попали в циклон. – Он передал мне судовой журнал. Атмосферное давление снизилось до 976, скорость ветра 40–45 узлов, сила 9 баллов. – Похоже, ребята из метеобюро дали маху. – Он показал мне флотский прогноз на час сорок дня. – Если ветер еще больше усилится до того, как мы укроемся в Шелтер-Бэй, нам придется повернуть обратно. – Он взглянул на экран радара. Тот был установлен на максимальное расстояние – 30 миль, но показывал только мерцающие точки по всему экрану. Луч радара затемнялся шквалами дождя, рассеивался бушующими волнами. – Скоро мы увидим Лэрг. – Он не столько утверждал, сколько пытался убедить себя в этом: мне показалось, что он рад моему обществу. – Плавали когда-нибудь в этих водах? – Он переключил радар на 15-мильный радиус.

– Нет, – ответил я. – Но на Тихом океане бывает так же скверно, как и в Атлантическом, да и Индийский во время муссонов не подарок.

– Я никогда не командовал настоящим судном, – сказал он. – Всегда только десантным. – И, помолчав, добавил: – Если учесть, для какой цели строятся такие суда, они удивительно хорошо держатся на плаву. И все же есть у них и свои ограничения. Уж больно сильно их захлестывает.

Словно в подтверждение его слов, огромная до жути волна поднялась стеной над правым бортом носовой части и упала с грохотом, потрясшим все судно. Зеленая масса воды полилась через борта, обрушиваясь водопадом в колодец трюма. Я смотрел, как помпы выбрасывают ее через решетки, и прикидывал, как долго они смогут еще справляться с таким поступлением воды. Появился стюард с двумя кружками чаю. Он в кровь разбил себе лоб; кровь была и на кружках, которые он торопливо сунул нам в руки, с трудом удерживая равновесие, пока судно поднималось на большую волну и затем круто сползало с нее.

– Как там под палубами, Перкинс, все в порядке?

– Не так уж плохо, сэр, по такой-то погоде. – Он быстро глянул наружу через иллюминатор и тут же отвел взгляд, словно его испугало то, что он увидел. – Скоро прибудем в Шелтер-Бэй, сэр?

– Через два-три часа. – Голос Стрэттона звучал спокойно и деловито. – Когда доберемся туда, принесешь нам кофе и сэндвичи. К тому времени я успею проголодаться.

– Очень хорошо, сэр. – И мальчишка убежал, успокоенный. Он рад был оставить мостик, где был воочию виден разгул стихий.

Шквал сменился дождем со снегом, а затем пошел град, но шум от него был не больше, чем от брызг, которые пулеметными очередями били в стены рулевой рубки. И вдруг шквал прекратился, стало светлее. Экран радара больше не заволакивали пушинки. Он все еще был усеян мерцающими искорками из-за сильного волнения, но в верхней его части появилось и исчезло большое неровное пятно: луч радара отметил появление на горизонте острова Лэрг.

Приблизительно полчаса спустя наблюдатель с открытого мостика, расположенного прямо над рулевой рубкой, доложил:

– Впереди с правого борта земля, сэр!

– Пусть он даст азимут, – передал капитан через рулевого.

Рулевой повторил приказ через переговорную трубку, а потом сообщил:

– Азимут Грин 05 или, может быть, 010. Он говорит, что из-за сильной качки не может определить точно.

Стрэттон взглянул на экран радара, затем надел толстую байковую куртку и вышел через дверь левого борта, оставив ее открытой. Рулевая рубка наполнилась яростными порывами холодного ветра, клубами тумана и брызгами. Он вернулся через минуту:

– Это конечно же Лэрг – азимут 03, насколько я могу определить. Волнение сильное, ветер дует, как в аду.

Но мы, по крайней мере, увидели остров. Я склонился над столом штурмана, следя, как тот заполняет журнал, и от всей души надеясь, что Шелтер-Бэй даст нам защиту, в которой мы так нуждались. Нам осталось ходу всего два часа. Но едва я чуть успокоился, предвидя скорое избавление от качки, как рулевой, услышав что-то через переговорную трубку, объявил:

– Наблюдатель что-то говорит насчет метеосводки, которую сейчас передают по радио.

Стрэттон на мгновение оторвался от карты и с изумлением посмотрел на рулевого; я и сам ощутил, что происходит нечто странное. Перед тем как идти на мостик, я поговорил с одним из радистов и многое узнал о порядке приема передач. На борту было два радиста, которые работали вахтами по двенадцать часов. Главным источником информации для них была метеосеть береговой охраны – либо Роузит, либо Лондондерри. Когда они не выходили на сеть береговой охраны, то держали рацию настроенной на частоту 2182 килогерц – международную частоту для сигналов бедствия. Любые сообщения, получаемые на этой частоте, передавались через громкоговоритель на верхний мостик.

– Что-то насчет траулеров, – доложил рулевой.

Я думаю, мы со Стрэттоном оба решили, что сообщение – от траулера, ведущего лов на больших глубинах. Траулеры и некоторые другие мелкие суда иногда используют частоту 2182 килогерц для голосовой связи.

– Наблюдатель говорит, что не все понял. Слишком много помех.

– Спроси его, может быть, это сигнал бедствия?

– Нет, сэр. Точно не SOS. Вызывают нас.

Стрэттон, конечно, не стал прерывать радиста во время приема сообщения. Мы ждали, корабль болтало, а очертания острова Лэрг на экране радара становились все отчетливее. Наконец в рубку вошел радист:

– Сводка погоды специально для вас. – Он качнулся, но обрел равновесие и положил на стол записанное карандашом сообщение. Оно было от Клифа Моргана. Сообщение гласило:

«СМ3СМХ для L8610. Извещаю: погодные условия в течение ночи могут ухудшиться. Траулеры к ЮВ от Исландии сообщают, что сейчас ветер восточный, сила 9 баллов. В 5.30 в их районе он был западным. Подозреваю местное возмущение. Если интерпретация верна, оно может захватить ваш район завтра рано утром. Это сообщение неофициально. Желаю удачи. Морган».

Он мог бы добавить: «Да поможет вам Бог». Местное погодное возмущение в довершение всего, что мы уже имеем… Стрэттон внимательно разглядывал листок, щелкая костяшками пальцев.

– Как, черт побери, он мог связаться с траулерами на юго-востоке от Исландии?

– Он ведь радиолюбитель, – заметил Спаркс.

– Ах да, конечно. Ты уже говорил. – Стрэттон выпрямился. – Свяжитесь с береговой охраной. Сверьте это с их данными. – Ему приходилось перекрикивать грохот бушующих волн.

Корабль нырнул, бросив нас на штурманский столик. Затем раздался грохот, словно на палубу высыпали груз кирпича, и рев водопада, когда вода хлынула в трюм.

– Местное возмущение! А это что такое, по его мнению? – Стрэттон глянул на свои ручные часы и затем на радар. Ближайшая точка острова Лэрг как раз коснулась десятимильного круга. – Два часа ходу. – И он надолго замолчал.

Клиф Морган провел свой последний сеанс связи с траулерами в пятнадцать тридцать семь. Он сразу же передал полковнику Стэндингу эту информацию, а также совет вернуть L8610 под защиту Гебрид, пока картина погоды не прояснится. На это Стэндинг ответил отказом – хватало забот и с десантным судном, севшим на мель, и с раненым. У него из головы не выходили две вещи. Военный буксир, находящийся сейчас в проливе Минч и направляющийся к проливу Хэррис, вынужден был сбавить скорость. Перед ним на столе лежало сообщение о том, что потребуется по крайней мере еще двадцать четыре часа на то, чтобы добраться до Лэрга. Второе, что его заботило, – это положение нашего судна, L8610. Через каждые два часа мы выходили на связь с транспортным отделом базы, и во время последнего сеанса в три часа передали, что находимся в 20 милях от Лэрга.

Клиф утверждал потом, будто пытался добиться от Стэндинга, чтобы тот передал информацию дальше.

– Я предупредил этого подлеца. – Так он излагал это впоследствии. – Я предупредил его, что если он не передаст эти сведения дальше, то будет нести ответственность за любые последствия. – Но на Стэндинга, без сомнения, уже давила ответственность за то, что успело произойти. Он полагал, справедливо или нет, что неофициальные сообщения вроде этого только запутают Стрэттона. На самом деле он, вероятнее всего, твердо решил не предпринимать ничего, что могло бы побудить Стрэттона вернуться обратно.

– Я предупредил его, – говорил Клиф, – что он берет на себя ужасную ответственность. Вы скрываете, твердил я ему, жизненно важную информацию от человека, у которого есть полное право получить ее.

Надо признаться, что Клиф тогда взорвался. Он вышел из кабинета Стэндинга и пошел прямо к майору Брэддоку. Мой брат придерживался той же линии, что и Стэндинг, хотя и по другим причинам. Он хотел, чтобы L8610 пристал в Шелтер-Бэй и эвакуировал персонал. По крайней мере, я это вижу исходя из его последующих действий. Он решил во что бы то ни стало вывезти персонал базы с острова, прежде чем вся эта операция сорвется из-за отсутствия кораблей.

Не добившись ничего от Стэндинга и Брэддока, Клиф решил отправить сообщение сам. Его передатчик мощностью в 200 ватт обеспечивал радиус голосовой связи на СВЧ до тысячи миль в зависимости от условий. В результате его сообщение принял еще один траулер, «Викинг фишер», находившийся тогда в 60 милях к югу от Исландии. В семнадцать шестнадцать это судно связалось с ним и сообщило о падении атмосферного давления на 2 миллибара.

А тем временем и в метеорологическом бюро стали постепенно понимать, что картина погоды, сложившаяся на северном побережье Британских островов, осложняется резкими локальными понижениями давления. Но флотская метеосводка на семнадцать пятьдесят восемь не отразила этого. Штормовое предупреждение касалось только северных ветров, и выражение «поток полярного воздуха» было употреблено в первый раз.

– Ладно, хватит об этом, – сказал Стрэттон, накалывая листок с прогнозом Моргана на крючок над штурманским столом. – Может быть, в полуночной метеосводке появится что-нибудь новенькое. Поток полярного воздуха… – Он покачал головой. – Если бы я знал это в час сорок, то повернул бы обратно. И все же это, наверное, означает «северный ветер» – думаю, все будет хорошо, стоит только добраться до Лэрга. – И он оперся локтями о стол, не сводя глаз с экрана радара, словно стараясь ускорить медленное, словно неохотное продвижение светового пятна, представляющего собой остров Лэрг.

Когда начало смеркаться, на западном горизонте появилась оранжевая кайма, мрачное сияние, которое только подчеркивало угрюмость темно-серых туч, несущихся почти над головой. В тот момент мне показалось, что я мельком увидел громаду острова Лэрг – на миг явилось перед глазами нагромождение черных скал, словно выброшенных из моря. Затем оно исчезло. Оранжевый свет, высветивший на мгновение силуэт острова, вдруг погас, словно кто-то задул свечу. И опустился сумрак, непроглядный мрак, постепенно скрывший от нас ярость холодного бурного моря. А после этого для ориентировки оставался только радар.

В восемнадцать пятьдесять семь мы прошли южнее Флэдди – одинокого островка к востоку от Лэрга. Затем на экране радара возникли Хое и Рудха – две россыпи точек. А впереди и чуть правее находилась тяжелая масса самого Лэрга. В течение следующей четверти часа море было скверным – волны вздымались в диком хаосе, их вершины обрушивались справа на носовую часть корабля, и грузовую палубу все время заливало. В тусклом свете, падавшем от фонаря на верхушке мачты, было видно, как вода каскадами переплескивалась через борта – потоки воды обрушивались на палубу почти без перерыва. Вся передняя часть корабля казалась наполовину затопленной. Затем, когда мы вошли под укрытие мыса Мэйлсгэар, восточной оконечности Лэрга, стало поспокойнее, верхушки волн, хотя еще белые от пены, сделались ниже стальных стен корабля. Помпы отсосали воду с грузовой палубы, мы могли стоять в рубке, не цепляясь за штурманский стол.

Мы наконец приплыли. Мы входили в бухту Шелтер-Бэй, и впереди нас горели огни лагеря и прожектора на пристани. Там же, как выбросившийся на берег кит, лежал 4400. Над Тарсавалом низко, как одеяло, нависла темная туча, а под ней смутно рисовался Лэрг.

Дом моих предков. Я увидел его впервые ночью, в жестокий шторм, подплывая к берегу после трудного плавания… Но именно так это и должно было произойти. Я стоял в рубке, глядя на остров через иллюминатор, запечатлевая в своей памяти эту картину – картину, которую я когда-нибудь перенесу на холст, – угрюмую, страшную, но прекрасную. В эту ночь, наполненную диким воем ветра, который дул со стороны Тарсавала, срывая с бурунов пену, я ощущал странный покой. Казалось, всю свою жизнь я шел к этому моменту.

А затем внезапно ожил инстинкт моряка, и я осознал, что Стрэттон не собирается бросать якорь. Он не уменьшил скорость, и корабль продолжал идти внутрь бухты прямо на другое десантное судно. Сейчас Вентворт находился в рулевой рубке. Боцман тоже. А люди уже бежали вдоль боковых палуб, направляясь к платформе на баке. Я уловил конец распоряжения Стрэттона:

– …бросайте лот и фонарем сигнальте о глубине. При глубине в двенадцать футов я даю задний ход. Понял, номер первый? Боцман, вы бросаете якорь по моей команде. И быстро отпускаете трос, чтобы якорь не полз по дну. Понятно? Прилив почти окончился. У нас мало времени.

Когда все разошлись, Стрэттон взбежал по лестнице на квадратную платформу верхнего мостика, чтобы оттуда управлять судном. Я последовал за ним.

– Обе машины малый вперед, – приказал он через переговорную трубу.

Обороты моторов замедлились, и корабль заскользил, медленно и неуклонно приближаясь к берегу. Севший на мель LCT вырастал из мглы. Включили прожектор, и я разобрал номер на его корпусе – L4400, черный на сером фоне. Луч прожектора высветил Вентворта и его людей, суетившихся на баке.

Стрэттон снял с крючка телефонную трубку:

– Эй, на корме, все готово? – Он стоял, пристально глядя вперед сощуренными глазами, и следил, как приближается берег. – Отпускай!

Он повесил трубку; корабль продолжал двигаться без какой-либо помехи; никак нельзя было сказать, что якорь на корме брошен. Мигание фонаря с кормы показало глубину в пять морских саженей.

– Стоп обе машины. – Палуба под моими ногами перестала дрожать. Четыре вспышки. Я видел, как матрос, занятый лотом, ухватился за поручень, изготовившись для следующего броска.

– Обе машины – тихо назад.

Три вспышки. Затем две.

– Полный назад обе… Обе стоп.

Корабль замер неподвижно, слегка поднимаясь на крупной волне и раскачиваясь, будто пьяный. Ветер то оглушительно выл, подобно чертям в аду, то почти замирал. Выстрел ракеты показался мне тонким и каким-то нематериальным, но я увидел, как тросик взметнулся вверх и упал на корму второго десантного судна. Откуда-то выбежали несколько матросов, чтобы схватить его, и спустя минуту трос уже травили на нашем носу.

Через две минуты трос был закреплен, и Стрэттон по телефону отдал приказ выбрать его лебедкой. С минуту как будто ничего не происходило. Впереди снова бросили лот, и фонарь вспыхнул дважды. Затем меня качнуло назад, когда якорь, зацепившись за дно, резко натянул трос. Нос нашего корабля медленно поворачивался в сторону берега. Из рулевой рубки я наблюдал, как провисший, сочащийся водою трос показался из моря, медленно поднялся, потом вдруг натянулся, дрожа от напряжения, разбрасывая брызги. В этот момент нос корабля перестал поворачиваться. Ветер донес до нас нестройный хор приветствий. Берег усеяли люди в плащ-палатках; стоя у самой кромки воды, они что-то радостно кричали.

Нос нашего корабля стал поворачиваться к корме другого судна. Трос на некоторое время провис, затем снова натянулся и выправился, оказавшись на прямой линии между нашим носом и их кормой. Стрэттон тоже почувствовал это:

– Обе машины – малый назад.

А когда винты заработали, он приказал полный назад. Мы напряженно ждали, что произойдет.

– Либо трос сейчас лопнет… – Зазвонил телефон, и Стрэттон взял трубку: – Ладно, пусть лебедка пока работает… Хорошо, боцман. Но не перегревайте мотор. Только поддерживайте ее на ходу, вот и все. Остальное сделают машины. – Он положил трубку. – Кормовая лебедка – абсолютно бесполезная штука, когда попадаешь в передрягу. – Он стоял стиснув зубы, с напряженным лицом. – Трос, того гляди, лопнет. У него предельное напряжение на разрыв всего сорок пять тонн. Не так уж много, когда надо удержать тысячетонное судно. Да, обоим боцманам работы хватит, только поворачивайся, да еще и песок, который нанесло вокруг дна Кэлведона.

Казалось, время остановилось. Весь корабль вибрировал от напряжения. Я отошел от компасной стойки, двинулся на корму и встал на верхней палубе у поручня левого борта. На этой стороне судна было темно. Ни единого проблеска света. Только видно, как винты мощным потоком гонят воду вдоль корпуса, взбивая волны в прозрачно-белую пену. Внезапно я почувствовал толчок. Я решил было, что лопнул трос, но эта единственная тонкая нить, связывавшая нас с L4400, оставалась по-прежнему туго натянутой. До меня донеслось слабое «ура», и затем я увидел, что корма второго корабля сдвигается и медленно выплывает в нашу сторону.

Ко мне подошел Стрэттон:

– Он двинулся. Двинулся. Вы видите, Росс?

В его голосе чувствовалось напряжение, но радость пересиливала. Корма разворачивалась в сторону моря, корабль становился к нам узким концом и так оставался какое-то время, все еще удерживаемый песками, – но вот мы внезапно выдернули его, и Стрэттон приказал остановить мотор, чтобы винты не запутались в кормовом тросе.

Через десять минут оба корабля уже вошли в бухту и бросили передние якоря – оба маневрировали с включенными двигателями, чтобы можно было бросить и задние. На берегу группа матросов вошла по пояс в прибой, пытаясь завести в море шлюпку. Ее подняло на гребень волны, и весла засверкали в лучах прожекторов. Выйдя из полосы прибоя, она, ныряя и поднимаясь, направилась в нашу сторону, подгоняемая ветром. Когда они подплыли, наш корабль уже стоял неподвижно на двух якорях с выключенными двигателями. Одетая в дождевик фигура быстро поднялась по веревочному трапу и, оставляя лужицы воды, направилась к рулевой рубке. Это был огромного роста человек, настоящая гора. В своем дождевике он казался совсем бесформенным. Карие глаза глядели устало, а многодневная щетина почти превратилась в бороду.

– Классная работа, – сказал он. – Я уж было подумал, не застряли ли мы здесь на всю зиму с грузом железного лома на борту. – Он оглядел рулевую рубку. – А где же майор Макдермот? Он нужен в лагере.

– Сейчас я его приведу.

Стрэттон вышел, а великан остался на месте, и с его дождевика стекали на пол ручьи воды. Его лицо казалось безжизненным от усталости.

– Нелегкое было плавание, а? – У него был хриплый и очень низкий голос. Казалось, он выдавливает из себя слова, словно простая беседа дается ему с неимоверным трудом.

– Да, довольно трудное, – подтвердил я.

Он кивнул, коротко и машинально, думая о чем-то другом.

– Этот бедняга кричит часами напролет. – Произнеся это, он замолчал и продолжал молчать, пока не появился майор Макдермот. Он был бледен как полотно и шел осторожно, словно ноги под ним подгибались.

– Капитан Пинни? Я готов следовать за вами. – Судя по всему, он был не в состоянии спасать жизнь человека.

– Можете вы отвезти мистера Росса на берег? – спросил Стрэттон.

– Можем и отвезти, если он готов. – Усталый взгляд остановился на мне без особого энтузиазма. – Я получил указания от майора Брэддока насчет вашего визита. Все будет в порядке, если вы случайно не забредете за пределы лагеря.

В одну минуту я уложил свои вещи. Пока Макдермоту помогали спуститься по трапу, я прощался со Стрэттоном. Я бросил свой рюкзак в шлюпку, заскользил по веревочным ступенькам, цепляясь за стальную обшивку десантного судна. Чьи-то руки поддержали меня, лодка поднялась на набежавшей волне, затем матросы отгребли от корабля, и мы оказались во впадине между волнами. Кругом было море, ужасный мир беснующейся воды. Весла взметнулись, и едва мы выплыли из-за укрытия судна, как ветер ударил нам в лица, обдав россыпью брызг.

До берега было не больше мили, но добираться пришлось долго, даже с мотором. Ветер, падающий вниз с невидимых вершин, дул настолько яростно, что дыхание застревало в горле. Он налетал порывами, выравнивая поверхность моря, швыряя воду нам в лица. Но вот мы наконец достигли полосы прибоя. Набежала волна, приподняв корму, и лодка заполнилась водой. Мы подвели ее к берегу в сплошной массе пены; на мгновение нас подхватила обратная волна, но наконец лодка коснулась берега, и мы выбрались из нее, по колено в воде, и вытащили ее наверх, на бетонный скат погрузочной пристани.

Вот так я впервые оказался на острове Лэрг – насквозь промокший, в кромешной тьме, в которой лишь прожекторы бросали свой отблеск на мокрые от дождя скалы. Больше ничего не было видно, а слышен был только рев прибоя и завывания ветра. Эту ночь я буду помнить всю свою жизнь – ее и следующий день.

Шатаясь под порывами ветра, мы ощупью выбрались на дорогу. Навесной мост, проржавевший, покрытый сверкающими каплями влаги, был перекинут через ручей; одолев его, мы оказались среди развалин барачного лагеря. Повсюду были видны следы эвакуации: обломки, секции разобранных домов, груды каких-то припасов; скользкая грязь блестела в мерцании огней. В короткие промежутки между порывами ветра слышался ровный стук генератора, а в темном пространстве залива два десантных судна, словно два близнеца, выделялись островками света.

В тот момент я остро осознал, какой гнетущей бывает полная оторванность от мира, когда все природные стихии: море, ветер, горы, трава и камни, насквозь пропитанные влагой, – словно объединяются, чтобы подавить человека. Одинокий, совершенно изолированный остров. И условия жизни здесь тоже были хуже некуда. Более половины бараков уже разобрали, два вывезли. Офицеры и солдаты ютились в ужасной тесноте в оставшихся трех. Кухня была заполнена припасами и снаряжением, которые могли испортиться под открытым небом. Военные жили немногим лучше, чем исконные поселенцы, а трудились куда больше. Повсюду можно было видеть солдат, напряженно работавших в грязи, сырости и холоде; они ворчали и чертыхались, но все же время от времени отпускали какую-нибудь шутку. Они вручную стаскивали секции бараков к погрузочной площадке у берега или набивали грузовики припасами.

Пинни отвел нас в свой кабинет, где стояла пишущая машинка на столе рядом с его кроватью в отделенном переборкой углу забитого койками барака. Постели были большей частью незаправленными, одежда и барахло персонала разбросаны в беспорядке. Все говорило о том, что люди слишком устали, чтобы заботиться о порядке. Постель Пинни была не аккуратнее остальных – куча одеял, сброшенных в сторону, когда он с трудом выдирался из сна, чтобы вновь приступить к работе. Две другие офицерские койки имели такой же вид, а еще в отгороженном конце помещения находились радист и его оборудование.

– Сигарету? – Пинни вытащил откуда-то промокшую пачку, и Макдермот взял одну. Когда он прикуривал, у него дрожали руки. – Если вы хотите умыться… – Пинни неопределенно кивнул в сторону раковины. – Или, может быть, вы предпочтете несколько минут отдохнуть?

Макдермот покачал головой:

– Может быть, позже – если придется оперировать. – Он осунулся, скулы резко выступили, кожа посерела и покрылась потом. Он сейчас казался гораздо старше, чем когда поднялся на борт десантного судна. – Сначала мне надо поговорить с капитаном Фэрвезером, а потом я хотел бы взглянуть на парня.

– Что на него смотреть: он едва дышит. – Пинни бросил на меня взгляд. – Я скоро вернусь.

Они вышли, а я снял с себя всю мокрую одежду, растерся полотенцем и надел сухое белье. До меня доносилось лишь слабое гудение радио да изредка скрип стула, когда радист ерзал на сиденье. Он сидел, неуклюже ссутулясь, с наушниками на голове, и читал какой-то роман в мягкой обложке. Во всем этом лагере только он и мог что-то слышать сквозь шторм, преодолевать зияющее пространство, отделяющее Лэрг от внешнего мира.

Сквозь ровный шум генератора и дребезжание неплотно пригнанной оконной рамы до меня изредка доносились голоса рабочих, разбиравших бараки. Я закурил сигарету. В комнате стоял затхлый, кисловатый запах сырости и давно не стиранной одежды. Несмотря на конвекторное отопление, все, к чему я ни прикасался, было сырым. Пара ботинок под кроватью Пинни, словно мехом, покрылась плесенью, с его книг отслаивались хлопья. Из разбитого оконного стекла, кое-как заделанного газетой, тянуло холодом.

Я сел на койку и стал думать о том, каким странным оказалось мое возвращение на родной остров, остров моих предков. Все, что я видел здесь до сих пор, представляло собой только мусор, оставляемый армией при отступлении. Теперь они убирались отсюда: наверное, старый дедушка Росс сейчас смеется в своей могиле, или, может быть, его бесплотный дух витает где-то над вершинами этих гор или лазает по скалам, как дед делал всю жизнь, и ждет, что остров вернется к нему. Его глаза, то голубые, то серые, как сталь, и развевающаяся на ветру борода – я видел его так четко, словно опять сидел у его ног рядом с пылающим камином. Только Яна не было – почему-то я не мог вставить Яна в эту картину. Всякий раз, когда я думал о брате, я видел майора Брэддока с подергивающимся уголком рта и темными, непроницаемыми глазами.

Лэрг и Аласдир Росс подходили друг другу, сливаясь для меня в одно этой темной, сырой, буйной ночью. А вот Брэддок – не вписывался. Брэддок боялся Лэрга – и почему-то я стал думать о смерти, о том, что когда-то сказал мне Ян. Мне не понравилось направление, которое приняли мои мысли, я встал с постели и подошел к радисту. Он оказался из саперов, остролицый юноша с крупными, как у зайца, зубами.

– Вы все время поддерживаете связь с базой? – спросил я.

Он оторвался от своего романа и постучал по наушнику.

– Ага, – кивнул он. – Сижу себе, грею зад и жду, когда они меня вызовут.

– А если вы захотите вызвать их?

– Очень просто: переключаю этот рычажок в положение «Передача» и ору в микрофон.

Да, просто. Его радиостанция была старого армейского образца, с ручной настройкой на фиксированные частоты. Контакт с базой осуществлялся через транспортный отдел. Там сидел такой же дежурный радист у такой же радиостанции. Единственное различие состояло в том, что эта была подсоединена к коммутатору.

– Значит, вы можете отсюда поговорить с кем угодно в Нортоне?

– О, можно сделать даже больше, сэр. Можно отсюда поговорить с кем угодно в Шотландии или в Англии. Можно добраться даже до сраного премьер-министра, если вам надо. – Через армейскую систему связи они выходили на Главное почтовое управление и могли звонить даже в свои семьи. – Тут как-то жена звонила мне из телефонной будки в Глазго, и ее голос гремел, словно колокол. Сейчас связь похуже. Иногда появляются статические шумы, но редко бывает, чтобы мы совсем не могли пробиться в эфир. – Он говорил с сильным шотландским акцентом.

Металлическая коробка, набитая электронными лампами, катушками проволоки и конденсаторами, она, как лампа Аладдина, вызывает из эфира целый мир, все его голоса, которые могут говорить с вами из темной, пронизанной завыванием ветра ночи. Удивительно, что мы воспринимаем беспроволочную связь как нечто само собой разумеющееся, как часть нашей повседневной жизни. А ведь пятьдесят – шестьдесят лет назад… Я подумал о жителях островов: как абсолютно были они отрезаны от мира еще во времена моего деда. На Лэрге существовала так называемая «островная почта» – единственное средство передать сообщение морским путем на большую землю. Надутый воздухом овечий желудок в качестве поплавка, два куска дерева, прибитые гвоздями друг к другу, между которыми помещалось сообщение, плюс Гольфстрим и ветер – только так письмо могло достичь адресата. Эта почта срабатывала три-четыре раза из десяти. По крайней мере, так мне рассказывал дед. А сейчас неотесанному пареньку из Глазго достаточно переключить рычажок.

Хлопнула дверь в конце барака, и вошел Пинни:

– Облака поднимаются. Но ветер ужасный. Стрэттону очень повезло, что он успел спрятаться в Шелтер-Бэй. – Он открыл свой шкафчик и вручил мне тарелку и прочие необходимые принадлежности. – Время завтрака. Мы называем это «день». – И по дороге в столовую, когда мы месили грязь, чтобы присоединиться к очереди, он продолжил: – Жаль, что вы впервые увидели остров в такое время. Лэрг может быть просто прекрасен. В тихий день, когда солнце ярко сияет, воздух чистый, свежий, полно птиц… Самое лучшее место службы, какое только у меня было.

У всех в руках были жестяные тарелки.

Казалось, я опять вернулся на действительную службу в армию. Один из поваров влил мне в тарелку черпак тушеного мяса, картошки и гороха, второй вручил мне ломоть хлеба и кружку с чаем. Мы поспешили обратно в барак, пока еда не остыла на ветру. К нам присоединился еще один офицер – лейтенант Макбрайд. Мы быстро и молча поели. Затем вошел сержант – маленький крепкий ирландец.

– Это правда, будто вы хотите, чтобы генератор опять работал всю ночь?

– Это не я хочу, – ответил Пинни, – а капитан Фэрвезер.

– Это значит, что нужно дозаправить его горючим.

– Следовательно, вам придется его дозаправить, вот и все. Они собираются оперировать.

Сержант ахнул:

– Как, опять? Вот бедняга!

– Лучше проверьте все сами, О’Хэар. Смотрите, чтобы чертова дождевая вода не попала в бак.

– Есть, сэр.

Он вышел, и Пинни, лежа на спине с закрытыми глазами, затянулся сигаретой и сказал:

– Макдермот бледен, словно привидение, и дрожит, как лист. Думаю, он начал блевать, едва судно отчалило.

– Да, его все время тошнило, – ответил я.

Он кивнул:

– Я так и думал. Он ничего не может есть. Боб дал ему пару глотков из аптечки. Я бы вот не смог оперировать на пустой желудок, но все же… – Он опять открыл глаза и, глядя пристально в потолок, глубоко затянулся. – И что я, черт побери, скажу его матери? Рано или поздно полиция найдет ее, и мне придется говорить с ней по радиотелефону, и она будет думать, что это моя вина, хотя виной всему – его собственная дурацкая безответственность. Но этого ведь нельзя сказать ей. – Он закрыл глаза и погрузился в молчание, а через мгновение уже заснул.

Я вынул из его пальцев горящую сигарету и прикрыл его одеялом.

Макбрайд был уже в постели, раздетый до нижней фуфайки и кальсон.

– Вы уж извините нас, – сказал он с сонной мальчишеской улыбкой. – Не очень-то мы общительны, но я не припомню дня, когда довелось бы поспать больше четырех часов подряд. Мы просто спим, когда можем. – И он натянул одеяло на голову. Через мгновение он уже храпел, присвистывая и булькая.

– О, уже отключился, – улыбнулся радист, показывая все свои длинные резцы. – Бывало, из-за храпа Макбрайда я не мог расслышать ни слова из того, что они там передавали на базе.

За перегородкой еще минут пять был слышен невнятный гул голосов, но постепенно он сменился тишиной. После этого единственными звуками оставались шум генератора, завывание ветра, гуляющего в бараке, и храп Макбрайда. Но спали не все. Через ничем не прикрытое окно мне был виден отблеск света из соседнего барака. На фоне задернутых занавесок показалась человеческая тень, искаженная и гротескная, и я знал, что это Макдермот… Макдермот, которого выворачивало наизнанку во время всего плавания, – теперь он пытается починить искалеченное человеческое тело.

Должно быть, я задремал, но лишь на одно мгновение. Я резко проснулся на своем стуле и увидел, что радист трясет Пинни за плечи:

– Капитан Пинни, сэр! Капитан Пинни!

Пинни зашевелился, голова его вылезла из-под одеяла, глаза расклеились и приоткрылись.

– В чем дело, Бойд? Меня кто-то вызывает?

– Майор Брэддок, сэр.

– Значит, это не… – Он посмотрел на часы. – Ну ладно… – Пинком отбросив одеяло, капитан свесил ноги с кровати. Очевидно, он почувствовал облегчение, поняв, что это был не тот вызов, которого он ожидал. – А что нужно майору Брэддоку? – спросил он, протирая глаза.

– Это срочно, сэр. Мы эвакуируемся.

– Эвакуируемся? Чепуха. – Он смотрел на радиста, не веря своим ушам.

– Да, это правда, сэр. Мы отплываем немедленно, сегодня вечером. Я слышал, как он отдавал приказ капитану Стрэттону. 8610 сейчас подходит к берегу.

Это был момент рокового решения, когда был отдан приказ, стоивший жизни стольким людям.

Пинни затряс головой, с трудом возвращаясь к действительности. Через секунду он уже подошел к радиостанции, надел наушники и заговорил в микрофон:

– Это Пинни. – Он сел на стул, который освободил радист. – Да, есть. Ветер с берега, северный. Нет никакого риска… Что?.. Да, но как же остальные запасы? Согласно графику, десантное судно должно было совершить еще шесть рейсов… Да. Да, я полностью согласен, но… – Он рассмеялся. – Нет, жалеть мы не будем. Жизнь здесь – отнюдь не сахар. Только я ведь получил приказ… Да, понимаю, вас назначил Военный совет. Но если подумать, как полковник Стэндинг…

Последовала долгая пауза, после чего Пинни сказал:

– Хорошо, сэр. Но вы должны понимать, что я готов оставаться здесь, пока последняя единица армейского имущества не будет вывезена. А также мои люди… Прекрасно. Ну, в таком случае всего наилучшего. – Он встал и вернул наушники радисту: – Оставайтесь около радиостанции, Бойд, пока вас не вызовут на посадку.

Он постоял с минуту, оглядывая комнату, словно ему было трудно привыкнуть к мысли об отъезде. Затем он разбудил Макбрайда, и в одно мгновение воцарился хаос: кто-то выкрикивал приказы, солдаты ругались и спотыкались, пытаясь спросонья влезть в одежду, которую только что сняли. А за окнами ночь посветлела, звезд, конечно, не было, но очертания громадной массы Тарсавала проступали из тьмы. Ветер по-прежнему задувал очень сильно, налетая яростными порывами, срывая одежду, заставляя людей сгибаться пополам, когда они, спотыкаясь, начали пробираться к берегу.

Послышался мощный рев моторов, и мимо нас проехал шестиколесный «скаммел». На море сквозь дождь пробивались, мигая, огни двух десантных кораблей. На одном из них включили полное освещение; его навигационные огни, красный и зеленый, смотрели в сторону берега, неуклонно приближаясь. Офицеры пытались перекричать рев шторма, но ветер относил прочь их голоса. Мимо меня прошел Пинни, его огромную фигуру высветили фары забуксовавшего в грязи грузовика.

– Лучше поспешите прямо на борт! – Его голос был едва слышен сквозь завывания ветра.

Я стоял на берегу, когда Стрэттон направил свое десантное судно к погрузочному скату. Прибоя почти не было, ветер, дующий вниз, разгладил волны. Со стороны носа корабль казался квадратным, как коробка. Он приближался довольно быстро, со скоростью не меньше двух узлов, и наконец уткнулся в берег, отвратительно лязгнув о камни стальным бортом. Его нос слегка приподнялся и навис над нами. Причальные канаты взлетели в воздух и были подхвачены чьими-то руками; выползли стальные тросы, и кто-то прикрепил их к береговым кнехтам, а затем широко раскрылись носовые двери и выдвинулась посадочная аппарель. Выползшее на берег чудище раскрыло свою пасть, чтобы втянуть в себя все, что только можно сожрать.

Первым к причалу подошел бульдозер. Его гусеницы месили мокрый песок. Он приблизился к краю наклонного мостика, выдвинутого из бортового погрузочного люка, загромыхал вверх по уклону, разбрызгивая капли воды, и проехал в дальний конец танкового трюма. За ним последовал «скаммел», таща на буксире загруженный трейлер; он перебрался через мелководье и пополз вверх по грузовому трапу, где его уже ожидали Вентворт и боцман с половиной экипажа. Они отцепили трейлер и вручную перекатили его на положенное место. «Скаммел» съехал обратно, и к тому времени, когда он вернулся, таща за собой следующий трейлер, первый был уже припаркован и закреплен с помощью стальных пружинных хомутов.

Это продолжалось почти два часа. Свыше тридцати солдат, одетых в непромокаемые плащ-палатки, потели и ругались в тусклом свете посадочных огней; постепенно танковый трюм заполнялся. К одиннадцати часам темп погрузки замедлился, хотя Пинни все еще продолжал посылать разное оборудование из лагеря – всякое мелкое, нетяжелое, собранное в последнюю минуту барахло.

Я работал в танковом трюме почти до половины двенадцатого. К тому времени в распоряжении боцмана оказалось людей больше чем достаточно. Я поднялся в кубрик, занял свою прежнюю койку и привел себя в порядок, после чего отправился в офицерскую кают-компанию, привлеченный запахом кофе. Там уже были Вентворт и Стрэттон, и я сразу понял: что-то не так. Когда я вошел, они едва взглянули на меня, молча, с рассеянными, озабоченными лицами продолжая пить свой кофе.

– Наливайте себе, – сказал Вентворт. Стоявшая рядом тарелка, полная сэндвичей с мясными консервами, осталась нетронутой. – Боюсь, что вы еще мало помокли под дождем на берегу.

Я налил себе кофе и сел за стол.

– Сигарету? – Я протянул пачку Стрэттону.

Он машинально взял сигарету и закурил, не произнося ни слова. Вентворт отрицательно покачал головой. Рядом с рукой Стрэттона на столе лежал официальный бланк сообщения. Он посмотрел на часы. Это был бессознательный жест, и у меня возникло впечатление, что он уже знал время.

– Еще полчаса до отлива. Если придется разгружаться, свозить все это тяжелое барахло на берег… – Он не кончил фразу, вопрос повис в воздухе.

– А может, ничего и не случится – ведь ветер пока северный? – В голосе Вентворта звучала настойчивость.

– Тогда мы будем выглядеть ужасно глупо. Но пусть лучше я выставлю себя дураком… – Он сердито покачал головой. – Если бы только я услышал это на два часа раньше, до того как мы причалили… – Он устало потер глаза и отхлебнул кофе. – Слава богу, только один из нас застрял на берегу. Если бы Кэлведон не взялся так горячо за дело… – Он зажег свою сигарету. – Я бы что угодно отдал, чтобы сейчас оказаться на якоре там, в заливе, вместе с 4400.

– Может, обойдется, – гнул свое Вентворт. – В полуночной метеосводке ничего такого не обещают. Только локальные понижения давления, вот и все. А ветер – северный…

– Конечно, не обещают. Это местное. Что-то сугубо местное. – Стрэттон покачал головой. – Боюсь, ничего другого не остается. Придется разгружаться. Порожняком мы сможем отплыть – на сколько раньше? На час?

– Где-то на три четверти часа.

– И то хлеб. Найдите Пинни. Объясните ему ситуацию. И пусть он немедленно приступает к выгрузке.

Вентворт одним глотком допил свой кофе и быстро вышел. Стрэттон откинулся на подушки дивана и со вздохом закрыл глаза. Усилие, затраченное на принятие решения, совершенно опустошило его. Я подумал о напрасных трудах – ведь все эти трейлеры и машины придется выгружать тем же людям, которые их грузили, уставшим до изнеможения.

– Вы встречались с этим парнем, Морганом. Насколько он компетентен? – Стрэттон открыл глаза и пытливо взглянул на меня.

– Думаю, он очень компетентен, – ответил я и поведал ему кое-что о жизни Клифа и о написанной им книге.

– Жаль, что вы не рассказали мне все это раньше. Я бы отнесся к нему более серьезно. – Затем он добавил со злостью: – Но ведь все это, черт возьми, было передано неофициально. Береговая охрана ничего не знает. Они не смогли передать мне ничего нового: ветер северный, сила – девять, возможно усиление. Они сверяются с Брэкнэллом. Но, голову даю на отсечение, они ничего не знают. Вот, прочтите. – Он протянул руку и передвинул ко мне сообщение. – Околополюсная депрессия. Это интерпретация Моргана. И он основывается на контакте с единственным траулером, шкипер которого, насколько я их знаю, может быть в стельку пьян.

Сообщение было безличным, официальным, почти холодным, если принять во внимание содержащиеся в нем данные:

«СМ3СМХ для LСТ 8610 и 4400. Срочно. Предполагается образование полярной воздушной депрессии, которая неминуемо охватит район Лэрга. Советую приготовиться к ветру ураганной силы через несколько часов. Вероятное направление – северо-запад. Интерпретация основана на контакте с «Викинг фишер» в 23.47. Траулер, находящийся приблизительно в 60 милях южнее Исландии, сообщает: ветер юго-западный, скорость свыше 80 узлов, волнение штормовое, видимость почти нулевая из-за сильного дождя со снегом. Барометрическое давление – 963, продолжает падать, скорость падения 16 миллибар за час. Пытаюсь восстановить контакт. Интерпретация неофициальная, но я верю в ее правильность. К. Морган, офицер метеослужбы, Нортон».

С минуту я молчал. Я мысленно представил Клифа: как он сидит в своей комнате с наушниками, прилипшими к голове, с пальцем на телеграфном ключе; и этот большой исландский траулер почти в четырех сотнях миль к северу от нас – как море швыряет его, словно игрушку. Я подумал, что почти нет шансов восстановить контакт с ним, пока центр шторма не сместится из того района, если, конечно, к тому времени будет с кем устанавливать контакт. Полярная воздушная депрессия. Я слыхал о таких вещах, хотя никогда раньше не плавал в тех водах. Я не испытал этого на себе. Но теорию я знал. Теория была очень простая.

Огромная масса воздуха устремляется, словно в трубу, в зазор между областью низкого давления над Норвегией и областью высокого давления над Гренландией, и эта чудовищная масса своим весом создает мощный поток – ветер, несущийся на юг. И вот где-то намечается слабинка, небольшой участок с чуть более низким давлением. Ветры всасываются туда, закручиваются в воронку, и возникает вихрь, который, раскручиваясь, еще более понижает давление в своем центре: оно все падает и падает, скорость и размеры вихря все увеличиваются, пока он не превращается в тайфун, в смерч непредставимой силы. А поскольку этот вихрь входит в более крупный поток полярного воздуха, он обязательно должен устремиться к югу, и скорость его продвижения будет велика, не меньше скорости самого ветра.

– Ну… – Я заметил, что Стрэттон смотрит на меня. – У него есть и другие контакты, – сказал я. – Те два траулера…

– Но ведь в официальном прогнозе нет ничего. Ведь нет ничего официального!

Он пристально смотрел на меня, и я видел в его взгляде страшное напряжение. Никакого страха. Страх, может быть, придет позже. Только напряжение. Он знал, что означает это сообщение, если интерпретация Клифа верна; знал, что случится, если эта штука застанет нас еще у причала. Смерч может наброситься на нас с любой стороны. И северный ветер, от которого мы сейчас так надежно защищены горами Лэрга, вполне может повернуться на 180 градусов. А если это произойдет и ветер задует с юга…

Я почувствовал, как волосы у меня встают дыбом, а по спине бегают мурашки. Я почувствовал внезапную дурноту, и лоб мой покрылся потом, когда я спросил:

– Сколько еще до отхода?

Он не дал прямого ответа. Он подробно изложил всю ситуацию, чтобы я сам смог оценить расклад времени. То судно село на мель в девять сорок пять, через два часа сорок пять минут после прилива. Следующий прилив будет в семь двадцать. Вычесть два часа сорок пять минут, может быть, меньше – скажем, на полчаса, учитывая, как далеко корабль продвинулся к берегу…

…Точно рассчитать было невозможно, но, насколько он мог оценить, мы должны отчалить вскоре после пяти. Я взглянул на свои часы. Без двадцати час. Нам оставалось ждать почти четыре с половиной часа. Проклятые четыре с половиной часа просто сидеть здесь, ожидая перемены ветра – и молясь, чтобы он не переменился, пока мы не отчалим, зная к тому же, что если направление ветра изменится, то корабль окажется просто дырявым корытом.

– Никак нельзя отчалить раньше?

Он покачал головой. Это действительно был глупый вопрос, но я плохо знал этот тип кораблей.

– У него, кажется, двойное дно, правильно? А что там внутри? Горючее?

– И вода тоже. А еще балластные цистерны.

– А сколько это составит?

– Давайте поглядим. Я думаю, что если мы сбросим все, то сможем приподнять судно примерно на восемнадцать дюймов. Сейчас Джефф проверяет отсеки с балластом и водой. Может быть, удастся скомпенсировать часть осадки корабля. Может быть, это даст нам еще несколько минут.

Сидя в тепле и уюте маленькой офицерской кают-компании, ощущая прочность и надежность корабля, неподвижного, как скала, трудно было себе представить, что через четыре часа всего от нескольких минут может зависеть, отчалим ли мы благополучно, или нас разнесет на куски.

– Еще кофе?

Я передал ему свою чашку и опять закурил. Вошел радист и отдал Стрэттону сообщение:

– Береговая охрана только что дала дополнительный прогноз, о котором вы просили.

Стрэттон прочитал его вслух:

– «Ветер северный, сила 9, падает до семи или восьми. Возможны циклоны местного характера с дождевыми шквалами. Видимость в целом отличная». Он бросил бланк с прогнозом поверх остальных. – То же, что и в полуночном прогнозе. Совсем ничего о депрессии в районе полюса. Ничего о ветрах ураганной силы. – Он повернулся к радисту: – Есть что-нибудь новое от Моргана?

Радист покачал головой:

– Я слышал, как он вызывает «Викинг фишер», но не смог связаться с ним сам.

– А траулер ответил?

– Нет.

– Ладно, попробуй добраться до Моргана. Все время пробуй. Я хотел бы сам поговорить с ним. – Он протянул руку к блокноту с бланками сообщений, лежавшему под иллюминатором. – А вот сообщение, которое надо отправить на базу. Когда состоится следующий контакт? Кажется, в час?

Радист кивнул:

– Но я могу связаться с ними в любой момент. Они все время работают на нашей частоте.

– Хорошо. Тогда звякни им. Скажи, что я хочу поговорить с полковником Стэндингом. И пусть они тебе не пудрят мозги, понял? Если он в постели, пусть его вытащат. Я хочу говорить с ним лично. – Когда радист вышел, Стрэттон швырнул блокнот обратно на полку. – Пускай мужики, которые сидят в уютных конторах и отдают приказы, немного недоспят ради нас.

Я пока что принялся за сэндвичи с консервами. У меня было предчувствие, что ночь будет долгой. Стрэттон встал:

– Пойду-ка погляжу, как там ветер. Буду в рулевой рубке.

Позже Перкинс принес еще кофе. Я выпил чашку, решил отнести и ему. Но в рубке капитана не оказалось. Дверь к левому борту была открыта, и ветер порывами гулял по комнате, мерзко подвывая. Я нашел вахтенного матроса, который укрывался здесь от бури. На нем была зюйдвестка и непромокаемый плащ.

– А где капитан Стрэттон? – спросил я.

– В радиорубке. Только что его вызвал радист.

– А как ветер – все еще северный?

– Да, почти. Немного неустойчивый, в зависимости от того, в какой бок Тарсавала он ударяет.

Я подошел к иллюминатору и посмотрел на мокрые стальные палубы, блестевшие в свете погрузочных фонарей. Уже третья часть танкового трюма была очищена, но люди уже двигались медленно, словно в изнеможении. Затем вошел Стрэттон. Он ничего не сказал, только надел свою шерстяную куртку. Я протянул ему кофе, и шкипер быстро его выпил.

– Не знаю, что такое творится на базе. Полковник Стэндинг говорит, будто не имел ни малейшего представления о том, что мы эвакуируемся. Разозлился ужасно, насколько я смог понять. Очень сильные атмосферные помехи. – Стрэттон надел куртку. – Пойду поговорю с Пинни. – Он повернулся к вахтенному: – Если кто-нибудь будет меня спрашивать, то я внизу, на погрузочной пристани.

Когда он ушел, я подсел к штурманскому столу и заглянул в судовой журнал. Атмосферное давление в полночь было 978, после предыдущей записи в одиннадцать часов оно упало на 1 миллибар. Я наклонился и всмотрелся в циферблат барометра – 977. Я постучал по стеклу, стрелка дернулась и остановилась у деления 976.

Время уходило – для корабля, для людей, трудившихся на танковой палубе, чтобы разрушить то, что они сами сделали, – для меня тоже. Я чувствовал это каждой клеточкой тела – кости ныли, во рту пересохло, меня вдруг наполнила усталость и апатия; я словно не мог решиться на что-то, словно ожидал чего-то ужасного. И все оттого, что стрелка стеклянного прибора, похожего на часы, медленно, едва ощутимо сдвинулась. Долгие годы плавания в морях, вахты на мостиках разных кораблей научили меня ценить этот прибор, понимать, что могут значить ничтожные изменения атмосферного давления, если их перевести в характеристики погоды. Где-то в утробе корабля кок потеет в своем камбузе, готовя пищу, чтобы накормить людей, тратящих силы на танковой палубе. Еще ниже инженеры проверяют свои хорошо смазанные сияющие машины, готовя их к предстоящей битве. А где-то далеко, по ту сторону огней, за невидимыми вершинами гор и обрывами Лэрга, по ту сторону взбаламученного хаоса моря, неуклонно растет не знающий жалости враг, похожий на десять тысяч демонических всадников, сбившихся в огромный круг, рыщущих по морю, посылающих за валом вал, в ярости кружащих вокруг гигантского котла с разреженным воздухом. Фантазия? Но в такие ночи, как эта, ум полон фантазий. Наука – для лабораторий. Люди, стоящие один на один с природой, глядящие прямо в лицо ее стихийным силам, знают, что героическая наука, покоряющая мир, – это миф. Наука живет в бетонных зданиях, полных аппаратуры, изолированных от великой силы Земли. И служители этого нового культа редко имеют случай посмотреть в глаза атакующей стихии. Мои мысли были прерваны радистом, сунувшим голову в рубку:

– А где шкипер? Я поймал в эфире этого парня Моргана.

– Он внизу, пошел повидать капитана Пинни, – ответил вахтенный.

Между рулевой рубкой и пристанью располагалась загроможденная грузом танковая палуба, а Клиф Морган не мог ждать.

– Может, я поговорю с ним? – предложил я.

Радист колебался:

– О’кей, почему бы и нет – как один штатский с другим. – Он устало улыбнулся.

Я последовал за ним в его уютную радиорубку. Он надел наушники и протянул руку к микрофону:

– L8610 вызывает СМ3СМХ. Вызываю СМ3СМХ. Вы слышите меня? Хорошо, СМ3СМХ. Мистер Росс хочет поговорить с вами. – Он передал мне наушники.

Я услышал голос Клифа, слабый и металлический. Когда я ответил ему, он сказал:

– А теперь слушай меня, парень. Ты ведь на борту 8610, да?

Я ответил, что это так.

– И вы увязли около берега – это верно?

– Да.

– Значит, вы должны отчалить от этого берега как можно скорее. Иначе может быть очень плохо.

– Мы сейчас разгружаемся, – ответил я. – Чтобы облегчить корабль.

– Скажи капитану – пусть отходит от берега, быстро. Если эта штука настигнет вас до того, как вы отчалите… – Его голос затерялся в хаосе атмосферных помех.

– Сколько времени у нас осталось? – спросил я.

Его голос послышался снова, но слишком слабо, и я не мог разобрать слов.

– Сколько времени у нас осталось? – повторил я.

– …показание барометра? – А затем его голос вновь зазвучал громко и четко: – Повтори, сколько сейчас показывает ваш барометр?

– Девятьсот семьдесят шесть, – ответил я. – Падение на три миллиметра за последний час.

– Значит, он недалеко. Вы можете ожидать почти мгновенного вертикального падения давления, вплоть до девятисот шестидесяти. Следи за ветром. Когда он начнет менять направление… – Голос снова пропал, и я не расслышал остального.

Когда я снова поймал Клифа, он говорил что-то насчет укрытия.

– Тебе удалось еще раз связаться с тем траулером? – спросил я.

– Нет. Но кто-то несколько минут назад просил о помощи – передавал сигнал бедствия, очень слабый. А теперь слушай. Я собираюсь попробовать добраться до Фарерских островов или до метеосудна «Индия». Видишь ли, смерч должен был пройти мимо них. И затем позвоню в Питриви. Передай радисту, что я свяжусь с ним на этой же частоте через час. Удачи вам, конец связи.

Я передал сообщение радисту и пошел обратно в рулевую рубку. Ничего не изменилось. Вахтенный матрос по-прежнему стоял, укрывшись от ветра в дверном проеме. Барометр все еще показывал 976. Сгрузили еще один трейлер, больше ничего. Ветер по-прежнему дул с севера. Оставалось ждать еще четыре часа.

Глава 3 Шторм

21–22 октября

Через несколько минут в рубку вошел Стрэттон. Его шерстяная куртка насквозь промокла.

– Опять дождь. – Он подошел прямо к барометру, постучал по стеклу и занес показание в судовой журнал. – А Макгрегор умер. Только что перенесли на борт его тело. – При свете ламп его лицо казалось бледным и изможденным.

Я передал ему сообщение Клифа, но он только сказал:

– Мы сидим на дне на две трети длины корабля, и я не могу изменить часы приливов.

Ум его был занят, заведен, как пружина, в ожидании решающего момента. Он ушел в свою каюту, и вскоре после этого на корабль через открытый туннель погрузочных ворот вступила небольшая процессия – Макдермот и врач из лагеря, а за ними два санитара с носилками. Приостановив работу, люди стояли молча. Несколько человек подошли, чтобы помочь поднять носилки по крутой стальной лестнице у левого борта. Лежащее на носилках тело было завернуто в белую клеенку, блестевшую в свете ламп. Один раз тело соскользнуло и повисло на лентах, которыми было привязано к носилкам. Санитары остановились, чтобы поправить его, и затем процессия прошла к корме по боковой палубе. В этот момент я увидел их лица – бледные и потрясенные у офицеров, деревянные у санитаров. Они медленно двигались к корме и скоро исчезли из поля зрения. Они несли тело в якорную камеру, но я узнал об этом уже позже, когда смерть заглянула в лицо и нам.

Я вернулся в кают-компанию, и минут через десять туда вошел Макдермот в сопровождении капитана Фэрвезера.

Они выглядели постаревшими и измученными. У них были серые лица, руки дрожали. Оба молча выпили по рюмке виски, затем Макдермот пошел на свою койку, а капитан Фэрвезер отправился обратно в лагерь, чтобы забрать свой чемодан.

К половине третьего вся танковая палуба была очищена от автомашин. К трем часам набегающий прилив стал забрасывать пену прибоя до уровня погрузочного трапа. Барометр стоял на отметке 971, и давление продолжало падать. Больше не было никаких сеансов связи с Клифом Морганом. Не было ничего и от береговой охраны. А ветер по-прежнему дул с севера, ударяя прямо в уткнувшийся в песок нос корабля. В рулевой рубке Пинни спорил со Стрэттоном:

– Господи, парень, за кого же ты нас принимаешь? Люди смертельно устали. Да и я тоже.

Теперь палубы были пусты, весь персонал спустился в теплые трюмы, а Стрэттон хотел отправить их на берег.

– Мне было приказано погрузить людей и все оборудование, какое только возможно. Мы доставили все на борт, вы приказали разгружаться. А когда мы сделали и это…

– Но я действую ради их собственного блага. – Голос Стрэттона звучал устало, словно длительное напряжение вконец измотало его.

– Черта с два. Благо для них – хоть немного поспать.

– Им не придется долго спать, если эта депрессия…

– Депрессия! Какая муха вас укусила? Уже два часа мы только о ней и слышим. А в прогнозе она даже не упоминается. Ни береговая охрана, ни кто другой ничего не знают о ней. Вы полагаетесь на мнение одного человека, составленное на основании одного-единственного сеанса связи с каким-то траулером.

– Я знаю, но давление падает…

– А чего же вы ожидали при такой погоде? Что пойдет кверху? Имеет значение только направление ветра. А ветер северный. Вот уже больше двух часов…

Они препирались долго, то наскакивая друг на друга, то отступая. Голос Стрэттона звучал тихо и устало, да и Пинни, измотанный, разобиженный, говорил уже не грубым, хриплым басом, а высоким фальцетом. Он был военным, и люди для него были превыше всего. Стрэттона заботила судьба корабля, и он уже пришел к определенному мнению, основываясь на падении барометра, предупреждении Моргана и том слабом сигнале SOS на международной частоте для терпящих бедствие, о котором я ему рассказал. Но даже в таких обстоятельствах побеждает тот, кто напористее. Все люди Пинни были уже на борту. Они уже сбросили свои плащ-палатки и развесили гамаки. Они смертельно устали, набегались за весь этот трудный день. И Стрэттон уступил:

– На вашу ответственность, Джон. – И он отдал приказ поднять грузовой трап и задраить носовые погрузочные люки.

Тридцать три человека, которые вполне могли бы находиться в безопасности на берегу, были наглухо закрыты в трюмах корабля, как в гробу. Было три четырнадцать ночи. Осталось около полутора часов. Конечно, можно и потерпеть такое короткое время. Я наблюдал, как фигуры в мокрых плащ-палатках, согнувшись пополам, продвигались против ветра на нос корабля и спускались на танковую палубу. Зияющий зазор грузового люка, через который можно было видеть кусок песчаного берега и неясные очертания машин, мокнущих под дождем, постепенно задраили тоже. Были проверены запоры. Створки ворот легли на свои места. Теперь никто уже не мог покинуть корабль. И словно для того, чтобы подчеркнуть фатальность этого факта, по радио стали поступать сообщения.

Первым пришло сообщение от береговой охраны: «Траулер „Викинг фишер“ терпит бедствие. Имейте в виду возможность очень сильного шторма, неминуемо захватывающего ваш район. Ветры большой силы можно ожидать почти с любого направления. Докладывайте каждый час до дальнейших сообщений».

Затем Клиф пробился на частоте общей сети и объявил, что установил связь с Фарерскими островами и метеосудном «Индия»: «Фареры сообщают: ветер южный силы 10. Барометр – 968, поднимается. Метеосудно „Индия“: ветер северо-западный, сила 9 или 10. Барометр – 969, быстро падает. Очень большие волны».

Снова от береговой службы с дополнительным прогнозом из метеобюро: «Море в районе Гебрид, Бэйли, Фарер, Юго-Восточной Исландии – есть вероятность возникновения небольшой, очень глубокой депрессии, способной на короткое время придать ветрам ураганную силу. Область шторма будет перемещаться с севера на юг при постепенном снижении его силы».

Внешний мир проснулся и стал проявлять интерес к нам. Стрэттон без комментариев сообщал все это Пинни, стоя над штурманским столом в рулевой рубке. Пинни сам читал сводки и складывал поверх журнала. Он тоже молчал: что тут скажешь? Момент для отправки людей на берег был упущен полчаса назад. Волны разбивались о берег у носа корабля, и время от времени по корпусу пробегала дрожь – первый признак пробуждения корабля, когда корма поднимается вместе с приливом. В рулевой рубке царила атмосфера ожидания: рулевой уже был у штурвала, а на машинном телеграфе стояла команда «быть наготове».

Часы показывали четыре пятнадцать.

Опять пришел радист. База запрашивает капитана Пинни по радиосвязи. Пинни вышел, и все в рулевой рубке застыли в полной неподвижности, ждали молча. В подобные моменты, когда корабль сидит на грунте и вот-вот должен всплыть, вы буквально врастаете подошвами в палубу, остро чувствуя всякий опасный или неблагоприятный толчок. Мы и молчали-то потому, что прислушивались к своим ощущениям. Может быть, именно поэтому никто не заметил, как вдруг стало тихо.

Ступнями я почувствовал дрожь, едва заметный подъем и слабый толчок, когда судно снова осело на дно. Движение шло от кормы, оно непрерывно изменялось, постепенно усиливаясь, и вскоре корабль уже вздрагивал по всей своей длине. Но что-то в характере толчков озадачило меня. Я взглянул на Стрэттона. Нахмурив брови, тот пристально смотрел на карандаш, который перекатывался взад-вперед по столу при каждой волне. Толчки стали более заметными, это были уже настоящие удары.

Вошел Вентворт.

– Что это значит? Я ведь велел вам оставаться на шканцах с боцманом. – Голос Стрэттона звучал раздраженно, сказывалось нервное напряжение. – Что случилось?

– Поднимается довольно сильное волнение. – Лицо юноши побледнело. – Видно, как волны разбиваются о шхеры около Сгэар-Мхора. Начинает захватывать и бухту. А ветер меняется.

– Меняется?

– Уже дует с запада.

Стрэттон подошел к двери на левый борт и опять распахнул ее. Ветра не было. Воздух вокруг корабля был странно спокоен. Но мы слышали, как ветер завывал над нами. Первый серый проблеск рассвета позволил увидеть массы рваных туч, плывущих в нашу сторону с могучего гребня Кивы. Сквозь просветы в тучах мелькала луна. Это было словно другое небо – дикое, серое, исчерна безобразное, пугающее. Стрэттон постоял с минуту у порога, пристально глядя вверх, затем вернулся в рулевую рубку, захлопнув за собой дверь.

– Когда ветер начал менять направление? Когда вы впервые заметили это?

– Около десяти минут назад. Сначала я не был уверен. Затем поднялось волнение…

– Хорошо, возвращайтесь на шканцы, номер первый. Ветер становится южным… – Он не решался продолжать. – Если он задует с юга, если все действительно так, то это произойдет уже очень скоро. Минут через десять-пятнадцать. Мы это почувствуем. А когда он налетит с юга, придется держать корабль, как тунца на леске. Нельзя допустить, чтобы трос лопнул. Понятно? Помогут двигатели, одной лебедке не справиться. И надо следить, чтобы корабль не повернулся боком к волне. Отпускать трос по мере необходимости. Только бы корма не повернулась к берегу: именно это произошло с Кэлведоном.

– Постараюсь сделать все возможное.

Стрэттон кивнул:

– Волнение может сыграть с нами злую шутку. Если мы сможем снять корабль с песка до того, как ветер задует с юга…

Но Вентворт уже ушел. Ему не надо было объяснять, что произойдет, если ветер задует с юга, причем при сильном волнении: достаточно вспомнить, что предельное напряжение на разрыв для этого троса всего сорок пять тонн… И словно чтобы подчеркнуть серьезность положения, Стрэттон сказал мне:

– Одно из слабых мест этих кораблей в том, что лебедка имеет только десять лошадиных сил. – Он взял трубку телефона машинного отделения: – Стивенс? А, это вы, Тернер. Говорит капитан. Можно мне шефа?

Он стал отдавать распоряжения в машинное отделение, а я прошел по стальной лестнице на боковой мостик и еще выше на открытую верхнюю палубу. На компасной платформе стоял наблюдатель, глядя в сторону кормы. Его лицо под зюйдвесткой казалось очень бледным. Сквозь просветы в рваных облаках виднелись звезды. Алмазный блеск по краям черной массы Тарсавала делал гору похожей на бумажную вырезку. На мгновение показалась луна и тут же скрылась, словно ветер задернул занавес из черных туч. Я пошел в сторону кормы по верхней палубе, где на трех подпорках высилась стройная колонна мачты. Через минуту ко мне подошел Стрэттон:

– Что с ветром, есть какие-нибудь изменения?

– Западный-юго-западный, думаю.

У меня не было уверенности, но волнение явно нарастало. В свете корабельных фонарей можно было видеть, как большие волны набегают из полумрака и, вырастая, обрушиваются на прибрежную отмель. Вот одна проскользнула под кормой, приподняв ее, а затем плеснула и побежала дальше к берегу вдоль бортов, резко натянув якорный трос. По ту сторону бухты, где находилось скопление маленьких островков, на фоне смутных очертаний зазубренных скал вздымались фонтаны водяной пыли. Ветер определенно дул уже с юго-запада. Временами я чувствовал его на своем лице, хотя сила и истинное направление ветра искажались громадой Кивы. Начинался дождь.

Эти набегавшие волны приковывали наше внимание. Они периодически приподнимали корабль и снова опускали его на дно. Но вот очередная волна, крупнее предыдущих, ударила в корму. Мерцающий занавес воды на мгновение повис в воздухе, а затем обрушился, словно водопад. Но встревожила нас не столько эта масса воды, сколько поведение корабля – от внезапного удара он приподнялся и слегка повернулся, трос дернулся, приняв на себя полный вес, и днище глухо загрохотало о дно моря, когда судно с жестким скрежетом снова село на мель, проехав немного с обратной волной.

– От всей души надеюсь, что он не забудет слегка отпустить трос, – пробормотал Стрэттон, обращаясь не столько ко мне, сколько к самому себе. – Вся тяжесть пришлась на лебедку… Одна у нас уже сломалась. Пойду напомню ему. – Он повернулся, чтобы уйти, но резко остановился и посмотрел в сторону моря. – Гляньте-ка! – Он показал мне на другой LCT, казавшийся скоплением огней на сером фоне залива. – Везет дуракам!

На судне были включены ходовые огни, там уже поднимали якорь. Я понял, о чем подумал Стрэттон: что и он уже мог бы быть в безопасности, если б имел пространство для маневра и свободу принимать решения.

Порыв ветра швырнул мне в лицо капли дождя. Юго-юго-запад. И опять же я не был до конца уверен. Но ветер задувал в бухту: это было уже ясно. Стрэттон тоже почувствовал перемену. Он сразу же направился к компасной платформе. Я чуть задержался, глядя на людей на задней палубе сразу же подо мной. Там стоял Вентворт, устремив глаза на корму, два матроса топтались около лебедки у правого борта и пристально смотрели на него в ожидании сигнала. Волна откатилась, оставив белые пятна пены, и вот уже из серой мглы за кормой набегает новая волна, быстро превращаясь в крутой изогнутый бурун. Матросы, лебедка, вся задняя палуба исчезли в хаосе кипящей пены. Корабль подо мной приподнялся, повернулся и замер, повинуясь натяжению троса. Когда судно снова ударилось о дно, все мое тело пронизала неприятная дрожь. Я увидел, как дрожит мачта: словно дерево с подрубленными корнями, и, когда я опять заглянул вниз через поручень, волна уже схлынула и люди отряхивали брызги.

Теперь ветер дул мне в лицо. Он налетал порывами, с каждым разом все сильнее. L4400 выбрал свой якорь, он уже поворачивался носом к морю, направляясь к выходу из бухты.

Я пошел в сторону носа на мостик, раздумывая, долго ли мы сможем продержаться, прежде чем лопнет трос или людей на задней палубе смоет за борт. Палуба под моими ногами вроде бы уже ожила, машинный телеграф был установлен на «малый назад», и винты вращались. Стрэттон стоял на открытой боковой палубе, пытаясь одновременно следить и за носом, и за кормой. Если б только корабль мог освободиться! Я почувствовал, как его снова приподняла набежавшая волна, так что он удерживался только носовой частью, и на одно мгновение, когда волна оказалась прямо под ним, я чуть было не поверил, что судно уже на плаву.

Подошел Пинни. Не думаю, чтобы кто-то увидел, как он подошел. Казалось, он просто возник из воздуха.

– Вы представляете себе? Говорят, старик отменил приказы Брэддока. Сказал, что нет никакой необходимости срочно эвакуироваться… – Пинни что-то еще говорил, но это все, что я могу припомнить, – только это да еще то, что у него был усталый и потрясенный вид.

Все молчали. Никто его не слушал. Нам сейчас приходилось думать о более важных вещах. Должно быть, Пинни понял это, так как схватил меня за руку и сердито спросил:

– Что случилось? Что происходит?

– Ветер, – ответил я. – Ветер повернулся на 180 градусов.

Теперь это было видно. Ветер развевал волосы Стрэттона, срывал верхушки с больших набегающих волн и швырял к берегу длинные узкие полосы пены. Кива больше не заслоняла нас. Боже, как быстро переменился этот ветер – сейчас он дул прямо в бухту со скоростью тридцать, может быть, даже сорок узлов. Я вошел в рулевую рубку. Барометр показывал 960, еще на два деления ниже. «Быстро упадешь – быстро встанешь» – как гласит старая пословица. Но насколько еще барометр должен упасть, прежде чем он начнет подниматься? Клиф упоминал число 960, говорил о почти вертикальном падении атмосферного давления. Именно это и происходило у нас сейчас. Я не видел такого падения давления с тех пор, как мне случилось попасть в циклон в Индийском океане. Я постучал по стеклу, и стрелка упала до 958.

– Оба двигателя – полный назад, – говорил Стрэттон наблюдателю через переговорную трубку.

Зазвонил машинный телеграф, и биение двигателей усилилось; и тут корма приподнялась и снова обрушилась с низким дребезжащим грохотом, от которого я подскочил на месте, а все незакрепленные вещи в рубке зазвенели.

– Стоп оба двигателя.

Я ухватился за край штурманского стола; нервы у меня натянулись как струны. Миновала короткая тишина ожидания, теперь ее сменили шум и суета.

– Полный назад оба.

Но он опоздал, корма уже поднималась, а винты еще не могли дать тяги. Снова «стоп оба», и опять резкий гулкий скрежет – это днище корабля опустилось на дно; нос еще крепко держался в песке, и трос натянулся. Когда я вышел на мостик, брызги ударили мне в лицо. Порывистый ветер завывал сильнее, и тон его становился все выше и выше, пока не превратился в настоящий вопль.

Зазвонил телефон, соединяющий нас с задней палубой. Никого не случилось рядом, и я схватил трубку. Голос Вентворта, слабый, доносившийся словно издалека, произнес:

– Мы выбрали трос на шесть оборотов лебедки. Либо якорь скользит по дну… – Я не разобрал остального из-за грохота очередной набежавшей волны. Затем голос зазвучал громче: – Еще осталось три оборота, но здесь сильно бьет.

Я передал эту информацию Стрэттону.

– Скажите ему, – закричал шкипер в ответ, – пусть выберет слабину и использует тормоза! Я держу машины на «полном назад». Если мы не оторвемся сейчас… – Порыв ветра унес все остальные слова.

Телефон замолчал. Корабль опять резко приподняло. Когда он снова сел на дно, меня бросило на компасную стойку.

Я цеплялся за телефон, представляя себе, что испытывают те бедняги на корме, и стараясь воссоздать общую картину. Ветер южный, может быть, юго-западный; это означает, что он вращается против часовой стрелки вокруг центра депрессии и в то же время засасывается туда. Я попробовал определить, где должен находиться центр этой депрессии. Если к северу от нас… Но в таком случае у нас был бы западный ветер. Все зависит от того, насколько воздушные потоки отклоняются внутрь, к центру депрессии. Я вспомнил передачу Клифа: Фареры сообщали об атмосферном давлении 968; идет повышение, ветер южный, сила 10. Наш барометр показывал сейчас 968. Если центр шторма прошел к западу от нас, то хуже не придумаешь. Я решил не спускаться в каюту и следить за барометром.

– Мы сдвинулись на несколько ярдов, – донесся по телефону пронзительный голос Вентворта. – Но лебедка дымится. Тормоза могут сгореть в любую минуту. Ради бога, пусть двигатели продолжают работать.

Я посмотрел на Стрэттона, но мне не было нужды спрашивать. Всем своим телом я ощущал вибрацию, идущую от винтов.

– Машины работают «полный назад», – сказал я. – Продолжайте выбирать трос лебедкой.

Я повесил телефон на место и бросился через мостик, чтобы прокричать эту информацию в ухо Стрэттона. Теперь ветер напирал стеной. Говорить было трудно, слов не разобрать.

– Господи! Только бы лебедка выдержала… Оставайтесь у телефона, пожалуйста. – Лицо Стрэттона казалось белым как полотно. Я скорее прочел по губам, чем услышал, что он сказал.

Под ним ярилась пена, клокочущий бурун откатывался назад вдоль бортов корабля. В свете фонарей было видно, как косматая волна отступила, закурчавилась и рассыпалась; мимо лица, как пули, полетели брызги и призрачные хлопья пены.

Корабль двигался. Я ощущал это. Шестое чувство подсказывало мне, что мы на мгновение оказались на плаву. А затем раздался ужасающий, вызывающий дрожь грохот. Я снова оказался у телефона, и голос Вентворта что-то заорал мне в ухо насчет лебедки. Но этот голос внезапно пропал, прежде чем я смог сообразить, что он хочет сказать. А затем Стрэттон выхватил трубку из моей руки.

– Нефть, – сказал он. – Образуется нефтяное пятно. – Он нажал на зуммер, поднес трубку к уху: – Алло, алло! Эй, номер один, Вентворт! – Он обратил ко мне помертвевшее лицо: – Не отвечает.

Корабль, содрогаясь, беззвучно терся днищем о песок: этого я не мог слышать, но ощущал подошвами. А затем вдруг все прошло, и в первый раз я почувствовал, что нос корабля поднялся.

– Сматывай трос. Сматывай трос! – кричал Стрэттон в телефонную трубку, когда волна приподняла нос и устремилась под корабль.

На этот раз корпус не ударился о дно, когда корабль снова осел после отката волны. Взглянув вперед, я увидел, что нос парит высоко над волнами, отойдя от линии прибоя.

– Вентворт! Вы слышите меня? Наматывайте трос. Вентворт! – Рука Стрэттона бессильно упала, все еще держа телефон. – Никто не отвечает, – сказал он. Его лицо покрылось коркой соли, капля влаги повисла на кончике слегка вздернутого носа. В глазах застыла усталость.

– Управляйте кораблем, – сказал я. – А я схожу на корму и посмотрю, что там случилось.

Он кивнул, и я отправился на верхнюю палубу. Едва я вышел из-за укрытия, которое создавал мостик, как ветер ударил меня в полную силу. Всего полчаса назад, стоя здесь, я ощутил, как первый порыв надвигающегося шторма дохнул мне в лицо. А сейчас – как все изменилось! Я с трудом пробрался к корме, цепляясь за поручень; соленые брызги слепили глаза, ветер не давал дышать. Пятьдесят, шестьдесят узлов – представьте себе скорость ветра, когда он достигает штормовой силы и все еще продолжает крепчать! Потрясенный, я подумал, что это, должно быть, только начало. Но я надеялся, что к разгару его мы уже обойдем Мэйлсгэар и окажемся под его прикрытием. Ей-богу, тогда, пробираясь к кормовому поручню, я еще надеялся. Зацепившись за него, я взглянул вниз, на крохотную кормовую платформу с запасным якорем и лебедкой.

Я увидел Вентворта. Он склонился к лебедке. Его зюйдвестка исчезла, а светлые волосы прилипли к голове. Он был похож на утопленника, двое матросов рядом с ним выглядели не лучше. Все они нагнулись к лебедке – ее барабан не вращался. Верхушка очередной большой волны, с которой ветер срывал клочьями пену, стала продвигаться к корме. В свете огней она походила на косматого зверя, оскалившего белые зубы; вот она накатила и ударила в корму. Все скрылось в пучине, затем клокочущий хаос отступил к левому борту, вода каскадами полилась вниз, а люди все еще цеплялись за лебедку, их фигуры чернели, словно валуны в водном потоке. Я закричал что-то Вентворту, но мой крик заглушило ветром, и он ничего не услышал. Лебедка оставалась неподвижной, а трос, протянутый через два стальных блока, безвольно провис.

Я повернулся и, словно лист, гонимый ветром, побежал обратно к открытому мостику, где стоял Стрэттон с телефоном в руке. Машины все еще грохотали «полный назад».

– Трос! – завопил я. – Ты наехал на трос.

Он кивнул – теперь наконец спокойно, с полным самообладанием:

– Лебедку заело. Я приказал обрубить трос. – Затем он сказал, что корабль можно вывести с помощью радара, положил трубку и быстро, словно краб, спустился по стальной лестнице в рулевую рубку.

Я последовал за ним. Спрятаться от ветра – какое облегчение! Радар был включен и установлен на трехмильный радиус. На экране было видно, что впереди полукругом располагается Лэрг: берег был очень близко. А когда мы попробуем повернуть – что тогда? Если встать боком к открытому морю, когда ветер всем своим напором старается опрокинуть корабль, то всякое может случиться.

Но помимо этого меня беспокоил трос. Я ясно представлял себе эту колоссальную проволочную петлю, протянувшуюся вниз через корму и под кораблем по всей его длине к якорю, зарывшемуся в морское дно где-то позади носа. Ему достаточно только коснуться одной из лопастей винта – и винт сорвет, заклинит или же деформирует. Но не только эта опасность подстерегала нас. Если мы будем продолжать двигаться кормой вперед, как сейчас, то в любой момент трос может натянуться. А тогда стоит нам хоть чуть-чуть отклониться от ветра, как корма начнет поворачиваться. Может быть, именно это Стрэттон и пытался сейчас проделать? Я мельком взглянул в его лицо. Оно было совершенно белым, все его мысли были сосредоточены на корабле. Он стоял за рулевым, глядя на компас и одновременно следя за радаром.

Мне показалось, что я ощутил толчок, что-то вроде содрогания.

– Стоп левый. Средний вперед – левым.

– Левый двигатель стоит. Левый двигатель средний вперед, сэр.

На экране радара масса Лэрга стала смещаться. Нос корабля сдвигался влево, поворачиваемый винтом и натяжением якоря. Движение замедлилось. На правый борт корабля обрушилась волна. Корабль закачался.

– Руль круто вправо. Правый двигатель стоп. Оба двигателя средний вперед.

Стук машин изменился. Корабль содрогнулся от боковой качки. Контур берега на экране снова двинулся по кругу против часовой стрелки. Нос корабля опять поворачивался в сторону моря. Большая волна ударила через борт, затопив танковую палубу. Корабль качнуло, он накренился так резко, что Пинни бросило через всю рулевую рубку. Корабль медленно выпрямлялся, подставляя борта все новым и новым ударам ветра и волн. Ветер всей своей силой гнал его к берегу. Но нос продолжал поворачиваться к морю. Из переговорной трубки впередсмотрящего раздался свисток.

– Номер первый докладывает, что якорный трос перерезан.

Стрэттон кивнул.

– Он просит разрешения уйти на нос.

– Да. Доложите мне в рулевую рубку. – Сейчас все внимание Стрэттона было сосредоточено на радаре. Теперь масса Лэрга находилась на левой стороне экрана. – Оба двигателя полный вперед.

Послышался звонок машинного телеграфа. Содрогание сменилось ровным стуком.

И рулевой подтвердил:

– Оба полный вперед, сэр.

– Прямо руля!

– Есть прямо.

Мы повернулись на 180 градусов, и теперь Лэрг находился в нижней части экрана, два окаймляющих бухту мыса тянулись вверх справа и слева, а верхняя часть была пустой – там было открытое море, куда мы направлялись. Двигаясь в этом направлении, мы сейчас ощущали всю силу ветра. Он налетал сокрушительными порывами, которые сотрясали рубку. Брызги дробно стучали в стальные плиты обшивки, нос корабля то вздымался, то опускался в каком-то диком ритме, мотаясь из стороны в сторону, словно в агонии. Сталь скрипела и стонала. Когда нос с плеском падал вниз, потоки воды, зеленой в свете прожекторов, струились с бортов, а танковая палуба заполнялась, словно плавательный бассейн.

– Оба двигателя – средний вперед. Обороты – десять пятьдесят.

Бог знает что это был за ветер. И он налетал так внезапно. Я никогда раньше не сталкивался с таким ветром – неодолимым, яростным. Море было покрыто бушующими волнами, с плоскими от ветра верхушками: только на мелких участках залива они исхитрялись изогнуться и опрокинуться. Их можно было увидеть в те моменты, когда ветер швырял массы воды в иллюминатор, отмывая стекло так, что оно уже напоминало граненый хрусталь. Барометр показывал 965 и продолжал падать. Сотни тонн воды ходили по танковой палубе, и корабль двигался медленно и неуклюже, как перегруженная баржа.

В рубку, шатаясь, ввалился Вентворт. Над правым глазом у него рдела ссадина. По лицу и рукам струилась кровь, ярко-алая в свете ламп. Капли воды покрывали плащ, отчего он казался крапчатым.

– Якорная камера, – выдавил он.

Стрэттон посмотрел на него:

– Вы поранились?

Вентворт ткнул пальцами в порез, изумленно посмотрел на кровь, словно не понимая, что это такое.

– Ничего особенного. Фенвик ободрал себе руку, – сказал он и добавил: – Они не закрепили люк. Там масса воды.

– Какой люк?

– В якорной камере.

Но у Стрэттона были другие заботы. Рулевой потерял равновесие, и штурвал стал вращаться. Но из темноты вынырнула какая-то фигура и успела подхватить спицы:

– Все в порядке, сэр. Я держу его. – Это был старшина.

В правый борт с грохотом ударила волна, но корабль уже поворачивался носом к морю. Господи, ну и море! И я услышал, как Стрэттон спросил:

– Что это у вас на плаще – нефть? Похоже на нефть.

– Почему-то в море много нефти, – ответил Вентворт. – Каждый раз, когда обрушивается волна…

Но Стрэттон прошел к столику и стал смотреть попеременно то на экран, то в иллюминатор.

Было уже пять тридцать, и наступил рассвет. Кругом холодное серое мерцание волн.

Полная темнота была бы куда лучше. Я бы предпочел не видеть этого шторма. Достаточно было слышать его, ощущать в мучительном движении корабля. Ночью больше работало воображение, а воображение, не опираясь на восприятие, не в состоянии сравняться с действительностью. Но рассвет прибавил к остальным чувствам зрение, представив во всей красе тот хаос, который окружал нас.

Я видел картины, изображающие шторм, на которых волны и скалы казались настолько преувеличенными, что даже право художника на свободный полет воображения не могло оправдать такой яростной, фантастической вакханалии красок. Но ни одна картина, которую мне доводилось видеть, не шла ни в какое сравнение с реальностью этого утра. К счастью, полное осознание того, с чем мы столкнулись, приходило постепенно. Очертания сгущались медленно, словно проявлялась фотография; мало-помалу разгоняющий тьму рассвет запечатлевал черно-белую картину на сетчатке глаз. Никаких цветов не было, только черный, серый и белый, с преобладанием белого, так как вся поверхность моря была испещрена пятнами и полосами пены. Волны, словно вздыбившиеся горные хребты, неслись нам навстречу, их вершины срывались вниз и рассыпались брызгами. Валы не курились, как при обычном урагане, – ветер срезал их тонкими плоскими горизонтальными плитами с острыми, как бритва, краями, которые неслись вперед с неописуемой силой. А над этими слоями воды летели густые, словно снег, клочья пены; они в беспорядке взмывали в воздух, грязно-белые на однообразно сером фоне сплошных облаков.

А чуть впереди, совсем рядом с правым бортом, словно серые клыки, торчали шхеры острова Сгэар-Мхор; волны, ударяясь о них, взлетали белыми перьями, будто бы снова и снова взрывались глубинные бомбы. А по ту сторону Сгэар-Мхора, постепенно удалявшиеся по правому борту, отвесные утесы Кивы казались черной стеной, пропадающей где-то высоко среди рваных клочьев туч, похожих на обломки кораблекрушения; и вся нижняя часть этого вала превращалась время от времени в ряд белых каскадов, когда волна за волной накатывали на них и затем отступали обратно; и каждая следующая волна обрушивалась на каменную преграду, разбиваясь вдребезги, вздымая массы воды на сотни футов. Даже Мильтон, описавший ад, не смог бы найти слов для того страшного, умопомрачительного зрелища, которое в то раннее утро предстало моим глазам: яростная буря над Атлантикой, сила ветра во время которой достигала пределов шкалы Бофора.

Тот факт, что десантный корабль не был сразу же затоплен, объясняется почти неимоверной скоростью ветра. Он рвал волны в клочья, вследствие чего их сила рассеивалась, а высота уменьшалась. И странное дело, но я совсем не ощущал страха. Я помню, как, взглянув на Стрэттона, удивился, что лицо у него спокойное, почти безмятежное. Его глаза на мгновение встретились с моими, их взгляд был холоден и невозмутим. В них тоже не было никакого страха. Несомненно, страх пришел бы позже, задним числом, когда опасность отодвинулась бы. Страх требует времени, чтобы проникнуть в душу, но у нас времени не было – беда свалилась слишком быстро, было слишком много дел. А паника – вопрос мгновения, бурная реакция нервов. Обученные и тренированные люди, выполняющие свои обязанности, напрягающие все силы, чтобы овладеть ситуацией, полностью сосредоточенные на той работе, которую надо делать в данный момент, редко поддаются панике.

– Пусть все наденут спасательные жилеты. – Голос Стрэттона был едва слышен, когда он выкрикнул эти слова Вентворту. – Все! Вам понятно? – Он повернулся к Пинни: – Идите с ним. Проследите, чтобы все ваши люди надели спасательные жилеты.

– А что будем делать с якорной камерой? – спросил Вентворт.

– Сколько в нее попало воды?

– Не знаю. Там было темно, я ничего не смог разглядеть. Думаю, порядочно.

– Вы задраили люк?

– Да. Но вода могла попасть туда через нишу якорного штока. Может, еще…

– Хорошо, номер один. Я поговорю со Стивенсом. Его инженеры выкачают воду. – Он схватил трубку машинного телефона. – И пусть врач осмотрит вашу рану.

Только после того, как Вентворт ушел, я вдруг ощутил внутри тошнотворную пустоту, означающую рождение страха. Если бы я кем-то командовал, то, конечно, этого бы не заметил. Я был бы слишком занят. Но я был всего лишь зрителем: на экране и через иллюминатор я видел приближающуюся вершину Сгэар-Мхора, выщербленную скалу, наполовину залитую водой, и дикую белизну волн, перекатывающихся через нее. Стрэттон продолжал удерживать нос корабля навстречу волнам. У него не было выбора. Свернуть в сторону в такой шторм было невозможно – объединенный напор ветра и воды неминуемо поставил бы корабль боком к валам и перевернул бы его. Носом вперед мы шли на юг по азимуту 190 градусов, временами приближаясь к двумстам, так как ветер был как раз юго-юго-восточный. Нас медленно относило к скалам узкого мыса, ограничивающего бухту с запада. Стрэттон уже осознал эту опасность и отдал приказ «оба двигателя – полный вперед», но даже при «обоих вперед» наше продвижение было мучительно медленным, корабль изо всех сил напрягся, чтобы пробиться сквозь почти непроницаемую стену стихий. Метр за метром мы приближались вплотную к Сгэар-Мхору. Эти скалы почти не давали прикрытия – во всяком случае, достаточного прикрытия от ветра такой силы. Единственной нашей надеждой было выйти в открытое море.

Часы над штурманским столом показывали шесть десять, когда мы оказались на одном уровне с островом Сгэар-Мхор и целых шесть минут бодали носом корабля кипящий пеной бурун, а меньше чем в сотне ярдов при каждом откате волны показывались голые скалы. И каждую секунду я ожидал услышать скрежет и грохот днища, вспарываемого какой-нибудь подводной скалой, острой, словно нож, которым потрошат рыбу. Но наш эхолот продолжал весело отстукивать, показывая не меньше 40 морских саженей глубины, и в шесть шестнадцать мы уже вышли из бухты, изо всех сил спеша в открытое море.

«Наконец-то», – подумал я.

Теперь к северо-западу от нас открывался вид на обрывистый скалистый берег Лэрга – мощную крепостную стену, с которой каскадами падала вода. Вершина терялась где-то высоко среди кружащихся туч. Теперь мы вышли в более глубокие воды, и Стрэттон снова стоял у телефона в машинное отделение. Шкипер приказал все время уменьшать обороты моторов, пока корабль практически не остановится: он только должен был удерживаться на месте, чтобы ветер его не сносил.

– Если бы только мы могли стоять неподвижно! – закричал он мне в ухо.

Мне не надо было объяснять, что он собирался сделать; именно это я и сам сделал бы на его месте. Он полагал, что центр шторма пройдет как раз над нами, и собирался встать лицом к ветру, выдерживая его напор, пока этот центр не сдвинется дальше. Больше он ничего не мог предпринять, так как не получалось развернуть корабль. Когда мы попадем в самый центр шторма, волнение стихнет. Тогда он повернет корабль и укроется под этими вздымающимися утесами. Тогда мы спасены. Когда центр сместится, ветер повернется на восток-северо-восток. И тогда мы окажемся под прикрытием Лэрга. Но сколько нам придется ждать, пока это произойдет, – час, два? Здесь, в открытом море, на больших глубинах, волны не вздымались хребтами одна за другой, а лежали почти плоско, усмиренные ветром, который, казалось, поднял в воздух всю поверхность моря. Стоял оглушительный рев, брызги колотились о стены рубки плотными массами. Видимость была нулевой; в короткие мгновения между порывами ветра можно было различить безотрадную картину. А затем опять налетал шквал, смешивая море и небо, и спокойный голос старшины-рулевого объявлял, что налетел ветер, и переставал отвечать.

– Правым полный назад.

Послышался звонок машинного телеграфа, слабый и нереальный, винты содрогнулись, и нос снова выровнялся. Корабль снова стал носом к ветру, но море все же успело захватить его врасплох – он накренился. На меньшей глубине корабль перевернулся бы, но здесь нам угрожали не столько волны, сколько ветер; судно накренилось под таким острым углом, что матросу, который принес Стрэттону спасательный жилет, пришлось ползти на четвереньках. Стрэттон швырнул жилет в угол около штурманского стола.

– Лучше принесите сюда и свой, – крикнул он мне, – так, на всякий случай!

Корабль стал медленно двигаться.

– Оба полный вперед. Право руля.

И вот корабль опять повернулся к ветру, разрезая волны: когда его тупой нос зарывался в воду, винты вращались в воздухе.

Но даже теперь, когда корабль стоял носом к ветру, мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы пройти по коридору и спуститься к себе в каюту. Макдермот лежал на полу. Он привязал себя одеялом к ножке койки, его снова рвало; все вокруг было покрыто блевотиной. В кубрике царил полный кавардак.

– Ну как, заделали рулевую камеру? – спросил Вентворт; он сидел, вцепившись в стол, а Фэрвезер пытался обработать порез у него на голове.

– Нас развернуло ветром, – начал я.

Но он словно не слышал меня:

– Я пытался сказать Стрэттону. Они забыли закрыть этот люк. В рулевую камеру. Вы помните? Я сказал ему…

Я вспомнил и в первую минуту представил себе, как тело Макгрегора плавает в грязной воде в этой крохотной камере над рулями. Должно быть, я медленно соображал, так как лишь спустя мгновение понял, что его так тревожит. Если закоротит электромоторы… От одной мысли об этом на ладонях и под мышками выступил пот, даже сквозь слои одежды я чувствовал противный запах. Затем я вспомнил, что сейчас люк уже задраен и механики выкачали оттуда всю воду.

– Сейчас они уже откачали воду из камеры, – ответил я.

Он кивнул:

– Да. Да. Конечно. Теперь я припоминаю. – Он глядел на меня широко открытыми, невидящими глазами. – Но эта нефть… Как вы думаете, мистер Росс, откуда она? – Он снова смотрел на меня, блестя белками глаз.

Я сначала не понял, о чем он.

– Какая нефть? – спросил я.

– Она разлилась вокруг кормы, и пятно показывалось всякий раз после удара большой волны… Посмотрите на мои волосы. – Он наклонился вперед, не обращая внимания на доктора. – Видите? Это нефть. Дизельное топливо.

– Не волнуйтесь, – сказал я. – Еще пара часов, и…

Я выбежал из кабины. Мне нужен был свежий воздух и та уверенность, которую внушают только люди, активно занятые своим спасением. Кто из нас больше боялся – Вентворт или я? Во всяком случае, я заразился страхом в этой гнусной каюте, пропитанной запахом блевотины. Нефть… Я вспомнил, что, когда я в первый раз поднялся в рулевую рубку, его плащ был усеян крапинками и Стрэттон тогда спросил, откуда это.

В рубке я успокоился. Стрэттон курил, а за рулем стоял старшина; нос корабля, как и раньше, был направлен точно против ветра. Сгэар-Мхор на экране радара находился прямо позади нас на расстоянии меньше мили. Я бросил свой спасательный жилет рядом с жилетом Стрэттона. Должен я напомнить ему об этой нефти или просто позабыть об этом? Я решил пока молчать. Все равно ничего нельзя поделать. Какой смысл? И все же… Я закурил сигарету и заметил, что рука у меня дрожит. Черт!

– А что находится под танковой палубой? – услышал я собственный вопрос. – Вы вроде говорили – вода и дизельное топливо?

– Да, дизельное топливо, – бросил Стрэттон слегка раздраженно и потом добавил: – Почему вы спросили? – Он сурово взглянул на меня, и я внезапно понял, что он знает – знает, что мы повредили донную обшивку и что, возможно, происходит утечка горючего.

– Да просто так, – ответил я и больше не стал распространяться на эту тему – хватит и того, что о несчастье знаю не я один.

Капитан, вероятно, ощутил то же самое, так как неожиданно улыбнулся.

– Скрестите пальцы, – сказал он.

Но одним этим жестом нельзя было починить обшивку и предотвратить утечку нефти сквозь трещины и швы разбитых стальных листов. Я покурил сигарету, затем под каким-то предлогом тихонько вышел. Был только один способ все выяснить. Я спустился по сходному трапу, снял зажим с двери, ведущей на боковую палубу, и выглянул наружу, крепко вцепившись в поручень. И вовремя: сила ветра была такова, что я не устоял на ногах, а оказался прижатым к палубе – только поручень меня и спас. Легкие, казалось, вот-вот разорвутся от бешеного напора.

Мощь этого ветра была поистине демонической. Он не давал открыть глаза, рвал волосы и одежду, швырял в лицо брызги, которые резали кожу, словно песок. Ободранный, ошеломленный, я продержался до момента, когда ветер на мгновение ослаб, и метнулся обратно через дверь. Потребовалось немало усилий и времени, прежде чем мне удалось закрыть ее и задвинуть щеколду. Я промок насквозь и тяжело дышал, но теперь я знал – я своими глазами увидел, что поверхность воды покрыта радужной пленкой нефти. Брызги на одежде долго не высыхали из-за вязкости нефти.

Вернувшись в рулевую рубку, я увидел там Вентворта, цепляющегося за штурманский стол. Свежий пластырь прикрывал порез у него на лбу. Стрэттон взглянул на меня и слегка приподнял брови, увидев мою мокрую одежду. Он понял, где я был, так что я просто слегка кивнул в знак подтверждения.

– Худо дело? – спросил он.

– Невозможно передать.

Он скорбно сжал губы.

– Что худо? – переспросил Вентворт. – Куда вы ходили? – Он запинался, а белки глаз… Не понравилось мне, как блестели его глаза.

– О, меня просто стошнило, – ответил я.

Он проглотил это.

– И меня тоже. – Он сказал это весело, даже с намеком на улыбку.

Вряд ли ему было больше двадцати двух лет. Слишком молод, подумал я, чтобы выдержать такой шторм. Подобный шторм можно выдержать только раз в жизни, да и то если вы до этого долгие годы провели на море. Я подумал: смогу ли я написать такой шторм?

Может ли вообще художник перенести такое на полотно – эти убивающие душу, парализующие мозг бесконечные удары стихии, эту выходящую за все границы опыта ярость?

И тот факт, что мы еще существуем, что корабль все еще держит свой упрямый нос прямо в сторону ветра, рассекая бегущие навстречу громады волн, казался попросту чудом, а наша маленькая рулевая рубка представляла собой удивительный, волшебный ковчег. Посреди бушующей бури, за хрупкой защитой стальных стен в душу вселяли спокойствие и уверенность простые, знакомые вещи – радар, карты; старшина, крупный парень, совершенно невозмутимо стоящий за рулем. Капитан отдавал приказы, по радио поступали сообщения – особенно утешали последние. L4400 сообщал, что находится под прикрытием Мэйлсгэара и обходит его: по крайней мере, в данный момент судну ничего не грозило. Береговая охрана запрашивала, нужна ли нам помощь, и сообщала, что адмиралтейский буксир стоит наготове в Локмэдди. Сначала Брэддок, а затем Стэндинг поинтересовались новостями: сколько погружено людей, припасов и снаряжения, не имея, очевидно, никакого понятия о масштабах этого шторма. Связавшись с нами в последний раз, прежде чем выйти на дежурство, Клиф определил ветер как локально южный со скоростью приблизительно в пятьдесят узлов. Пятьдесят узлов… а здесь она достигла уже восьмидесяти, девяноста, ста – один только Бог знает, какова скорость этого ветра. А в шесть сорок пять мы получили следующий прогноз для судов: «Местная депрессия большой интенсивности может захватить район Фарер, Гебрид… Ветры циклонного типа, достигающие ураганной силы…» Как замечательно постоянно ощущать контакт с внешним миром в то время, когда ветер рвет в клочья все вокруг нас; когда вся поверхность моря, казалось, распадается на части и сливается с небом, как в первозданном хаосе.

А затем внезапно наш маленький, упорядоченный, безопасный мирок разлетелся в прах. Очевидно, телефон из машинного отделения уже звонил некоторое время, но никто из нас не слышал его из-за грохота бури. Наконец старшина доложил нам:

– Двигатели левого борта теряют мощность, сэр. – Спицы штурвала закрутились под его руками, поворачиваясь до тех пор, пока корабль не выправился. Он протянул руку к стальной ручке левого телеграфа, дал два резких звонка и снова опустил ее на «полный вперед».

Стрэттон подскочил к телефону машинного отделения.

– Теперь все в порядке, сэр. – Рулевой снова поставил штурвал в среднее положение.

Но я смотрел на Стрэттона. Его лицо побелело, тело напряглось.

– Морская вода, говорите?.. Да, я знаю о течи… А вы не можете заткнуть ее?.. Понимаю. Вероятно, это произошло, когда мы стали боком к волне еще там, в бухте… Хорошо, Стивенс. Делайте что в ваших силах… Да, мы попытаемся. Но мы не сможем принять более устойчивое положение при таком волнении… Ладно, сообщите мне, если другие машины начнут останавливаться. – С мрачным, суровым лицом он повесил телефонную трубку обратно на крючок.

– Ну что там? – резко спросил рулевой. – Что случилось?

– В главном топливном баке течь, и мы закачали морскую воду в рабочий бак, до сих пор это сказывалось только на левом двигателе, но… – Он повернулся к рулевому: – Как вы думаете, можно ли удерживать курс только с помощью двигателей правого борта?

– Я постараюсь, сэр.

В этот момент вошел боцман. Его широкое плоское лицо было вымазано нефтью.

– Левый внешний двигатель начинает работать с перебоями, сэр. Шеф опасается, что… – Что-то в лице Стрэттона заставило его прервать взволнованный поток слов. Он добавил уже более спокойно: – Я делал обход нижней палубы, вдруг почуял – что-то не так, и спустился в машинное отделение. Шеф сказал, что не может дозвониться до вас по телефону.

– Спасибо, боцман. Я только что переговорил с ним. Как я понимаю, двигатели правого борта работают нормально?

– Пока нормально, сэр. Но я опасаюсь, что рабочий бак может…

– Я выслушал его доклад об этом. – Голос Стрэттона, спокойный и уверенный, в зародыше погасил панику, которая, казалось, уже готова была овладеть собравшимися.

– Еще один вопрос, сэр. О якорной комнате. Трюмные помпы не работают. Шеф думает, что они заглохли. Во всяком случае, в трюмах набралось уже порядочно воды…

– Хорошо, боцман. Пошлите нескольких человек в эту якорную камеру, просто на всякий случай.

– Очень хорошо, сэр.

И едва он вышел, Вентворт, стоявший рядом со мной, сказал:

– Я так и знал, что не миновать беды с этой якорной камерой, с того самого момента, как обнаружил, что ее люк не задраен. Должно быть, через него набралось много воды, еще когда мы отходили от берега. – Сейчас он держался иначе, был почти спокоен, словно взял себя в руки перед лицом опасности. Он достал судовой журнал и стал что-то заносить в него.

Снова все пришло в норму: корабль держался лицом к ветру, под ногами слышался ровный стук машин. Но даже при двух двигателях, работавших на «полный вперед», корабль почти или совсем не продвигался навстречу ветру и волнам, которые словно слились в одну твердую, непроницаемую стену. Контур Лэрга на экране радара то приближался, то удалялся, превращаясь в рой снежинок из-за плотности атмосферы. Старшина-рулевой сменил позу у штурвала, крепче сжимая спицы. И в то же мгновение я почувствовал что-то сквозь подошвы – изменение ритма двигателей, перебои. Штурвал завертелся. Полный оборот вправо: ритм стал ровнее, но стук тише.

– Оба правых двигателя остановились, сэр.

Стрэттон был уже у телефона. Он прижал трубку к уху и слушал.

– Хорошо… Да, если вы сможете откачать морскую воду… Да, мы попытаемся удержать нос к ветру… Ладно. А теперь: что там с якорной камерой?.. Кто-то из ваших людей там работает?.. Прекрасно… Да, нужно надеяться на лучшее. – Он положил трубку, посмотрел на экран радара, а затем на меня. Его губы с трудом раздвинулись в улыбке. – Неудачное время выбрали вы для плавания с нами. – Он взглянул на штурвал. Тот снова был в среднем положении. – Судно слушается руля, старшина?

– Да, сэр.

Но мы больше не продвигались вперед, и Сгэар-Мхор находился прямо по ветру всего лишь в какой-нибудь миле от нас. Стрэттон опять достал сигареты, и мы закурили, поглядывая на экран радара и радуясь минуте относительного покоя среди буйства стихий. А затем внезапно голос старшины объявил, что корабль не слушается руля.

– Правый руль полностью не отвечает, сэр.

Вентворт уже был около одного из телефонов:

– Боцман докладывает, что рулевые двигатели закоротило. Там полно воды…

– Включить аварийное управление! – выкрикнул Стрэттон; старшина наклонился и резко опустил рычаг в основании штурвальной стойки.

Мощная волна с грохотом ударила в борт. Плотная масса брызг обрушилась на рулевую рубку. И едва иллюминатор очистился от воды, я увидел, что нос корабля резко отклонился от курса и продолжает смещаться в подветренную сторону. Понадобилось не больше десяти секунд, чтобы включить ручное управление, но за эти десять секунд волны и ветер, соединив усилия, развернули нос корабля влево.

– Аварийное рулевое управление отказало, сэр.

Второй удар потряс корабль, и он стал сильно крениться, когда ветер обрушился на правый борт. Корабль начал разворачиваться. И опять раздался голос старшины, твердый и бесстрастный:

– Ручное управление работает, сэр. Но в моторах не хватает мощности.

Работали только два мотора из четырех, и нос корабля быстро поворачивался влево. Стрэттон звонил в машинное отделение, но никто не отвечал.

– Держите руль жестко вправо. Может быть, удастся выровнять курс во время затишья.

Но затишья не было. Корабль кренился все сильнее и сильнее, и, когда он повернулся боком в сторону ветра и волн, мы покатились, словно горошины, по наклонной палубе и распластались вдоль левой стенки рубки.

– Есть хоть какая-нибудь возможность запустить другие двигатели? – крикнул я, хватая ртом воздух.

Стрэттон посмотрел на меня; было видно, как пот блестит у него под щетиной на подбородке.

– Как они могут что-либо сделать – там, внизу? – И я представил себе, что сейчас должно твориться в машинном отделении, полном моторов, где горячая солярка течет ручьем, а привычный мир, заключенный в коробке с железными стенами, заваливается набок.

– Все в руках Бога, – выдохнул он.

И через мгновение – словно сам Бог услышал его слова и решил лишить нас последней слабой надежды – всем своим телом, прижатым к наклонившейся стальной стене рубки, я ощутил перебои в двух оставшихся двигателях.

Я уже сказал, что паника – это как шторм: инстинктивная неконтролируемая реакция нервной системы. Мне случалось испытывать страх, но панику – никогда. А сейчас, когда я слышал, как слабеет пульс корабельного организма, горло у меня непроизвольно сжалось, руки и ноги обмякли: я весь обмер от жуткого предчувствия катастрофы. Я открыл рот, чтобы выкрикнуть какое-то предупреждение, но не смог издать ни звука; я изо всех сил боролся с собой, как человек, выпивший слишком много, борется, чтобы сохранить трезвый ум, – и мне все же удалось взять себя в руки. Это стоило мне гигантского напряжения воли. Едва я успел совладать с собой, как стук машин прекратился совершенно, и я почувствовал, что корабль подо мной умер. Взглянув на радар, я увидел пустой черно-белый экран; луч продолжал кружиться и бегать по нему, словно ничего не случилось. Корабль так накренился, что радар фиксировал только море под нами и небо наверху.

И лишь то обстоятельство, что мы набрали столько воды, спасло нас. Если бы судно сидело высоко, было полностью на плаву, то оно давно бы перевернулось. Помог и ужасающий напор ветра, который не давал волнам подниматься.

Было семь двадцать восемь, до Сгэар-Мхора оставалось не больше мили, и ветер, дуя нам в борт, медленно относил нас прямо туда. Двигатели и рулевое управление отказали. Больше мы ничего не могли сделать, и я молча смотрел, как Стрэттон карабкается по наклонному полу к радиорубке. Через две минуты радист уже посылал в эфир сигнал бедствия. Но какая польза, черт возьми, могла быть от этого? С такой скоростью ветра за эти две минуты нас отнесло уже почти на четверть мили. Не только судно сносило – вся поверхность моря двигалась по ветру, смещаясь на северо-восток под ужасным напором.

SOS, SOS, SOS…

Я тоже вскарабкался вверх по наклонному полу и вышел в проход. Через открытую дверь радиорубки я увидел радиста, склонившегося к передатчику, услышал, как он снова и снова повторяет в микрофон сигнал бедствия. И вот он уже на связи, уже сообщает большому миру, что наши двигатели отказали и нас относит к самой южной оконечности острова Лэрг, на скалы Сгэар-Мхора.

Ближайшим к нам кораблем был L4400, лежащий в дрейфе на той стороне мыса Сгэар-Мхор, всего в четырех милях от нас. Но он не смел выйти из-под укрытия утесов. В любом случае он никак не смог бы подойти к нам вовремя. Уже никто не смог бы. Было бессмысленно посылать сигнал бедствия. Корабль накренился еще сильнее. Поскользнувшись, я врезался в стенку, оттолкнулся от нее и влетел в каюту Стрэттона. Я смог остановиться только у противоположного конца каюты, растянувшись поперек койки. На стене под каким-то нелепым углом висела фотография девушки в дешевой рамке – темные волосы, обнаженные плечи, спокойные глаза на красивом лице. Казалось, она находится за миллион миль отсюда. Не знаю почему, но я вдруг вспомнил голубые, серьезные глаза Марджери Филд, ее яркие, полные губы, ее улыбку. Вспомнил и других девушек, оставшихся в дальних странах… Имеет ли теперь значение то, что Стрэттон женат? Разве у критической черты ты не оказываешься один, разве не в одиночку ты совершаешь переход в неведомое?

В тот момент, когда я лежал, неловко растянувшись поперек койки, мне было трудно себе представить, что через несколько минут эта каюта будет в щепы разбита буруном о скалы. Я устало закрыл глаза. Я приглушенно слышал рев ветра и грохот волн, но не мог видеть их – вот в чем было дело. Нелегко было осознать, что это конец, – представить свою плоть разорванной на куски зазубренными скалами, воду, заливающую горло, и все же я знал, что так и будет: в самом ближайшем будущем меня распотрошит о камни или я умру мгновенно с размозженной головой.

Черт побери! Лежать вот так, как крыса в капкане, и не искать выхода! Надо заставить себя встать, выбраться в коридор, битком набитый людьми. Бледные, они лежали вдоль стен, надев спасательные жилеты, от чего казались широкогрудыми. Но паники не ощущалось, они просто прислонились к стенке и ждали. Он выглядел очень обыденно, этот высший момент катастрофы. Никаких судорожных приказаний, никто не кричит, что не хочет умирать. А затем до меня дошло, что эти люди видят только стальные стены корабля. Они были одурманены неведением. Они не видели ни шторма, ни скал. В изнеможении, с чувствами, притупленными морской болезнью, они ожидали распоряжений, которых уже не будет.

Когда нас ударит о скалы, корабль перевернется. Так, во всяком случае, я это себе представлял. Значит, есть только одно место, где надо находиться, – там, снаружи. Снаружи, по крайней мере, оставался шанс. Вентворт тоже понял это. Вместе с двумя матросами он силился открыть дверь на палубу. Я бросился помогать, еще несколько человек кинулись за мной; в результате наших объединенных усилий дверь с грохотом распахнулась, и в лица нам ударил порыв соленого ветра с брызгами. Первым выскочил старшина.

– Теперь вы. – Вентворт протолкнул меня в дверь и стал звать людей, оставшихся позади.

Снаружи, стоя на боковой палубе, я сразу увидел, что мы выскочили как раз вовремя. Сгэар-Мхор был уже очень близко. Серые громады скал и разбивающиеся о них волны. Стрэттон выбирался из рулевой рубки, зажав в руке судовой журнал. Я крикнул ему и сбежал по лестнице на главную палубу. Ветер уложил меня плашмя. Было очень трудно спускаться по этой лестнице, я чувствовал себя огромным и неповоротливым в спасательном жилете. Удивительно, когда только я успел надеть его: никак не мог вспомнить, чтобы я делал это. Старшина следовал за мной.

– Вперед на нос! – заорал он мне в ухо, и рука об руку, цепляясь за поручень, мы с трудом стали продвигаться вдоль борта корабля.

За надстройкой капитанского мостика уже не было ничего, что могло бы свалиться на нас. Большая волна ударилась о корабль и хлынула через борт. Она оторвала одного из матросов от поручня, и я увидел, как он полетел по воздуху, словно чайка. А затем мы пошли дальше, шаг за шагом пробираясь над танковой палубой. Только два человека следовали за нами. Остальные сгрудились около мостика.

Волна, за ней мгновенно другая – и в моих легких совсем не осталось воздуха. Помню, как я цеплялся за поручень, судорожно пытаясь вздохнуть. Я находился где-то в средней части корабля. Я все еще вижу его перед собою: как он лежит на правом борту, как вода стекает с палуб и ревет в наклонившемся танковом трюме. А у самого борта возвышается Сгэар-Мхор – зазубренная, темная, мокрая скала, полускрытая в море пены; валы бились о ее выпуклые зеленые бока, вздымая облака брызг. Волны грохотали, словно пушечные выстрелы.

А затем корабль ударило о скалы. Это был легкий удар, всего лишь шлепок, но где-то глубоко внизу корабль вздрогнул. Следующая волна приподняла его. Он наклонился, его левый бок погрузился в пену, и Сгэар-Мхор вдруг ринулся на нас – огромная, до неба, черная громада.

Я не очень хорошо помню то, что произошло после, – подробности стерлись из моей памяти. Корабль ударился с душераздирающим грохотом, качнулся и ткнулся мачтой в отвесную скалу. Мачта сломалась, словно тростинка. Половина центральной надстройки сплющилась в гармошку, и люди полетели в волны. А потом оттуда, где я висел, зацепившись за что-то, я смотрел вниз, но не на воду, а на голую скалу – гребень на спине динозавра, выплывающего из воды. Она расколола корабль точно посередине – дисковая пила, режущая металл, не смогла бы сделать это чище. В футе от меня открылась зияющая щель, она стала быстро расширяться и отделила нас от кормовой части. Мимо проносились какие-то скалы. В провале показалась белая пена. Какое-то мгновение мы висели в ложбине между двумя волнами; днище гремело и скрежетало по полузатопленным обломкам скал. Я подумал, что это конец: нос корабля разносило в клочья, стальные листы от ударов о камни приобретали фантастические очертания. Но затем скрежет и удары о дно вдруг прекратились. Мы оторвались – оторвались от подводных скал, оторвались от оконечности мыса Сгэар-Мхор. Мы были в глубоких водах, по ту сторону мыса, сильно погрузившись, но все еще на плаву. Воздух, скопившийся за переборками в боковых частях корпуса, не давал кораблю затонуть: он дрейфовал через залив Шелтер-Бэй, глубоко осев в гущу брызг и пены. Я не думал, что это конец, во всяком случае, не хотел думать. Мой мозг, мое тело, все мое существо стремилось к одному – только бы удержаться. И тем не менее мне удалось запечатлеть в сознании картину, которую я и сегодня ясно помню: мое тело, громоздкое в своей одежде и спасательном жилете, погруженное в хаос кипящей воды, прижавшееся к фальшборту; передняя часть искореженного корабля, качающегося, как бревно, и волны, перехлестывающие через борта.

Перед моим внутренним взором проходили вереницы людей, мелькали на миг знакомые лица, являлись все, кого я знал в прежней жизни, – говорят, так всегда бывает в минуты кончины. А затем мы сели на мель к востоку от лагеря, недалеко от развалин дома сельского старосты. К тому времени я был почти утопленником, слишком оцепенел, чтобы обращать на что-либо внимание, слишком измучен духовно и телесно, чтобы даже испытывать желание жить. Я цеплялся за фальшборт просто потому, что делал это все время. Инстинкт самосохранения не играл тут никакой роли. Мои руки просто сомкнулись, словно дужки замка, на мокрой холодной стали.

Прошло немало времени, прежде чем я понял, что ветер стих, – вероятно, потому, что волны, которые больше не прибивало к поверхности моря, сделались выше. Остатки носовой части корабля лежали прямо на линии волнореза. Волны стучали в полое дно, словно кулаки великанов в стальной барабан. Бум… Бум… Бум…

И еще рев прибоя. Пятьдесят тысяч скорых поездов внутри туннеля не смогли бы создать такой грохот.

А затем и шум тоже стал затихать. Мои чувства снова стали с мучительным трудом просыпаться к жизни. Ветер переменил направление – такова была моя первая сознательная мысль. А когда я открыл глаза, то увидел где-то низко, по ту сторону Сгэар-Мхора, зловещий солнечный блеск: оранжевую, почти алую свежую рану. На этом фоне катящиеся в диком хаосе волны казались нарисованными, а дымчато-черные тучи надо мной – невероятно плотными. Дневного, настоящего света на этом берегу Шелтер-Бэй не было, была только тьма, подсвеченная этим неземным сиянием. Фермерские дома старой деревни, церковь без крыши, обломки скал, усеивающие склоны Тарсавала, – все это казалось нереальным. Странный свет, угрюмый берег, безумствующее море – дикий, причудливый, демонический мир.

Так мой мозг запечатлел эту картину, а сам я был насквозь промокшим обломком кораблекрушения, вместе с другими выброшенным на этот берег, и был я слишком измотан и обессилен, чтобы даже осознать, что я жив. Это осознание пришло лишь в тот момент, когда я увидел товарища по несчастью, который медленно, как паук, ощупью пробирался среди покореженных торчащих обломков того, что когда-то было танковой палубой.

Я наблюдал, как он падает в откатывающуюся волну, как бьется, размахивая руками в прибое. Я закрыл глаза, а когда открыл их, он уже был на берегу, лежал среди валунов в какой-то неловкой позе.

И только тогда во мне шевельнулся наконец инстинкт самосохранения.

И тогда я пополз, страшным усилием воли заставляя себя делать каждое движение, преодолевая боль, перелез через зазубренные края стальных листов, изогнутых, словно фольга, и как тот, другой, соскользнул прямо в волны. И вот, с мучительным усилием проплыв полосу прибоя, полуживой, задыхаясь, я в изнеможении улегся на берегу рядом с ним.

Это был не старшина. Что сталось со старшиной, я не знаю. Это был маленький человечек с усами песочного цвета; его крошечные испуганные глазки в смятении уставились на меня. Он сломал себе руку и при каждом движении кричал каким-то пронзительным заячьим криком, терявшимся в завываниях ветра. На его волосах запеклась кровь. Кровь была и на камнях подо мной, тонкой яркой струйкой текущая из раны у меня на голове.

– Заткнись! – сказал я, когда он снова закричал. – Ты жив. Чего еще тебе надо? – Я подумал обо всех других – картина корабля, разбивающегося о скалы, еще живо стояла у меня перед глазами.

Мои часы исчезли, сорвались с запястья. Сколько же времени все это продолжалось? Я не знал. Опершись на локоть, я стал смотреть через залив. Оранжевое солнце исчезло, и Сгэар-Мхор сквозь завесу ливня казался теперь смутным серым пятном. Я заставил себя встать и тут же был сбит с ног яростным порывом ветра. Именно в тот момент я понял, что ветер опять сменил направление на 180 градусов. Теперь он дул порывами с другой стороны острова, через Седло вниз между мысом Мэйлсгэар и Тарсавалом и дальше вниз, в Шелтер-Бэй, словно кичась своей мощью. И там, где ощущались его порывы, вода кипела и бурлила, словно в огромном котле.

Я направился к прибрежной осоке, сначала ползком, потом кое-как поднявшись; прошел шатаясь мимо дома старосты и выбрался выше, к старой деревне и лагерю. Дневной свет был каким-то призрачным, всюду царила полумгла, словно в логове у ведьмы, и из путаницы облаков, громоздящихся надо мной, жутко взвывал ветер. А когда я наконец добрался до лагеря, то едва узнал его. Он был пуст: все, что весило меньше тонны, было унесено в глубь острова и рассеяно по склонам Тарсавала. А внизу, на берегу, все трейлеры, которые мы сгрузили в такой спешке, с таким напряжением сил, исчезли, грузовики – тоже; только бульдозер остался лежать в полосе прибоя, словно полузатопленная скала. Повсюду валялись какие-то обломки. Крышу одного барака снесло ветром, стены его покосились, а на месте уборной остался только ряд унитазов, стоящих под открытым небом, как фарфоровые вазы на выставке.

Барак Пинни шторм пощадил. Я повернул ручку, и ветер с таким грохотом распахнул передо мной дверь, что задрожали стены. Из последних сил я закрыл за собой дверь и в относительном покое, царившем внутри барака, свалился на ближайшую койку.

Сколько я пролежал на ней, не помню. Время – понятие относительное, всего лишь хроника нашей деятельности. Но в тот момент я ничего не делал, мой ум застыл, я едва шевелился. Может быть, прошла одна минута, а может быть, час или два. Я не спал, в этом я уверен. Я все время ощущал, как буря сотрясает барак, слышал беспрерывный, плаксивый вой ветра; я также осознавал, что обязан сделать кое-что: то, что побудило меня с такими мучениями добраться сюда от берега. Я заставил себя встать, протащился шатаясь через весь барак, очутился около радиостанции – меня подсознательно тянуло именно сюда.

Я осознал, зачем совершил такое усилие. Внешний мир! Кому-то надо сообщить. Позвать на помощь. Я плюхнулся на стул радиста, раздумывая, а есть ли в этом какой-нибудь смысл. Перед моими глазами все еще стояла эта жуткая картина: центральная надстройка, сложившаяся в гармошку от удара об отвесную скалу, огромные волны, бьющиеся о корпус с пушечным грохотом. Мог ли кто-нибудь из экипажа спастись? Выжил ли кто-нибудь из тех людей, столпившихся, как овцы на бойне, в узком коридоре, из которого мне удалось выкарабкаться? Но ветер переменился, и они могли оказаться под прикрытием. Такой шанс все же оставался, и я протянул руку, чтобы включить передатчик. Я не касался ручек настройки. Я просто сидел и ждал, когда аппарат нагреется и загудит. Но ничего не произошло. Радиостанция была мертва, и мне потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что генератор молчит и тока нет. Под столом я увидел аварийные батареи и, проследив расположение проводов, подсоединил станцию.

Аппарат ожил, и почти сразу же мне ответил чей-то голос. Он был высокий и слабый. «Мы вас все время вызываем и вызываем. Если вы все еще на Лэрге, то почему не отвечали? – Он не дал мне возможности объяснить. – У меня здесь Глазго на линии для вас. Они нашли миссис Макгрегор. Подождите». Послышался щелчок. За ним последовала тишина, а я сидел беспомощно, ощущая во рту соленый вкус морской воды. Пятьдесят человек расшиблись в лепешку на скалах Сгэар-Мхора, а они не нашли ничего лучшего, чем послать ко мне миссис Макгрегор. Почему они не могли подождать, пока я расскажу им, что произошло? «Вы на линии. Говорите». Сначала полиция, а затем женский голос, мягкий, с сильным шотландским акцентом, попросил сообщить вести о сыне. Меня замутило, когда я вспомнил затопленную якорную камеру и похороненное в ней тело этого бедняги.

– Очень сожалею, миссис Макгрегор, но пока что я ничего не могу сообщить вам.

Я оборвал разговор – к горлу подступала тошнота, по всему телу выступил пот, голова кружилась.

Когда я снова вышел на связь, там был мой брат. Узнав его голос, я почувствовал огромное облегчение:

– Ян, Ян, слава богу! – Я словно опять очутился в Арднамурхане, когда я со слезами звал его на помощь – он был для меня как скала, к которой можно прильнуть в минуты отчаяния.

Но он не был скалой, он был человеком, таким же больным и напуганным, как и я.

– Майор Брэддок на связи. – В его голосе, напряженном и беспокойном, ощущалась паника.

– Ян! – снова закричал я. – Ради бога! Это Дональд!

Но мой душевный порыв был потрачен впустую: в моих ушах раздался жесткий, скрипучий голос:

– Говорит Брэддок. Кто это? Что случилось?

Было восемь тридцать пять, и Брэддок уже почти шесть часов находился в транспортном отделе, ожидая новостей. Один Бог знает, что он должен был чувствовать. Флинт рассказывал, что он ходил взад-вперед по комнате, час за часом, осунувшийся и молчаливый, пока поступали периодические сообщения от нашего радиста и от L4400. Вплоть до момента катастрофы база имела довольно четкую картину происходящего. И вдруг внезапно сигнал бедствия – и затем полное молчание.

– Найди их! – кричал Брэддок на дежурного радиста. – Господи боже, послушай еще!

Но все, что радист мог услышать, было сообщение L4400 о том, что они попали в центр шторма и направляются в укрытие на другую сторону острова.

– Мне нужен 8610! – почти кричал Брэддок. – Найди их, парень, продолжай вызывать.

В эту ночь он слишком мало спал, а его разговор со Стэндингом, который состоялся в два тридцать ночи, никак нельзя назвать приятным. В двенадцать тридцать Стэндинга разбудил дежурный шофер, и Фергюсон рассказал, что Стэндинг буквально затрясся от ярости, когда понял, что сделал Брэддок. Прежде всего он поговорил со Стрэттоном по радиотелефону, а затем прошел в казармы и встретился с Клифом Морганом.

– Да, парень, он весь побелел, – рассказывал Клиф. – Честил меня на все корки за то, что лезу не в свое дело. Но когда я объяснил ситуацию, он немного успокоился. Даже поблагодарил меня. А затем вышел со словами, что во всем виноват Брэддок, и если окажется, что произошла беда, то он вышибет Брэддока со службы.

Стэндинг пошел прямо в свой кабинет и послал за Брэддоком. На этой встрече, кроме них, не было никого, так что некому рассказать, что произошло между ними. Но сразу же после этого разговора Брэддок послал по телетайпу свой доклад прямо бригадному генералу: там он привел объяснения, согласно которым он издал приказ о немедленной эвакуации под свою личную ответственность. А после этого он сидел в транспортном отделе, ожидая сообщений; и когда поступил наш сигнал бедствия, то именно он, а не Стэндинг поднял на ноги командование Шотландского военного округа и привел в движение весь механизм, вступающий в силу во время чрезвычайных ситуаций. В восемь тридцать он отправился в метеобюро. Он разговаривал с Клифом Морганом около десяти минут, и именно тогда я позвонил на базу. Дежурный радист только что вышел на смену, и именно по этой причине на меня был переключен звонок из Глазго вместо того, чтобы соединить меня сразу же с Брэддоком в метеобюро или со Стэндингом, который ждал новостей в своем кабинете.

Вероятно, если бы я тогда вышел на Стэндинга, его реакция была бы такой же замедленной, как и реакция моего брата, поскольку ни один из них не имел ни малейшего представления ни о сверхъестественной ярости этого шторма, ни о масштабе катастрофы. Сначала он, казалось, был не в состоянии ничего понять:

– Только вы и еще один парень… И это все? Вы уверены?

Я не был уверен ни в чем: у меня перед глазами стояла лишь одна картина – корабль, лежащий на боку, и волны, несущие его прямо на скалы.

– Если бы ты видел этот шторм… Корабль разбился о Сгэар-Мхор.

– Господи боже мой, Дональд! – В первый раз он назвал меня по имени, и это потрясло меня. – Господи Иисусе! Должны же были спастись и другие. Должны же были они спастись.

Но тогда я не думал, чтобы кто-нибудь выжил.

– Я сказал тебе: вся центральная надстройка была сплющена в гармошку за какие-нибудь секунды. Они никак не могли…

– Послушай, сходи и посмотри. Сходи и выясни.

– Ветер, – ответил я устало. – Неужели не понимаешь? Ветер сбивает с ног.

– Тогда ползи, парень, ползи! Я должен знать. Я должен быть уверен. Ей-богу, не может все быть так скверно, как ты говоришь! – Он почти кричал на меня. А потом его голос упал чуть ли не до умоляющего шепота: – Ради меня, парень, пожалуйста, выясни, спасся ли еще кто-нибудь.

Его голос. Было так странно – теперь это был голос Яна, моего родного брата, и акцент был все тот же, шотландский. Казалось, ушли куда-то все эти годы…

– Ладно, Ян. Я попробую. – Опять все повторялось, так было всегда… И с Мэвис, и во всех других случаях. – Я попробую, – сказал я и выключил передатчик. Прошел через барак, выбрался наружу, где порыв ветра тотчас вырвал дверь из моих рук и швырнул меня оземь.

Я встретил того парня на склоне: он ползком поднимался с берега, крича от боли в сломанной руке. Он что-то крикнул мне, но я не слышал голоса, только видел, как он открывает рот и здоровой рукой показывает в сторону моря. Но там ничего не было видно, кроме кипящей воды залива, взбаламученной ветром. Все остальное было стерто пеленой дождя, и Сгэар-Мхор казался неясным пятном.

– В чем дело? – заорал я ему в ухо и почти упал на него, опрокинутый порывом ветра, который несся плотной стеной и не давал дышать.

– Скалы, сэр. Сгэар-Мхор. Мне показалось, я видел… – Я не расслышал остального.

Было почти темно, по серому мрачному небу бешено неслись облака, такие низкие, что я, казалось, мог поднять руку и коснуться их.

– Видел что? – закричал я. – Говори, что ты обнаружил там?

– В какой-то момент прояснилось, и я увидел какие-то фигуры – людей. Я бы поклялся… – Но он не был твердо уверен. В таких условиях нельзя быть уверенным ни в чем. Глаза могут подвести.

Я остался лежать рядом с ним, пока не прошел заряд дождя. Но и потом я не увидел никаких людей. Облако, прижатое к земле нисходящими потоками воздуха, заслоняло всю верхнюю половину Сгэар-Мхора. Оставалось только одно. Я сказал ему, чтобы он шел в барак, а сам побрел дальше по дороге к берегу. Но это оказалось невозможно: слишком велик был напор ветра. Он настиг меня, когда я переходил через навесной мост над ручьем, и впечатал в перила, словно клочок бумаги. Сила его была фантастической. Если бы не перила, то меня бы, безусловно, подняло в воздух и швырнуло в залив. Тогда я повернул обратно и, дойдя до барака, свалился на койку Пинни и тут же отключился.

Сколько времени я пролежал без сознания, не знаю. Все тело ныло, и, кроме того, я чувствовал боль в боку. Порез на голове снова открылся, и подушка потемнела от крови. Лежа с открытыми глазами, с мучительным трудом снова возвращаясь к жизни, я осознал, что смотрю на шкафчик Пинни. То ли я не смог сразу сфокусировать взгляд, то ли совсем отупел, но прошло много времени, прежде чем я сообразил, что бинокль мог бы избавить меня от долгой прогулки до Кивы и вверх по ее крутым травянистым склонам. Бинокль был у меня перед глазами: он лежал на полке между какими-то книгами и старым джемпером цвета хаки. В бараке стало гораздо светлее, можно сказать, совсем светло. И ветер чуть стих.

Я взял бинокль и, шатаясь, направился к двери. А когда я открыл ее, вдруг обнаружил совсем другой мир. Облака, разорванные ветром в клочья, поднялись выше, так что стали видны и мощный хребет Кивы, и ущелье с отвесными стенами, отделяющее ее от Сгэар-Мхора, и пятна травы на самом Сгэар-Мхоре. Воздух был прозрачен, дочиста промыт дождем. Только Тарсавал и самая верхушка Криг-Дубха оставались окутанными мрачным туманом, и облака цеплялись за их промокшие склоны, завиваясь локонами около утесов. Над морем было еще светлее, четко виднелись ярящиеся волны. Я проскользнул за барак, где было относительно тихо, и, опершись спиной о мокрую стену, сфокусировал бинокль на Сгэар-Мхоре.

Когда я внезапно увидел его в бинокль, он показался мне похожей на мощную средневековую крепость. Недоставало только подъемного моста, перекинутого через узкий пролив, отделявший его от Кивы. Ветер затих, и море уже не бушевало, но пена, оставшаяся от тех волн, которые погубили корабль, лежала на уступах скал, словно сугробы снега, наметенные на бастионы. Воздух был так прозрачен, что можно было разглядеть малейшие детали. Но нигде не было ни единой живой души. Да и откуда здесь могли взяться люди? Как и утесы Кивы, эти скалы приняли на себя главный натиск шторма.

Я опустил бинокль. Нас осталось всего двое. Все остальные погибли. Мертвы, погребены под толщей воды, перемолоты в кашу, и теперь их тела стали пищей для рыб, омаров и крабов, шныряющих среди нор и трещин подводных террас. Стрэттон, Вентворт, Пинни – все, кого я узнал за мое недолгое пребывание на борту судна.

Можно ли по собственной воле оживить людей? Услышал ли меня Бог, когда я стоял там, отчаянно молился, но, так или иначе, на скалах обнаружилось какое-то движение. Похоже, случилось нечто в этом роде. Когда я взглянул туда снова, надеясь вопреки всему, при максимально четкой наводке в обоих окулярах бинокля что-то шевельнулось – на фоне редеющих, пронизанных светом облаков, я в какой-то короткий момент увидел человека. Фигура достаточно четко вырисовалась. Или это была игра воображения? Человек из плоти и крови посреди голых скал? Казалось, это невозможно – и все же известна удивительная несокрушимость человеческого тела. Я вспомнил бесчисленные случаи, о которых я читал, о которых мне рассказывали, свидетелем которых я сам был во время войны. И все эти случаи действительно имели место, и причина здесь не столько в прочности человеческого тела, сколько в нежелании, почти неспособности человеческого духа признать поражение. И вот здесь, сейчас я наблюдал невозможное: да, это не было плодом моего воображения. Это была реальность – человек уже одолел вершину и осторожно сползал вниз по уступам к берегу моря, а сразу следом за ним двигался второй.

Сколько человек еще спаслось, я не знал. Это не так уж важно. Мне было достаточно того, что на Сгэар-Мхоре остались живые люди, и я бросился в барак и включил радиостанцию. База немедленно ответила на вызов:

– Ждите ответа. – Затем возник чей-то голос, уже не голос моего брата, настойчиво требующий новостей.

Это был полковник Стэндинг, и, когда я сообщил ему, что увидел две фигуры, двигающиеся на скалах Сгэар-Мхора, он воскликнул:

– Слава богу! – Так смертельно больной человек хватается за слабую надежду на выздоровление. – Если там есть двое, то почему не может быть больше?

Он хотел, чтобы я выяснил это. Но двое или двадцать – какая, в сущности, разница? Все равно их надо спасать. Смогу ли я спустить на воду лодку? Это было его первое предложение – и я вдруг поймал себя на том, что заливаюсь дурацким смехом. Я устал. Господи, я устал! А он не понимает. Он не имеет ни малейшего представления об урагане, бушевавшем над островом.

– Здесь нет никаких лодок, – пояснил я. – А если бы и были, то нас здесь только двое – я и парень со сломанной рукой.

Я разговаривал с ним, как с ребенком. Оказалось, что я должен был объяснять ему в простых и понятных словах, что такое шторм: все трейлеры погибли, а тяжелую технику, как, например, бульдозер, засосало в море; лагерь почти разрушен, и все, что не было закреплено, разбито или унесено ветром – склоны Тарсавала усеяны обломками армейского имущества. Я все описал ему: как мы пробивались к морю, как остановились двигатели, как нас несло на скалы, как корабль ударило о Сгэар-Мхор, как носовая часть осталась на плаву и как ее затем выбросило на берег залива Шелтер-Бэй. Я рассказывал, пока не охрип и не выбился из сил. Наконец я сказал:

– Нам нужны люди и снаряжение – лодка с подвесным мотором или спасательный катер на подводных крыльях, чтобы пересечь пролив между Кивой и Сгэар-Мхором. А где второе десантное судно? Оно вполне могло бы вернуться в залив теперь, при северном ветре.

Но L4400 находился в двадцати милях к юго-западу от Лэрга, борясь со встречным ветром и огромными волнами: у него была проломлена верхняя палуба, в корпусе образовалась течь – такому полуразбитому кораблю дай бог хотя бы добраться своим ходом до порта. Метеорологическое судно «Индия» оставило свою базу и двигалось навстречу L4400. Так что ближайшим к нам судном является буксир военно-морского флота, но и ему, чтобы добраться до нас в этих условиях, потребуется двадцать четыре часа. Что-то из того, что рассказывал мне дед, брезжило в глубине сознания: высадиться на Сгэар-Мхор трудно, скалы слишком круты.

– Я не думаю, что здесь может помочь лодка, – сказал я. – Причалить можно только со стороны моря. И только в тихую погоду.

Понадобилось время, чтобы Стэндинг понял это. Он не хотел верить мне. Откуда я это знаю? Почему так абсолютно уверен? Должны же быть какие-нибудь уступы, по которым умелый скалолаз…

– Не верите мне – спросите майора Брэддока, – сказал я. – Пусть он скажет.

Но полковник забрасывал меня вопросами, кипятился. Я от всей души желал, чтобы он убрался с линии связи и дал мне поговорить с Яном. Ян понял бы.

– Я хочу поговорить с майором Брэддоком.

– Сейчас здесь распоряжаюсь я, – коротко заявил Стэндинг. – Майор Брэддок уже наломал достаточно дров.

– И все же я хочу поговорить с ним.

– Это невозможно.

– Почему невозможно?

После паузы я услышал:

– Майор Брэддок под арестом.

Бог знает что я тогда наговорил. Думаю, ругался, но не знаю, кого я проклинал – Стэндинга или обстоятельства. Что за чепуха! Единственный человек, который мог бы помочь, который разбирался в местных условиях, – и его этот идиот приказал арестовать.

– Ради бога, – взмолился я, – дайте мне поговорить с Брэддоком. Он знает, что надо делать.

И прозвучал ответ, резкий и истеричный, невероятный в этих обстоятельствах:

– Вы, кажется, забываете, мистер Росс, что командир здесь – я, и я вполне способен взять ситуацию под контроль.

– Ну так сделайте это, – заорал я на него, – и снимите людей со Сгэар-Мхора!

Я выключил радиостанцию, осознавая, что слишком устал и могу вспылить. Я сидел и думал о Яне. Несчастный! Все и без того складывалось скверно – гибель людей, кораблекрушение. Но сидеть под арестом, не имея возможности что-то предпринять, организовать спасательные работы, лишь снова и снова прокручивать в уме все, что произошло! Неужели Стэндинг не понимает? Или он настолько жесток? Так или иначе, Яну приходится туго. «Поганая свинья, – подумал я. – Проклятый тупой ублюдок».

– Мистер Росс! Мистер Росс, сэр, вы разговариваете сами с собой.

Я открыл глаза, почувствовав, что кто-то трясет меня за плечо. Рядом со мной стоял парень со сломанной рукой и озабоченно смотрел на меня, нахмурив брови. Страх у него прошел. В том, как он стоял, протягивая мне кружку, чувствовался даже некий апломб.

– Это не ахти что, – сказал он. – Но после такого купания нам, думаю, горяченькое не повредит… – Он был кокни, лондонец из низов, он уже успел выпить и улыбался, выставив напоказ вставные зубы. – Когда выпьете, то лучше сразу же переоденьтесь. А то, не ровен час, простуду схватите. А шмотки одолжите у капитана Пинни – он не станет возражать. – Этот коротышка со сломанной рукой, все еще висящей плетью, взял меня под свое покровительство, стал проявлять заботу.

Мое сердце сразу же потеплело. Лампы горели, и между порывами ветра можно было слышать еще один звук – гул электрогенератора.

– Ты запустил генератор!

Он кивнул:

– А как же без электричества? Раз генератор работает – можно готовить еду. Я нашел тут кое-какие консервы, а еще поджарил яичницу с беконом и тосты. Сойдет?

Я спросил, как его зовут, и он ответил:

– Элф Купер. Родом из Лондона. – Он широко улыбнулся. – Нелегко меня уморить, а? Я уже пару раз тонул, когда мы были в жарких водах, но, слава богу, остался цел.

Как только мы поели, я, как мог, закрепил его руку, а затем показал, как работать с радиопередатчиком. Я набрался сил; может быть, поэтому ветер больше не казался мне таким ужасным, когда я снова вышел, чтобы еще раз посмотреть в бинокль на Сгэар-Мхор. На этот раз мне удалось даже перейти через мост, но на ровной лужайке чуть ниже старых огородов ветер все же настиг меня и сбил с ног. Какая-то птица с криком пролетела над моей головой. Я отполз к разрушенной усадьбе и, повернувшись спиной к развалинам стены из циклопических камней, навел бинокль на Сгэар-Мхор.

Видимость стала значительно лучше. Я различал скалы, круто обрывающиеся в бурное море, трещины, лощины и какую-то фигуру на голом уступе: она медленно двигалась и издали была похожа на тюленя. Были там и другие фигуры, припавшие к земле, укрываясь от высоких волн, по-прежнему бивших в скалу, обдававших всю ее брызгами. Я насчитал пять человек, они жались в трещинах, словно овцы, ища защиты от гнева стихии.

Пять человек. Может быть, там их и больше, но мне не видать. Пять неподвижных тел, и только один человек обнаруживал какие-то признаки жизни, а потом и он перестал шевелиться. Тогда я пошел обратно, держась обрывистого берега, который давал кое-какое укрытие. Ручей преградил мне путь, и я поднялся на мост; а когда вошел в лагерь, резкий порыв ветра сбил меня с ног. Надо мной, едва не задев меня по голове, со свистом пролетел большой кусок гофрированной жести и несколько раз подпрыгнул на воде.

Вернувшись в барак, я позвонил на базу, и меня немедленно соединили с полковником Стэндингом.

Глава 4 Спасение

22–24 октября

Задолго до моего первого контакта с базой, даже до того, как вышел в эфир наш первый сигнал о помощи, все рода войск были предупреждены, и были предприняты первые шаги, необходимые, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией. Береговая охрана в Бэлликэлли срочно послала самолет «Шеклтон» на поиск корабля «Викинг фишер», а морское ведомство направило эсминец из Гэарлока. Метеосудно «Индия» снялось с якоря и взяло курс на Лэрг; рыбоохранное судно, находившееся к северо-западу от Оркнейских островов, получило приказ двигаться на полной скорости в район Гебрид, а минный заградитель разводил пары, готовый, если потребуется, немедленно тронуться в путь. К девяти часам все спасатели сосредоточили свои действия на десантном корабле L4400: это судно, которое до шторма находилось где-то к западу от острова Лэрг, к тому времени сильно потрепало. Эсминец получил приказ идти к L4400 со всей возможной скоростью и либо забрать к себе всех уцелев-7 Х. Иннес ших, либо эскортировать корабль в Левербург или обратно в Клайд, если он окажется в состоянии проделать этот путь. Второй «шеклтон» взлетел с базы береговой охраны в Северной Ирландии: пилот получил приказ найти это судно и кружить над ним до прибытия эсминца или пока его не сменит другой самолет.

Такова была ситуация, когда я сообщил на базу о том, что после крушения десантного корабля L8610 есть уцелевшие. Ни «шеклтоны», ни эсминец ничем не могли помочь людям на Сгэар-Мхоре. Как рыбоохранное судно, так и минный заградитель находились слишком далеко, чтобы оказать реальную помощь, а погодные условия исключали возможность использования вертолетов Спасательной службы Северного воздушного флота. Задача была поручена флотскому буксиру. Дело было не только в том, что он больше подходил для работы непосредственно около берега среди скал, но и в том, что он оказался гораздо ближе. В девять семнадцать он вышел из Лохмэдди.

В этих погодных условиях и в этих северных водах армия сильно зависела от других служб, а их ресурсы были ограничены. Стэндингу пришлось воспользоваться тем, что было под рукой, и в этих обстоятельствах его самодеятельность была, вероятно, оправдана. Когда я разговаривал с ним, он уже принял решение. Задним числом легко умничать и списывать все на панику, но если судить с его колокольни, то у него был не такой уж широкий выбор. Вряд ли буксир мог достичь Лэрга до темноты. Плавая в таких широтах, надо понимать, что, даже если столь яростный шторм не продлится долго, будет большим достижением, если буксир прибудет в Шелтер-Бэй к рассвету, а прогноз на следующий день был плохой. Область пониженного давления, державшаяся стабильно к западу от Ирландии, снова пришла в движение: ожидалось, что через сутки она достигнет района Гебрид, и взамен потока полярного воздуха туда придут южные ветры силой 6 баллов, смещающиеся на юго-запад и усиливающиеся до 7 баллов, а возможно, и до ураганной силы в 8 баллов. Стэндинг посоветовался с Фергюсоном и Филдом. Эти офицеры хорошо знали Лэрг и даже взбирались на Сгэар-Мхор. Они подтвердили то, что я сказал ему: со стороны залива Шелтер-Бэй берега очень крутые и единственное возможное место высадки находится со стороны моря. А поскольку на этой стороне не было укрытия от юго-западных ветров, то стало очевидно, что, учитывая прогноз, высадка на следующий день представляется весьма маловероятной и существует реальная опасность, что спасшихся смоет в море штормовыми волнами. То, что какие-то люди вообще смогли спастись, было, наверное, связано с переменой направления ветра, происшедшей сразу же после крушения, – а к рассвету эти люди могли уже насмерть замерзнуть.

Таким образом, время решало все. Более того, и Фергюсон, и Филд согласились, что единственный возможный способ снять людей состоит в том, чтобы с помощью ракеты перебросить к ним канат от мыса Батт-оф-Кива и переправить их через пропасть на спасательной люльке. Это означало, что срочно нужно раздобыть ракетный спасательный аппарат. Единственный комплект такого снаряжения, которым располагала база, находился на острове Лэрг, и никто не был уверен, вывезли его или нет. Рафферти думал, что нет, но офицер из транспортного отдела не соглашался, и в результате была послана специальная группа с заданием обыскать склады, в большинстве своем располагавшиеся на набережной в Левербурге. А тем временем вызвали Адамса. Ветер в Нортоне был 35 узлов, порывами до 40 узлов. Адамс наотрез отказался лететь на вертолете в окрестности Лэрга. Он явился в кабинет Стэндинга прямо из метеослужбы. Адамс вполне осознавал опасность, грозящую людям, но он также знал, что воздушные потоки вокруг Лэрга не позволят посадить вертолет.

Зря потратили время и на переговоры с двумя главными спасательными судами. Они были готовы к отплытию, но, хотя там и имелись спасательные люльки и ракеты, корабли находились от Лэрга еще дальше, чем буксир. Оставалось еще одно решение – сбросить спасательное снаряжение на парашюте. Но ни один «шеклтон» не осмелился бы пролететь так низко над островом, а парашют, сброшенный с большой высоты, неизбежно отнесло бы в море.

И тогда как раз Адамс предложил возможный вариант. В это время в Сторновее, на острове Луис, главном острове Гебрид, маленький самолет, принадлежавший одной из четырех чартерных компаний, ожидал летной погоды, чтобы вернуться на материк. Адамс считал, что его пилот, канадец по имени Роки Фэллоуз, имевший большой опыт полетов над девственными лесами северо-западных территорий Канады, мог бы сделать попытку сбросить парашют. И к тому же в Сторновее было нужное спасательное снаряжение.

И тогда Фергюсон вызвался лететь добровольцем – если попытка удастся и снаряжение приземлится на доступное место, он прыгнет с парашютом и организует на месте установку спасательной люльки. Это поставило Стэндинга перед необходимостью сделать мучительный выбор. К этому времени он уже получил от меня второе сообщение. Он знал, что на скалах Сгэар-Мхора находится по крайней мере пять человек и осталось только семь часов дневного времени. Рискуя гибелью одного человека ради спасения пятерых, он, оправданно или нет, принял предложение Фергюсона. Это было в одиннадцать сорок пять утра. Через десять минут Фергюсон уже был в пути. С ним отправился и Филд, а также сержант и двое спасателей. Все они окончили курсы парашютистов. И когда штабной автомобиль выехал в сорокапятимильный путь в Сторновей, Стэндинг связался с аэропортом, велел найти Фэллоуза и попросить его немедленно позвонить в Нортон. Он также приказал найти и привести в порядок спасательное снаряжение, доставить его на аэродром и подготовить парашюты. А тем временем буксир направили в Левербург в надежде, что там найдется армейский комплект спасательного оборудования.

Такова была ситуация в тот момент, когда я в очередной раз связался с базой. В развалинах кухни я нашел будильник и поэтому знал, что в этот момент было двенадцать пятьдесят три. Стэндинг смог уже сообщить мне, что Фэллоуз согласился сделать попытку сбросить парашют. Скорость ветра в Сторновее была чуть меньше предсказанной Клифом Морганом. Сила шторма ослабевала, и Стэндинг был настроен оптимистично. Я думаю, что мне следовало бы предупредить Стэндинга. Скорость ветра упала и здесь, на Лэрге. Но есть разница между ослаблением ветра в 50 узлов и ослаблением того чудовищного урагана, с которым столкнулись мы здесь. С Седла все еще задували довольно сильные порывы. Изменилось бы что-нибудь, если бы я предупредил его, – не знаю. Вероятно, нет. Никто не может, сидя в кабинете почти в ста милях отсюда, иметь хоть малейшее представление о тех атаках, которым подвергался и продолжает подвергаться Лэрг. К тому же я думал о тех людях на Сгэар-Мхоре. Если летчик хотел сделать попытку, не мне было отговаривать его. Расчетное время прибытия самолета, которое мне сообщил Стэндинг, было приблизительно четырнадцать пятнадцать. За час ветер мог совершенно утихнуть. Я знал, что такое бывает при сильных штормах. Если это случится, ситуация в корне изменится, а прилет этого самолета был для уцелевших вопросом жизни или смерти. Во всяком случае, решать пилоту.

Стэндинг все еще объяснял мне что-то насчет буксира, добавляя, что Адамс стоит наготове в надежде, что погода изменится к лучшему и он сможет вылететь на вертолете. Внезапно он осекся, не закончив фразы, и сказал:

– Одну минуту.

А затем послышался другой, знакомый голос – он звучал гораздо слабее, но все же его было слышно:

– Пожалуйста, я должна была увидеть вас. Вы не имеете права этого делать. Если вы заставите Майка прыгнуть…

– Я его не заставлял. Он вызвался добровольно.

– Тогда остановите его. Вы обязаны его остановить. Ведь он убьется. Это же убийство: вы ждете, что он прыгнет при таком ветре, только чтобы доказать, что он может сделать это.

– Ради бога, Марджери. Возьмите себя в руки. Ничего он никому не доказывает.

– Конечно нет. Вы используете его. – Девушка была вне себя, голос ее срывался от волнения. – Это непорядочно. Он погибнет и…

Я услышал глухой удар, когда Стэндинг положил трубку рядом с телефоном, и его голос внезапно отдалился.

– Послушайте, дорогая. Попытайтесь понять. Дело тут не просто в Майке Фергюсоне. Ведь там находятся люди, спасшиеся после кораблекрушения, и единственный способ снять их со скал…

– Мне все равно. Я думаю о Майке.

– Ваш отец будет с ним. Он присмотрит, чтобы Майк не совершил ничего опрометчивого.

Но она не успокоилась:

– Папа и Майк сделаны из одного и того же теста. Вы это знаете. Они оба… – Не решаясь продолжать, Марджери замолчала, а потом добавила: – Он прыгнет при любой погоде. – А затем, уже другим тоном, спросила: – Это верно, что мистер Росс уцелел? Майор Рафферти говорил мне…

– Я как раз сейчас разговариваю с мистером Россом… Марджери! – вдруг вскрикнул он резко и зло.

Девушка, вероятно, схватила телефонную трубку, так как голос ее вдруг стал звучать очень отчетливо и близко. Он дрожал от еле сдерживаемого волнения, и мне передалось ее состояние, ее отчаянный, мучительный страх. Казалось, она стоит здесь, в бараке, рядом со мной.

– Мистер Росс! Помогите мне, пожалуйста. Майк не должен прыгать. Вы меня слышите? У вас есть радио? Вы можете связаться с самолетом. – А затем, почти рыдая: – Нет, дайте мне договорить.

Но Стэндинг уже отнял у нее трубку.

– Росс? Я позвоню вам в четырнадцать ноль-ноль. – Послышался щелчок, и затем наступило молчание.

Фэллоуз взлетел с аэродрома Сторновей в четырнадцать сорок. Погода несколько улучшилась, ветер был восточный, в 30 узлов. Вскоре, однако, наплыла сплошная облачность и появились дождевые шквалы. Уже на высоте в тысячу футов самолет вошел в облака, и ему пришлось взбираться до шести тысяч, чтобы продолжать полет. Филд сидел на месте второго пилота, а Фергюсон, сержант и двое спасателей – в хвосте. Самолет был старый «Консул». Металл на его крыльях был отполирован до блеска градом и дождем, многолетним воздействием всех стихий. В течение почти сорока минут они летели в молочно-белой мгле над ватной массой облаков. Скорость полета была 120 километров в час, альтиметр устойчиво показывал 6,5, а в конце полета пилот стал искать кучевое облако – бугор на фоне ровной облачной равнины, – которое указало бы местоположение острова Лэрг. Но такого облака нигде не было видно, и в четырнадцать двадцать они начали снижение сквозь слой сплошной облачности.

Навигационное вычисление пути было проделано Фэллоузом на основании курса и скорости. Он внес, конечно, поправки на снос, но у него не было никаких данных, чтобы определить, оставалась ли скорость ветра постоянной, и он выполнил свои вычисления так, как это делали первые летчики, то есть беспрестанно сверяясь с навигационным атласом. И все время ему приходилось вести самолет при сильном ветре. Он связался со мной по радио. Но я не мог даже наугад оценить скорость ветра, так как он отскакивал от Тарсавала и Мэйлсгэара и налетал на нас со стороны Седла яростными порывами. Я только мог сказать ему, что нижняя граница сплошной облачности находится на уровне около трехсот футов. Криг-Дубх имел высоту чуть больше тысячи, и вершина его была закрыта облаками.

Такой спуск сквозь сплошную плотную облачность вряд ли был очень приятным. Потом Филд рассказывал мне, что просто не осмеливался взглянуть на альтиметр, пока самолет не достиг двух тысяч футов. Он хотел закрыть глаза, но не мог – все всматривался в белую пустоту впереди. Он так напряженно подался вперед, что ремень безопасности натянулся. Моторы были едва слышны – так, всего лишь глухой ропот, концы крыльев временами трепетали, когда самолет проходил сквозь местные завихрения. Фэллоуз тоже наклонился, вглядываясь в ветровое стекло. Оба они ждали, что матовая пелена, стелющаяся перед ними, вот-вот потемнеет, а это означало бы, что впереди скала. И конец. Теоретически Фэллоуз летел правильно и сейчас опускался над морем, свободным от каких-либо препятствий. Но у него не могло быть уверенности. Тарсавал имел высоту в 1456 футов.

Прошло пять минут – как сказал потом Филд, пять самых длинных минут в его жизни. Наконец он оторвал взгляд от мутной пелены за ветровым стеклом и посмотрел на альтиметр. Восемьсот футов. Облака мало-помалу темнели. Зрение, которому не за что было зацепиться, играло с ним странные шутки. Он словно карабкался по крутому склону высокой горы, и вокруг вихрились облака. А затем внезапно показался узор – черные и белые полосы, длинные линии белой пены, бегущие ему навстречу. Внизу бушевало море, и ветер срывал верхушки волн.

Самолет сделал резкий вираж, и кончик крыла почти коснулся верхушки набегающей волны, которая медленно загнулась, а затем разбилась фонтаном брызг. Они выровнялись, едва не касаясь поверхности волн, и увидели впереди темную завесу дождевого шквала. Снова разворот, чтобы обогнуть ее, – а затем волна ударила в ветровое стекло, по которому потекли гонимые ветром струйки, и на какой-то момент их совсем ослепило. А обогнув шквал, они увидели, что на них надвигается темная стена – крутые, как башни, черные утесы скользили мимо них справа: промелькнули какие-то две громады, вершины которых скрывались в облаках. После этого они взяли курс 280 градусов, и вот перед ними открылся залив Шелтер-Бэй. Фэллоуз пошел прямо туда, держа высоту всего около 500 футов, а когда сделал поворот, ветер подхватил его и, словно раненую чайку, перекинул через вершину Сгэар-Мхора.

Пролетая над островом в первый раз, они не увидели ничего, но, когда они развернулись по курсу 020 градусов и полетели с гораздо меньшей скоростью прямо против ветра, Филд увидел нескольких человек. Они стояли на скалах и махали руками. Глядя в бинокль, он насчитал одиннадцать человек, а когда они пролетели еще раз, чуть ниже, почти задевая верхушки скал, обнаружилось уже четырнадцать. После этого они немного отлетели в сторону, и, пока самолет кружил над открытым морем, Фэллоуз доложил на базу о том, что обнаружены люди.

Четырнадцать человек осталось в живых. Теперь у Стэндинга не было выбора. Не было его и у Фергюсона. Не было его и у Фэллоуза. Он крикнул сидящим в хвосте, чтобы они приготовились, и повернул обратно к Шелтер-Бэй. Дверь фюзеляжа скользнула в сторону: уже лежали два тюка там под холодными струями ветра. Фэллоуз поднял руку:

– Отпускай!

Из отверстия вылетели оба тюка. Дверь фюзеляжа со стуком закрылась. Самолет круто повернул.

К тому времени я оставил радиоточку и находился снаружи у стены барака, кое-как укрываясь от ветра. Я видел, как из бокового отверстия самолета, словно две бомбы, вывались тюки. Цветами раскрылись два белых шатра парашютов, а самолет, словно осенний лист, понеся в сторону Сгэар-Мхора, теряя высоту, его крылья задевали воду, точно крылья морской птицы. Он пролетел над скалами и скрылся в пелене дождя. Парашюты плыли по небу как раз над моей головой, увеличиваясь в размерах, но их относило очень быстро. А затем сначала один, потом второй попали в нисходящие потоки воздуха, и их нейлоновые купола наполовину опали. Парашюты резко пошли вниз, а за мгновение до того, как они ударились о берег, наполнились воздухом, затрепетав так громко, что я почти услышал треск ткани, потом взметнулись вверх и мягко, почти изящно приземлились где-то на середине склона Кивы.

Я видел, что произошло с ними, но Феллоуз не видел. Он был слишком занят борьбой с ветром, когда вел самолет над скалами Сгэар-Мхора. И Филд тоже смотрел на скалы, а не на парашюты. Выйдя из дождевого шквала и облетев бухту по кругу, два парашюта сели рядышком, будто два белых гриба, под первой каменной осыпью на склоне Кивы. Никто не понял, как нам повезло, что оба парашюта приземлились там. Тогда Филд подал знак Майку Фергюсону, подняв вверх большие пальцы, и Фэллоуз снова снизил скорость. Порядок действий оставался тем же. Двое помощников держали открытой дверь фюзеляжа. Сержант сталкивал груз, но на этот раз он посылал за борт не тюки, а живого человека; и снова Фэллоуз выбрал момент, поднял руку и крикнул: «Прыгай!»

То ли Фэллоуз плохо рассчитал, то ли, как потом утверждал сержант, Майк Фергюсон заколебался – никто никогда не узнает. Но в такие моменты даже доли секунды играют роль; а пилот, управляющий машиной, обладает гораздо большей чувствительностью и быстротой реакции, чем обычный человек. Фэллоуз считает, что с момента сигнала до прыжка Фергюсона прошло слишком много времени. Учитывая его неудачу на курсах парашютистов, кажется вполне вероятным, что Фергюсон действительно заколебался. Если это так, то его колебание оказалось роковым. Может быть, в последние мгновения перед стартом он почувствовал, что прыгает навстречу своей смерти. Сержант рассказывал, что лицо Фергюсона было очень бледным, а губы дрожали, когда он подошел к открытой двери. Но опять же, учитывая его предыдущий опыт прыжков с парашютом, нельзя не признать, что определенная нервная реакция была неизбежной.

В такого рода трагедиях бессмысленно искать виноватых или возлагать на кого-то ответственность. Каждый, в меру своего понимания и опыта, старался изо всех сил, а решающим фактором оказался ветер. Я стоял тогда, прижавшись спиной к стенке барака, и помню, что в тот момент, когда самолет накренился и крошечная человеческая фигурка вывалилась из фюзеляжа, все здание барака содрогнулось от ветра. Это был не просто порыв. Он налетел с ужасным завыванием и продолжал дуть не ослабевая. Я увидел, как раскрылся парашют, как внезапно замедлилось его падение. Он находился тогда на высоте около 500 футов прямо над моей головой. Самолет, все еще в вираже, относило вбок от Сгэар-Мхора нисходящим потоком воздуха.

Если бы это был просто сильный порыв ветра, он мог бы на некоторое время сплющить его парашют, именно так и случилось в первый раз. Фергюсон мог бы тогда неудачно приземлиться и покалечиться, но он все же остался бы жив. Но это был ровный ветер, и он раздувал парашют. Я видел, как Майк боролся с нейлоновыми стропами, пытаясь сжать купол, но он летел, словно воздушный шар, надутый до предела: на огромной скорости парашют несло к Киве, а парашютист болтался позади. С минуту казалось, что все закончится благополучно. Выпуклый хребет Кивы возвышался на добрых семьдесят футов над той точкой, куда несло парашют, но в последний момент оказалось, что на крутом склоне, обращенном в сторону Шелтер-Бэй, образовался восходящий воздушный поток. Парашют стремительно взмыл. Он перелетел через вершину Кивы на высоте в несколько сот футов, на мгновение исчез из виду, проглоченный сплошной облачностью, а затем показался опять. Теперь купол наполовину опал, и парашютист быстро падал. Он мелькнул всего на мгновение, не больше, и тут же скрылся по ту сторону Кивы.

Хребет заканчивался крутым обрывом, а за обрывом не было ничего, кроме Атлантического океана и вздымаемых ураганным ветром волн. С трудом верилось, что все случилось на самом деле: это произошло так далеко. Только воображение могло связать едва мелькнувший лоскут белого нейлона с мертвым человеком, задохнувшимся, поглощенным бушующими волнами.

Самолет отлетел от берега и покружил над заливом. Он не повторил захода, и больше никто не прыгнул. Я медленно вернулся в барак и поймал по радио голос Стэндинга. Я был настолько потрясен, что едва узнал его. Стэндинг приказывал пилоту вернуться в Сторновей.

Я был рад этому – рад, что больше никому не прикажут прыгать, рад, что мне не придется снова стоять у стены барака и наблюдать, как еще один парашют уносит в Атлантику. Я осознал, что дрожу всем телом. Перед моими глазами все еще стояла эта картина – висящий на стропах человек, белое пятно полуопавшего купола, выходящее из облака, их падение в волны Атлантики навстречу холодной смерти. Мне нравился Майк Фергюсон. Он проявил огромное мужество, решившись на этот прыжок. Я думал о Марджери Филд, вспоминая ее разговор с полковником Стэндингом, который я невольно подслушал. Кому-то придется ей сообщить: не хотел бы я быть на месте ее отца. Умирая, каждый переживает последний момент борьбы, этот короткий миг потрясения, который страшнее, чем миг рождения, потому что узы, связывающие человека с этим миром, к концу жизни становятся сильнее. Но для живых боль не проходит со смертью близких. Она остается до тех пор, пока память не потускнеет и лицо любимого человека не расплывется в тумане.

Я все еще думал о Марджери, когда меня вызвал Стэндинг и попросил дать приблизительную оценку скорости ветра, силы нисходящих потоков воздуха, высоты нижней границы облачности. Я пошел к двери барака, рев ветра на время стих. Не больше сорока узлов, подумал я. Мои глаза невольно обратились к выпуклому хребту Кивы. Если бы только Майк подождал! Сейчас у него был бы шанс, но сделанного не воротишь. Он прыгнул и погиб. К югу от меня, над входом в залив, в небе было пусто, самолет улетел.

Я вернулся в барак и доложил Стэндингу обстановку. Его особенно интересовали нисходящие потоки воздуха, и я объяснил ему, что они постоянно меняют силу и в данный момент не слишком значительны. Последовала долгая пауза, а затем он сказал, что попытается посадить вертолет. Я даже не стал отговаривать его. Те люди все еще находились на скалах Сгэар-Мхора, а я очень устал. И ветер вроде бы несколько поутих. Сколько времени продлится затишье, я не знал, но от всей души хотел, чтобы прислали вертолет, а не заставляли людей прыгать с парашютом. Я подумал о том, действительно ли Адамс отказался лететь или же Стэндинг с его холодным математическим умом прикинул высокую стоимость таких машин. Эта мысль привела меня в бешенство. Когда подумаешь, как армия понапрасну транжирит деньги налогоплательщиков, как бездарно вылетают на ветер миллионы, то становится ужасно обидно, если достойного человека посылают на смерть из-за риска потерять несколько тысяч.

– Давно, черт побери, пора, – сказал я со злостью. – Если бы вы сразу прислали вертолет…

Больше я не стал говорить ничего. Бедняга! Это была не его вина. Начальники должны принимать решения, и иногда им не избежать ошибок. Он ведь пытался помочь спасшимся после кораблекрушения до наступления ночи. Я подумал о том, что сделал бы мой брат. При всех своих недостатках Ян был человеком действия. В моменты опасности он инстинктивно принимал верные решения.

– Жаль, что вы не поручили это майору Брэддоку, – невольно вырвалось у меня.

Я услышал, как Стэндинг судорожно вздохнул, затем заключил жестко и холодно:

– Мы будем у вас через час.

Мы! Помню, как я размышлял об этом, сидя у приемника, полусонный от усталости. Неужели Стэндинг прилетит сам? Но казалось, что это не имеет значения – во всяком случае, тогда не имело. Спасательное снаряжение находилось уже на склоне Кивы: нужны были только люди, которые могли бы найти и собрать его. Свежие люди, полные энергии. Я устал. Слишком устал, чтобы двигаться, мое измученное тело едва повиновалось мне, каждая его клеточка молила об отдыхе.

Я разбудил Купера, поручил ему нести вахту около радиостанции и велел разбудить меня через сорок минут. Затем не раздеваясь рухнул на койку Пинни и мгновенно заснул.

– Мистер Росс! Проснитесь! – Голос доносился снова и снова; чья-то рука трясла меня за плечо.

Я заморгал и сел.

– Господи боже мой! Вы чуть меня с ума не свели. Я было подумал, что вы окочурились. Честное слово! – Купер склонился надо мной с озабоченным видом. – С вами все в порядке, сэр? – А затем он сказал: – Они уже в полете. Хотят знать, какая погода. Я сказал им, что ветер по-прежнему как в преисподней, но прояснилось, облака остались только на вершине Тарсавала.

Я встал и подошел к радиостанции. Было без двенадцати четыре, до меня донесся голос Адамса, слабый и скрипучий. Он хотел, чтобы я дал ему прикидку скорости ветра, его направления, силы нисходящих потоков. Я направился к двери барака. Действительно, уже прояснилось – можно сказать, стало совсем ясно. Сплошная облачность рассеялась. По холодному синему небу летели клочья облаков, и в косых лучах предвечернего солнца на море вдали сверкали белые барашки. Кива и Мэйлсгэар, держащие в объятиях Шелтер-Бэй, совершенно очистились от туч. Криг-Дубх тоже. В первый раз я разглядел, где находится радар слежения. Только вершина Тарсавала оставалась закрытой – словно гигант в мохнатой шапке, которую трепал ветер. Ветер усилился, отметил я, а нисходящие потоки то и дело менялись. Ветер дул непрерывно, но не сильно, а время от времени внезапно срывался с вершин мощными порывами: два-три шквала в быстрой последовательности.

Я вернулся к радиостанции и доложил все Адамсу. Он сказал, что видит Лэрг совершенно четко и, по его прикидке, ему остается лететь всего семь миль.

– Я зайду с юга на высоте около четырехсот футов, – сказал он. – Вы знаете, где находится посадочная площадка, – около дома старосты. Я буду там высматривать вас. Вы дадите мне сигнал на посадку. Мне нужно всего шестьдесят секунд без нисходящих потоков. Ладно?

Не думаю, что он услышал мои возражения. Во всяком случае, он не ответил, и я, чертыхаясь, вышел из барака: не хватало еще, чтобы на меня возложили бремя ответственности. Неужели он думает, что я могу управлять нисходящими потоками? Они не подчиняются никакому закону: просто приходят и уходят. Только что я шел без труда, а в следующую минуту ветер сбил меня с ног, и я чуть не задохнулся от его напора. Черт бы его побрал! Если я дам сигнал, то на мне будет лежать вся ответственность, если случится беда.

Но на эти раздумья уже не оставалось времени. Я едва добрался до берега, как у входа в бухту увидел вертолет – темное пятно на фоне моря. Он быстро приближался, и к тому времени, когда я дошел до дома старосты, уже ясно доносился гул его двигателя – словно гудела дисковая пила, заглушая шум прибоя. Сверху налетел порыв ветра, прижав траву и просвистав над заливом, поверхность воды вскипела, словно по ней пронеслись миллионы мелких рыбешек. Шквал затих почти так же внезапно, как и набежал. Еще один и еще – он ударил о землю, прижимая длинные бурые пряди травы, поднимая в воздух сухие стебли. Они набегали, словно песчаные смерчи, закручиваясь по спирали. Вертолет попал в одно из таких завихрений, снизился почти до уровня моря, а затем снова взмыл вверх. Он летел уже очень близко и с каждой минутой становился все больше. Рокот двигателя заполнил все пространство вокруг. Во внезапной тишине, последовавшей за последним порывом ветра, мне показалось, будто я слышу свист воздуха от лопастей.

Не было никакого смысла выжидать, так как вертолет, вися в воздухе, каждую секунду подвергался смертельной опасности. Я помахал рукой, подавая знак к посадке, моля Бога, чтобы Адамс приземлился быстрее, прежде чем ударит следующий шквал. Но он не стал резко снижаться. Это был осторожный человек, что для пилота является прекрасным качеством, – только вот сейчас был не тот момент, когда надо осторожничать. Он опускался медленно, словно нащупывая дорогу, и следующий порыв ветра захватил его, когда он был еще в ста футах от земли. Шквал оказался сокрушительным, словно удар кулака. Вертолет дернулся, ушел в сторону и рухнул на берег. Его поплавки расплющились; в следующий миг всю машину с продолжающими вращаться лопастями оторвало от земли и понесло в сторону моря. Вертолет коснулся воды, подпрыгнул, бросая клочья пены с лопастей, и боком погрузился в воду. Сломанный поплавок продолжал торчать кверху, словно нога какого-нибудь раздувшегося мертвого чудища.

Ветер затих, и некоторое время ниоткуда не доносилось ни звука. Но вот рядом с плывущим остовом вертолета из воды вынырнула чья-то голова, затем вторая, а потом третья. Три человека, барахтаясь, поплыли к берегу, а затем тонкий металлический корпус машины перевернулся: в воздухе мелькнул второй разбитый поплавок, и вертолет затонул. Послышался булькающий звук выходящего воздуха, поверхность воды приподнялась, а после – ничего, только плоское море, кое-где покрытое рябью, и три темных головы, неровными толчками движущиеся к берегу.

К счастью, прибой был невысокий. Один за другим они нащупали ногами дно и побрели к берегу – едва не захлебнувшиеся, задыхающиеся, они цеплялись за мокрые камни; стоило страху немного отступить, как накатило полное изнеможение. Я подбежал к ним, заглядывая каждому в лицо. Но это были незнакомцы. Стэндинг с Адамсом сидели в передней части вертолета, около пульта управления. Оба они оказались в ловушке.

Всего каких-нибудь несколько минут назад я разговаривал с Адамсом. То, что случилось у меня на глазах, казалось невозможным. Всего мгновение назад вертолет был здесь, он висел так низко над моей головой, что я невольно пригнулся, – и вот он погиб. Я стоял на берегу рядом со стонущими у моих ног людьми, глядел на воды залива и не верил своим глазам. Ничего. Ничего, кроме блестящей стальной поверхности, взрывающейся брызгами, а под ней Стэндинг и Адамс, все еще привязанные к своим сиденьям, с широко открытыми, уже невидящими глазами… Была ли здесь моя ошибка? К горлу подступила тошнота, мои пустые внутренности выворачивало наизнанку.

– Господи, парень, на что ты уставился?

Один из них, сержант, с трудом поднявшись на ноги, взглянул на меня дикими, расширенными глазами. Его мокрые спутанные волосы слиплись на лбу.

– Ни на что, – отрезал я. Он не мог этого увидеть. У меня из головы не выходили двое погибших, а он думал не о них – только о том, что сам остался жив.

– Господи Иисусе, ну и холодрыга. – Он дрожал, еле сдерживая всхлипы. Но затем привычка и тренировка возобладали. Он помог своим людям стать на ноги и повел их к лагерю.

Я подумал, что угасла последняя надежда спасти уцелевших на Сгэар-Мхоре. Три человека погибли, и ничего не достигнуто.

Смерть Стэндинга парализовала спасательную операцию. Дело было не столько в самом этом человеке, сколько в том, что он был командиром. Он оставил после себя вакуум, и во всем Нортоне был только один офицер с достаточным опытом, чтобы заполнить его. А он сейчас лежал на своей койке, охваченный ненавистью, которая утратила теперь всякий смысл. И среди потока сообщений, выстукиваемых по телетайпу туда и обратно, не было того, которое сообщило бы ему, что Стэндинг мертв. Он услышал об этом от приставленного к нему офицера, который сам узнал лишь от ординарца, принесшего им чай. Потребовалось некоторое время, прежде чем Брэддок осознал все последствия случившегося, и только почти в пять пятнадцать вечера он наконец встряхнулся, встал с койки и приказал лейтенанту Фиппсу проводить его в транспортный отдел. Там он послал бригадиру Мэтьюсону телепринт следующего содержания: «Ввиду смерти полковника Стэндинга полагаю, что вы поддержите своей властью мое решение принять на себя командование базой. Прошу подтвердить мое назначение, чтобы я смог организовать попытку спасти уцелевших в кораблекрушении завтра на рассвете». Этот телепринт был отправлен в семнадцать двадцать три.

Бригадир Мэтьюсон, который впоследствии признал, что считает действия Стэндинга, посадившего своего первого помощника под строгий арест, опрометчивыми, немедленно ответил: «Ваше временное командование базой Нортон подтверждаю. Советую разработать план действий по спасению уцелевших в кораблекрушении».

Армейский устав не очень четко определяет порядок действий на случай, если находящийся под арестом офицер принимает на себя командование, и поэтому в своей телеграмме Мэтьюсон ни словом не обмолвился об этом обстоятельстве. Хотя, в сущности, у него практически не оставалось выбора. В Нортоне не было ни одного офицера, настолько компетентного, чтобы взять в свои руки контроль над подобной ситуацией, а чтобы послать кого-нибудь самолетом, требовалось время. Более того, Брэддок пользовался доверием начальства в военном министерстве. Был и еще один фактор, который тоже следовало учесть. Пресса уже внимательно следила за тем, что происходит на Внешних Гебридах. На офицера по связям с прессой при командовании Шотландским военным округом за последний час обрушился целый ливень требований информации как из лондонских редакций, так и из местных газет. Журналисты уже знали о затонувшем траулере. Они знали, что какой-то десантный корабль находится в трудном положении на западе от Лэрга. Еще они знали, что другой десантный корабль разбился у этого острова и что есть спасшиеся. Несомненно, их проинформировал какой-нибудь любитель-радист – либо шотландец, следивший за моими сеансами связи с базой, либо ирландский энтузиаст, поймавший сигналы радиосвязи береговой охраны с двумя ее «шеклтонами».

Но откуда бы ни исходила информация, разницы не было: Мэтьюсон убедился, что дело вышло за рамки узко армейского инцидента, вроде гибели подводной лодки. Это событие было достаточно драматическим, чтобы возбудить воображение всего британского народа. Начиная с завтрашнего дня вся страна будет ждать новостей, и если новости будут плохими… Он, разумеется, не собирался брать на себя ответственность за это – теперь, когда ему осталось всего лишь несколько месяцев до выхода в отставку. Подтверждая временное назначение моего брата командующим базой, он хватался за соломинку. Если дела пойдут хорошо, он получит от этого несомненную выгоду, а если спасение сорвется, то у него будет козел отпущения. Я убежден, что когда он принимал это решение, то думал именно так.

К пяти тридцати, когда мой брат принял командование, сложилась следующая ситуация: дежурные «шеклтоны» находились в полете, один продолжал поиск пропавшего траулера, второй наблюдал за десантным кораблем L4400, к которому не мог подойти эсминец, располагавшийся в тот момент более чем в 100 милях. Метеорологическое судно «Индия» получило приказ вернуться на базу. Флотский буксир уютно пристроился у причала Левербурга.

Кроме двух самолетов, базирующихся на суше, никто в этом районе не мог бы оказать помощь в спасательной операции. Верно, что эсминец мог пройти довольно близко от Лэрга, но он был срочно нужен L4400. Этот десантный корабль едва держался на плаву. Почти половина экипажа пострадала, капитанский мостик со всей надстройкой разбит вдребезги, мачта и труба снесены, танковый трюм затоплен, а помпы едва справляются с водой, поступающей сквозь побитые и деформированные листы обшивки. И вот, поскольку погодные условия исключали использование самолетов, единственной надеждой оставался буксир.

В той неразберихе, которая последовала сразу же за смертью Стэндинга, никто, видимо, и не подумал о том, чтобы известить капитана буксира об изменившейся ситуации. То, что его корабль все еще стоял у причала в Левербурге, отнюдь не означало отсутствия инициативы со стороны капитана. Он ждал улучшения погоды, зная, что ему следует отплыть часов до шести вечера, чтобы достигнуть Лэрга при первом свете утренней зари.

Узнав все это, Брэддок перво-наперво отправил одну за другой три радиограммы: одну – командованию, потребовав быстрой доставки двух вертолетов; вторую – береговой охране с просьбой, чтобы еще один «шеклтон» был срочно заправлен и готов к немедленному вылету в случае необходимости; и третью – капитану эсминца с настоятельной просьбой по пути к L4400 приблизиться к Сгэар-Мхору и попытаться отправить на плотах необходимые припасы для уцелевших в кораблекрушении; если же это окажется невозможным, то просигнализировать с помощью фонаря, что помощь уже в пути. После этого он пошел к Клифу Моргану.

Капитан Флинт, находившийся в тот момент в транспортном отделе, воспрял духом, когда Брэддок принял командование. Он подумал, что если кто и мог бы спасти уцелевших, то именно майор Брэддок.

Но реакция Клифа Моргана была совершенно другой. Как и Стэндинг, он считал Брэддока ответственным за то, что произошло. Он был потрясен, увидев, как Брэддок входит в его помещение.

– Наглый, как танк. – Так он рассказывал позже. – Ввалился ко мне и заявил: «Полковник Стэндинг погиб, и я принял командование. А теперь, Морган, выкладывайте ваши соображения насчет погоды на следующие двенадцать часов». Примерно так. А когда я сказал ему, что очень скорблю о смерти Стэндинга, Брэддок рассмеялся мне в лицо и заявил, что это не мое собачье дело: я тут поставлен следить за погодой и в этом вроде бы разбираюсь. В тот момент я вышел на связь с одним радиолюбителем в Тоубермори и хотел продолжить разговор с ним, но Брэддок водрузил на ключ свою лапищу. «Ну-ка приподними свой жирный зад с этого стула, – сказал он мне, – и отправляйся в метеобюро, или я потащу тебя туда за шиворот».

В метеобюро Клиф дал ему прогноз, который, по его словам, запугал бы любого человека, планирующего спасательную операцию на острове, затерянном в ста милях от берега в Атлантическом океане. Воздействие на погоду локальной депрессии, наделавшей столько бед, сойдет на нет в течение ближайшего часа или около того – может быть, она уже исчезла. Затем в течение некоторого времени остров будет находиться под воздействием полярного потока воздуха: налетят северные ветры со скоростью 30–40 узлов. Позже сила этих потоков станет уменьшаться, и на некоторое время наступит почти безветрие, когда полярный воздух уступит место новой депрессии, надвигающейся из Атлантики. За периодом относительного покоя последуют ветры все возрастающей силы – по мере того как циклон будет усиливаться и распространяться по району. Ветер, сначала южный, будет смещаться на юго-запад, постепенно увеличивая свою силу до ураганной.

– Когда? – спросил Брэддок. – Когда это произойдет?

Клиф пожал плечами:

– Вы спрашиваете меня, как быстро перемещается эта депрессия? Я не знаю.

– Тогда свяжитесь с кем-нибудь, кто знает. На этой чертовой скале засело больше дюжины людей, и когда эта ваша депрессия ударит… – Брэддок сдержал себя. Он даже похлопал Клифа по плечу. – Вы только скажите мне – когда. А еще лучше скажите, когда начнется затишье.

Клиф рассказывал мне, что он был в нерешительности тогда, не желая брать на себя ответственность. Он снова и снова смотрел на начерченную им карту. Вошел Сайкс и принес еще один лист, только что полученный с телетайпа, – дополнительные данные об атмосферном давлении. Клиф нанес их на карту и построил новые изобары, выводя линии красным карандашом. Некоторые данные были переданы одним из «шеклтонов», тем, что кружил над десантным кораблем L4400; они показывали падение давления на два миллибара за последний час. Значит, затишье в районе острова начнется примерно через час.

– Черт побери! – вскипел Брэддок. – Один только час! Вы уверены? – И когда Клиф кивнул, он сказал: – Сколько времени не будет ветра? Послушайте, через полтора часа у меня, вероятно, появятся вертолеты. Пройдет, скажем, часа три, пока они заправятся и достигнут Лэрга. Мне надо четыре часа. Можете вы дать мне эти четыре часа?

– Нет. – Клиф покачал головой, теперь уже совершенно уверенно. – Смотрите сами. – Он показал на только что нарисованные красные линии: ближайшая из них почти касалась Лэрга, двигаясь широким выступом от Исландии и далее изгибаясь к западу севернее Ирландии. – Я бы дал два часа, не больше. Два часа от данного момента – а после ветер задует с юга. Это несомненно.

– Тогда да поможет им Бог, – только и смог сказать Брэддок.

Он повернулся, вышел и быстро зашагал прочь в уже предвечернем свете. Клиф крикнул ему вслед, что с депрессией связан фронт теплого воздуха и что, вероятно, она будет сопровождаться сильным дождем, низкой облачностью и плохой видимостью. Брэддок не ответил, он никак не показал, что услышал Клифа, он просто продолжал шагать, развернув плечи и откинув голову на короткой крепкой шее. «Словно боец, подобравшийся перед боем», – подумал Клиф. А над головой снова начали собираться облака: воздушная кавалерия противника, готовясь к новому нападению, строилась в темные шеренги и устремлялась на восток, прокатываясь по зеленовато-голубому предвечернему небу, которое, несмотря на холод, заключало в себе светлый луч надежды. И вот эта надежда стала таять в набегавших тучах, и мой брат, одиноко неся свое бремя командования, должен был решать, каким еще количеством человеческих жизней надо рискнуть, чтобы попытаться спасти людей, обреченных еще раз пережить ночь ужаса во власти стихий.

Когда он дошел до транспортного отдела, Филд уже вернулся туда. Чарльз Филд ссутулился, выглядел седым стариком, морщины на его лице стали резче, а в его серо-голубых глазах появился беспокойный блеск. Он сказал то, что должен был сказать, а потом добавил:

– Здесь нет ничьей вины. В этом абсолютно никто не виноват. Конечно, я напишу подробный отчет. – Он незаметно продвигался к двери. – Зайду-ка я, пожалуй, в столовую.

– В столовую? – Брэддок посмотрел на него и заметил подергивающиеся губы, набрякшие веки, бегающий взгляд. – Чтобы выпить?

Филд кивнул с несчастным видом:

– Думаю, одна рюмка не повредит. Всего лишь одна, чтобы прийти в себя. Потрясение, знаете ли. Страшное потрясение. – И добавил, оправдываясь: – Надеюсь, вы поймете. Я обычно не пью. Но при таких обстоятельствах… Вы понимаете…

Брэддок в два шага подошел к нему вплотную и схватил за руку:

– Конечно. Я понимаю. Только одна, а за ней потянется вторая. Вы тот человек, который мне нужен трезвым. Поэтому вы останетесь здесь. Хорошо? – И майор толкнул его на стул. – Вы возвращаетесь обратно на Лэрг – сегодня вечером.

– Нет! – Филд вскочил со стула, его глаза ярко блестели. – Нет. Я категорически отказываюсь.

– Тогда я прикажу вас арестовать и под конвоем отправить на борт. – Брэддок потрепал его по руке, словно успокаивая ребенка. – Не волнуйтесь, я буду с вами. Мы едем туда вместе. – И он послал Фиппса за «лендровером» и продиктовал бригадиру Мэтьюсону следующее сообщение: «Прогноз погоды делает абсолютно нецелесообразной попытку снять спасшихся с помощью вертолетов. Я отправляюсь на Лэрг флотским буксиром. По прибытии туда завтра на рассвете буду лично руководить операцией по спасению». Оно было отправлено за подписью: «Брэддок, временный командующий базой управляемых ракет, Нортон».

Беря с собой Филда, мой брат инстинктивно искал поддержки человека, чей опыт и профессиональные навыки могли помочь ему. Он также взял с собой офицера медицинской службы лейтенанта Фиппса, сержанта Уэзэрби и еще четверых человек, отобранных за силу и стойкость: все они не раз успешно действовали и в море, и на скалах Лэрга. Флинт отправился тоже. Потребовалось почти полчаса, чтобы собрать людей, подготовить личные вещи и необходимое снаряжение – веревки, надувные резиновые плоты, цилиндры для аквалангов и водолазные костюмы – одним словом, все, что могло бы пригодиться. Тем временем вышли на радиосвязь с буксиром, и капитан получил приказ быть готовым к отплытию, как только люди окажутся на борту.

К несчастью, одежда, которая была нужна Филду, находилась на его ферме. Это было всего лишь в нескольких минутах езды от Левербурга, но там ждала Марджери. Предыдущие два часа она провела с Лорой Стэндинг. Она знала, что случилось. Она встретила отца с побелевшим лицом, находясь на грани истерики.

– Почему ты позволил ему прыгать? – выкрикнула она в лицо старику. – Почему, о господи, ты позволил ему?

А Филд стоял перед нею, не говоря ни слова: родная дочь обвиняла его в смерти Майка, а ему нечего было сказать.

Брэддок вышел из «лендровера».

– Поторопитесь, Филд. Мы не можем терять время.

Марджери все изливала потоки слов, но в этот момент она остановилась, с изумлением посмотрела на «лендровер», и смысл того, что он стоит здесь, набитый людьми, медленно проник в ее сознание. Она не помнит, что тогда сказала или сделала, но Флинт так это описал мне:

– Когда вы отправляетесь на какое-нибудь опасное дело и не знаете, насколько скверно оно обернется, вам совсем не надо, чтобы рядом оказалась девушка, особенно девушка, которая только что потеряла любимого. В первый момент она устроила сущий ад своему папаше, заявив ему в лицо, что во всем виноват он, а затем внезапно переключилась на майора Б. Это когда она поняла, что майор берет ее отца с собой на Лэрг. «Вы не должны этого делать, – твердила она. – Он уже немолод. Он уже много лет не лазал по горам». Она понимала, что к чему. Это она сообщила новость о гибели Стэндинга его жене. Она знала, что произошло. Она знала, что за человек Брэддок. Она знала, что он не остановится ни перед чем, пойдет на любой риск, чтобы снять со скал тех людей. Она накинулась на майора, как собака, защищающая своего последнего щенка, она кричала ему, что во всем виноват только он, что это он убил Майка, убил Саймона Стэндинга. Это же настоящее убийство, кричала она, и она не позволит ему убить еще и ее отца. Брэддок пытался успокоить девчонку с помощью логики – ее отец-де служит в армии, а это задание, которое должно быть выполнено, и все такое. Но урезонивать логическими доводами девушку, испуганную до полусмерти, потерявшую власть над собой, – это все равно что лить воду на провода при коротком замыкании – разницы абсолютно никакой. В конце концов майор залепил ей пощечину. Не сильно. Просто хлопнул пару раз и приказал взять себя в руки – не позорить отца. Это заставило ее умолкнуть, и она просто стояла, пока старик собирал вещи, бледнея и дрожа всем телом.

Ровно в шесть пятнадцать они наконец взошли на корабль. Перлини были отпущены немедленно, и корабль вышел в пролив Хэрриса, взяв курс на запад. У нас тогда было затишье, которое предсказал Клиф. В бараке стало так тихо, что я вышел посмотреть, в чем дело. После многих часов неистового напора ветра, воя и грохота внезапная тишина казалась неестественной. Были видны контуры Сгэар-Мхора, выпуклый хребет Кивы, исчезающий в облаках. Но все это были нечеткие размытые очертания. Воздух казался пропитанным влагой – и ни единого дыхания ветра.

Я взял фонарь и стал сигналить в сторону Сгэар-Мхора, но не увидел ни одной ответной вспышки. Это ни о чем не говорило, так как было почти невероятно, чтобы кто-то из спасшихся захватил с собой фонарь. Я попробовал связаться по радио с базой, но там были заняты другими делами – Рафферти разговаривал с эсминцем, с буксиром и, наконец, с береговой охраной. Затем эсминец обратился ко мне: «Подходим к Лэргу в 01.25». Не буду ли я любезен подежурить около радио начиная с часу? И сразу же после этого на связь вышла база: «Расчетное время прибытия буксира на Лэрг 04.30 в зависимости от погодных условий». Мне предлагалось нести вахту при радиостанции начиная с четырех тридцати. У меня оставалось только шесть часов, чтобы сколько-нибудь отдохнуть. Я договорился с Купером насчет горячей еды в час ночи, поставил будильник, разделся и лег.

Должно быть, я не совсем еще лишился сил, поскольку проснулся не от звонка будильника. Я протянул руку и включил лампу. У моей пустой тарелки сидела мышь. Она присела на задние лапки на прикроватной тумбочке и чистила усы передними коготками. Порода, характерная для Лэрга, реликт доледниковой эпохи. Льды, образовавшиеся после, покрыли Британские острова десять тысяч лет назад. Она была крупнее обычной английской полевой мыши, ушки были больше, задние лапы длиннее, а хвост такой же длины, как тело. Ее коричневый мех имел явно рыжеватый оттенок, переходивший на животе в тускло-оранжевый. Мышь сидела спокойно, и ее крошечные, яркие, как булавочные головки, глазки пристально смотрели на меня. Казалось, она испытывала не столько страх, сколько любопытство и через мгновение снова занялась своим туалетом, чистя усики короткими движениями лапок. Было одиннадцать минут первого. Ветер вернулся, огибая углы барака с ровным шумом, заглушавшим рокот генератора. А на фоне ветра выделялся другой, более зловещий звук – звук, которого я уже некоторое время не слышал, – грохот и шипение волн, разбивающихся о берег. Я думаю, не мышь, а именно этот звук разбудил меня.

В этом крошечном создании природы было что-то бесконечно утешительное – может быть, знак неистребимости жизни. В этот момент простая мышь значила для меня очень много, и я продолжал лежать, глядя на нее, пока она, завершив свой туалет, не удалилась спокойно. Затем я встал, оделся и вышел из барака. Стояла черная ночь, и в ней одиноко сияли две лампы, которые Купер оставил включенными в лагере. Ветер дул с юга с силой около 7 баллов. Волны, набегая прямо в залив, разбивались о берег с каким-то утробным, как при землетрясении, гулом. Шум прибоя заглушал стенания ветра, и, когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел призрачный блеск белой пены, окаймлявшей линию берега, – только мерцание, больше ничего. Это была дикая, страшная ночь; воздух сильно потеплел, и мне чудилось, будто я ощущаю запах дождя, запах надвигающегося теплого фронта. В час ночи я связался с эсминцем. Там четко был виден Лэрг на экране радара при дальности 13 миль. Расчетное время прибытия приблизительно час тридцать. Рядом со мной возник Элф Купер, маленький гном в мундире цвета хаки, в вязаном шлеме.

– Поешьте-ка! – Он поставил еду на стол рядом с радиостанцией – термофлягу с бульоном из бычьих хвостов и две столовские жестяные тарелки, полные тушеного мяса и картофельного пюре – все с пылу с жару.

– В такую ночку полагается дрыхнуть без задних ног, верно я говорю? Медведь в берлоге – вот кому я завидую в это время года. Думаете, эсминец в состоянии будет сделать что-то путное?

– Нет, – ответил я.

Он кивнул, хлебая бульон.

– Просто из головы не выходит: этот чертов прибой, должно быть, сейчас заливает наших бедолаг.

Я спросил у него о людях с вертолета.

– Эти-то спят, – ответил он. – О, с этими все в порядке. Набили себе полные животы. А вот я – просто умираю от голода. – И он протянул руку к одной из жестяных тарелок. – Надеюсь, вы не против мясных консервов. Легко готовить, знаете ли. И сытно.

В час тридцать мы вышли из барака и встали на ветру, вглядываясь в кромешную тьму, закрывшую Сгэар-Мхор. Моросило; поднялся мокрый, гонимый ветром туман. Внезапно вспыхнул какой-то свет – тонкий, как карандаш, луч прожектора неясно высветил черную гору Сгэар-Мхора. Он пробивался сквозь туман, создавая в сыром воздухе странное свечение. Послышался пушечный выстрел – слабый щелчок на фоне грохота разбивающихся волн. Нижняя граница облаков замерцала слабым светом, когда взорвался осветительный снаряд. Одну-две минуты он плыл ниже облаков над Кивой: и залив, и окружающие его скалы купались в неземном сиянии. Это было поистине фантастическое зрелище – волны рядами входили в залив и росли в высоту, пока их верхушки не начинали загибаться вперед и обрушиваться с грохотом о берег, поднимая хаос пены; нагромождение гор в призрачном блеске. И камни, и утесы, и мокрый травянистый склон – все казалось еще более зловещим в этом адском свете. Я увидел, как пенные гребни разбиваются о нижние бастионы Сгэар-Мхора. Затем осветительная ракета коснулась воды и мгновенно погасла. После этого ночь стала еще чернее и страшнее, чем раньше.

Чуть ниже верхушки Сгэар-Мхора блеснула серия коротких, как уколы, точечных вспышек сигнальной лампы: «Помощь прибудет на рассвете. Продержитесь еще четыре часа…» Это все, что я успел разобрать, так как эсминец медленно продвигался на запад, и его сигнальный фонарь заслонили скалы. Луч прожектора вспыхнул опять и прошелся по дальней стороне скалистого мыса, словно пытаясь сосчитать выживших. А затем и он исчез, и не осталось ничего, кроме черной, хоть глаз выколи, ночи.

Я снова завел будильник и лег на кровать Пинни, даже не потрудившись на этот раз раздеться. Время тянулось медленно, я не мог заснуть. Опять вернулась мышь. Я слышал, как ее коготки скребли по алюминиевой тарелке, но не стал включать свет. Лежа с закрытыми глазами в ожидании звонка будильника, я думал о людях, промокших насквозь от тумана и брызг, и размышлял, можно ли будет снять их со скал.

В четыре тридцать я уже сидел у радиостанции и точно согласно расписанию услышал сигнал от буксира. Голос моего брата запрашивал информацию о море и о возможности высадки. Я сообщил ему, что ветер юго-западный, но сейчас он определенно дует с ураганной силой, и к тому же пошел сильный дождь. И все же, если ветер будет и дальше смещаться к западу, что вполне вероятно, появится шанс причалить у западного изгиба залива, сразу под Кивой: там будет тише.

– Ладно, – сказал он. – Сначала мы попробуем подойти к подветренной стороне Сгэар-Мхора, а если это не получится, станем на якорь и попытаемся добраться до берега на надувных плотах.

Было еще темно, когда они вошли в залив, и я увидел лишь два ходовых огня буксира, один над другим: они раскачивались и ныряли. Буксир вошел прямо в залив, добрался почти до линии прибоя, а затем огни разделились, и расстояние между ними увеличилось, когда он повернул к западу. На мгновение показался зеленый навигационный огонь правого борта, все еще наполовину скрытый пеленой дождя. А затем и он исчез вместе с ходовыми огнями, и я мельком увидел кормовые огни, когда буксир неторопливо продвигался вдоль мыса, ограничивающего залив с запада, – блуждающий огонек, прыгающий с волны на волну. Вспыхнул луч прожектора, яркий и радужный во влажном воздухе, и высветил призрачно-серые скалы Сгэар-Мхора, преодолев акры взбаламученного моря. Позади острова, словно страусовые перья, взметались и колыхались фонтаны брызг, поднимаясь и опадая с волнами, набегавшими из Атлантики.

Рассвет наступал медленно и неохотно, мертвенная бледность мало-помалу разливалась по туманному морю под каймой окружающих его гор. Буксир стоял почти у самого подножия Кивы, чуть в стороне от входа в узкий, кипящий от прибоя проливчик, отделяющий этот хребет от Сгэар-Мхора. Он не бросил якорь, а стоял с работающим двигателем носом к ветру, и люди поплыли к берегу на резиновых плотах, выбрав место, где прибой был поменьше.

Я уже подходил по берегу к месту их высадки, когда мой брат, шатаясь, вылез из прибоя, таща за собой резиновый плотик. Он был одет, как и остальные, в водолазный костюм – я и сегодня мысленно вижу, как он стоит около полосы прибоя в этом тусклом предрассветном полумраке, расставив ноги в ластах, глядя в тот момент не на своих товарищей, а вверх, на закрытые облаками вершины. На миг он застыл неподвижно, словно окаменел, стал частью этого пейзажа, превратился в камень или статую.

Затем сквозь прибой стали выбираться на берег и другие: он стряхнул оцепенение и кинулся в воду, чтобы помочь вытянуть на берег еще два резиновых плотика.

Я встретил их на берегу.

– Слава богу, у тебя получилось! – заорал я, стараясь перекричать ветер.

Он посмотрел на меня. Лицо его осунулось, глаза дико сверкали. Я был уверен, что брат не узнал меня.

– Ян! С тобой все в порядке, Ян?

На мгновение его лицо побледнело. Затем он моргнул:

– Росс! – Он бросил взгляд в сторону Филда, стоявшего возле полосы прибоя. Затем шагнул ко мне и крепко схватил меня за плечо. – Меня зовут Брэддок, черт тебя побери, – прошипел он и предупреждающе ткнул в меня пальцем. Губы его были твердо сжаты, а глаза горели мрачным блеском. Он охотнее утопил бы меня в море, чем откликнулся на свое настоящее имя.

Глаза у Филда были усталые, покрасневшие от соли.

– Мы видели нескольких человек, уцепившихся за скалы.

– Где находятся парашюты – спасательное снаряжение, которое вы сбросили? – спросил Брэддок.

– Там, наверху. – Филд кивнул головой в сторону длинного склона, поднимающегося к гребню Кивы.

– Да, там, – согласился я.

Но сквозь дождь в этот ранний утренний час на склонах Кивы ничего не было видно, кроме клубящихся белыми столбами облаков.

Их одежда, уложенная в пластиковые мешки, оказалась на месте и сухой. Они переоделись, и мы стали подниматься по склону Кивы, растянувшись редкой цепью, и продолжали двигаться вверх, пока не дошли до облаков, где остановились, хватая ртом сырой воздух. К тому времени стало значительно светлее: дневной свет сквозь рваные зазоры в облаках осветил голые склоны Кивы до самого гребня и утесы по ту сторону горы. Парашюты исчезли. Я думаю, что еще ночью сильный порыв ветра надул нейлоновые купола и унес парашюты через гребень прямо в море.

Брэддок тряхнул Филда за руку:

– Вы уверены, что сбросили их именно здесь?

Филд кивнул.

– Значит, они пропали.

У Филда был совершенно затравленный взгляд, когда он согласился с тем, что парашюты исчезли. Стоя там, на ветру, среди мчащихся мимо облаков, над грохочущими валами, что разбивались об утесы, далеко внизу, мы оба вспомнили, как одинокий парашют поднялся и поплыл в сторону открытого моря.

– Все напрасно, все напрасно… – В глазах Филда стояли слезы, но, может быть, виной тому был ветер.

– Ну что ж. Остается только один способ – перебросить туда линь.

Филд безучастно кивнул.

– Нам придется самим сделать это. Переплыть через пролив, а затем взобраться по скалам с тросом в руках.

Легко сказать, но не просто сделать. Спуск с мыса Кивы был возможен – трехсотпятидесятифутовый обрыв падал не вертикально, а серией уступов. Но затем шел узкий пролив, и за ним снова крутой склон. Пролив был шириной не меньше пятидесяти ярдов в самом узком месте, и волны метались там в диком пенном хаосе. Скалы Сгэар-Мхора были сложены черным габбро – породой твердой, как гранит, гладкой и почти лишенной трещин.

– Ну? – Брэддок пристально смотрел на Филда. – Я переплыву через пролив, а вы заберетесь на скалу. Идет? – И его лицо разрезала широкая ухмылка. Это был вызов. Он любил такие вещи – физическое усилие, приправленное риском. И если бы Филд сломался…

У несчастного Филда лицо стало пепельно-серым, он не отводил взгляда от черной гладкой поверхности мокрой породы по ту сторону кипящего пролива.

Я знаю, что мой брат видел немало людей, которые ломались в подобных ситуациях. Не думаю, что это доставляло ему удовольствие, но, возможно, он нуждался в чем-то подобном, чтобы укрепить собственное мужество.

Он любил проявлять свою силу. В умственном и эмоциональном отношении он был похож на ребенка – или мне часто так казалось. Я думаю, что именно поэтому наши отношения, временами столь враждебные, иногда бывали странно близкими – мы давали друг другу то, чего каждому из нас недоставало.

Теперь он больше не колебался. Он даже не обратил внимания на реакцию Филда. Он с одного взгляда уловил его страх и подавил его собственной решимостью, быстротой и уверенностью своих распоряжений. Он ринулся очертя голову вниз по склону обратно, к берегу и лодкам, нагруженным веревками и всем, что могло понадобиться. А затем, снова облачившись в водолазный костюм, он направился по торчащим валунам к гулкому грохоту прибоя, прорывающегося в пролив из бухты.

Сержанту и мне с еще двумя спасателями было приказано взобраться на вершину обрыва со стороны мыса Кивы, захватив с собой один конец нейлонового альпинистского шнура. А внизу Брэддок, Филд с лейтенантом Фиппсом и двумя спасателями управлялись с резиновым плотом.

Лежа на животе на краю обрыва, я следил, как Ян пробирался по уступам, направляясь вдоль пролива к западу. Теперь он остался один, и его тело в черном резиновом костюме казалось плотным и могучим, словно у тюленя, когда он распластывался на скалах, чтобы встретить очередную волну, которая, пенясь, прокатывалась через уступы. С этой высоты он казался тюленьим детенышем. Конец веревки, обвязанный вокруг пояса, был похож на пуповину. Отойдя так далеко к западу, как только смог, он неожиданно встал над отвесным обрывом и прыгнул вниз.

Он нырнул в отбегающую большую волну и глубоко погрузился, яростно колотя ластами по беснующейся воде. Со стороны это выглядело просто. Он нырял под волну, а затем выплывал на поверхность по ту сторону гребня – черная голова и черные, умело гребущие руки. Быстрый взгляд вокруг, затем снова нырок под следующую набегающую волну – и вот на откате он проехал по пенному гребню к длинному пологому выступу и, подтянувшись на руках, вылез туда.

Теперь, когда почти рассвело, я увидел две фигуры, лежащие на краю скал на противоположной стороне пролива и глядящие вниз. Мне показалось, будто я узнал Вентворта, но я не был уверен. Под струями дождя и в облаках брызг его лицо было всего лишь смутным пятном.

Теперь Ян поднялся над уровнем воды и стал недосягаемым даже для самых больших волн. Он присел на дальнем конце пологого выступа и начал выбирать нейлоновый шнур. Прямо под собой, у берега, я увидел Филда. Он явно колебался. Под натиском волн веревка натянулась. Резиновый плот пополз по камням. А затем плот оказался в воде, и Филд лежал там, головой вниз, хватаясь руками за борта. Плот медленно, но неуклонно продвигался через пролив. В какой-то момент я подумал, что Филду конец. Плот оказался на самом гребне вала, сполз вниз и чуть не опрокинулся, когда обрушилась верхушка волны. Но затем все же выправился, приподнялся на обратной волне, пришедшей с дальней стороны пролива и, совершив стремительный рывок, замер на том выступе, где на корточках сидел Ян.

На другой стороне пролива я увидел на утесе несколько машущих рук. Теперь их там было уже трое: они, волнуясь в ожидании уже несомненного спасения, пытались привлечь к себе внимание. Но их отделял от Яна крутой обрыв; и находившиеся наверху люди ничем не могли помочь спасателям. Теперь дело было за Филдом. Только один Филд мог поднять конец шнура на триста футов. Этот конец шнура превратился бы в связующее звено, в мост между двумя массивами скал – мост, который мог бы послужить средством спасения.

Филд переплыл залив босиком, но в одежде скалолаза. Теперь, мокрый насквозь, он оперся о вертикальную стену обрыва и надел альпинистские ботинки. После этого он застегнул специальный пояс с прикрепленными к нему стальными крюками и клиньями. С его запястья свисал закрепленный петлей ледоруб; к поясу был привязан шнур – все было готово. Затем он долго стоял перед обрывом, запрокинув голову и внимательно разглядывая поверхность скалы.

Он стоял так очень долго, и я подумал было, что его удерживает осознание полнейшей невозможности совершить подъем. А может быть, и страх. И винить его было трудно. Эти блестящие плоскости гладкой породы, с которых стекала вода, – здесь и пауку негде было бы свить паутину. Конечно, кое-где были трещины и уступы. Они есть почти в каждой скале. Но они столь ничтожны и так далеки друг от друга! И все время под его ногами бесновались волны. Грохот не прекращался ни на секунду, из пролива летели фонтаны брызг и плотные клочья пены.

Наконец он пошевелился, и веревка дернулась. Ян прочнее вжался в нишу, ожидая, держась за трос обеими руками. Трое на утесе напротив меня наклонились, заглядывая вниз, и замахали руками. Филд заметил их и поднял руку. А затем он наконец стал подниматься, смещаясь несколько в сторону, следуя вдоль едва заметного выступа, являющегося продолжением того, на котором он стоял вначале.

Нельзя было без восхищения наблюдать за ним. Ему, вероятно, уже было за пятьдесят, и он давно не тренировался, и тем не менее он, балансируя в воздухе, как акробат, неуклонно продвигался вверх. Ноги делали свое дело, а остальное тело оставалось спокойным… Сначала по длинной диагонали влево, затем быстрый подъем на пятьдесят – шестьдесят футов. Как он цеплялся за скалы пальцами рук и ног, я не видел. Короткий переход вправо, затем долгая пауза. Пауза затягивалась. Время от времени он поднимал то одну, то другую руку и снова опускал их. Затем очень долго он просто висел там неподвижно.

Может быть, у него сдали нервы? Не знаю. Как-то я спросил его об этом, но он только улыбнулся и сказал:

– Мерзкое это было место. Я подумал, не лучше ли начать сначала.

Я не заметил, как он прыгнул. В один момент он был на скале, а в следующий – уже в проливе, и Ян вытаскивал его обратно на уступ, где Филд полежал немного, стараясь отдышаться. Затем он опять полез наверх.

Маршрут был тот же, но, пройдя по диагонали влево, он забил в трещину клин, прицепил к нему крюк для веревки и снова полез вверх, снимая следующий клин со связки, звеневшей у него на поясе. И так один за другим. Он, должно быть, забил их не меньше двух дюжин, пока добрался до козырька, а там опять застрял. Ему оставалось лезть еще каких-то пятнадцать футов по мокрому сланцу, а под ним словно кипел огромный котел, выбрасывая вверх фонтаны брызг и пены.

В конце концов он обошел этот козырек, спустившись вниз на половину той высоты, которую уже одолел, и создав правее еще одну цепочку забитых клиньев. В результате он очутился почти напротив меня; а прямо под ним оказалась жуткая масса обрушившихся огромных обломков, едва прикрытых водой. Один раз он взглянул туда, и я могу себе представить, что он должен был почувствовать, вися на тонкой веревке, обвитой вокруг каких-то трех штырей. Последние пятьдесят футов потребовали от него едва ли не столько же минут. Трещины здесь были слишком поверхностными, чтобы в них можно было вогнать клин; сам Филд уже посерел от холода, его одежда отяжелела от воды – и все же он преодолел этот склон.

Его голова показалась над краем обрыва. Затем он вытянул руки и на животе вполз на площадку. Там он внезапно отключился и некоторое время лежал совершенно неподвижно. Но веревка была с ним, и в ней заключалось спасение для всех, кто уцелел после гибели десантного корабля. К тонкому шнуру, спускавшемуся вниз, к Яну, была привязана более прочная веревка; и в конце концов после многих походов в лагерь и обратно нам удалось соорудить импровизированную спасательную люльку.

Это отняло у нас все утро. Надвигался ураган. Нас было мало: пять человек из экипажа буксира, доктор, трое уцелевших после гибели вертолета да я. Надо было затащить наверх деревянные брусья, а также тяжелые тросы, блок и тали, а потом методом проб и ошибок собрать люльку. Сразу же после полудня нам удалось переправить еду и сухую одежду. Но только около двух часов мы смогли благополучно переправить первого человека через пролив на Киву. А после этого началась самая тяжелая работа, поскольку многие из них оказались ранены и не могли передвигаться самостоятельно. После переправы на Киву их пришлось нести на руках вниз по склонам и далее вдоль берега в лагерь. У нас не было ни одного автомобиля и вообще иного транспортного средства, кроме собственных рук.

Всего мы сняли со Сгэар-Мхора двадцать три человека, из них пятеро были без сознания, а еще несколько с тяжелыми ранениями. Все они окоченели, их кожа побелела, словно у прокаженных, от постоянного пребывания в соленой воде. Последним был переправлен через пролив Вентворт. Теперь это был совсем другой человек: сутки, в течение которых ему пришлось быть командиром, закалили его. Стрэттон погиб – и он вместе с боцманом вытаскивал людей из столовой, когда всю надстройку смяло, как консервную банку. Погиб Пинни, считавший Лэрг лучшим местом, в котором ему довелось служить. Четверо умерли ночью, включая юного стюарда Перкинса, которому проломило грудную клетку тяжелой водонепроницаемой дверью. Филд сказал, что не видел никаких признаков десантного корабля, только обломки металла, разбросанные среди скал.

В эту ночь ветер наконец переместился на северо-запад, и буксиру удалось причалить к берегу. К полуночи все уже оказались на борту. Все, кроме моего брата. Это доктор обнаружил, что его нет на корабле, и сделал общую перекличку, поскольку хаос на буксире был неописуемый – тридцать пять лишних человек, многие из которых раненые.

«Где майор Брэддок?» – Я услышал, как на палубе передавали друг другу этот вопрос. «Кто-нибудь видел майора Брэддока?» – раздавались голоса в темноте палубы. После капитан стал отдавать приказы. Снова сержант Уэзэрби забрался на плот, взревел подвесной мотор. Я прыгнул тоже, и мы помчались к берегу, подпрыгивая на прибрежных отмелях.

Плот со скрипом уткнулся в берег, мотор замолк. Мы выкарабкались за борт, на глубину около фута, и пошлепали по песчаному дну к берегу. Уэзэрби подумал, что Брэддок, возможно, отправился осмотреть остов транспортного самолета, который лежал, разбитый и заброшенный, среди скал позади погрузочного причала. Уэзэрби был сержантом моторизованной пехоты. Пока он шел к темной массе бульдозера, стоявшего сейчас на песчаном возвышении вдали от линии прибоя, я поспешил в лагерь. Время от времени ветер доносил до меня крик сержанта:

– Майор Брэддок! Майор Брэддок!

В лагере теперь было темно, генератор молчал. Я спотыкался в темноте и звал брата. Сначала я выкрикивал его армейское имя, а потом, сообразив, что мы здесь были одни, я стал звать:

– Ян! Ян, где ты?

Я доковылял до барака, пробрался ощупью в темноте к столику и нашел фонарик, которым уже пользовался. Помещение оказалось пустым. Радиостанция все еще была здесь, никуда не делся и бедлам, связанный с тем, что барак использовали в качестве эвакуационного пункта. Тогда я вышел из барака и продолжил поиски, заглядывая во все углы и зовя брата.

Я никогда не нашел бы его, не будь у меня фонаря. Он стоял около стены кухонного барака, совершенно неподвижно, спиной ко мне, словно опасаясь, что свет упадет на его лицо.

– Что это еще за шутки? – закричал я. – Почему ты не отвечаешь?

Некоторое время он пристально смотрел на меня, не произнося ни слова. Уголок его рта нервно подергивался, лицо было мертвенно-бледным.

– Ты не заболел ли? – спросил я.

Тогда он подошел ко мне вплотную и взял меня за руку:

– Дональд. – Голос его звучал хрипло и был едва слышен сквозь шелест ветра. – Возвращайся. Возвращайся на корабль. Ты меня не видел. Понял? – Страстность этой просьбы была так же поразительна, как и сама просьба. Он дернул меня за руку. – Возвращайся! – Этот хриплый голос выдавал душевную бурю, что-то глубоко затаенное, вышедшее из-под контроля. – Если ты любишь меня, Дональд, возвращайся.

– Но почему? Что случилось? Это Лейн? – спросил я. – Это он все еще донимает тебя?

– Он связывался со мной – дважды, с большой земли. Но дело не в нем. – Он крепче сжал мою руку. – А сейчас оставь меня – пожалуйста!

– Но почему?

– Черт тебя побери, Дональд! Неужели ты не можешь просто сделать, как я прошу? – А затем добавил, уже овладев собой: – Я должен кое-что сделать. Мы уплывали в спешке – прилив, перемена ветра. Не было времени… а Леру был полумертвый, слишком слабый, чтобы сделать это. А нужно было сделать, чтобы не оказаться в западне. – Голос его упал до шепота.

– Ты хочешь сказать, вы были здесь? – спросил я. – После того как «Дуарт-Касл»…

– Ну попробуй же понять! Просто оставь меня здесь и не задавай никаких вопросов.

Я колебался. В свете моего фонаря я видел его лицо с крепко сжатым ртом и мучительно напряженным взглядом.

– Ладно, – сказал я. – Если ты так хочешь…

Но было слишком поздно. Едва я выключил фонарь и повернулся, чтобы уйти, из темноты позади меня раздался голос:

– Значит, вы его нашли? – Это был сержант Уэзэрби. Его громоздкая фигура в штормовке показалась со стороны генератора. Он обратился к Яну: – Майор Брэддок, сэр. Буксир готов к отплытию – все на борту. Кроме вас, сэр. Вас ждут.

Я услышал, как Ян выругался. Затем сказал ровным голосом:

– Прекрасно, сержант. Очень жаль, если я задержал всех, – так, последняя проверка. – И он пошел с нами. Ему ничего другого не оставалось, так как он вряд ли мог рассчитывать, что убедит сержанта оставить его здесь.

Таким образом, мы поднялись на корабль, и в час пятнадцать 24 октября наш буксир вышел из Шелтер-Бэй, приняв на борт остатки воинской части, базировавшейся на Лэрге.

Эвакуация была завершена – ценой пятидесяти трех жизней, потери десантного корабля, вертолета и большого количества оборудования и снаряжения.

Часть третья Последствия катастрофы

Глава 1 Охота на ведьм

24 октября – 28 февраля

Пресса немедленно отреагировала на новость о катастрофе. Первые разрозненные сообщения стали поступать уже через несколько часов после крушения нашего десантного судна. Радио и телевидение сразу же включили их в выпуски последних известий, а в течение дня эта история переместилась из раздела «В последнюю минуту» на переднюю полосу. У основных органов прессы имелось в распоряжении полсуток на раскрутку этой истории, а поскольку в ней фигурировали Гебридские острова, корабли, море и погода, журналисты знали, какое впечатление она произведет на публику. Весь день в пресс-центрах всех родов войск и в метеорологическом бюро в Кингсвее непрерывно звонили телефоны. Адмиралтейство и военно-воздушные силы охотно делились полученной информацией, чего нельзя было сказать об армии. Тут сдерживающим фактором служило то, что командующий базой посадил под арест своего первого помощника. Пытаясь скрыть это обстоятельство от прессы, командование наложило запрет на любые комментарии, закрыло линию связи с Нортоном для всех, кроме официальных лиц, и в своих пресс-релизах ограничилось сухим изложением фактов. В результате пресса насторожилась.

Одному предприимчивому репортеру местной сторновейской газеты удалось выйти на Фэллоуза. Репортаж о полете на Лэрг и смерти Майка Фергюсона был перепечатан одной популярной ежедневной газетой. Затем представитель агентства Рейтер, прилетевший в это утро из Глазго, попал в Нортон как раз вовремя, чтобы получить известие о смерти Стэндинга и присутствовать при отплытии буксира с причала в Левербурге. Его сообщение было передано по телетайпу агентства Рейтер в редакции всех газет.

К вечеру подлинный масштаб катастрофы стал уже известен, все британские ежедневные газеты освещали эту историю, а на север устремились репортеры и фотографы. Столько людей поехали вечерним поездом в Глазго, что руководство Британской европейской авиатранспортной корпорации, отменившее утренний рейс в Сторновей, пожалело об этом. Самолет все-таки отправился: полет был тяжелый, но к полудню журналисты уже наводнили Нортон и Левербург. Фотографы, прилетевшие на специальных чартерных рейсах, с утра дежурили в Сторновее, чтобы не упустить возможности поснимать виды острова Лэрг. Фэллоуз обнаружил, что его самолет пользуется большим спросом.

Тот факт, что часть экипажа десантного корабля уцелела, придал особый драматизм истории крушения, и большинство британцев ко времени завтрака уже могли прочесть на первой полосе газет рассказ о шторме и катастрофе, о полковнике и его адъютанте, которые погибли, пытаясь спасти людей, оказавшихся на скале под ураганным ветром Северной Атлантики. И словно специально, чтобы придать драме большую остроту, появилось предположение, будто военные что-то скрывают. Редакторы немедленно дали репортерам задание докопаться до правды.

И вот два репортера, ища, где бы выпить, очутились в отеле у Роудила. Там они встретили Марджери и вцепились в нее. Она была в весьма взвинченном состоянии и говорила более чем охотно. Если бы Стэндинг был жив, она могла бы обвинить его в смерти Майка Фергюсона.

Но Стэндинг был мертв, и поскольку девушка боялась за своего отца, то возложила вину за случившееся на майора Брэддока: нападая на него, Марджери открыла журналистам, что он был посажен под арест за приказ капитану десантного судна пристать к берегу. Для этих двух репортеров девушка оказалась золотым дном.

Другие журналисты, осадив нортонский штаб и не получив ни крупицы информации от военных, которым дано было указание не вступать ни в какие контакты с прессой, переключились на метеобюро. Здесь им повезло больше. Клиф сам по себе был интересной фигурой, и ничто не могло помешать маленькому валлийцу выложить все начистоту. И он рассказал всю историю, шаг за шагом, с точки зрения метеоролога. Один корреспондент, записавший интервью на магнитофон, приводит его подлинные высказывания дословно: «Я говорю вам, что этот человек, должно быть, просто спятил, приказав десантному кораблю причалить к берегу в такую ночь. Да, конечно, ветер тогда дул с севера, и они находились под прикрытием в бухте Шелтер-Бэй. Но, сев на мель у берега, судно, понимаете ли, оказалось во власти стихий, когда ветер стал южным…»

Они насобирали еще много чего в том же роде, и все это по телефону и телеграфу посылалось в Лондон в редакции газет, нетерпеливо ожидавшие новостей. А к следующему утру публика была убеждена, что единственным человеком, ответственным за эти ужасные человеческие жертвы, является майор Брэддок. Прямо об этом не говорилось, но подразумевалось; и это происходило в тот момент, когда у брата не было никакой возможности оправдаться, когда он все еще находился на Лэрге, руководя операцией по спасению.

Как только стало известно, что пережившие кораблекрушение благополучно спасены, волнение чуть улеглось, но жадные до новостей репортеры, ища поживы, стали копаться в отношениях, сложившихся между Брэддоком и командующим базой. Что произошло в кабинете Стэндинга ранним утром 22 октября? Почему он посадил Брэддока под арест? У Клифа взяли интервью и на радио, и на телевидении. Не обошли вниманием и Марджери, Лору Стэндинг и Фэллоуза. Данных становилось все больше, накопленный материал спешно переправлялся в Лондон в то самое время, как буксир на обратном пути боролся с разбушевавшимся напоследок ураганом.

Мы прибыли в Левербург днем, как раз после половины пятого. Дважды мы останавливались и ложились в дрейф, чтобы врач мог выполнить кое-какие неотложные операции. Большую же часть времени нам удавалось делать немногим больше 7 узлов. Внутренних помещений буксира хватило только для размещения тяжелораненых, всех же остальных, полузамерзших и голодных, пришлось оставить на открытой палубе. Делай мы больше 7 узлов при таком волнении – и буксир бы зачерпнул воду. В результате наш переход занял почти четырнадцать часов, и все это время люди находились на ветру, под фонтанами брызг. Ночью один скончался, а к моменту прибытия у нескольких обнаружились симптомы пневмонии.

Когда мы встали бортом к причалу, тот оказался плотно забит людьми, которые, судя по их одежде, приехали на Гебриды издалека. Военные, прибывшие на грузовиках, чтобы отвезти уцелевших в Нортон, попытались сдержать толпу, но едва буксир коснулся причала, как репортеры ринулись на борт. Им нужен был только один человек.

– Где Брэддок? Кто здесь майор Брэддок? Где он – в капитанской каюте?

В это время Ян спал, расположившись на шпигатах у левого борта.

– Не думаю, что он захочет с вами разговаривать, – отвечал я. – Он очень устал.

– Ну и что с того: он – сенсация! – Один из них назвал мне газету, которую он представляет, и сунул в руку банкнот: – Вот вам пятерка. Просто покажите его мне, вот и все. – А когда я послал его к черту, он стал предлагать десятку.

Разумеется, в конце концов они его отыскали. Они приперли его к стене, загнали в угол, затравили, словно свора охотничьих псов. Он стоял один перед всеми с усталым, измученным лицом. Голос его был хриплым: сколько времени приходилось ему пересиливать рев ветра. Они окружили его со всех сторон, раскрыли свои блокноты, стали сыпать вопросами. А он отвечал одно:

– Никаких комментариев.

Он не понял, что это была его единственная возможность оправдаться и что другой ему больше никогда не представится. Он строго придерживался предписаний, надеясь, что начальство его выручит. В его пользу говорил и тот факт, что без его усилий уцелевших после катастрофы никогда не удалось бы снять со скал Сгэар-Мхора живыми. Брат не знал тогда, что высокое начальство готовилось бросить его волкам на растерзание, что ему предназначена была роль козла отпущения. Да и как он мог знать? В течение последних полутора суток он работал на износ, посвящая себя лишь одному – спасению со скал этих людей. Он не понимал, как это репортеры не могут представить себе подлинных обстоятельств. Он устал смертельно и в тот момент не мог осознать подлинных масштабов дела.

– Никаких комментариев! Заявление будет сделано в должное время. – Даже если бы он захотел говорить, ему не позволила бы армейская дисциплина. Да, он вел себя совершенно корректно, но заклеймил себя перед лицом самого жестокого и слепого из всех судей – публики.

Я увидел, как сразу ожесточились лица репортеров. Разочарование и досада перешли в гнев. Один из журналистов, захлопнув свой блокнот, заговорил словно бы от имени остальных:

– Ладно, майор, пусть будет по-вашему. Но не вините нас, если общественность по достоинству оценит ваш приказ об эвакуации.

Захлопнулись и остальные блокноты. Их круг распался, и Ян остался один. У него было напряженное и озадаченное лицо; а репортеры внезапно бросили его и кинулись к уцелевшим, желая услышать какие-нибудь личные, по-человечески интересные свидетельства очевидцев. Недостатка в таковых не было. Как команда боролась, чтобы снять с мели десантный корабль; с какими трудами судно выводили из залива Шелтер-Бэй мимо скал Сгэар-Мхора под ударами урагана; как отказали все двигатели. Какой предельный хаос наступил, когда корабль ударился о бастионы Сгэар-Мхора и надстройка сплющилась гармошкой; как приподнявшаяся кормовая часть корабля на короткое время стала чем-то вроде трамплина, дав возможность тем, кто еще оставался в живых, вскарабкаться на скалы; отчаяние той жуткой ночи и начало нового шторма, когда огромные волны снова стали обрушиваться на уцелевших людей.

Да, рассказано действительно было много такого, что вызывало чисто человеческий интерес и сочувствие. В частности, журналистам стала ясна роль Филда. Они узнали от сержанта Уэзэрби историю его подъема по отвесным скалам Сгэар-Мхора и тотчас окружили его.

– Скажите-ка, мистер Филд, как это вам удалось? Что вы при этом испытывали? Вам было страшно? – Он попытался рассказать им, как Брэддок переплыл пролив между мысом Кивы и Сгэар-Мхором, но теперь им это было неинтересно. Лондонские журналисты, восстанавливая биографию офицеров, участвовавших в операции, взяли интервью у жены Филда и знали, кто он такой.

– Пожалуйста, расскажите о своих ощущениях… Как чувствует себя человек, поднимаясь по такой отвесной скале? Похоже это на ваши восхождения в Гималаях? – Щелкали фотоаппараты, гудели телевизионные камеры.

И все это время капитан Флинт с группой матросов пытались вынести раненых с корабля в ожидающие санитарные машины.

– Убирайтесь к чертям отсюда, поганые пиявки! – Он был кокни, но юмор оставил его. Его по существу добрую душу возмущало зрелище этих жадных собирателей новостей, которые налетели, словно стервятники, на раненых, истощенных и измученных людей и, отталкивая друг друга, старались ухватить себе кусок чьей-нибудь истории. Я видел, как он вырвал у кого-то фотоаппарат и выбросил его за борт. Репортер как раз пытался снять крупным планом лицо какого-то бедняги.

– Любой следующий упырь, который попробует сделать это, полетит за борт вместе с камерой.

Я увидел Марджери – она пыталась пробиться к отцу, окруженному плотным кольцом орущих, толкающихся репортеров.

– Слава богу! – воскликнула она, увидев меня. – Что случилось? Почему они все столпились вокруг него? – Все краски исчезли с ее лица, она казалась совершенно опустошенной. – Я не могу пробиться к нему! – Зрачки ее странно синих глаз были расширены, говорила она торопливо, чуть не рыдая.

Я вкратце стал рассказывать Марджери, что совершил ее отец, и все это время девушка держала меня за руку, цепляясь так, словно я остался единственной ее опорой. Но по мере того, как я говорил, лицо ее менялось; похоже, она стала постепенно оживать.

– Тогда, значит, все хорошо, – прошептала она еле слышно. – Может быть, это конец несчастий. – Какая необыкновенная вещь – заживляющая сила юности. Глаза Марджери внезапно засияли, засверкали надеждой, затем она крепко поцеловала меня в губы – без всякой, как мне казалось, причины: ею двигала потребность выразить свою радость, облегчение оттого, что отец жив и больше не надо беспокоиться. – А вы? Вы ведь тоже провели долгие часы на Лэрге, совсем один. Да вы же, наверное, умираете с голоду? – Марджери пригласила меня к ним на ферму. – Там вам будет гораздо лучше, чем в казармах. – И с пониманием, которое удивило меня, потому что за всю мою жизнь никого никогда не интересовало, как я себя чувствую и что ощущаю, она добавила: – Вам надо постепенно прийти в себя.

Я понимал, что девушка права. Я все еще был чрезвычайно напряжен. И в то же время в высшей степени измотан – это было состояние полнейшего нервного истощения. Мне действительно надо было прийти в себя, и я был благодарен Марджери за понимание.

– Если бы только вы попытались вытащить оттуда моего отца…

И, таким образом, я уехал с ними в их небольшом фургончике и опять на долгое время расстался с братом.

Вышедшие на следующий день газеты были полны репортажей о катастрофе, целые полосы занимали свидетельства очевидцев и их биографии; минута за минутой была расписана спасательная операция, увенчавшаяся подъемом Филда на обрыв Сгэар-Мхора. Чарлз Филд неожиданно стал героем дня. Газеты помещали его фотографии, как и фотографии переживших катастрофу. Но, читая газеты, в которых вся история подавалась как телесериал, где нагнетались ужасы, где приводился во всех подробностях рассказ о страшном шторме, о мужестве людей, борющихся со стихией, я уловил во всем этом какой-то зловещий оттенок. Некоторые передовицы намекали, что люди погибли зря. Попадались и тенденциозные статьи, авторы которых показывали весь путь интенсивной локальной депрессии, – некоторые писали, будто скорость ветра доходила до 150 узлов, хотя они никак не могли судить об этом, так как у потерпевших не было анемометров, чтобы зафиксировать ее. Они утверждали, что если бы ответственный офицер (подразумевался мой брат) внял совету одного местного метеоролога, то люди бы не погибли. Журналисты совершенно не учли тот факт, что предупреждение Клифа поступило слишком поздно, почти через три часа после того, как был отдан приказ об эвакуации с острова.

Во всех статьях ощущался общий тон: копания в деталях, поиска виноватых. Кто-то должен был ответить за все, и поскольку Стэндинг погиб, то таким человеком мог стать только Брэддок. Приказ об эвакуации, отданный под его личную ответственность, и последующий арест толковались как свидетельства его вины. Парламент подал соответствующий запрос правительству. Военный министр пообещал произвести полное дознание.

Это была настоящая охота на ведьм, иначе не назовешь, и травили моего брата. Высшие чины, подписавшие его назначение на Гебриды, не сделали ничего, чтобы выказать свое доверие к нему. Даже наоборот, они отменили временное назначение Брэддока командующим базой и, в ожидании результатов расследования, отправили его в бессрочный отпуск. Несомненно, это избавляло его от постоянных телефонных звонков, но на деле означало, как и оценка прессы, скрытое осуждение его действий.

Я услышал о том, что его отправили в отпуск, только через два дня, когда пришел в себя настолько, что смог посетить Нортон. Марджери отвезла меня в лагерь на машине. Погрузившись в заботы об отце и обо мне, а также в дела по управлению фермой и отгоняя без устали репортеров, она оторвалась от дел лагеря. Я прошел прямо в административный блок. Там сидел новый адъютант, капитан Дэвидсон, маленький, щеголеватый и энергичный.

– Майор Брэддок? Сожалею, он уехал в отпуск. Сейчас здесь командует полковник Уэбб. – И добавил: – Боюсь, что не смогу дать вам адрес Брэддока. Не думаю, чтобы он известил нас о своем местопребывании.

Вот такие дела. Я повидался с Рафферти и Флинтом. Никто из них не знал адреса Яна. Моего брата вычеркнули из списков, словно стерли с грифельной доски, будто бы он никогда не существовал. Я не знаю, действовали они по приказу или же нет. Но результат, во всяком случае, был один и тот же. Он уехал, и никто не мог или не хотел сообщить куда. Я вернулся к Марджери, которая ожидала меня в машине, и всю обратную дорогу до Роудила думал о Яне, осужденном без суда, затерявшемся где-то на Британских островах. Мне даже не могли сообщить, где будет проводиться расследование.

– Вас известят в должное время, мистер Росс… – сказал мне щеголеватый коротышка адъютант. – Вас-то уж известят обязательно, поскольку, как я понимаю, вы являетесь главным свидетелем.

Свидетелем! Я не подумал об этом. Мне предстоит свидетельствовать против родного брата, в то время как Ян где-то затерялся, совершенно один, без помощи и сочувствия. Ах, если бы он не расстался с женой, если бы он мог черпать силу в семье!.. Но жизнь выбила из-под него даже эту опору.

– Он один, – сказал я, не осознавая, что говорю вслух. – Совершенно один.

Марджери притормозила, быстро взглянув на меня:

– Кто? Майор Брэддок? – А затем, очень спокойно, она заговорила: – Дональд, я уже давно спрашиваю себя – мы оба задаем себе этот вопрос… Что связывает вас с майором Брэддоком? – Она смотрела прямо перед собой на дорогу. – Ведь между вами есть какая-то связь, правда?

Значит, они заметили. В тот момент я ей ничего не сказал.

– Если вы не хотите говорить… Но я подумала, что от этого вам, может быть, станет легче.

Нужно подумать о том, будет ли это честно по отношению к Яну. Но я тоже был один. А эти люди были добры ко мне. Дружба, понимание… Я думаю, что уже тогда я осознавал прелесть этой девушки, растущую близость между нами, причем скорее духовную. Но разделить с ней мои опасения и тревоги…

Вспомнив загнанное выражение на лице брата, я покачал головой.

– Не сейчас, – сказал я. – Потом, может быть…

Она с сочувствием коснулась моей руки:

– Если бы я знала… – Марджери покачала головой. – Нет. Я все равно чувствовала бы то же самое. Видите ли, он на самом деле отдал приказ… – И она добавила, помолчав: – Почему? Почему он непременно хотел погрузить всех на этот последний десантный корабль?

А действительно, почему? Женская интуиция помогла ей нащупать главную точку, основной пункт обвинений моего брата. Но тогда я не мог понять этого. Я думал только о катастрофе. А не о том, что могло случиться до того, как он принял чужое имя. И я сказал:

– Он знал, что, если их не вывезти сейчас, они застрянут там на всю зиму без достаточных запасов продовольствия и топлива. – Я цитировал Филда, который услышал это объяснение от Рафферти, но другой образ стоял перед моими глазами все время. Лейн, незнакомый с подробностями катастрофы, сосредоточенный только на собственных денежных делах, видел это яснее. Через час после моего возвращения в Лондон он позвонил мне:

– Это вы, Росс? Рад узнать, что вы наконец-то вернулись. А где же ваш брат? – Я попытался было отрицать, что он мой брат, но Лейн и слушать не хотел. – Я хочу перекинуться парой слов с этим парнем. Вы сейчас скажете мне, где он, или я передам всю эту историю прессе. После того, что произошло, они просто упьются такими подробностями.

– Я так не думаю, – ответил я.

– И почему же?

– В этой стране закон о клевете еще очень…

– Клевете! – В его голосе внезапно зазвенел металл. – И вы говорите о клевете, когда вполне может оказаться, что он – убийца. Да, убийца!

Я подумал, что Лейн имеет в виду погибших во время катастрофы. Но я ошибся. Ум его работал в одном, совершенно конкретном направлении.

– Вы когда-нибудь задумывались, мистер Росс, что стало с настоящим Брэддоком, молодым двадцатилетним парнем, только что призванным на службу, когда он очутился в море на одном плоту с этим чудовищем, вашим братцем? Вы об этом думали?

Я был потрясен. Меня словно огрели по голове. И тем не менее эта мысль маячила где-то в глубинах моего сознания с того момента, когда я увидел, как Ян стоит в прибое в ластах и разглядывает вершины Лэрга. А потом, когда я, выйдя на берег, увидел, как он прячется там, в лагере, отчаянно желая, чтобы его оставили на острове одного.

– Я думаю, – сказал я, стараясь унять дрожь в голосе, – что вам следовало бы забыть об этом. Майору Брэддоку, возможно, предстоит дознание и суд, но это не значит, что вы можете бросать ему дикие обвинения…

– Майор Брэддок! – В его голосе звучали гнев и презрение. – Его зовут Ян Росс. Мы говорим сейчас именно о Россе, и вы знаете это. Почему еще вам вздумалось отправиться на север, на Гебриды? Как иначе вам удалось бы попасть на это десантное судно и добраться до Лэрга? И оба вы оказались вместе на этом острове. А сейчас вы скажете мне, где я могу найти этого сукина сына. Это все, что мне надо от вас, – пока.

А когда я ответил ему, что не знаю, он сказал:

– Ладно, Росс. Вы привязаны к брату. Родственные чувства, достойные восхищения. Но меня вы так легко не одурачите. Я все равно останусь в Англии. Я могу подождать. Его найдут, как только начнутся заседания следственной комиссии. Вот тогда-то я и возьмусь за него и с Божьей помощью вытрясу из него всю правду, а если окажется верным то, что я предполагаю, то заклеймлю его перед Господом как гнусного подонка и убийцу. До встречи! – И он бросил телефонную трубку.

Я не виделся с братом до начала первого заседания следственной комиссии, которое состоялось при командовании Шотландского военного округа 2 ноября. В те десять дней, что предшествовали началу заседаний, он связался со мной лишь один раз на очень короткое время. Он позвонил поздно вечером, около четверти двенадцатого. Я сразу узнал его голос; на этот раз брат не пытался скрыть свой шотландский акцент.

– Дональд? Это ты, Дональд?

– Где ты? – спросил я. – В Лондоне?

– Да, в каком-то поганом ночном клубе – забыл его название. Я должен поговорить с тобой, Дональд. Можешь ты приехать сюда? Прямо сейчас. Мне надо поговорить с тобой.

– Конечно. – И я добавил: – С тобой все в порядке, Ян? – Его голос показался мне хриплым и невнятным. Я решил, что он пьян.

– Да, я в порядке, паренек. Просто мне пришло в голову, что надо с кем-то поговорить. Я один, видишь ли. И я подумал: вдруг ты сейчас свободен…

– Где ты? – спросил я. Я не хотел опять потерять его. – Я приеду сейчас же. Просто скажи, где тебя найти.

– Ладно, ладно, я буду где-то на Керзон-стрит. – Его акцент становился все резче, слов было почти не разобрать. – Знаешь заведение Кука на Беркли-стрит – жди меня там.

– Ладно, буду там в полночь.

– Здорово, здорово! Это будет просто чудно. Выпьем вместе, а? Как в старые времена. Только поспеши. Я не могу больше оставаться наедине с собой. – И он повесил трубку.

Я уже лег спать, так что мне пришлось одеться, а потом выяснилось, что до того места никак не доехать. К счастью, у меня в мастерской оказалось достаточно денег на такси, и я поймал машину на стоянке около вокзала Олдгейт-Ист. Я примчался к заведению Кука без пяти двенадцать. Яна там не было, и, хотя я болтался поблизости до двух ночи, он так и не показался.

Брат больше не звонил, и впервые после этого я увидел его в военной форме, выходящим из конференц-зала, где заседала следственная комиссия. Я был потрясен тем, как он изменился. Уголок рта дергался еще заметнее, морщины на лице стали глубже. Под глазами появились мешки, а глаза из потемневших глазниц смотрели устало, они утратили живой блеск. Очевидно, он сильно пил. Руки его дрожали. Он прошел мимо, ничем не дав понять, что узнал меня.

Вскоре меня вызвали в зал для дачи свидетельских показаний. Расследование вел полковник. Он сидел за столом из красного дерева. По одну его руку сидел майор, по другую – капитан. Ни тот ни другой никак не были связаны с Нортоном. Они пока только снимали показания под присягой, но, судя по тому, как они допрашивали меня, я понял, что все это – только прелюдия к военному суду.

Я принес присягу, и с меня сняли показания. В каком-то смысле это был перекрестный допрос, причем майор записывал мои ответы. Были затронуты все события, от начала до конца, и прослежено мое участие в них. Я рассказал им все, что знал, и майор тщательно от руки записал основные моменты. Затем мне зачитали документ, я согласился, что все изложенное верно, и поставил подпись.

Я решил было, что уже конец, и собрался уходить, когда полковник сказал:

– Одну минуту, мистер Росс. – Он полистал лежащую перед ним папку и достал из нее какое-то письмо. – Вам что-нибудь известно о некоем мистере Эдварде Уильяме Лейне из Ванкувера, канадском бизнесмене? – задал он очередной вопрос, к которому я не был готов.

– Да, – ответил я. – Он посетил меня в Лондоне 15 октября. Мой брат Ян значится среди пропавших без вести, после крушения корабля «Дуарт-Касл», он был торпедирован в 1944 году. Лейн предполагает, что он все еще жив.

– На самом деле он полагает, что, возможно, майор Брэддок является вашим братом. Правильно?

Я кивнул.

– На следующий день после встречи вы уехали на Внешние Гебриды. 18 октября вы прилетели в Роудил на острове Хэррис и, как я понимаю, безотлагательно встретились с майором Брэддоком.

– Да.

– Вы когда-либо до этого бывали на Внешних Гебридах? – А когда я ответил, что нет, он сказал: – В таком случае я должен предположить, что вы поехали туда специально с целью установить личность майора Брэддока. Иными словами, вы подумали, что он, возможно, окажется вашим пропавшим братом?

– Такую цель я тоже преследовал, – согласился я. – Лейн убедил меня, что мой брат мог оказаться с Брэддоком на одном спасательном плоту, и я подумал, что майор, может быть, расскажет мне о произошедшем. А кроме того, – добавил я, – хотелось использовать возможность попасть на Лэрг. – Я принялся объяснять ему мою связь с островом, мое желание нарисовать пейзажи, которые описывал дед, но полковник оборвал меня:

– Ваш визит на острова интересует нас исключительно по одной причине – как он повлиял на действия майора Брэддока. Теперь скажите: справедливо ли предположение Лейна?

Я не дал ему прямого ответа, а заявил следующее:

– Как я понимаю, вы уже сняли показания с заведующего метеослужбой в Нортоне. Моя первая встреча с майором Брэддоком состоялась в метеобюро. Я полагаю, что вы уже спрашивали Клифа Моргана, узнали ли мы с Брэддоком друг друга.

Он кивнул.

– И что же он сказал? – спросил я.

– Насколько он помнит, не было никаких признаков того, что вы когда-либо раньше встречались друг с другом.

Это было для меня огромным облегчением, точно камень свалился с моей души.

– Вот вам и ответ, сэр, – сказал я. – Если бы оказалось, что Брэддок – мой брат, тогда я вряд ли был бы надежным свидетелем. В то же время мы не смогли бы скрыть наши чувства в момент первой встречи. Я могу, если хотите, дать вам слово, но согласитесь: лучшее свидетельство того, что мы чужие, – это показания Моргана. – И я добавил: – Вероятно, вам неизвестна подоплека всего дела. Не знаю, объясняет ли это Лейн в своем письме, но он пытается доказать, что у майора Брэддока нет прав на наследство чуть ли не в четверть миллиона долларов, оставленное ему теткой. Из рассказа Лейна у меня сложилось впечатление, что он готов практически на любую крайность, лишь бы оспорить завещание: ведь в таком случае деньги получит его жена.

– Ах вот оно что. Нет, об этом он не пишет. – Полковник помолчал в нерешительности и наконец сказал: – Это несколько меняет дело.

Ради Яна я был готов и солгать, но теперь в этом не было необходимости. Перед полковником и без того стояла весьма неприятная задача. Ему совсем не хотелось впутываться в историю, произошедшую более двадцати лет назад.

– Да, да. Теперь я понимаю. Это все объясняет. И я рад, ибо, если бы в этом деле была хоть какая-то доля правды, следовало бы поднять вопрос о том, что произошло с настоящим Джорджем Брэддоком. – Он вздохнул и сунул письмо обратно в папку. – Удивительно, на что только люди не идут ради денег. Сожалею, что мне пришлось затронуть вопрос… крайне неприятный для вас. – Он с облегчением улыбнулся и добавил: – Это все, мистер Росс. Благодарю вас за то, что вы потрудились прийти и дать свои показания. Командование поручило мне также поблагодарить вас за все, что вы сделали на Лэрге, помогая спасать уцелевших после кораблекрушения.

– Ну, я сделал не так уж много, – ответил я. – Если они и обязаны кому-то жизнью, так только Брэддоку. Филд никогда не совершил бы своего восхождения, если бы не Брэддок. Это он все организовал.

Острые глазки полковника впились в меня, и я на мгновение встревожился, не сказал ли я слишком много. Но я сказал правду, и будь я проклят, если уйду из этой комиссии, не подчеркнув очевидной роли моего брата. Если на него собираются возложить вину за случившееся, то пусть, по крайней мере, знают, что без его усилий не удалось бы спасти никого и потери были бы соответственно гораздо большими.

Вероятно, они это и так знали. Но не придавали этому значения.

Выслушав свыше дюжины свидетелей, они передали показания начальнику военной юридической службы, и в должное время был предпринят следующий шаг для передачи дела в военный трибунал. Еще раз суммировали все, что сообщили свидетели, и меня снова вызвали. Ян присутствовал на допросе, и это, казалось, усугубляло серьезность его положения.

Я понял так, что он имел право задавать вопросы свидетелям. Пользовался ли он вообще этим правом, я не знаю, но, когда допрашивали меня, он молчал. Он сидел, напряженно и очень тихо, ни разу не подняв глаза, чтобы посмотреть мне в лицо. Я находился в зале почти два часа и все это время чуть ли не физически ощущал, как натянуты его нервы. И вид у него был отчаянно больной.

Я подумал, что, может быть, позже он захочет связаться со мной, но он этого не сделал, и, хотя я провел ночь в Эдинбурге, просто на всякий случай, он так и не объявился. Да ведь я не мог ничем ему помочь – только поддержать морально. Вернувшись в Лондон, я в осторожных выражениях написал ему; письмо начиналось словами «Дорогой майор Брэддок»; я осведомлялся в нем, не могу ли быть чем-нибудь полезен. Но ответа я не получил.

Я знал, что ожидание было для него мучительно, нервы его были постоянно напряжены. И он остался совсем один. Это тревожило меня не меньше всего остального, и в отчаянии я поехал встретиться с его женой.

Я сохранил газетную вырезку с ее адресом и отыскал ее на одной из окраинных улиц Хартфорда. Это была миниатюрная женщина с глазами как у лани и железной волей. Я явился к ней вечером, придумав подходящую историю, отрекомендовавшись сотрудником благотворительной организации СААФА, но все мои слова оказались напрасны: ничто не могло заставить ее навестить мужа. Она получала армейское пособие – это все, что их связывало. По поводу причины развода она обмолвилась одной-единственной фразой:

– Пяти лет с меня достаточно. – А затем добавила: – Ладно, нервы – но нервы и пьянство… Нет, я больше не хочу его видеть.

И тем не менее его фотография в серебряной рамке стояла на столике рядом с телевизором – там ему было лет тридцать, и я вспомнил, каким Ян был в Глазго. Морщины на лице едва наметились, тот же шрам над переносицей был отчетливо виден.

– Если это может утешить его в подобных обстоятельствах, – сказала женщина, провожая меня до двери, – то можете передать ему, что обе девочки здоровы и каждый вечер молятся за него. – И прибавила, поджав губы, без тени нежности в глазах: – Я сказала дочерям, что он убит, а потом понаехали репортеры, пошли новости по телевизору: вы представляете, каким это было потрясением, что я пережила.

Пришло и ушло Рождество, наступил Новый год. Марджери написала из Роудила, что Ян в госпитале. «Врачи, говорит отец, полагают, что виной всему нервное потрясение. Кажется, ничего серьезного, но я подумала, что вы захотите узнать об этом. Его подкосило ожидание. И сейчас я не могу не жалеть его».

Тут я ничего не мог поделать. Ничего путного написать ему я не мог, а если бы попробовал навестить его, то начальство обратило бы внимание на такой интерес.

Все это время я работал, а январь постепенно сменился февралем. И вот Марджери сообщила, что майор Брэддок вышел из госпиталя. Далее она написала о рыбалке и о том, что олуши начинают возвращаться. «Скоро прилетят самые разные птицы, станет теплее, и небо будет синее. Вот тогда возвращайтесь сюда и рисуйте в свое удовольствие. Весной так красиво…»

А затем наконец пришло официальное письмо, извещавшее меня, что заседание военного трибунала по делу майора Брэддока состоится в Эдинбурге 24 февраля в десять часов утра: «На основании параграфа 103 Закона о вооруженных силах и пункта 91 „Процедурных правил“ (по вооруженным силам) вы обязаны являться на заседания вышеуказанного суда и присутствовать на них каждый день, пока не будете должным образом освобождены от этого, о чем вас известят».

Через четыре дня я получил письмо от Лейна из Ванкувера. Очевидно, он кого-то нанял, чтобы быть в курсе дел. «Передайте вашему брату, что я вылетаю немедленно и буду в Эдинбурге двадцать четвертого. Скажите ему также, что у меня есть новые доказательства. Мои агенты нашли одного служащего военной полиции, который конвоировал его на „Дуарт-Касл“. Этот человек спасся на одной из лодок, достигших Ирландии, и он готов подтвердить под присягой, что сержант Ян Аласдир Росс забрался на спасательный плот. Он также видел, как младший лейтенант Джордж Брэддок цеплялся за плот. Более того, он уверяет, что узнал бы вашего брата…»

Военный трибунал проводился в лагере Дрэгхорн недалеко от Эдинбурга. Он открылся ровно в десять часов. Члены суда приняли присягу. На церемонии присутствовали и все свидетели; когда суд вошел, все встали. Это было голое, довольно унылое помещение; но то, как расставили столы и стулья, и то, как расселись офицеры в полном обмундировании, придало ему какую-то внушительность, некую особую атмосферу. Меня словно затянуло в машину военной юрисдикции. Вместо гражданского судьи в парике и алой мантии за судейским столом сидели пятеро офицеров. А ниже, в центре зала, находились обвиняемый, офицер-защитник, офицер-обвинитель, всевозможные чиновники и дежурные сержанты в полной военной форме. Все это подавляло, и я подумал о том, что должен был чувствовать брат, когда двери закрылись и воцарилась тишина. Военный прокурор, сидящий по правую руку от председателя, зачитал порядок заседания.

Со своего места я мог видеть только затылок Яна, его чуть ссутулившиеся плечи – он сидел, глядя прямо перед собой в поверхность стола, он казался вялым, почти сонным, и, когда его спросили, нет ли у него возражений против состава суда, ответ был едва слышен. Затем раздался голос военного прокурора, четкий и решительный:

– Во время принятия присяги членами суда всем следует стоять без головных уборов.

Послышалось шарканье стульев, и все встали, глядя на председателя.

– Пожалуйста, повторяйте за мной… – Бригадир произносил слова, которые знал на память, быстро и четко: – «Я клянусь Всемогущим Богом, что буду честно и добросовестно судить обвиняемого в соответствии с представленными доказательствами и осуществлять справедливость согласно Закону о вооруженных силах от 1955 года без пристрастия, личной заинтересованности или симпатии…»

Четверо остальных офицеров, составлявших суд, также были приведены к присяге, а затем председатель принял присягу от самого военного прокурора. После этого свидетелей попросили выйти в соседнее помещение. Всего их было двадцать семь, большинство из Нортона – Филд, Рафферти, Флинт, офицер медицинской службы, Фиппс, сержант Уэзэрби и еще несколько рядовых, которых я никогда не видел раньше, в том числе сержант-сигнальщик, который дежурил, когда был отдан тот роковой приказ. Были среди них и Клиф и еще один гражданский, который оказался Фэллоузом, пилотом самолета, из которого Майк Фергюсон прыгнул навстречу смерти. Были там также и Вентворт, и молодой капитан, который, как мне сказал Филд, командовал десантным судном L4400. Бригадир Мэтьюсон и бригадир генерального штаба из военного министерства тоже были вызваны, но их ранг позволил им избежать скучного сидения в небольшом, переполненном помещении.

Около двери дежурил военный полицейский – следил, чтобы мы не обсуждали дело. Делать нам было нечего, только сидеть и курить, и я на свободе ясно представлял себе, каково приходится брату в соседней комнате. Время от времени до нас доносился гул голосов, топот сапог, когда проходили рядовые, скрип стульев, кашель.

Предварительное слушание заняло чуть больше часа – был зачитан обвинительный акт, и офицер-обвинитель изложил дело. Нам был слышен только гул голосов. Вскоре после половины двенадцатого вызвали первого свидетеля. Им оказался сержант-сигнальщик. За ним последовал дежурный шофер, затем Флинт, потом Вентворт. Вентворт не кончил еще давать свои показания, когда суд сделал перерыв на ланч. Порядок, в котором вызывали свидетелей, был нашим единственным ориентиром того, какое направление принимало следствие. Очевидно, устанавливался сам факт того, что был отдан приказ об эвакуации.

Филд был вызван в середине дня, и, когда заседание наконец закончилось, он ожидал меня снаружи.

– Марджери передает вам большой привет. – Он улыбнулся, он выглядел моложе, более жизнерадостно; перестал без конца нервно моргать.

– Как держался Брэддок? – спросил я.

Он нерешительно помолчал, затем покачал головой:

– Боюсь, что неважно. Очень нервничает. Временами мне казалось, будто он не понимает, что происходит. Похоже, он все еще болен.

Я спросил его, в чем именно заключалось нервное потрясение, которое пережил Брэддок, но Филд не знал подробностей:

– Думаю, виной всему ожидание. Почти три месяца. Это долго. Слишком долго. Но когда все закончится, он, полагаю, придет в себя.

– А каковы его шансы? – спросил я.

Филд пожал плечами:

– Трудно сказать. Ему достался неплохой защитник, во всяком случае достаточно хороший, чтобы справиться с двумя бригадирами. Но даже если он вынудит командующих признаться, что они полностью доверяли обвиняемому, это не перевесит того факта, что Стэндинг посадил его под арест. Если бы Стэндинга можно было подвергнуть перекрестному допросу… – И опять это легкое пожатие плеч. – Но, понимаете ли, Стэндинга здесь нет: он погиб как герой. А это очень много значит в подобного рода деле. И потом – все эти публикации в прессе. Военный прокурор может придерживаться буквы закона, но ведь суд состоит из людей. На них не может не влиять общественное мнение. А масштаб катастрофы? Погибло пятьдесят три человека. На кого падет вина, если Брэддок будет оправдан? Пресса закричит, что военные покрывают своих, и в палате снова начнут задавать неприятные вопросы правительству.

– Значит, вы не верите, что у него есть шанс?

Он нерешительно помолчал, затем сказал:

– Нет. Откровенно говоря, не верю.

Меня вызвали на следующий день, сразу же после того, как Клиф Морган закончил давать показания. Когда я занял свое место за столом свидетелей, я был потрясен видом Яна. Взгляд его рассеянно блуждал, большие сильные руки ни минуты не лежали спокойно – он то теребил пуговицы мундира, то катал карандаш, то тер лицо или поправлял волосы быстрым нервным движением. Не думаю, что он хоть раз посмотрел на меня за все время допроса. Филд сказал правду: он все еще выглядел больным, опустошенным и обессиленным. У меня создалось впечатление, будто его что-то подтачивает изнутри; я задавал себе вопрос, не обусловлено ли его состояние тем, что Лейн находится в Эдинбурге. Я мельком видел Лейна этим утром, когда входил в главные ворота лагеря. Канадец сидел в машине с каким-то незнакомцем.

– Не соблаговолит ли свидетель ответить на вопрос? – Голос председателя, доброжелательный, но твердый, вернул меня в тишину судебного зала. Симпатичный майор, который защищал Яна, смотрел мне в лицо, терпеливо ожидая ответа.

– Простите, – сказал я. – Не будете ли вы добры повторить вопрос?

– Я спросил вас, мистер Росс, не можете ли вы вспомнить время, когда майор Брэддок отдал приказ эвакуировать людей с острова.

– Могу, – подтвердил я. – Или, скорее, могу вспомнить время, когда десантный корабль пристал к берегу. Он пристал к берегу в девять сорок восемь.

– А приказ майора Брэддока?

– Поступил приблизительно на десять минут раньше. Десантное судно подходило к берегу, когда мы шли из барака – где-то в девять тридцать.

– А сейчас я хочу, чтобы суд понял, в каких обстоятельствах был отдан этот приказ. Каково было тогда направление ветра?

– Ветер был северный. Он дул с севера весь этот день.

– И не было никаких признаков его изменения?

– Нет.

– После того как десантный корабль пристал к берегу, вы поднялись на борт?

– Да.

– Где вы находились?

– Я помогал грузить машины на танковой палубе почти до полуночи. После этого я пошел в офицерскую кают-компанию.

– И там вы нашли лейтенанта Вентворта, который разговаривал с капитаном Стрэттоном?

– Да.

– О чем они разговаривали?

– О радиосообщении, полученном от начальника метеослужбы в Нортоне.

– Вам известно, когда было получено это сообщение?

– Когда я вошел, оно только что поступило, так что это было вскоре после полуночи.

– Через два с половиной часа после того, как майор Брэддок отдал приказ?

– Да.

– А ветер на Лэрге по-прежнему дул с севера?

– Да. – Я понял, что именно он хотел установить, и добавил: – Он оставался северным еще четыре с половиной часа.

Майор надел очки и заглянул в свои заметки:

– Мистер Морган в своем свидетельском показании заявил, что он вышел на связь с кораблем «Викинг фишер» в двадцать три сорок. Этот траулер в конце концов погиб вместе со всей командой. Как вы думаете, была ли у майора Брэддока какая-нибудь возможность предвидеть, как изменятся погодные условия, когда он отдавал свой приказ в без тринадцати минут двенадцать ночи?

– Нет, – ответил я. – Определенно нет. – Я взглянул на Яна, и его защитник сказал:

– Благодарю вас, мистер Росс. – В тоне его чувствовалось удовлетворение. Я удивился, увидев, что Ян катает карандаш по столу перед собой, словно его совершенно не интересует происходящее.

Защитник повернулся лицом к председателю суда:

– Этот пункт я хотел бы зафиксировать. – Затем он обратился ко мне: – Как мне кажется, у вас есть определенный опыт плавания в море. Один год в военном флоте и десять лет в торговом флоте в качестве палубного офицера. Правильно?

– Да.

– Какое-то время вы находились на мостике с капитаном Стрэттоном, пока корабль плыл к острову Лэрг, и не покидали его на протяжении всех событий, которые привели к гибели судна. Как вы считаете, он был умелым моряком?

– Очень умелым.

– Так что когда он причалил к берегу, могли бы вы сказать, что это было действие умелого моряка?

– Да, – ответил я. – Я уверен, что капитан Стрэттон никогда бы не подвел свой десантный корабль к берегу, если бы думал, что ему грозит какая-нибудь опасность.

– А ведь он гораздо лучше, чем майор Брэддок, мог тогда оценить погодные условия?

– Я думаю, что вы вполне выразили вашу точку зрения, майор Селкирк, – сказал председатель суда.

Майор кивнул и слегка улыбнулся:

– Я просто хотел совершенно прояснить этот вопрос, сэр. – Он бросил взгляд на бумаги, лежавшие на его столе. – Лейтенант Вентворт сообщил, что после разгрузки корабля капитан Пинни отказался вывести своих людей на берег. Можете вы подтвердить это?

– Да. В то время я находился в рулевой рубке.

– Когда это было?

– Я бы сказал, между двумя тридцатью и тремя часами ночи.

– Вы можете вспомнить весь разговор?

– Вряд ли это можно было назвать разговором, – ответил я.

– Ссора?

– Нет, не ссора. – Я коротко рассказал им, каково было отношение Пинни к происходящему.

– Значит, даже тогда, где-то между двумя тридцатью и тремя часами ночи, были еще сомнения в том, что ветер начинает смещаться с северного направления?

– Да.

– Не только у Пинни, но и у капитана Стрэттона?

Я кивнул.

– Благодарю вас. – Он переменил позу, взглянул на моего брата, который продолжал катать этот проклятый карандаш, а затем его взгляд вернулся ко мне: – Вы помните, что капитан Стрэттон попросил своего радиста связаться с полковником Стэндингом? В какое время это случилось?

– Около двенадцати тридцати. Мы тогда находились в офицерской кают-компании. Он хотел переговорить с командующим базой лично и потребовал от радиста, чтобы тот вытащил полковника Стэндинга из постели, если понадобится. – И я добавил: – Он сказал что-то вроде того, что сейчас такой момент, когда люди, отдающие приказы, могут немного и недоспать ради нас.

Защитник отреагировал мгновенно:

– Значит, по вашему мнению, он знал, что полковник Стэндинг отправился в свой дом, который находится в миле от лагеря, что он фактически…

Но председатель перебил его:

– Майор Селкирк! Я должен снова напомнить вам, что полковник Стэндинг мертв и по отношению к нему следует ограничиваться фактами. Вы не должны в его адрес высказывать гипотезы, выражать субъективные мнения или приводить комментарии других офицеров.

– Вполне согласен, сэр. – Пошелестев бумагами, защитник с деревянным лицом повернулся к суду: – Постараюсь следовать вашему указанию, но должен отметить, что против офицера, которого я защищаю, выдвинуты серьезные обвинения, а дело в немалой степени обусловлено столкновением личностей, которое, вынужден отметить, явилось прямым и неизбежным результатом спонтанного и, я бы сказал, необычного назначения. Сегодня утром вы услышали показания двух бригадиров. Оба они инструктировали обвиняемого после его назначения. Оба они признали, что их указания можно было интерпретировать в том смысле, что на майора Брэддока возлагается прямая ответственность за успех операции. Но если нельзя касаться действий полковника Стэндинга… – Он бросил бумаги на стол перед собой. – Мистер Росс, а сейчас сообщите суду, что сказал капитан Стрэттон после разговора с полковником Стэндингом.

Я помолчал в нерешительности, так как не видел, чем это может помочь Яну. Но суд ждал, и я все же ответил:

– Он сказал не так уж много – только то, что полковник Стэндинг ничего не знал об этом приказе и очень разозлился.

– Разозлился? Потому что его подняли с постели посреди ночи? – Я увидел, что председатель подался вперед, но Селкирк быстро закончил: – Или он не знал в то время, что десантное судно село на мель возле берега в заливе Шелтер-Бэй?

– Я думаю, потому, что приказ об эвакуации был отдан без его ведома.

– Знал ли он о том, что десантный корабль сел на мель?

– Он не мог этого знать.

– Знал ли он о самом последнем прогнозе начальника метеослужбы?

– Не думаю.

– Иными словами, он вовсе не владел ситуацией, и именно майор Брэддок…

Обвинитель уже вскочил на ноги, но председатель опередил его:

– Я требую, чтобы вы придерживались фактов и не вкладывали ваши собственные оценки в уста свидетелей.

– Согласен, сэр. Вынужден просить прощения у суда. Оказывается, не так уж легко установить, кто реально осуществлял командование. – Он опять надел очки и наклонился, просматривая свои заметки. – А теперь о сеансе радиосвязи. В вашем показании, данном под присягой, которое здесь передо мной, вы говорите, что сами разговаривали с мистером Морганом по радиотелефону. Каково было качество связи?

– Очень плохое, – ответил я. – И Стрэттон жаловался на плохую слышимость во время разговора с полковником Стэндингом.

– Как вы думаете, по какой причине Пинни не получил прямой приказ командующего снять людей с корабля? – Но прежде, чем я смог ответить, он продолжал: – Или, может быть, вы могли бы судить на основании собственного опыта, мог ли в той ситуации майор Брэддок предоставить офицеру, находящемуся на месте, право решать самому?

– Я думаю, что к тому времени ситуация уже не могла контролироваться никем из тех, кто оставался на базе.

Он кивнул и некоторое время стоя просматривал свои заметки. Я увидел, что брат сосредоточил внимание на входной двери: он несколько раз посмотрел туда. Майор Селкирк отступил на шаг от своего стола и пристально взглянул на меня, запрокинув голову:

– А теперь мы подходим к гибели корабля L8610… к причине ее, или, скорее, к двум причинам – ведь существовали две причины, не так ли? – И когда я кивнул, он продолжал: – Их очень полно разъяснил лейтенант Вентворт в своих показаниях, но я хотел бы уточнить с вашей помощью один момент – отказ рулевого управления. Вы помните, как лейтенант Вентворт заметил воду в румпельной камере? По его словам, он доложил капитану Стрэттону, что ее затопило. Помните ли вы, как он докладывал об этом?

– Да.

– И назвал ли он причину?

Тогда я рассказал им, как солдаты принесли на носилках тело Макгрегора в эту румпельную камеру и почему-то, уходя, не задраили люк.

– Именно это вызвало поступление воды.

– Именно отказ рулевого управления, не так ли, послужил причиной того, что корабль развернуло бортом к ветру и стало невозможно справиться с морской водой, поступающей в топливные баки?

– Да.

– И этого тоже не мог предвидеть капитан Стрэттон?

– Никто не мог бы предвидеть этого, – ответил я.

– В том числе и майор Брэддок, находившийся на базе?

– Разумеется.

После этого он сел. Напряжение в зале заседаний на минуту ослабло, послышалось шарканье ног, скрип стульев, после чего встал обвинитель, чтобы подвергнуть меня перекрестному допросу. Это был крупный, спокойный человек с мягким голосом и непринужденной, почти дружелюбной манерой обращения.

– Еще пару подробностей, мистер Росс. Мы знаем, что капитан Пинни фактически отказался высадить людей с корабля. Но позже, как раз перед тем, как вы вышли из бухты, полковник Стэндинг, насколько мне известно, разговаривал с ним по радиотелефону. Правда ли, что в ходе этого разговора полковник отдал прямой приказ снять людей с корабля?

– Думаю, так и было, но к тому времени высадка оказалась совершенно невозможной.

Я понял, к чему он клонит. Он хотел показать, что Стэндинг не только отменил приказ об эвакуации, но и едва ли не спас положение. Он пытался изобразить Стэндинга решительным человеком, которого подвели подчиненные, который до последней минуты прикладывал все усилия, чтобы исправить причиненный ущерб. Я взглянул на брата, но его голова была опять повернута к полуоткрытой двери. Вошел сержант и закрыл ее. Я повернулся к председателю, полный решимости не уступать обвинению.

– В первый раз, когда полковник Стэндинг вышел на связь с кораблем, он разговаривал с капитаном Стрэттоном. У меня сложилось впечатление, что тогда он уже реально осуществлял командование. Тем не менее он не отдал приказа о выгрузке на берег военной части острова Лэрг. Я согласен с тем, что он в конце концов отдал такой приказ Пинни, но к тому времени он опоздал по крайней мере на два часа.

Председатель кивнул:

– Вы считаете, что обвиняемый офицер в то время не нес ответственности за развитие событий?

– Да, мне показалось, что фактически командовал всем полковник Стэндинг.

Обвинитель продолжал:

– Вы упомянули, что условия радиосвязи были плохие… – Он замялся, но в этот момент через зал прошел сержант, громко стуча каблуками по доскам пола, и передал председателю какую-то записку. Прочтя ее, председатель быстро взглянул на меня, а затем на Яна. Он ничего не сказал, но, посоветовавшись с защитником, приказал всем выйти из зала суда.

Никто так и не сообщил мне, что содержалось в этой записке. Но я и сам могу догадаться: Лейн сделал суду заявление, подкрепленное показаниями человека, которого он привел с собой.

После того как нас с полчаса продержали в ожидании, было объявлено, что суд делает перерыв до следующего дня.

Зная, что именно Лейн мог сообщить суду, я ожидал, что меня с минуты на минуту вызовут на допрос. Этого не случилось; однако прошел слух, что с майором Брэддоком произошел нервный срыв и он в бессознательном состоянии был срочно направлен в госпиталь. Это оказалось правдой. Вечером было сделано заявление для прессы, а на следующее утро в газете появилось изложение этой истории под заголовком «У ОБВИНЯЕМОГО МАЙОРА НЕ ВЫДЕРЖАЛИ НЕРВЫ – ВОЕННЫЙ ТРИБУНАЛ ПО ОСТРОВУ ЛЭРГ ОТКЛАДЫВАЕТСЯ».

Я прочел ее за завтраком и, допивая кофе, размышлял о случившемся, когда ко мне вошел дежурный по отелю и сообщил, что какой-то офицер хочет увидеть меня. Это был молодой младший лейтенант, которому было приказано привести меня в госпиталь. Я даже сейчас не знаю, поверило ли командование тому, что мы с майором Брэддоком братья. Я думаю, они поверили, но не стали оглашать этот факт. Армия подобна любой другой большой организации, она есть особое сообщество со своим собственным кодексом поведения. Она смыкает свои ряды и защищает своих членов, когда те подвергаются нападению из внешнего мира. Я подозреваю, что суд не принял обвинение Лейна – во всяком случае, официально; как бы там ни было, оно не касалось основной цели расследования.

Лейну это, очевидно, показалось чем-то вроде заговора молчания, сначала со стороны армии, а затем и прессы. Я знаю, что он обращался в несколько газет: те вытащили на свет божий историю торпедирования «Дуарт-Касл», а кроме того, написали и о самом Лейне – не очень доброжелательно. Но ни одна газета ни словом не обмолвилась о его обвинениях – разве что иносказательно. Закон о клевете делал эту историю слишком опасной. Подействовал здесь и второй фактор. Нервный срыв Брэддока в какой-то степени изменил чувства публики по отношению к нему. Катастрофа отошла уже в прошлое. Она случилась больше трех месяцев назад, а налицо был человек, которого затравили до нервного срыва.

В военном госпитале меня ждали полковник медицинской службы и психиатр. Возможно, они думали, что мое присутствие как-то встряхнет Брэддока и вернет его к реальности, но на самом деле он смотрел на меня без единого проблеска узнавания или хотя бы интереса. И лицо его, и глаза были совершенно пустыми. Его поместили в отдельную палату, и он лежал в постели, откинувшись на подушки. Морщины на его лице, казалось, разгладились, так что он выглядел гораздо моложе, почти таким, каким я знал его в юности. Он мог говорить совершенно осмысленно, но только о том, что происходило непосредственно рядом с ним. Казалось, он начисто забыл о военном трибунале и о событиях на Лэрге. По крайней мере, он ни словом о них не обмолвился.

– Мы знакомы? – невинно спросил он. – Думаю, мы раньше встречались, но боюсь, я не помню вас. Видите ли, говорят, что я потерял память.

– Поговорите с ним о Лэрге, – прошептал мне психиатр.

Но Лэрг для него ничего не значил.

– Вы там были, – сказал я. – Вы спасли жизнь двадцати трех человек.

Он нахмурился, словно делая усилие, чтобы вспомнить. Затем улыбнулся и покачал головой. Улыбка была рассеянная, словно он думал о чем-то далеком.

– Я верю вам на слово, – сказал он. – Но сам не помню. Не помню абсолютно ничего.

Я пробыл там около часа и все это время про себя задавался вопросом: был ли это действительно нервный срыв или брат притворяется? Я видел гладкое, совершенно спокойное лицо, отсутствующий, недоумевающий взгляд. Но где в таких случаях пролегает граница между психическим заболеванием и потребностью уйти от гнета событий? Одно с другим взаимосвязано; уходя, я был убежден, что если даже он сознательно искал убежища, то, несомненно, усилием воли загнал себя в состояние полной прострации.

– Очень мило было с вашей стороны зайти повидать меня, – сказал он, когда я уходил. Он говорил совершенно непринужденно, но в голосе его чувствовалась усталость, словно беседа потребовала от него огромного напряжения сил.

Когда мы вышли, психиатр сказал:

– Боюсь, ничего не вышло. Может быть, через несколько недель, когда его мозг отдохнет?.. – Ни малейшего намека на наше предполагаемое родство. Но все равно оно подразумевалось: врач был уверен, что я не откажусь проделать весь путь сюда из Лондона за свой счет, чтобы снова навестить больного.

И я действительно вернулся через две недели – по их просьбе. К тому времени брата перевели в гражданскую больницу, он был на ногах и одет. На этот раз нас оставили вдвоем, но это не имело никакого значения. Он ничего не помнил или не хотел вспоминать. И если он узнал меня, то никак не показал этого.

– Тут микрофоны в стенах, – заявил он.

Но действительно ли они там были, я не знаю. Психиатр уверял, что нет. Здесь его лечили – методом электрошока.

– Это заведение служит для промывания мозгов. Здесь изощренно измываются над человеком. Они думают, что я – это кто-то другой. Если я признаюсь в этом, то отпадет необходимость в шоковой терапии. А когда я говорю, что знаю, кто я такой, мне приставляют электроды к голове и включают рычаги на полную мощность. Вас когда-нибудь лечили электрошоком? – А когда я покачал головой, он широко улыбнулся и сказал: – Счастливчик! Послушайтесь моего совета. Никогда не попадайтесь им в лапы. Сопротивляться бесполезно – наденут смирительную рубашку и сволокут в пыточную камеру.

Он еще о многом говорил, я всего не припомню, и в его словах ощущалась нить правды, протянутая сквозь образы, созданные его фантазией.

– Они думают, что могут меня сломать. – Он повторил это несколько раз; слова лились из него бессвязным потоком, будто он боялся, что я уйду, если он перестанет говорить, а он, похоже, не хотел меня отпускать. – Они хотят выбить из меня, будто это я виновен в смерти множества людей. Да, старина, вот такие дела. Они могут заживо содрать с меня кожу, но я никогда не признаюсь ни в чем. Меня голыми руками не возьмешь. Ко мне даже приходил какой-то юрист. Хотел всучить мне деньги – десять тысяч долларов, если я скажу, что я не Джордж Брэддок. Но меня не поймают такими штучками. – Он впился в меня своим взглядом, а затем схватил за руки и притянул к себе. – Знаете, следственную комиссию все еще не распустили, они ждут, чтобы осудить меня.

– Хорошо, – сказал я. Мы стояли настолько близко друг к другу, что вряд ли кто-нибудь мог нас подслушать. – Тогда почему бы не рассказать им – почему бы не открыть, что произошло там, в Атлантике? Не сбросить все это с души? – Во время всего пути к нему я думал об этом. Я был уверен, что именно здесь и заключался корень зла.

Но он ответил только:

– Возможно, ты и прав. Но если я признаюсь хоть в чем-нибудь…

– Ведь это случилось так давно, – настаивал я. – Ты просто скажешь, что произошло.

Но мои слова как будто не проникали в его сознание.

– …Они только этого и ждут: тогда я снова окажусь в их власти и вынужден буду выслушивать массу грязных обвинений. Они, поверь мне, пойдут на все. – И так продолжалось все время. Он сыпал словами, мысли его представляли собою калейдоскоп, в котором неотделимо смешались правда и фантазия.

Сумасшедший? Или очень умный сумасшедший? Этот вопрос задавал себе не только я, но и, очевидно, его психиатр.

– Ну что вы думаете? – спросил он, когда я уходил. Врач был все тот же, в очках с толстыми стеклами в черепаховой оправе, серьезный, без проблеска юмора, из тех, кто верит, что профессиональные тайны возводят их на некий пьедестал жрецов. – Если мы его выпишем, это будет означать, что он здоров, и военный трибунал возобновит заседания по его делу. Душевнобольной он или нет? – Врач пытливо смотрел на меня. – Это, конечно, не по вашей части. Да вы бы и не стали откровенничать со мной, правда?

Вот такие туманные намеки. И самое дьявольское в этой ситуации было то, что я ничем не мог помочь Яну.

Через неделю они предприняли еще одну попытку шоковой терапии, но на этот раз не электрической, а психической. К нему на свидание привели Лейна, но бедняга не успел пробыть в палате и пяти минут, как им пришлось врываться и спасать его. Ян схватил канадца за горло и попытался задушить.

После этого его оставили в покое.

А через два дня ко мне в студию явилась полиция. Это случилось сразу после ланча: я работал над полотном, которое задумал исключительно для собственного удовольствия. Это был портрет Марджери, который я рисовал по памяти. В то время у меня не было даже ее фотографии. Я услышал шаги по каменным ступеням, а когда подошел к двери, там стояли сержант и констебль.

– Мистер Росс? – Сержант вошел в комнату – крупный мужчина с приплюснутым носом и маленькими пытливыми глазками. – Как я понимаю, вы знакомы с неким майором Брэддоком, который находится на лечении в Институте Джеймса Крэйга в Эдинбурге? – А когда я кивнул, он сказал: – Ну так вот, сэр: удивит ли вас новость, что он сбежал?

– Сбежал? Когда? – спросил я.

– Прошлой ночью. Сегодня его отсутствие обнаружили. Я получил приказ проверить, не видели ли его в этих местах и, в частности, не заходил ли он к вам.

– Нет, – ответил я. – С чего бы?

– Мне дали понять, что вы с ним родственники. Там вроде думают, что он должен сделать попытку связаться с вами. – Он таращил на меня свои глазки, ожидая ответа. – Ну так как – он заходил?

– Боюсь, что ничем не могу помочь вам. Разумеется, он не заходил ко мне.

Я видел, что он взглядом обшаривает мою студию, словно не веря мне на слово. Наконец он сказал:

– Очень хорошо, мистер Росс. Я передам им. А если он все же попытается связаться с вами, немедленно позвоните нам. Должен предупредить вас, что он может оказаться опасен. – Он дал мне номер телефона полицейского участка и затем, кивком подозвав констебля, который рыскал по студии, принюхиваясь, словно терьер в поисках кости, ушел.

Звуки их шагов замерли внизу, а я все стоял не шевелясь, думая о Яне, который теперь находился в бегах, преследуемый полицией. Куда он мог направиться? Но я знал, куда он должен направиться, – и понял в ту же минуту, что и я должен ехать туда же. Все, что произошло, каждое его действие… все это неизбежно указывало на Лэрг.

Я закурил сигарету. Руки мои дрожали, все мои страхи снова вернулись. Двадцать два дня на плоту в Северной Атлантике. Рано или поздно они догадаются – поймут, что ни один человек не смог бы продержаться в море на плоту так долго, во всяком случае не в середине зимы. Они все это продумают так же, как я продумал все это, и тогда… Я повернулся к окну – тусклые серые черепичные крыши, туман, нависший над рекой, но мысли мои были далеко, я упорно размышлял о том, как мне добраться до Лэрга в одиночку, так, чтобы никто не узнал? У меня не было денег, чтобы купить лодку, а нанять ее – означало бы втянуть в дело других людей. Но я мог позволить себе резиновый плот, а если хотя бы сутки продержится тихая погода… Я подумал, что мне может помочь Клиф Морган. Нужны только приемник, чтобы ловить его прогнозы, компас, подвесной мотор – и у меня, возможно, получится.

Я не спал всю ночь, продумывая детали, составляя список. А утром я снял со счета в банке все свои деньги, заказал место на ночном поезде на Миллэйг и провел шесть лихорадочных часов, разыскивая в магазинах нужное мне снаряжение.

Глава 2 Плавание в одиночку

1–6 марта

В вечерних газетах в разделе экстренных сообщений появились вести о Яне: «ПРОПАВШЕГО МАЙОРА ВИДЕЛИ В СТЕРЛИНГЕ». Кто-то подбросил его на машине к Киллину около Лох-Тэй. А наутро, когда поезд подошел к Глазго, шотландские газеты были уже переполнены сообщениями о брате и даже поместили его портреты на первых полосах. Его видели на железнодорожной станции в Крайалэрче и затем в Форт-Уильяме. Полиция дежурила на причале в Мэддэйке на случай, если он попытается сесть на пароход, отправляющийся на Западные острова, и жители всех деревень, расположенных вдоль берега, были предупреждены. Сеть затягивалась, и я не верил, что в этом малонаселенном районе у него был шанс.

Пассажир, севший около Арисэйга, рассказал мне, что люди видели незнакомца, шагавшего вдоль берега в сторону Лох-Мойдарт, а поскольку Арднамурхан был оттуда очень близко, то я некоторое время тешил себя мыслью, что брат направился к нашей старой ферме. Но в Миллэйге появились более определенные сведения – прошлой ночью из бухты в узком морском заливе Лох-Нэвин кто-то украл рыбачью лодку. Об этом шумел весь город, и один старик на набережной сказал мне, что лодка была открытая, без палубы, тридцати футов длиной, с одним винтом и дизельным мотором.

– Лодка не новая, знаете ли, но еще вполне годная, а этот поганец наверняка разобьет ее или потопит.

Я был уверен, что тут он не прав – так же как я был сейчас уверен, что брат направляется на Лэрг. Ему нужно только добраться до Эгга, или Рама, или до другого из мелких островов и затаиться там с подветренной стороны. Но чтобы пересечь Минч – широкий пролив, отделяющий остров Скай от Гебрид, и одолеть восемьдесят с лишним миль Атлантики, требовалась погода получше, чем сегодня; кроме того, нужно было горючее. Если я сяду на местный пароход, то окажусь на Внешних Гебридах еще до того, как Ян отплывает от большой земли.

Только на следующий день, 3 марта, почти под вечер я добрался до Роудила. Плавание через Минч было скверным – серо-стальное море покрылось белыми барашками, небо – бледное, зеленовато-голубого оттенка с бегущими по нему перистыми облаками, похожими на птичьи крылья. Позже очертания Западных островов размыло пеленой дождя.

Я планировал поставить палатку в устье Лох-Роудил, подальше от гостиницы, но лодочник наотрез отказался даже сделать попытку подплыть туда и высадил меня, вместе с моими тюками, и еще двух пассажиров у самого причала.

– На этот раз вы надолго сюда, мистер Росс? – Его глаза с сомнением изучали меня. – В прошлый раз, когда вы здесь гостили… – Он покачал головой. – Жуткий был шторм.

Другие два пассажира – офицеры в гражданской одежде – посматривали на меня с интересом.

Я выгрузил вещи и оказался в объятиях Марджери. Я так торопился, что даже не подумал, как она расценит мое внезапное появление, хотел одного: связаться с Клифом и убраться с Роудила, не привлекая внимания военных.

В машине по дороге в Нортон она заметила:

– Значит, это правда, что майор Брэддок украл лодку в Миллэйге. Поэтому ты здесь, верно?

Я не желал никаких расспросов и поэтому не стал отвечать. Марджери улыбнулась какой-то жалкой улыбкой:

– На одно дикое мгновение я подумала: вдруг ты приехал, чтобы повидаться со мной.

– Извини. – Мне следовало бы заранее предвидеть нечто подобное. Теперь было уже поздно. На ней была выцветшая куртка с капюшоном, та самая, что и во время нашей первой встречи. Пряди ее черных волос, мокрые от дождя, выбились из-под капюшона. Она была так хороша, что в другое время…

– Резиновый плот, подвесной мотор и другое барахло у причала – это все твое, как я понимаю. – Когда я кивнул, она сказала: – Боюсь, ты выбрал не самое подходящее время. Такая погода стоит уже больше двух недель – дождь и ветер. – Она будто предостерегала меня. А потом задала вопрос: – Лэрг, да? Ты плывешь на Лэрг?

– Да, – признался я. – Я плыву на Лэрг. – Не было смысла разубеждать ее, коль скоро она догадалась. – Но только, пожалуйста, не говори никому. Надеюсь, Клиф даст мне местный прогноз погоды, и я отплыву как можно скорее.

Мы подъехали к лагерю, и Марджери остановила машину около главных ворот.

– Я подожду тебя здесь. Мне все равно нужно захватить отца.

Мне повезло. Клиф работал в дневную смену и все еще был в офисе, стоя перед наклонным столом, просматривая распечатки с телетайпа.

– Росс? – Он положил распечатки на стол. – Черт возьми, парень, что ты здесь делаешь?

Он не изменился – все та же шерстяная кофта, рубашка с расстегнутым воротником, быстрая живая речь.

– Мне нужна твоя помощь, – заявил я и рассказал ему о своем плане добраться до Лэрга.

– Господи боже мой! А я-то думал, ты уже по горло сыт этим островом после всего, что ты там испытал. – Его быстрые карие глаза смотрели на меня с любопытством из-за очков с толстыми стеклами. – Что влечет тебя туда?

– Ты забыл, что я художник, – объяснил я. – И что мой отец родился на Лэрге. Теперь, когда базу эвакуировали, появилась возможность пожить там в одиночестве. Вот-вот прилетят птицы. Я хочу рисовать.

Клиф кивнул, и я подумал, что он принял мое объяснение. Но он продолжал смотреть на меня с любопытством:

– Ты получил разрешение от военных?

– Нет.

– А как насчет Комитета по охране природы?

– Никто не давал мне разрешения, – сказал я. – Я просто отправлюсь туда.

И я объяснил, что мне нужно: первый признак ясной погоды, уверенность в том, что слабый ветер продержится хотя бы сутки, а кроме того, один, лучше два прогноза во время плавания, предназначенных лично для меня.

– Я хочу отплыть как можно скорее, и для меня очень важно, чтобы стояла тихая погода, когда я прибуду к острову.

Он спросил, какого типа у меня лодка, и, когда я сказал ему, достал пачку сигарет.

– Я полагаю, ты знаешь, что делаешь. – Не дожидаясь ответа, он спросил о моем приемнике. Умею ли я принимать азбуку Морзе? С какой скоростью?

– Достаточно большой, – ответил я.

– И ты поплывешь совершенно один?

– Да.

Клиф закурил и задумчиво посмотрел в окно.

– Ну как? – спросил я. – Ты мне поможешь?

– И тебе нужна тихая погода в конце плавания. – Казалось, он размышлял вслух. – Это означает, что ты не собираешься высаживаться в Шелтер-Бэй.

Я подумал, что слишком уж он проницателен в вопросах погоды. Но вместо того, чтобы продолжать свои размышления на эту тему, он резко повернулся к картам, висящим на стене.

– Ну что ж. Вот какова ситуация. – На нижней карте была видна область низкого атмосферного давления к юго-востоку от Исландии и вторая депрессия, надвигающаяся из Атлантики. Но меня интересовала верхняя карта, которая давала прогноз на полночь. На ней была изображена часть этой второй депрессии западнее Гебрид. – Видишь, воздушный поток с юга в течение всей ночи, с последующим поворотом ветра на юго-запад. – Позади этой депрессии с зубчатыми линиями, отмечающими теплый и холодный фронты, располагался пологий вал высокого давления. А за ним, в глубине Атлантики, располагалась вторая область низкого давления.

– Выглядит не очень-то многообещающе, – заметил я.

Он подошел к карте и стал рассматривать ее:

– Нет, это не так. Послезавтра будет прекрасная погода с очень слабым ветром, а после ветер опять усилится. Но будет не так уж скверно, как кажется на первый взгляд. В районе Азорских островов развивается обширный антициклон – я как раз изучал новые данные, когда ты вошел. Может быть, через пару дней… – А затем, не меняя интонации, он сказал: – Ты знаешь, на большой земле видели Брэддока. – Он резко повернулся и посмотрел мне в лицо. – В столовой говорят, что он украл лодку – одну из рыбачьих лодок, какими пользуются для ловли омаров. В такой лодке он вполне может добраться до Лэрга. – Он пристально смотрел мне прямо в глаза. – В последний раз, когда ты был в этом кабинете, сюда вошел Брэддок. Помнишь? Меня спрашивали во время дознания. Они спрашивали, не показалось ли мне, будто вы узнали друг друга. Тебе об этом известно? – А когда я кивнул, он добавил: – Я сказал им, что нет. – Он помолчал. – Сейчас ты не очень откровенен со мной, так ведь? Это из-за Брэддока ты едешь на Лэрг?

Не было смысла отрицать. Я нуждался в его помощи.

– Да, – сказал я. – Но я предпочел бы сейчас не говорить об этом.

К моему облегчению, он, кажется, принял мои условия.

– Ладно, это твое личное дело, меня оно не касается. Ради Брэддока я бы и пальцем не пошевелил. Из-за него погибла куча людей, и если бы только он потрудился сначала проконсультироваться со мной… И все же… – Клиф пожал плечами. – Дело прошлое, а я терпеть не могу, когда человека травлей доводят до нервного срыва. Ты знаешь, что на его поиски даже послали самолет? – Он помолчал, о чем-то размышляя. – А что, если я откажусь дать тебе местный прогноз – ты тогда все равно поплывешь?

– Да. Тогда мне придется полагаться на общие прогнозы Би-би-си для моряков, хотя это будет далеко не то, что местный прогноз, полученный от тебя. Но я все равно поплыву.

Он кивнул:

– Хорошо. Так я и думал. – И добавил: – Я не знаю, что тебя связывает с Брэддоком или чего ради ты так стремишься попасть на Лэрг, но никто не предпринимает такое плавание без очень веских причин. Я это понимаю и сделаю все, что смогу, чтобы помочь тебе. – Он раздавил окурок в пепельнице. – Последние несколько недель погода стояла отвратительная, и эта депрессия, надвигающаяся из Атлантики, – он кивнул в сторону карты, – все еще усиливается. Только что по телетайпу поступили новые данные. Давление в ее центре 972 и продолжает падать, и если только перед нею не сформируется вал с высоким давлением – а я не думаю, что это произойдет, – то она, голубушка, начет подходить сюда где-то в течение следующей ночи. А после этого – ну, пока это только догадка – у нас будет короткий промежуток хорошей погоды. Давно пора, знаешь ли. – Он снова вернулся к столу. – Я дам тебе мои позывные и частоту, на которой ты будешь ловить меня. – Он записал все на листке бумаги и велел настраиваться на эту частоту в двадцать ноль-ноль. – Просто чтобы я знал, что ты слушаешь меня и с тобой все в порядке. Позвони сюда завтра утром в девять часов. Обычно в это время я заглядываю сюда, если только не работаю в утреннюю смену.

Я поблагодарил его и повернулся, чтобы уйти, но он остановил меня:

– Послушай моего совета, Росс, держись подальше от военных. Их беспокоит не только Брэддок. Поступило сообщение, что в этом районе появился какой-то русский траулер, а новый командующий, полковник Уэбб, очень осторожен. Не мне его винить после того, что произошло. А какой-то тип в одиночку на резиновом плотике – сам понимаешь… Я подумал, что лучше предупредить тебя.

После этого я ушел. Было шесть тридцать. Машина ждала меня у главных ворот. Там, прислонившись к ограде, стоял какой-то офицер и разговаривал с Филдом. Это был щеголеватый маленький капитан, который сменил Майка Фергюсона в качестве адъютанта. Он смотрел, как я забираюсь на заднее сиденье, и я подумал, что этот парень меня узнал.

– Марджери говорит, что вы отправляетесь на Лэрг, – сказал Филд, когда мы отъехали от ворот. – В одиночку?

– Да.

– Ладно, я надеюсь, что Клиф Морган пообещал лучшую погоду, чем эта. – Он не спросил меня, зачем я туда еду.

Но позже этим вечером, когда мы сидели в его доме перед камином, в котором горел торф, мне стало ясно, что Филд догадался.

– Завтра этот район начнут прочесывать с воздуха двумя вертолетами и «шеклтоном». Поиски в основном охватят пролив Минч и Внутренние Гебриды, и каждое рыбацкое судно будет задействовано.

– Значит, его пока не обнаружили?

– Нет. Но это вопрос времени. – И затем он добавил: – Как я понимаю, его довольно жестоко обработали. Возможно, он что-то рассказал… – Он смотрел не на меня, а на языки пламени. Его худое лицо с крупным орлиным носом четко выделялось на фоне лампы. – Знаете, эти психотропные средства, развязывающие язык, нередко срабатывают. – И затем он дал мне тот же совет, что и Клиф: – Если не хотите, чтобы военные создали вам неприятности, вы должны убраться отсюда как можно скорее. Остров Норт-Форд, между Норт-Уистом и Бэнбэкьюлой, может послужить отличным отправным пунктом. Там вас никто не побеспокоит, а когда вы все же выйдете в море, то в случае, если поднимется ураганный ветер, сможете причалить на Монастырских островах. – Он вдруг повернул голову и посмотрел на меня. – Интересно, почему вы так уверены, что Брэддок направляется на Лэрг? – Я промолчал, а он добавил: – В ту ночь, когда мы покидали остров, он хотел, чтобы буксир ушел без него, верно? – Я не ожидал, что Филд догадается об этом. Он снова повернулся к огню. – Странный человек. Совершенно безжалостный. Но очень мужественный. И с огромным запасом энергии… Я думаю, что именно этим он так привлекает к себе, этой удивительной, бьющей через край энергией… – И через минуту он, уже тише, сказал: – Ради вас я от всей души надеюсь, что все это не завершится какой-нибудь… – он нерешительно помолчал, – какой-нибудь ужасной трагедией.

Вошла Марджери и принесла на подносе ужин. Мы поели, сидя здесь же около камина. Это был приятный семейный ужин, и на некоторое время я смог забыть и о погоде, и об ощущении одиночества, почти оторванности от мира, которое нарастало во мне с тех пор, как я вернулся на Гебриды.

Мне нужно было уйти в девять тридцать, чтобы вернуться вовремя и успеть принять передачу Клифа, а также проверить работу моей радиостанции.

– Я пройдусь с вами, – сказал Филд.

Марджери проводила нас до двери.

– Увидимся утром? – спросила она. – Надеюсь, ночь не будет слишком уж скверной.

Снаружи дождь прекратился, но дуло сильнее прежнего. Филд молчал, пока мы не миновали церковь.

– Мне хотелось поговорить с вами наедине. – Он замялся. – Насчет Марджери. Вы, может, поняли, что она полюбила вас? – И Филд продолжал торопливо: – Она ведь из кельтов и по матери, и по отцу. Такая девушка вполне может разбить себе сердце из-за мужчины. – Он остановился и посмотрел мне в лицо. – Я не стал бы говорить с вами так, если бы вы были обыкновенным парнем. Но вы не такой, как все. Вы – художник. Я не знаю, в чем здесь разница, но разница есть.

Я не нашелся что ему ответить, так как не слишком задумывался о том, как развиваются наши с ней отношения, а сейчас…

– Вероятно, это просто реакция на… Я хочу сказать, она любила Фергюсона.

– Он ей нравился. Да. Но не больше. Вы человек постарше… – Он замялся. – Не женаты, так ведь?

– Был женат – несколько месяцев. Но это закончилось много лет назад.

– Понимаю. Ну… – Он делал неуклюжие попытки объяснить мне ситуацию. – Мы с Марджери были очень близки все время, с тех пор как умерла ее мать. А сейчас, когда девочка выросла… – Он снова пошел вперед, опустив голову. – Может, вашей вины здесь нет, но не дурачьте ее. Я этого не перенесу – да и она тоже. – И он, помолчав, добавил: – Вот, значит, как обстоят дела… Просто чтобы вы понимали. – Он не дал мне возможности что-нибудь сказать, сразу же переключился на мое плавание к Лэргу. – Не нравится мне ваша затея, – сказал он. – Погода в этих местах меняется очень быстро. Как раз сейчас на Монастырских островах застряло с полдюжины рыбаков, ловцов омаров, чьи лодки разбились во время шторма. Они сидят там уже почти две недели.

– Со мной все обойдется, – сказал я. – Клиф будет посылать мне прогнозы.

– Не будь я так связан с фермой, я напросился бы к вам в попутчики. Мне очень не нравится мысль, что вы там будете совсем один. И Марджери тоже переживает. – Он дошел до развилки, которая вела к гостинице, и остановился. – Ну что ж, полагаю, вы знаете, что делаете. – И добавил: – Я дам вам знать, если появится еще какая-нибудь новость о Брэддоке. – После этого он оставил меня, повернув обратно, и почти сразу же его поглотила тьма.

Я поставил свою палатку на том же поросшем травой склоне, что и в прошлый раз, сразу же за бухточкой, где стояли лодки, и вернулся туда как раз вовремя, чтобы поймать передачу Клифа. Сначала он дал мне свои позывные, СМ3СМХ, повторив их несколько раз; затем прогноз погоды, который он простучал гораздо медленнее. Прием прошел хорошо, слышно было громко и четко, без помех. Он закончил прогноз кратким сообщением: «Ваш приезд обсуждают. Помните мой совет и отправляйтесь завтра». Он закончил буквами КЦ, означавшими, что передача кончена.

Я зажег лампу и вытащил свои карты, начав с листа 2508, который охватывал всю цепь Внешних Гебрид и отдельные выдвинутые в море острова. Лэрг темнел одиноко и угрюмо на самом западном краю карты – крохотное пятнышко, окруженное пустой белизной океана, на которой лишь изредка были обозначены показания эхолота. Кратчайший путь от Лэрга до Гебрид пролегал через Норт-Уист в его западной точке, Эар-ан-Рунэар. Расстояние здесь составляло восемьдесят три морские мили.

Но сейчас, выгрузив снаряжение и проведя сеанс связи с Клифом, я больше не был привязан к Роудилу и мог сократить себе путь, переплыв пролив Хэрриса. Западный берег Норт-Уиста тоже был открыт, но, памятуя о словах Филда, я стал внимательно рассматривать окрестности Норт-Форда и россыпь островков, лежавшую милях в двенадцати к западу и напоминавшую бабочку с раскрытыми крыльями. На карте эта россыпь была обозначена «Хэйскер» (Монастырские острова).

Я закурил сигарету, достал карту номер 3168 и стал рассматривать Норт-Форд во всех подробностях. Прежде чем я попаду туда, начнется отлив, и я с первого взгляда понял, что узкие протоки среди песчаных отмелей дадут мне возможность достигнуть цели при любой высоте воды. А у западной оконечности архипелага, по ту сторону дамбы, соединяющей Норт-Уист с Бэнбэкьюлой, остров Бэйлшэар протягивал с севера на юг длинный язык дюн – это была голая пустыня без единой фермы. Я карандашом обвел вокруг него кружок, выпустил воздух из лампы и улегся с чувством удовлетворения. От Бэйлшэара до Монастырских островов было около девяти миль. От Монастырских островов до Лэрга – семьдесят шесть миль.

Я отплыл на следующее утро сразу же после телефонного разговора с Клифом. Меня ожидал холодный ясный день, ветер ослаб, высокие перисто-слоистые облака застилали небо тонкой серой пленкой. А под вечер я поставил палатку на фоне ландшафта, столь отличного от вчерашнего, что казалось, я попал в совершенно другую страну. Исчезли величественные холмы Хэрриса, и я больше не чувствовал себя запертым в узком пространстве, прижатым к краю моря пропитанными сыростью горами. Исчезли и бурые скопления водорослей на берегу, угрюмые тени скал. Здесь со всех сторон был песок, широкие песчаные дюны, ярко-золотые, плоские, уходящие вдаль к одинокому, окрашенному в пурпур пику. Я разбил свой лагерь на восточной стороне. Наступило время отлива. Пик, который я увидел, назывался Ивал. Позади меня находились дюны острова Бэйлшэар. А все остальное – только небо, покрытое мелкими облачками, похожими на чешую макрели, серебристо-серыми и очень яркими в предвечернем свете. И не было вокруг ни единой души, только очень далеко виднелись контуры уединенных фермерских домов на островах Форда.

С верхушки дюны был хорошо виден испещренный протоками вход в залив Форд, покрытый белыми барашками волн, разбивающихся о песчаные отмели. Миля или две неспокойного моря, а дальше, низко на западном горизонте, – очертания Монастырских островов и едва видный заостренный палец старого, заброшенного маяка.

Солнце село, и небо запылало, окрасившись в фантастический огненно-красный цвет. От горизонта до горизонта небо горело великолепным ярким пламенем – зловещего вида шатер, сквозь который мчались облака, словно горящие клочья. Это была вакханалия цвета, и, пока я наблюдал за ней, красный постепенно потемнел до пурпурного, и все огромное пространство неба стало похоже на медленно затягивающуюся рану. Спустилась темнота, и начался прилив. Плот подплыл ближе и оказался чуть ниже моей палатки.

Клиф начал передачу ровно в десять часов. Прогноз погоды не изменился. После я немного поел, улегся и, растянувшись в темноте, стал думать о Лэрге. Он лежал где-то на западе, по ту сторону прибоя, разбивающегося о песчаную отмель, за смутными очертаниями едва видных Монастырских островов, скрытый за горизонтом.

Если бы в утро, когда я уезжал из Роудила, не завелся мотор, или если бы я обнаружил утечку воздуха в стенках плота, или если бы что-нибудь другое оказалось не в порядке, тогда, думаю, я счел бы это плохой приметой. Но на протяжении всего перехода через залив Хэрриса и дальше, когда я шел вдоль берегов Норт-Уиста, мотор работал без каких-либо перебоев. Скорость, измеренная по расстоянию между нанесенными на карту островами, была свыше трех с половиной узлов. Даже в Норт-Форде, где ветер дул против прилива и образовалась порядочная зыбь, я ни на минуту не испытал даже малейшего беспокойства. Плот держался на плаву, несмотря на большой груз. Он проскочил стремнины под мостом Коозбридж, не зачерпнув ни капли воды, и, хотя наступил отлив и уровень воды падал, к тому же протока оказалась извилистой, он только два раза сел на мель, и каждый раз мне легко удавалось снять его.

Когда наступила ночь, я, лежа в своей палатке, был уверен, что смогу доплыть до Лэрга. Но уверенность не так легко сохранить перед лицом такой стихии, как море. Когда я засыпал, шум прибоя на отмели казался мне тихим бормотанием. А когда я проснулся, это был рев и грохот канонады, потрясавший дюны, почти ураганный ветер словно плевался брызгами, бросался крупными клочьями пены. Дождь надвигался со стороны Форда серой пеленой; стоя на вершине дюны и глядя в сторону моря, я видел нагромождение бурунов, вздымающихся и набегаюших друг на друга, полоса за полосой, а ветер срывал их вспененные верхушки и относил к берегу.

Этот шквал продолжался всего несколько часов и тут же прошел, но скорость, с которой он налетел, и внезапность появления больших волн вызывали тревогу.

Сводка погоды, предваряющая прогноз на час сорок, дала те же сведения, что и Клиф накануне вечером: депрессия с центром над Шотландией уходит на северо-восток, а позади нее развивается область высокого давления, охватывающая Северную Атлантику от Азорских островов до приблизительно 60 градусов северной широты. Прогноз для района Гебрид был следующий: ветер силой 6 баллов, поворачивает к северо-западу и скоро ослабеет до слабого порывистого; волнение умеренное, успокаивается; видимость умеренная до хорошей, но есть вероятность появления локальных зон тумана.

После этого я быстро собрался. Из-за шторма я потерял половину дня, и теперь начинался отлив. Там, где я ночевал, на южной оконечности острова Бэйлшэар, глубокая водная протока близко подходила к дюнам, но с другой стороны, около Грэймисдэйла, песок уже начал высыхать. Больше всего мне сейчас был нужен бензин. Чтобы добраться сюда, я израсходовал больше восьми галлонов. Я наполнил бак подвесного мотора, столкнул свое складное судно в воду, отгреб от берега с помощью двух пустых канистр и поплыл вдоль протоки на северо-восток мимо заросшего высокой травой островка Строймэй к деревне Кариниш.

За Строймэем глубокая протока разветвлялась. Я свернул в правый рукав. Все еще дул довольно свежий ветер, и, держась самых бурных участков русла, я избежал мелей. Причалив к берегу чуть южнее деревни, я привязал носовой фалинь к камню и поспешил вверх по тропе с двумя канистрами в руках. В Каринише не было бензоколонки, но на моей карте было обозначено почтовое отделение, и, как я ожидал, оно оказалось центром, куда стекалась вся информация. Там в маленькой комнатке сидело с полдюжины женщин, они обменивались последними сплетнями, и, когда я объяснил, зачем пришел, одна из них сразу же заявила:

– Значит, вам надо к Родди Макнилу. У него есть машина. Знаете, где его дом? – И когда я покачал головой, она сказала: – Ну ладно, сама принесу. – И ушла с моими канистрами.

Тогда я спросил, можно ли позвонить, и хозяйка почтового отделения придвинула ко мне телефон через стойку.

– Вы, должно быть, и есть тот человек, который ночевал в дюнах по ту сторону протоки на Ичкэмише? – спросила она. Ичкэмиш было название южной части острова Бэйлшэар. – А сейчас вы кого-нибудь ждете?

– Нет, – ответил я, сразу же подумав о военных.

– Может быть, девушку? – Она вгляделась в меня лукаво и с любопытством. – Ну что ж, это будет для вас приятным сюрпризом. Она приехала на автобусе из Ньютон-Фэрри, а сейчас она у Моррисонов, хочет расспросить насчет лодки.

– Это не мисс Филд?

Улыбаясь, женщина покачала головой:

– Уж не знаю, как ее зовут. Но она ужасно спешила, чтобы добраться до вас. – И почтальонша обратилась к одной молодой женщине с просьбой сходить к Моррисонам и привести девушку сюда.

Я снял трубку и дал дежурной на коммутаторе номер метеобюро в Нортоне. Девушкой могла быть только Марджери, и я очень удивился, что она приехала: не так-то просто добраться сюда из Роудила. Раздался щелчок, и чей-то голос произнес:

– У телефона Сайкс из метеобюро. – Очевидно, Клифа вызвали в лагерь.

– Не сможете ли вы передать Моргану сообщение от моего имени? – спросил я. – Скажите ему, что я отправляюсь завтра на рассвете. Если наметится какое-нибудь изменение в прогнозе погоды, то пусть сообщит мне вечером. – Тогда он спросил мое имя, и я ответил: – Клиф поймет, кто это, – и положил трубку.

Через пять минут появилась Марджери, запыхавшаяся и раскрасневшаяся.

– Мы почти спустили лодку на воду, когда я увидела там твой резиновый плот. Если бы я не зашла к Моррисонам выпить чашку чаю, я бы увидела тебя еще на подходе к берегу.

– Как ты узнала, где я?

– Папа был уверен, что ты будешь где-то на Норт-Форде, да и мыс этот показался наиболее вероятным местом. – Она оглянулась на женщин, не сводивших с нас любопытных взглядов. – Пойдем пройдемся по дороге, хорошо? Здесь невозможно поговорить. Только представь себе: ты приплываешь на этом твоем странном плоту, а я расспрашиваю, не видел ли кто человека, разбившего лагерь в дюнах, – да ведь уже к вечеру об этом будет болтать весь Норт-Уист. – Она бросила на меня взгляд и смущенно улыбнулась. – Я не назвала твоего имени. – А когда мы достаточно отошли от почтового отделения, Марджери сообщила: – В Эрискэй, на востоке, видели какую-то лодку. Об этом доложили полковнику Уэббу сегодня утром, и папа позвонил в гостиницу. Он подумал, что тебе нужно об этом знать. – Девушка добавила: – Какой-то фермер заметил ее там накануне вечером. Они не уверены, что это та самая лодка, которую украл майор Брэддок, но эта рыбацкая лодка того же типа, для ловли омаров, и она не принадлежит никому из местных рыбаков.

Значит, он уже переплыл Минч и, подобно мне, ждал предсказанного улучшения погоды. Я был уверен, что это Ян. Остров Эрискэй находился сразу же к югу за Саут-Уистом, прямо напротив Миллэйга.

– Что они собираются предпринять? – спросил я.

– Выслали самолет на поиски.

– Вертолет?

– Нет, самолет – так папа сказал.

Я представил себе картину – дикие берега, ни малейшего удобного местечка для посадки. Самолет не испугает Яна. И для меня немыслимо перехватить его. Он бы укрылся среди маленьких островков в проливе Барра и к утру уже исчез.

– Именно этого ты и ожидал, да? – Она остановилась, повернулась лицом ко мне и к ветру.

– Да, – ответил я и добавил: – Спасибо тебе, ты такая добрая. Проделать весь этот путь…

– Полагаю, ты теперь отплывешь?

– Завтра утром.

– Лодка у него гораздо больше, чем у тебя. Если что-нибудь случится… Я хочу сказать, кто-нибудь должен быть с тобой – на всякий случай.

– На случай, если я свалюсь за борт? – улыбнулся я. – Мне не придется высоко падать – всего несколько дюймов.

– До Лэрга почти сто миль, а у тебя этот несчастный крохотный плотик… – Она не сводила с меня широко раскрытых глаз. – Я понимаю – ты не можешь взять кого попало – тот не поймет. Но… – Она замолчала в нерешительности, не сводя с меня взгляда – спокойного и искреннего. – Я захватила теплую одежду на случай шторма, непромокаемый плащ. Я подумала, что если постороннего ты не можешь взять с собой, то… – Она коснулась моей руки. – Пожалуйста. Я хочу плыть с тобой.

Я не знал, что ей ответить: она отнюдь не глупа и понимает опасность плавания. И все же она действительно готова сопровождать меня.

– Не дури, – сказал я. – Представь себе, что скажет твой отец.

– О, папа знает, – выпалила Марджери почти весело, и я понял, что она действительно договорилась с отцом.

А когда я сказал:

– Ты ведь понимаешь, об этом не может быть и речи, – она вся вспыхнула:

– Я ничего и слушать не хочу. Ты не можешь плыть один…

– Так надо, – сказал я.

Она начала было возражать, но я оборвал ее:

– Это нехорошо с твоей стороны, Марджери. Ты не можешь мне помочь. Никто не может. И к тому же на плоту нет места. Если положить все припасы и снаряжение, то плот нагружается до отказа. Там едва хватает места для меня.

– Это только предлог.

Я взял ее за плечи, но она отстранилась. Глаза ее пылали гневом.

– Ты ужасно упрямый. Только потому, что я девушка…

– Даже если бы на твоем месте оказался мужчина, – отрезал я, – ответ был бы тот же. На плоту нет места ни для кого. И если уж совсем начистоту, то я и не хочу никого. Это дело я должен сделать один.

– Но почему? Почему ты должен?

– Он мой брат, – ответил я. Теперь не было смысла скрывать это от нее.

– Твой брат? – Марджери уставилась на меня в изумлении: я видел, что она пытается переварить эту новость.

– Теперь-то ты понимаешь? Это дело я должен сделать ради себя. Может быть, и для Яна. – Я взял ее за плечи, и на этот раз она не отодвинулась.

– Значит, все решено. Ты отправляешься завтра?

– Да.

Марджери больше не спорила и, когда я обнял ее, позволила себя поцеловать.

– Спасибо тебе, – сказал я. – Спасибо за то, что ты приехала, за то, что предложила сопровождать меня. – Ее губы были холодными от ветра. – Я это навсегда запомню. А когда я вернусь…

Я почувствовал, как ее тело прильнуло ко мне, почувствовал его нежность; ее руки обвились вокруг моей шеи, губы приникли к губам. Потом она отстранилась.

– Давай я хотя бы провожу тебя. – Она вдруг стала послушной, и обратно мы шли молча.

Женщина, которая ушла с канистрами, ожидала меня около почты.

– Вы найдете Родди Макнила с вашим бензином внизу, около причала, – сказала она.

Я поблагодарил.

– Не стоит благодарности. И Родди тоже не стоит благодарить. Он, знаете ли, возьмет с вас плату и за свое время, и за бензин.

Макнил ожидал меня на песчаном берегу – маленький суровый человечек с рыжеватыми волосами.

– Я с вас возьму немного больше – это за доставку, – сказал он.

Я расплатился, и он помог мне спустить плот на воду и уложить канистры.

– И долго вы собираетесь еще пробыть на Бэйлшэаре? – А когда я сказал ему, что отплыву утром, если погода будет хорошая, он ответил: – Ну да… – и принюхался к бризу, словно к редкому сорту сыра. – Теперь установится отличная погода, я думаю.

Он подержал плотик, пока я заводил мотор, а затем оглянулся на Марджери. Она одиноко стояла на песчаном берегу, и в ней было что-то мальчишеское – выцветшая куртка с капюшоном, зеленые вельветовые брюки, заправленные в резиновые сапоги, непокрытая голова, растрепанные ветром волосы. Нет, не совсем мальчишеское, подумал я. Скорее, она походила на женщину с этих островов – стройным телом, прямой осанкой, строгим лицом, – и она была вполне готова выйти в море. Шум мотора заглушал слова. Я помахал ей рукой, и она помахала в ответ, вот и все. А когда я уже плыл по протоке, меня охватила глубокая печаль. Я не оглянулся ни разу; не прошло и двадцати минут, как я уже причалил лодку под своей палаткой. Я снова остался наедине с собой, и вокруг меня были только дюны с уже высохшим песком и ветер, шелестящий жесткими сухими стеблями травы.

Я начал грузить в лодку свое имущество, чтобы быть готовым отправиться в путь ранним утром. В «Морском альманахе» Рида я нашел, что солнце взойдет в шесть сорок три. Луны не было. Я подумал, что уже в пять утра будет достаточно светло, чтобы пересечь прибрежные отмели. Оказавшись в море, я должен буду час за часом сидеть за рулем: тогда я не смогу передвигаться по плоту или искать что-либо. Все, что мне может понадобиться, должно быть под рукой.

Была и еще одна проблема. В пять часов утра отлив должен почти достигнуть своего нижнего уровня. Если я оставлю плот в том месте, где он стоит сейчас, причаленным к берегу, то к пяти он окажется далеко на суше с полной загрузкой и дотащить его до воды, не разгружая, будет непосильной задачей. Единственной альтернативой было отвести плот подальше, на глубокое место, бросить там якорь и спать на борту.

Я уложил все вещи, за исключением палатки и радиостанции, на предназначенные им места, а когда я закончил, солнце еще сияло, ветер едва слышно шелестел в траве. Был теплый ясный вечер. Вершина горы Ивал, золотистая, веселая, четко выделялась на фоне черных штормовых туч, громоздившихся над холмами большой земли. Я вскарабкался на вершину дюны и огляделся. На западе до самого горизонта небо было чистое, бледно-голубого пастельного тона, а волны, хотя и белые от пены около песчаной отмели, накатывались сейчас медленно и лениво.

Больше нечего было делать, и я достал альбом для эскизов. На двух рисунках, которые я сделал, был изображен нагруженный плот, лежащий у края воды, словно греющаяся на солнце акула, палатка, уютно пристроившаяся у дюн, и огромный мир песка и воды, раскинувшийся до далеких холмов, похожих на выступающие из воды днища перевернувшихся кораблей. Но это были только мертвые декорации, в них не ощущалось безмятежной яркости этого внезапно прояснившегося безоблачного неба; не было слышно протяжного писка кроншнепов и более тревожных голосов сорочаев; пропадал полет серой ржанки и сильные мерные взмахи крыльев цапли. Солнце коснулось горизонта – оранжевый шар, в свете которого Монастырские острова походили на корабли, перевернутые черными днищами вверх. А когда наступили сумерки, темнеющий мир исполнился какой-то особой благодати: мне показалось, я понял, что же влекло на эти острова первых христиан.

В эту ночь связь с Клифом Морганом была очень четкой, почти без помех. Он передал: «Сообщение получено. Прогноз погоды: ясная по крайней мере 24 часа, возможно 48. Туман – главная опасность для вас. Последующие передачи ежесуточно в 13.30 и 01.00 в течение трех дней. После 22.00, как раньше, в течение еще четырех дней. Если не получу никаких сообщений до 10 марта, буду считать, что вы попали в беду, и предприму соответствующие действия». Он повторил сообщение несколько раз, с каждым разом увеличивая скорость передачи. И наконец: «Доброго путешествия. КЦ».

Я записал время передач на полях моей карты и снова проверил курс. Он дал мне недельный срок, в течение которого я должен посылать ему сообщения. Достаточно времени, чтобы побеспокоиться о том, что мне предстоит сделать на Лэрге. Хорошо бы, подумал я, чтобы и Ян получил этот прогноз. Туман – именно то, что ему сейчас нужно.

Я проверил время приливов, приведенное на карте, нанес карандашом его направление и скорость для всех двадцати четырех часов, начиная с пяти, а также записал величину магнитного склонения – 13 градусов к западу – и девиацию компаса, которую я оценил в 4 градуса к западу при полной укладке снаряжения. Приняв во внимание все эти факторы, я определил, что магнитный азимут, по которому я должен плыть, миновав Монастырские острова, был равен 282 градусам.

Удовлетворенный тем, что вся навигационная информация, в которой я нуждался, была теперь зафиксирована, я проверил все еще раз ради точности, потом уложил сундучок так, чтобы суметь достать его со своего места за рулем. Затем я свернул палатку и тоже уложил ее на плот. Когда мой лагерь окончательно опустел, я столкнул плот в воду, отвел его на глубину, закрепил с помощью камня, привязанного к носовому фалиню, и улегся спать под звездами, накрывшись непромокаемой курткой. Я устроился поперек плота так, что мои ноги торчали над бортом с одной стороны, а голова, как на подушке, покоилась на упругом изгибе туго надутой поверхности другого борта.

Ночь выдалась холодной, и я спал урывками, чувствуя покачивание лодки и всплески набежавшего под утро прилива. У меня не было будильника, да он мне и не был нужен. При первых проблесках зари, когда небо на востоке чуть посерело, высветив темный силуэт горы Ивал, меня разбудили морские птицы. Я сполоснул лицо соленой водой, ощущая после такой ночи тяжесть и скованность во всем теле и сонную одурь в голове. Холод пробирал до костей. Я попил из термоса горячего чая, который приготовил накануне, поел овсяного печенья и сыру, затем вытащил свой «якорь», отвязал камень и бросил его в воду. Подвесной мотор завелся со второго рывка – и вот я уже в пути, поворачиваю плот навстречу приливу и направляю его к середине бледной ленты, что вьется между песчаными отмелями, уходя в открытое море.

Свет на востоке казался бледным и холодным, как сталь. Звезды над годовой все еще ярко сверкали. Плот летел так быстро, что я ощущал легкий ветер, он тоже был холодный, так что я дрожал в своей куртке. Впереди была сплошная темнота. На миг я испытал панический страх, подумав, что могу свернуть с протоки и меня выбросит на отмель в прибрежные буруны. Проходя по узкому проливу между Ичкэмишем и северным концом острова Бэнбэкьюла – этот пролив обозначен на карте как Биилан-Тойм, – я увидел прямо по курсу, за нагромождением моих тюков с припасами и снаряжением, полосу бурунов над отмелью в форме призрачного полукруга. Но даже когда я видел разбивающиеся волны, я не слышал их шума – все заглушал рев моего подвесного мотора. Сверяясь по компасу, я направил плот по заранее определенному курсу, сбавил обороты мотора, и, когда дюны пронеслись мимо, суденышко внезапно ожило, запрыгав по волнам.

Впереди – кипящая на отмели пена и никакого просвета. Но постепенно разгоралась заря, и я некоторое время метался то вправо, то влево, вглядываясь в полосу бурунов. Более темное пятно, гораздо южнее, чем я ожидал… Я осторожно подобрался к нему, остро ощущая напор прилива, отмечая боковой снос. А затем неожиданно моим глазам, привыкшим к свету, открылся канал, узкий проход более темной воды, который стал расширяться, когда я вошел в него. Здесь, над отмелью, как-то опасно штормило, волны вздымались высоко, но лишь время от времени их верхушки заваливались вперед. Лодку дико швыряло, мотор бешено визжал, когда винт оказывался над водой.

Затем в какой-то отчаянный момент мне показалось, что я потерял канал, волны вздымались уже выше моей головы и начинали закручиваться на верхушках. Тогда мне захотелось повернуть обратно, но я не посмел из страха, что плот опрокинется. Канистры с бензином задвигались, несмотря на то что я привязал их, и мне пришлось ухватиться за деревянные перекладины у ног, чтобы меня не выбросило из лодки. Это продолжалось с минуту. Затем внезапно крутизна волн уменьшилась. Еще через минуту я плыл уже по спокойному морю, и единственное видимое движение воды выражалось только в плоских, пологих, словно масляных волнах. Я прошел отмель и, оглядываясь назад, едва мог поверить, что я все же нашел проход: позади меня бурлила пена, волны беспорядочно вздымались и падали на фоне рассветного неба, а низкие берега, окружающие пролив Форд, уже исчезли за дымкой брызг, висевшей над отмелями. Я выверил курс по компасу, сделал маленький глоток из фляжки, которую держал под рукой, и приступил к долгому-предолгому плаванию.

Незадолго до семи взошло солнце. День наступил ясный, и впереди по левому борту стали четко видны Монастырские острова. В шесть сорок пять я настроился на передачу Би-би-си на волне 1500 метров. В картине погоды не произошло никаких изменений: для района Гебрид обещали ветер силой 1–2 балла. Хорошую видимость, но местами туман. Вскоре после девяти Монастырские острова находились уже слева от меня в двух милях. Они были плоскими, как стол, и на этом расстоянии покрывавшая их трава придавала им вид зеленых лужаек. Мой компас вынимался из футляра, и его можно было использовать в качестве буссоли для определения азимута направления на любой ориентир. Я определил один азимут на заброшенный маяк, а второй – на остров Хаскэари, находящийся к северу от меня. Эти два направления вместе с направлением на вершину Клеттравал, которая осталась позади, позволили построить на карте треугольник для определения моего местонахождения. Я отметил свое истинное положение на карте и сравнил его с тем положением, которое было рассчитано на основании курса и скорости, с поправкой на прилив. Погрешность составила 1,4 мили при истинном курсе 275 градусов. Эти точные данные о моем местоположении были очень важны для меня, так как в дальнейшем я мог основывать на них свои расчеты, ориентируясь на скорость в 3,8 узла.

Солнце стало пригревать, и его блики засверкали на волнах, навевая дремоту. Единственная вещь, о которой я не подумал, были очки с темными стеклами. Непромокаемую куртку я снял еще несколько миль назад. Теперь я снял и первый из свитеров и, сбавив скорость, дозаправил бак. При этом мне попался на глаза единственный корабль, который мне довелось заметить в этот день, – какой-то траулер, корпус которого был скрыт за горизонтом. За ним тянулся хвост дыма.

Каждый час я делал запись в судовом журнале и наносил на карту расчетное положение, как делал когда-то давным-давно на мостике своего грузовоза. Больше всего меня заботил мотор, и я чутко прислушивался к каждому изменению его тона, реальному или воображаемому. Все вокруг меня жило своей жизнью – по морю прокатывались пологие волны, мимо пролетали птицы. И всякий раз, когда я ощущал такую потребность, я включал музыкальную программу и слушал бесконечные мелодии.

Вскоре после одиннадцати я оказался в окружении стаи дельфинов, или морских свиней. Сначала я принял их за тени от завитков приливных волн. А затем увидел одного в пятидесяти ярдах от лодки. Его темное тело блестело на солнце и изгибалось, словно вращающееся колесо. В стае было не меньше дюжины животных. Они три раза все вместе выскакивали из воды, почти в унисон, и с каждым погружением набирали скорость. При их последнем дружном и решительном нырке вся поверхность моря впереди меня словно забурлила. Почти плоская спокойная поверхность его внезапно превратилась в кипящий котел, когда миллионы мелких рыбешек заметались в панике. На мгновение мне показалось, что я плыву по слою расплавленного серебра, а затем море снова стало маслянисто-гладким, и я вглядывался в него, силясь понять, а не пригрезилось ли мне это.

Перед глазами промелькнуло что-то белое, вонзившееся в море, – внезапный всплеск ракеты, упавшей с высоты… новое явление, смутно знакомое, но уже давно не виденное, заставило меня вздрогнуть. Это прилетели олуши.

Их было больше дюжины. Они описывали круги низко над водой и затем, сложив крылья и вытянув вперед острую, как наконечник копья, голову, ныряли. Они охотились за сельдью, которой питались и морские свиньи; сельдь же в свою очередь нападала на более мелкую рыбешку. Мне вспомнились слова моего деда, их я слышал задолго до того, как впервые увидел ныряющую олушу. «Да-а, – говорил он своим резким гортанным голосом, – вы еще не видели прекраснейшего из небесных зрелищ, так как ни одна чайка не может нырять так, как это делает олуша».

Откуда взялись олуши, я не знаю, так как вплоть до этого момента я не видел ни одной. Они явились словно по волшебству, падая в воду со всех сторон, с разной высоты, и маленькие фонтанчики, которые они поднимали, ныряя, усеяли море вокруг меня. Мое присутствие, казалось, ни в малейшей степени не смущало их. Может быть, это объяснялось тем, что мой резиновый плотик так резко отличался своей формой и общим видом от тех лодок, с которыми они сталкивались до этого. Три птицы нырнули одна за другой так близко от меня, что казалось, стоит мне протянуть руку, и я смогу коснуться фонтанчика брызг. Они вынырнули практически одновременно, каждая с селедкой в длинном клюве. Резкий всплеск, взмах головой, чтобы перехватить рыбу, и вот добыча проглочена, и олуши снова взлетают, неуклюже скользя по поверхности воды, работая и ногами и крыльями. Были здесь и другие птицы – крупные чайки, охотники за сельдью, черноспинки, а также, возможно, и гагары, но в то время я еще не умел хорошо их различать. Пологие, медлительные волны были усыпаны мусором от этой рыбьей бойни, а также экскрементами дельфинов – маленькими, легкими, коричневого цвета комками, плавающими на поверхности моря, словно куски пробки.

Это прекратилось так же внезапно, как и началось. Все птицы разом исчезли, и я остался наедине с ревом мотора и только теперь осознал, как пронзительно звучали крики птиц. Я посмотрел на Монастырские острова и обнаружил их все на том же месте. Больше ничего не было видно. Даже ни единой рыбацкой лодки, а единственный самолет, который я заметил, принадлежал британской компании БЕАК и направлялся в сторону Бэнбэкьюлы – серебристая вспышка крыльев на фоне синего неба.

Монастырские острова еще долго были со мной, хотя общая протяженность этого архипелага – от Стойкэя до заброшенного маяка – всего около четырех миль. Только после полудня они начали постепенно исчезать из виду за кормой. Видимость была все еще очень хорошая. Белая каменная кладка маяка четко выделялась на фоне неба, и, хотя Норт-Форд и все острова, расположенные южнее Бэнбэкьюлы и Уиста, давно уже исчезли, высокий берег все еще оставался заметным, особенно бурый массив холмов острова Хэррис.

Именно в это время я заметил впереди над горизонтом слабый контур, похожий на одинокую скалу. Вершина Тарсавала на Лэрге? Я не был до конца уверен в этом, так как, сколько я ни вглядывался и ни моргал, чтобы сфокусировать взгляд, очертания оставались такими же неопределенными и расплывчатыми, словно мираж, – этот эфемерный контур вполне мог оказаться отражением моего собственного желания. Ибо я больше всего хотел увидеть то, что всякий моряк хочет увидеть, – свою цель, приближающуюся, видимую прямо по курсу, подтверждающую правильность навигационных расчетов и построений.

Но я так и не получил подобного удовлетворения. Какое-то время я был убежден, что это Тарсавал, но вскоре потерял эту уверенность. В конце концов я понял, что ошибся, так как к тому времени даже холмы Хэрриса стали расплываться вдали.

Вскоре я почувствовал похолодание. Солнце внезапно перестало греть, небо утратило свой блеск, и там, где оно соприкасалось с морем, бледная водянистая голубизна заволакивалась буроватой дымкой. В том месте, где, как мне показалось, я мельком увидел Лэрг, уже не было четко очерченного горизонта, осталось только бледное мерцание, словно отраженное от плоского облака, лежащего прямо над поверхностью моря.

Туман! Он пронизал меня до костей, а совсем скоро я увидел его. В четырнадцать тридцать Клиф Морган подтвердил мои опасения. Передав мне прогноз погоды, мало отличающийся от предыдущего, он добавил: «Теперь вашей главной угрозой является туман. Метеосудно „Индия“ сообщает, что в 11.00 видимость была 50 ярдов». В прогнозе Би-би-си от тринадцати сорока говорилось только о возможности появления участков тумана.

Я еще раньше натянул на себя все свитеры, теперь же надел и непромокаемую куртку. Через несколько минут воздух стал плотным и холодным. Поднялся слабый ветер, мелкая рябь покрыла поверхность больших пологих волн. Еще одно мгновение можно было видеть холмы острова Хэррис, а затем они исчезли. И единственным ориентиром, находившимся в поле зрения в этой морской пустыне, была башня маяка на одном из Монастырских островов, мерцающая в слабом блеске солнца. А затем и она исчезла, и я остался один в мире, где небо превратилось в губку, а воздух был до такой степени насыщен влагой, что солнце едва проникало сквозь него.

Через полчаса я вошел в полосу настоящего тумана. Вначале он подкрался незаметно – впереди словно чуть смеркалось, видимость постепенно уменьшилась. А затем клубящиеся белые массы внезапно обвили меня дымчатыми волокнами, лапы тумана сомкнулись, поднялся ровный пронизывающий ветер, о борта стали разбиваться небольшие волны, бросая брызги мне в лицо. И неожиданно мир сузился до пятидесяти ярдов моря передо мной – промозглая тюрьма со стенами из водяного пара, которая двигалась вместе со мной, – неплотная, но и непроницаемая оболочка.

После этого у меня исчезло ощущение продвижения вперед, и даже шум мотора и бормотание винта за кормой не могли убедить меня в том, что я все же продолжаю плыть, так как я тащил свою серую тюрьму за собой, оставаясь в плену слепоты, неспособности моих глаз проникнуть сквозь пелену тумана, окружившую меня со всех сторон.

В этот отрезок моего плавания понятие времени не имело никакого смысла. Я продолжал лелеять мотор, следить за компасом, вглядываться в туман и думать о Лэрге, прикидывая, как мне найти вход в «джио» (пещеру), – да и смогу ли я найти сам остров в этом сером, сыром воплощении несчастья, закрывшем все, что можно видеть? Скоро уже наступит ночь, и малейшая ошибка в навигации…

Я все время проверял и перепроверял по компасу мой курс, а влага капала с лица и рук, сбегая по рукавам куртки на целлулоидную поверхность сумки с картами. Замерзший и усталый, со сведенными судорогой ногами, я уныло сгорбился над рулем, и снова мне слышался голос деда, рассказывающего бесконечные истории о Лэрге, о том, с какой ловкостью он лазал по скалам. Дед утверждал, что лазал по крутым обрывам быстрее всех. Даже в шестьдесят лет он мог, по его словам, взбираться на такие уступы, куда не отваживался заглянуть ни один юнец. Вероятно, это так и было. К тому времени, когда коренные жители покинули остров, там оставалось только пятеро мужчин в возрасте между пятнадцатью и двадцатью пятью годами. Вспоминая длинные, почти обезьяньи руки деда, его огромные кисти и невероятную ширину плеч, я вполне могу представить себе старого черта висящим на стене тысячефутового обрыва, даже увидеть, как блестит в седой бороде туманная влага, когда он нащупывает почти невидимый выступ, где гнездятся только кайры и олуши.

Однажды как раз в таком тумане, как этот, он спустился с почти вертикального склона на северной стороне острова, под Тарсавалом, держась за старую веревку из конского волоса, которая в свое время была частью приданого его жены, когда они поженились в первом году нового столетия. Утес этот имел высоту свыше 1300 футов и представлял собой самую внушительную скалу вулканического происхождения на Британских островах. Дед был совсем один, и неожиданно его нога потеряла опору. Руки скользнули по мокрой веревке, и он падал пятьдесят футов, пока в конце концов не зацепился ногой за петлю на конце веревки. Утром его нашли висящим на веревке головой вниз. Дед провисел так большую часть ночи, целых пять часов, и, хотя он закоченел, как доска, а его суставы не сгибались, он все же нашел в себе силы доковылять до дома на своих двоих. Ему было тогда пятьдесят два года.

Эти и еще другие истории снова и снова вспоминались мне. Например, когда он женился на моей бабушке, ему пришлось пройти через испытание на Камне Любовников. Описание этого крутого утеса, что вздымался высоко над кипящей и грохочущей поверхностью моря, произвело неизгладимое впечатление на мой юный ум. Дед рассказывал нам, что все женихи должны были пройти через испытание, которое заключалось в том, чтобы подняться вверх по крутому склону со стороны суши и постоять на остром, как нож, краю утеса, балансируя на пятках, а затем наклониться и руками коснуться ног. Целью этого испытания было доказать, что юноша стал ловким скалолазом, мужчиной, способным содержать семью на этом острове, где от умения собирать яйца и ловить птиц в местах их гнездования иногда зависело, проживет ли молодая пара зиму с сытым желудком или умрет от голода. «Так-то вот, а я-то, дурень, постоял сначала на одной ноге, затем на другой, а потом нагнулся и сделал стойку на руках – чтобы показать, что не боюсь ничего на всем белом свете», – снова доходил до меня сквозь рев мотора голос старика.

К тому времени я, конечно, устал и тешил себя иллюзией, что стоит только проникнуть за серую завесу, висящую у меня на пути, как тут же покажутся вздымающиеся из моря грозные утесы Лэрга. Временами я даже воображал себе, что сквозь туман виднеется что-то темное. Но тогда я доставал карту, и один взгляд на нее убеждал меня, что воображение в очередной раз сыграло со мной шутку. В пять часов вечера до острова оставалось еще добрых тридцать миль, мне еще предстояло пережить в море почти целую ночь. Далее, если туман к тому времени не рассеется, то первым признаком приближения к острову будет не что-либо видимое глазом, а пушечный грохот валов, обрушивающихся на подножия утесов, и, может быть, проблеск белой пены.

И это в случае, если мои навигационные построения окажутся точными.

Это произошло как раз после шестичасового прогноза погоды, в котором Би-би-си отметила в первый раз, что вся Восточная Атлантика охвачена туманом: а именно произошло то, чего я больше всего опасался. Я отметил изменение в тоне мотора. Упали обороты, появились перебои. Я попробовал увеличить мощность, но это не помогло. Я отрегулировал дроссель, подавая на него более богатую смесь, но мотор по-прежнему работал с перебоями, струя воды в выпускном отверстии системы охлаждения утончилась, а затем и вовсе исчезла. Мотор стал стучать и перегреваться. В конце концов он полностью остановился.

Во внезапно наступившей тишине было что-то пугающее. В течение более полусуток рев мотора непрерывно звучал в моих ушах, заглушая все остальные звуки. А сейчас я слышал, как волны похлопывают о плоский резиновый планшир. Я слышал слабое шипение и шорох мелких волн, разбивающихся о плот. Это не были большие валы, просто поперечная рябь. Ветер дул с севера силой в 3 балла, и в наступившей тишине я почти мог слышать его. Обнаружились и другие звуки – хлюпал бензин в полупустой канистре, с моей куртки капала влага, постукивали плохо уложенные жестяные банки, когда плот неожиданно подбрасывало случайной более крупной волной.

Первой моей мыслью было, что кончился бензин, но ведь я долил бак всего лишь полчаса назад, и, когда я проверил уровень горючего, бак был еще полон более чем наполовину. Тогда я подумал, что, может быть, в бензин попала вода, особенно после того, как обнаружил, что канистра, которую я использовал в последний раз, была из тех, что залили на ферме острова Кариниш. Но я не стал менять бензин в баке, а отсоединил трубку, подающую горючее, осушил карбюратор и снова наполнил его горючим из другой канистры; это было трудное и утомительное дело, особенно если учесть тесноту, в которой приходилось действовать, и временами довольно резкую качку.

Мотор завелся с первого рывка, и на мгновение мне показалось, что я нашел неисправность. Но из отводной трубки не вылилось ни капли воды, и, хотя с минуту мотор работал вполне нормально, постепенно обороты снова упали, и, опасаясь, что из-за перегрева мотор окончательно выйдет из строя, я выключил его.

Я знал: что-то не так в системе охлаждения. Перспектива показалась мне довольно мрачной. Я не был силен в механике, и у меня почти не было запчастей. Более того, стало смеркаться. Скоро сделается совсем темно, а снимать мотор при свете фонаря, при усиливающемся волнении означало бы искать себе неприятностей. Плот уже бросало, а все свободное пространство в нем было занято припасами. Ветер, казалось, тоже усиливался, но, может быть, это была только игра моего воображения.

Я довольно долго сидел, раздумывая, что же делать – то ли немедленно приниматься за работу, то ли ждать утра. Но ждать до утра означало идти на риск: погода могла ухудшиться – и к тому же было еще достаточно светло, чтобы я мог хотя бы начать. В первую очередь надо было снять мотор с кронштейна и положить его на плот. Это был большой подвесной мотор, очень тяжелый. Для безопасности я обвязал его линем, а затем, встав на колени на корме, отсоединил зажим, изогнувшись назад так, что чуть не сломал себе позвоночник, и все же смог уложить мотор на дно плота.

Он был невероятно, безмерно тяжелым – гораздо тяжелее, чем я ожидал. Но после того как он оказался у меня под ногами на дне плота, стала очевидна причина его остановки. И винт, и вся нижняя часть стойки, включая водозаборное отверстие системы охлаждения и выхлопную трубку, были обмотаны водорослями. Я чуть не рассмеялся от облегчения.

– Ах ты несчастный дурень! – К тому времени я уже начал разговаривать сам с собой.

Я продолжал повторять «Ах ты несчастный дурень!», так как вспомнил, что, пока я сидел, надев наушники, и слушал последний прогноз, плот миновал участок моря, усеянный мусором после недавно пронесшегося шквала – темными клочками водорослей, которые гасили волнение.

После того как я очистил мотор от водорослей и установил его на кронштейн на корме, он снова завел свою однообразную мощную песню, и звуки моря опять исчезли. Исчезло также и чувство страха – а ведь на мгновение я даже пожалел, что Клиф Морган установил срок в семь дней, не меньше, прежде чем объявить тревогу.

Я включил подсветку компаса, и это сияние сразу же стало центром моего мира, маленьким ярким оазисом бодрости; обнаружилось и строение туманного покрывала, состоящего из миллионов и миллионов крошечных капель влаги. Все остальное тонуло во мгле.

Стало ужасно холодно. К своему удивлению, я почувствовал, что страдаю от жажды. Но тот небольшой запас воды, который я захватил с собой, был на всякий случай уложен на носу; облегчиться было отнюдь не просто. Кроме того, меня стали мучить судороги. Ноги давно уже затекли и закоченели.

Свет от компаса, привлекая взгляд, действовал гипнотически, веки отяжелели, и я стал клевать носом. Я вел лодку в полудреме, и мысли мои блуждали: я припоминал забытые эпизоды своей жизни. «Ты поплывешь на Лэрг, а я к своей могиле, сражаться за проклятых англичан». Это говорил Ян, давным давно, в каком-то пабе на Сочихолл-стрит. Что заставило его сказать такие слова в переполненном баре? Он был тогда в новом, неуютном мундире. Многое забылось, но я все еще вижу его – растрепанные черные волосы, мрачное выражение лица. Он был немного пьян и слегка покачивался. Что-то еще он сказал… «Этот чертов старый дурак». Я понимал, кого он имел в виду; наш дед одновременно и восхищал, и отталкивал его. «Умер от разбитого сердца. Если бы у него была хоть капля мужества, он остался бы на этом острове, а не болтал о нем перед двумя мальчишками». Но не это я пытался вспомнить. Он сказал что-то еще, чуть позже. Даже повторил это слегка заплетающимся языком, настойчиво, словно великую истину: «Зачем умирать там, где ты чужой?»

А затем он хлопнул меня по спине и заказал еще порцию виски.

«Тебе везет! – воскликнул он. – Ты еще слишком молод». А я, как это часто бывало в такие моменты, ненавидел его.

Или это было в другой раз, когда он, гордясь собою, приехал домой в отпуск после Дьеппа? Слишком молод! Всегда я оказывался рядом с ним слишком молод! Если бы я не был так молод, я бы женился на Мэвис…

Мотор кашлянул, предупреждая, что бак почти пуст. Я наполнил его, все еще видя перед собой Яна – точь-в-точь каким он был тогда: задиристым, быстро пьянеющим. На этот раз мы сидели в другом пабе, его черные глаза смотрели дико, на лице уже появились морщинки, он хвастался, считая девушек, которых перепортил, а я ему сообщил:

– У нее скоро будет ребенок.

– От тебя или от меня? – ответил он с дружелюбной, чуть презрительной улыбкой.

Я тогда чуть не ударил его:

– Ты сам прекрасно знаешь от кого.

– Подумаешь, во время войны многие девушки рожают детишек без отцов. – Он рассмеялся мне в лицо и поднял стакан. – Ну их! Судя по тому, как продвигается эта проклятая война, эти ребятишки еще понадобятся отчизне.

Таков был Ян: жил всегда настоящей минутой, хватал все, что мог, не думал о последствиях. У него была скверная репутация, даже на той фабрике в Глазго. Один Бог знает, как можно суметь заработать себе скверную репутацию там. Дикий – так называли его, дикий, как молодой жеребец: вокруг него всегда увивались девушки, и он всегда был чуть поддатый, шумный и злой.

А в тот последний вечер, который мы провели вместе… он забыл, что я уже вырос. Вечер закончился ссорой: Ян разбил стакан и стал угрожать, что порежет мне лицо на ленты его острыми зазубренными краями, если я не выпью с ним еще раз.

– Один, на дорожку! – орал он. – Но пусть это не будет поганая дорожка на острова. – И он рассмеялся пьяным смехом. – Эх, Дональд, мой милый Дональд!

Я терпеть не мог, когда он так называл меня.

– В тебе нет ни капли мужества, но на этот раз ты выпьешь со мной в знак того, что ты любишь меня и совсем не хочешь, чтобы я погиб.

Я выпил с ним эту последнюю порцию и проводил его до казарм, где он жил. И, стоя там перед воротами в лагерь, перед часовым, глазевшим на нас, он схватил меня за плечи:

– Я хочу заключить с тобой договор, Дональд, мой милый Дональд. Если ты умрешь первым, чего, конечно, никогда не случится, я привезу твое тело на Лэрг и зарою его там среди скал, чтобы оно как следует просолилось на ветру. А ты сделаешь то же самое со мной, а? Тогда старый сукин сын успокоится в своей могиле, зная, что хоть один из его потомков всегда будет смотреть невидящими глазами, как птицы спариваются и производят птенцов, улетают и прилетают каждый год.

И я пообещал, потому, что он не отставал, и потому, что я хотел отделаться от него и забыть, что я еще слишком молод и не могу пойти в солдаты.

Черт с ним, подумал я, вспомнив, что и Ян тоже находится где-то здесь, в тумане. Вряд ли он думает обо мне. Он думает о тех днях, когда в последний раз плавал в этих водах – на спасательном плоту, не на рыбацкой лодке, – и люди вокруг него умирали от холода. Это случилось много лет тому назад, но память, словно червь, продолжала грызть его. Неужели Лейн был прав, бросая свое дикое обвинение? Совершенно безжалостный человек, сказал Филд. Я вздрогнул. Один, в темноте, он, казалось, был где-то здесь, совсем близко.

Глава 3 Остров моих предков

7 марта

В мыслях о брате, в воспоминаниях о том, что, как я думал, давно стерлось из моей памяти, время шло – не то чтобы быстро, но незаметно. Сразу же после полуночи я послушал прогноз погоды – ветер северо-западный силой в 3 балла смещается к западу и усиливается до 4 баллов. Туман. Клиф Морган в час был более конкретен: «Пояс тумана, очень плотного, но утром возможно прояснение в вашем районе». Ветер уже дул с запада силой в 4 балла, и по-прежнему оставалась проблема – как найти остров.

Между двумя и тремя часами ночи мне очень захотелось спать. Я находился за рулем уже больше двадцати часов и почти не в состоянии был держать глаза открытыми. Шум мотора, казалось, приводил мозг в оцепенение, а подсветка компаса гипнотизировала меня. Каждые несколько секунд я ловил себя на том, что клюю носом, и снова, вздрагивая, просыпался, обнаруживая при этом, что картушка компаса отклонилась от курса. Это происходило столько раз, что я потерял вдруг уверенность в том, что способен держать курс, и в результате стал сомневаться в своем местонахождении.

И тогда я сделал глоток из фляжки, хоть это и было опасно. Запах крепкого неразбавленного виски, вкус его на пересохшем языке, волна тепла, прошедшая по телу до самого живота, – и я вдруг почувствовал прилив бодрости. Было два двадцать восемь. Показалось ли мне или же волнение действительно стихало?

Я вытащил карту, отметил на ней расчетное положение на три часа и измерил с помощью циркуля оставшееся расстояние. Получилось 4,8 мили – около полутора часов.

Я не заметил этого, пока дремал, но ветер явно прекратился. Возможно, конечно, что я уже вошел под укрытие острова Лэрг, если развил скорость больше расчетной, но мне было никак не проверить этого. Туман оставался непроницаемым. На минуту я выключил подсветку компаса, но лучше не стало – меня немедленно обступила темнота, настолько кромешная, что я не заметил бы разницы, даже если бы внезапно ослеп.

Я определил расчетное время прибытия как четыре тридцать и больше не испытывал ни малейшего желания спать. Впрочем, я мог и потерять в своих расчетах час-полтора. В этот самый момент я вполне мог мчаться прямо на каменную гряду – или мимо острова прямо в Атлантику.

Четыре часа утра. Четыре пятнадцать. И по-прежнему ничего не видно, совсем ничего. Если бы ночь была ясная, вроде предыдущей, то я увидел бы черную громаду Тарсавала на фоне звезд. Тогда у меня вообще не было бы никаких затруднений.

В четыре тридцать я выключил мотор и подсветку компаса. Непроглядная темень, колебания плота – и ни звука, только волны тихо плещутся о борта. Ни крика птицы, ни шума прибоя. Я вполне мог находиться за тысячу миль от суши.

Я, конечно, должен был спокойно дождаться, пока рассеется туман. Но человек не может мыслить так рационально, когда его болтает на резиновом плоту, когда он, один в полнейшей тьме, фактически сидит на месте посреди моря. Я снова услышал голос деда: старик рассказывал нам о туманах, которые продолжались неделю, а то и больше. Я включил фонарь и снова пересмотрел свои цифры, вглядываясь в карту. В чем тут дело – прилив, ошибка в навигационных расчетах или же я просто проспал что-то?

Может быть, пока я дремал, плот кружился на одном месте? Но даже комбинация всех трех возможных причин дала бы ошибку не больше, чем в несколько миль, а ведь Лэрг – целый архипелаг и занимает немалую площадь. Единственное решение – рыскать вокруг, пока на пути не попадется суша. Но не просто рыскать. Простая схема поиска, которую я придумал, заключалась в движении по прямоугольнику. Пятнадцать минут по первоначальному курсу, затем полчаса на юг, пятнадцать минут на восток и, наконец, один час на север. В четыре сорок пять я снова завел мотор и некоторое время прислушивался. Затем повернул на юг. К этому времени уже начал просачиваться серый свет утренней зари, и море вокруг меня обрело смутные очертания – беспокойное море, на котором стали появляться барашки.

Ветер свежел. Я теперь чувствовал его у себя на лице. В пять пятнадцать я снова выключил мотор и вслушался. Волны тихо шелестели, и мне показалось, что слева доносится плеск воды, разбивающейся о скалы; сквозь туман мне даже почудилось какое-то движение.

Становилось все светлее, и я продолжал сидеть на месте, минута за минутой, напрягая слух и зрение. От усталости мне мерещились какие-то смутные очертания. Я готов был поклясться, что липкая пелена заколыхалась, а затем уже совершенно явственно справа от меня над взбитой поверхностью моря открылся просвет, окруженный клубами и завитушками тумана. Где-то вскрикнула чайка, но это был отдаленный, какой-то призрачный звук – невозможно было определить, откуда он донесся.

Тогда я продолжил поиск, внимательно вглядываясь в волны тумана, похожие на движущиеся привидения. Ударил порыв ветра, вызвав рябь на поверхности волн. Нисходящий поток воздуха с горы? У меня не было времени на раздумья. Впереди надо мной нависла какая-то темная масса. Туман, завиваясь, стал подниматься, и прямо передо мной показалась влажная черная скала.

Я резко свернул в сторону и сразу же почувствовал откат прибоя, одновременно увидев, как волны, лениво вздымаясь, ударяются в почти вертикальную стену и исчезают в белых движущихся клочьях тумана. Это был Лэрг, или Флэдди, или одна из мелких островных гряд – а может быть, какой-нибудь из выдвинутых на запад внешних рифов Вэлли. Сейчас это не имело значения. Я подошел к берегу, достиг своей цели.

Я отпраздновал это событие, сделав глоток-другой из фляги и съев немного шоколада, и направил плот на юго-запад, стараясь не терять из виду утес.

Что это не была одна из мелких островных гряд, примыкающих к Лэргу, выяснилось сразу же. Эта темная масса не исчезала слишком долго. А затем неожиданно пропала, словно проглоченная туманом. Я повернул влево и лег на прежний курс. Ветер дул мне в лицо, в спину, со всех сторон. Море было очень бурным. Вдруг я увидел, как прямо по курсу волны разбиваются о вершину скалы. Я резко повернул вправо. Снова скала. Снова направо, и опять скалы, совсем близко к левому борту.

Взглянув на компас, я тут же определил, что нахожусь в заливе, так как сейчас я шел на северо-запад, а скалы были слева. Скалы снова превратились в обрывистые утесы. Еще четыре минуты на северо-запад, а затем поворот на запад, чтобы утесы не скрылись из поля зрения. Теперь я знал, где нахожусь. Маршрут, которым я следовал, вел к заливу Стрэт на северной стороне острова Лэрг.

Уверенности ради я посмотрел на топографическую карту острова. Да, здесь мог быть только залив. Подтверждение пришло почти немедленно, когда, сделав поворот влево почти на девяносто градусов, я обогнул мыс, которым кончался на севере хребет Эрд-Муллайчин. Теперь я лег на юго-западный курс: волны стали крутыми, они мощно бились о скалы. Я обогнул утесы, едва не попав в полосу обратного прибоя; а через десять минут волнение стало еще более яростным.

Я оказался на пути прилива, который, поглощая все звуки, отражался от поверхности скал. Впереди вдруг показался островок с белыми пятнами птичьего помета, и я обогнул его. Откуда-то из невидимых высот ветер устремлялся вниз, словно через воронку. Он был достаточно сильный, чтобы пригладить море. А затем нисходящий поток внезапно сменился восходящим, весь туман унесло на вершины, и на мгновение передо мной предстал потрясающий вид – я оказался между двумя огромными, почти вертикальными грядами скал, словно в каньоне.

Они поднимались с обеих сторон на огромную высоту и терялись там в облаках пара – темные вулканические массы габбро, высокие, точно врата ада, устремленные в бесконечность. «Обрывы скал несокрушимых». Не так ли Мильтон описал это? Но прежде чем я смог припомнить точные слова, я уже пролетел это ущелье, выплюнутый набегавшим сзади приливом, и Эйлеанн-нан-Шоай уже исчез, поглощенный сомкнувшимся туманом.

Я отметил пещеру («джио») на карте, угадав ее положение по рассказам деда, который как-то раз случайно наткнулся на нее и в результате время от времени приносил домой омаров даже тогда, когда в Шелтер-Бэй волны были такие, что никто не отваживался выйти в море. «Я, видите ли, никому не рассказал о ней. Жуткое дело – в такой маленькой общине, как наша. – И он подмигнул нам из-под кустистых бровей. – Так вот это и был мой секрет, и я рассказываю его вам сейчас, чтобы он не умер вместе со мной. Может быть, когда-нибудь придет день, когда вам не помешает знание об этой «джио».

Для меня этот день наступил сейчас. Я приблизился к утесам, сбавив обороты мотора, но не заглушив его, чтобы можно было резко повернуть в случае необходимости. К югу от Эйлеанн-нан-Шоай, говорил дед, примерно на таком же расстоянии, как от дома старосты до старого кладбища. Судя по карте, это составляло чуть больше шестисот ярдов. Мне нужна средняя из трех пещер – остальные две, по словам деда, забиты камнями, и входить в них очень опасно.

Сначала я увидел первую из этих зияющих дыр, черный провал, куда беспорядочно и мощно плюхались волны. Это была огромная пещера, похожая на раскрытый в зевке рот. Две другие были поменьше и располагались рядом, словно две штольни, пробитые в основании утесов.

«Джиона-Клэйджанн» – так называл ее старик. «И если смотреть со стороны воды, то выглядит она просто жутко, с огромной плитой, нависающей над входом». Я словно слышал его слова: огромная плита действительно торчала, словно козырек, в основании утеса, а под ней зияла черная дыра, столь же гостеприимная, как крысиный лаз; море врывалось в ее разверстую пасть. На мгновение я замер в нерешительности, памятуя о мрачных шутках старого черта. Но место было не слишком подходящее, чтобы просто болтаться здесь, когда ветер свистит вовсю, срываясь с утесов, а приливная волна набегает на подножия окутанных туманом скал.

Я взял фонарь, снизил обороты до предела и направил плот прямо в отверстие пещеры. Какая-то чайка с криком шарахнулась от меня и метнулась вверх, выделяясь на фоне горы, как влекомый ветром клочок бумаги. Сквозь разрывы в тумане, создаваемые восходящими потоками воздуха, были видны нескончаемые нагромождения высоких скал. На миг у меня даже возникло впечатление, что вся эта огромная масса валится на меня; но затем нависающая над входом плита заслонила все, передо мной открылась сырая пасть самой пещеры, серые, угрюмые горные породы, уходящие в сплошную черноту, возвращающие рев мотора многократным эхом.

Дыра оказалась больше, чем я поначалу себе представлял, – больше пятнадцати футов в ширину и двадцати в высоту. Здесь набегавшие с запада валы разбивались о шхеры Шоай-Сгэар, которые тянулись к югу от острова Эйлеанн-нан-Шоай, и создавали лишь незначительное волнение. Позади меня эта «джио» имела форму туннеля, пробитого в нагромождении породы, а место входа отмечалось серым проблеском дневного света.

Я освещал себе путь фонарем, каждую минуту ожидая увидеть очертания рыбацкой лодки. Я был совершенно уверен, что Ян опередил меня, и на его месте я бы, конечно, направился именно в эту «джио», а не в Шелтер-Бэй. Поверхность воды теперь была спокойной и черной, а потолок постепенно сужался. Увидев впереди какую-то скалу, я выключил мотор. Потолок здесь был выше, стены расступились. Я оказался в обширной пещере. Впереди не было видно ни проблеска дневного света, никаких признаков того, что там есть выход. Нос лодки ткнулся в скалу, я протянул руку, ухватился пальцами за мокрую шероховатую поверхность и стал продвигаться вперед, подтягивая за собой плотик.

При западном ветре, когда волны свободно перекатываются через риф Шоай-Сгэар, это место, скорее всего, превращается в смертельно опасную ловушку. Скала, или, вернее, огромная глыба, вокруг которой я сейчас пробирался, отвалилась с потолка пещеры, который был так высок, что я едва мог высветить его лучом своего фонаря. Я попробовал глубину веслом: все еще было глубоко. Обогнув скалу, я продолжал осторожно грести. Стены снова сомкнулись, потолок опустился. А затем плот уткнулся в довольно крутую стену, сложенную сплошь валунами. Здесь, в темной утробе габбровых скал, не заметив ни малейших признаков пребывания Яна, я высадился на берег.

В напряжении последнего часа я забыл о том, до какой степени продрог и окоченел. Когда я попытался выбраться из плота, то обнаружил, что не могу двигаться. Я выпил немного виски и стал растирать себе руки и ноги. Эта задержка дала мне возможность оглядеться, меня все больше поражала странность и какая-то жуткая сверхъестественность этого места. Казалось, волны шумят все громче и громче, а с потолка пещеры беспрерывно капает вода. Все вокруг отсырело, осклизло, пропиталось морской солью, а надо мной один только Бог знает сколько футов породы давит на эту «джио».

Как только я убедился, что ноги могут держать меня, я переступил через борт и встал на дно. Глубина была по колено. Вода зверски холодная. Выбравшись на берег, я привязал носовой линь к каменной глыбе и стал пробираться наверх, в глубь пещеры, освещая себе дорогу фонарем и страстно желая найти выход из этого подземного мира. Прошло ведь больше тридцати лет с тех пор, как здесь побывал мой дед, а за это время могло случиться всякое – обвал, например.

Проход стал незаметно подниматься под углом около двадцати градусов, а стены сближаться, пока я не подошел к месту, где потолок, казалось, был расколот широкой щелью сброса. Здесь я обнаружил расщелину шириной около шести футов. Обломки породы стали здесь мельче, а склон круче. Мне показалось, что я пересек какой-то водораздел. Под ногами хлюпала грязь; потом я соскользнул вниз, в другую пещеру, дно которой усыпали округлые валуны, такие же, как и в первой.

Мне понадобилось немного времени, чтобы найти продолжение сброса, но вид его изменился. Здесь его поверхность образовала широкий уступ с остатками плетеных ловушек для ловли омаров, разбросанных посреди россыпи сгнивших перьев. Ниже уступа, на полу пещеры я обнаружил кусок проржавевшей цепи с осыпающимися чешуйками окалины, полузасыпанный рыбьими скелетами. Здесь, судя по всему, и находилось тайное убежище старика: здесь лежала вся его снасть – вся, кроме лодки, которую он сам и построил, ее он оставил здесь, когда ему пришлось уехать с острова вместе с остальными его обитателями. А затем, обследовав с помощью фонаря самые дальние уголки пещеры, я обнаружил кучку почерневших костей и следы давно погасшего костра. Здесь же я нашел и остатки лодки. Хотя вся обшивка давно исчезла, форштевень и часть киля все еще были узнаваемы среди россыпи обгоревших костей.

В тот момент я чувствовал себя слишком усталым, был слишком озабочен поиском выхода из «джио», чтобы задуматься над напрасным уничтожением лодки, и только смутно размышлял над тем, кто же разводил здесь костер. А вскарабкавшись по последнему крутому склону, я увидел высоко над собой проблеск солнечного света. Здесь склон поднимался почти вертикально, но в стены провала, ведущего в пещеру, были вставлены каменные плиты, образовавшие примитивную лестницу. Возможно, это было делом рук давно умершего поколения островитян.

Наверху ущелье было сырым и темным, его почти не было видно снаружи из-за пышной травы: в трещинах разросся папоротник. Мимо меня, шурша крыльями, пролетела какая-то птичка, кажется крапивник. Затем я вышел на крутой, поросший травой склон, весь залитый солнечным светом, а ниже меня расстилался сплошной туман. Он лежал, словно молочно-белое море, заползал на склоны хребта Стрэт-Мьюрэйн, клубился вдоль цепи торчащих утесов к северу от Тарсавала, а надо всем этим царила синева неба – холодная прозрачная синева без единого облачка. Солнце приятно грело, и воздух был насыщен ароматом трав. На склонах Криг-Дубха, медленно перемещаясь, паслись несколько овец, а позади меня белые полосы пара поднимались и падали завитками, образуя причудливой формы массы над краем обрыва, где непрерывно кружили птицы. Они раскидывали крылья и парили на восходящих потоках воздуха.

Некоторое время я стоял там, всей грудью вдыхая свежий весенний воздух, любуясь великолепной панорамой, стряхивая накопившееся напряжение и усталость. Я благодарил Бога за то, что дед не солгал и выход из пещеры остался цел. Я подумал, что Ян, скорее всего, причалил в Шелтер-Бэй, а поскольку я боялся, что в любой момент туман может подняться выше, то снял куртку и направился прямо на восток. Я перевалил через вершину Стрэт-Мьюрэйн, огибая черные пятна торфяников, и взобрался на хребет Друйм-Ридж, где среди моря тумана островками проступали согретые солнцем холмы; единственным звуком здесь было нескончаемое причитание птиц.

С высоты Друйм-Риджа я стал смотреть вниз на залив Шелтер-Бэй, похожий сверху на след огромного конского копыта. Как раз подо мной виднелась дорога, построенная военными, – извиваясь, она уходила вниз и терялась в тумане. Слева от меня, в стороне Тарсавала, поднимался пик Криг-Дубх с похожей на коробку от пилюль военной наблюдательной башней; дальше темнели каменные осыпи, а еще дальше длинный хребет Мэйлсгэар исчезал в молочно-белой пустоте. Справа от меня ответвление военного шоссе убегало в сторону мыса Кивы, остроконечные пики которого пронзали туман, словно острые зубья гребня. Необыкновенный, почти сверхъестественной красоты пейзаж. Временами порывы ветерка доносили до меня шум прибоя, набегавшего на песчаный берег, и еще какие-то звуки. Я подумал, что это шум двигателя. Но звук тут же исчез, так что я не мог быть уверен до конца.

Тогда я поспешил дальше, вниз по дороге, уходившей в туман. Сначала он был полупрозрачным, но по мере того, как я спускался, он все больше густел, пока не превратился в рыхлую пелену, пропитанную влагой. Не видя дороги, которой я мог придерживаться, спускаться было бы просто опасно, так как туман в ложбинах среди отрогов хребта был очень плотен, видимость уменьшалась до нескольких ярдов. Когда дорога подошла к берегу, туман чуть рассеялся, и я различил разбивающиеся о берег волны, а за ними очертания первого разрушенного барака – все казалось смутным и размытым из-за влажности воздуха. Затем я услышал чей-то голос и замер на месте. Голос послышался снова, бесплотный, страшный, какой-то призрачный. Ему ответили другие голоса, но слова нельзя было разобрать.

Я стоял прислушиваясь, напрягая все свои чувства и стараясь пронзить лучом пелену тумана. Все тихо, только грохот прибоя и крики чаек. Где-то каркнул ворон, но я не смог его разглядеть. Впереди показался смутный контур моста. И снова послышались голоса. Они звучали спокойно и как-то звонко. Когда ветер налетел сверху, туман начал завиваться. Я мельком увидел развалины старого мола и лодку, вытащенную на берег. Рядом с ней виднелись две фигуры – двое мужчин разговаривали на незнакомом мне языке, а за полосой прибоя я разглядел темный контур корабля. Судя по виду, это был траулер. Еще две фигуры присоединились к тем, что стояли около лодки. В этот момент туман опустился снова, и со мной остались только звуки их голосов. Тогда я пошел обратно, так как замерз, устал и не испытывал никакого желания встречаться с экипажем иностранного траулера. Возможно, это мародеры, и если Ян высадился в Шелтер-Бэй, то уж, наверное, затаился от них в какой-нибудь лощине или в развалинах старой деревни. Устало брел я по крутой горной дороге, снова взбираясь на Друйм-Ридж к солнечному свету; мне больше ничего не оставалось делать, как вернуться в недра «джио» и вытащить из лодки мое барахло. Во рту у меня пересохло, и я напился из ручейка, сбегавшего из торфяного болотца на склоне Стрэт-Мьюрэйн.

А потом я снова оказался на склонах Эрд-Муллайчина и шел все выше, охваченный изумлением и восторгом, а мой ум все возвращался к таинственному костру; приближаясь к наросту габбро, отмечавшему вход в подземный мир, образованный сбросом, я почувствовал возрастающее беспокойство. Не мог ли экипаж какого-нибудь потерпевшего крушение траулера заплыть на веслах в «джио» и развести костер из своей лодки – лишь бы согреться, а потом пропадай все пропадом? Но как объяснить обгорелые кости – разве что они убили овцу и зажарили ее. Но сжечь лодку… На Лэрге, да и на всех Гебридах, лодка считалась чем-то священным и неприкосновенным. Никто не мог без разрешения позаимствовать даже весло.

Я достал фонарь и стал спускаться по лестнице из вделанных в стену каменных плит. Вокруг меня снова сомкнулась тьма. От пронизывающего холода меня бросило в озноб. Я пробовал успокоить себя, повторяя, что на меня действует всего лишь необычность места: одинокий, неверный спуск сквозь кромешную тьму и отдаленный гулкий шум моря. Но разве могли люди проникнуть в глубину этой «джио», если им никто не рассказал о ней? Разве могли они знать, что здесь есть лодка – дрова, которые можно сжечь? Весь дрожа, я стал подходить к пещере, где находились остатки лодки, и вдруг остановился, с ужасом осознав, что здесь произошло. Двадцать два дня! А ведь я пробыл в море только одну ночь, одну холодную ночь при слабом ветре. Но теперь я знал, на что это похоже, – знал, что в тех условиях он бы не смог выжить… Через минуту я уже был в пещере, и мой взгляд, то ли испуганный, то ли потрясенный, следовал за лучом фонаря: я уже знал, что найду здесь.

Став на колени, я стал ощупывать кости; коснулся одной и вытащил ее из почерневшей кучи; меня чуть не стошнило от омерзения, когда я понял, что это за кость. Конец ее рассыпался в пыль у меня в руках, остался лишь коленный сустав. Я пошарил еще – и нашел тазовую кость. Бедренные кости, куски позвоночника, костяшки человеческих пальцев. Все они лежали в одном месте, кроме черепа, но и его я нашел – он был засунут подальше под каменную плиту – человеческий череп, не тронутый огнем, все еще с остатками волос.

Я положил его обратно и некоторое время сидел, ощущая полное оцепенение; шока не было, отвращения тоже – теперь я знал правду. Что-то в этом роде и должно было случиться. Сейчас я думал о том, каково было ему пережить все это, как отравлена была вся его жизнь тем, что произошло здесь, как висела над ним, словно дамоклов меч, угроза того, что тайник обнаружат. А затем машинально, почти не думая, я снял с себя куртку и стал укладывать в нее зловещие останки времен прошедшей войны. Там были не только кости, а еще и пуговицы, похожие на проржавевшие монеты, оплавленная бронза военных значков, ручные часы, совсем покореженные, – все добротные мелочи, составлявшие имущество солдата. И среди них мне попался личный медальон – номер, имя были еще различимы: Росс Я.А., прес. (то есть пресвитерианского вероисповедания).

Позади меня в темноте покатилась галька, и я обернулся. Но там не было ничего, лишь волны плескались у входа в большую пещеру – слабый гулкий звук, доносившийся из узкой щели, образованной сбросом. Оставить почерневшие кости в пещере, словно эта история меня не касалась, я никак не мог. Подобрав все подчистую и завернув кости в куртку, я с усилием встал на ноги и, подняв свой узел, направился по трещине сброса к отверстию.

Я уже одолел половину склона, когда луч моего фонаря нашел его. Он стоял около выхода совершенно неподвижно и смотрел на меня. Лицо его было серого цвета – серого, как скала, к которой он прислонился. В луче света от фонаря глаза его сверкали. Я остановился, и мы стояли так некоторое время, глядя друг на друга и не произнося ни слова. Помню, я старался высмотреть, не вооружен ли он, так как если он убил Брэддока, то… Но у него не было никакого оружия – руки его были пусты, и на нем был только старый дождевой плащ. Его била дрожь. Шум волн, врывающихся в «джио», был здесь громче, но, несмотря на это, я слышал, как стучат его зубы.

– С тобой все в порядке? – спросил я.

– Замерз, только и всего. – Он сделал шаг вперед на негнущихся ногах и протянул руку. – Отдай мне это, я сам сделаю свою грязную работу. Спасибо. – Он взял из моих рук узел с костями.

– Кто это был? – спросил я. – Брэддок? – Почему-то я говорил шепотом, что было странно в таком уединении.

– Ну-ка дай мне фонарь.

Но я отступил назад.

– Кто это был? – повторил я.

– Человек по имени Пайпер, если тебе так уж надо это знать.

– Значит, это не Брэддок?

– Брэддок? Нет. А что? – Он рассмеялся или, точнее, издал звук, похожий на смех. – Так ты подумал, будто я убил его? В этом все дело? – Зубы его стучали, хриплый голос звучал невнятно. – Брэддок умер за два дня до того, как мы увидели Лэрг. – Он усмехнулся: – Ты просто дурак, Дональд. Тебе следовало бы лучше знать меня. – А затем сказал уже обычным деловым тоном: – Если не хочешь дать мне фонарь, то хоть посвети.

Я сделал, как он просил, и Ян прошел через узкий коридор, затем спустился по склону в «джио», прижимая к себе узел обеими руками. Наступивший отлив оставил мой плот целиком на суше. Но его лодка касалась берега как раз за кормой плота. В ней были паруса, мачта и весла, две ржавые канистры, несколько старых плетеных ловушек для омаров, но никакой одежды, даже непромокаемой куртки.

– Есть у тебя что-нибудь выпить? – спросил он, сбросив узел в лодку.

Я дал ему мою флягу. Руки его дрожали, когда он отвинчивал крышку. Он запрокинул голову и выпил все, что оставалось во фляге.

– Сколько времени ты здесь? – спросил я.

– Недолго. – Он допил виски, закрутил крышку и отдал мне пустую флягу. – Спасибо. Именно это мне было нужно.

– Ты все время следил за мной?

– Да. Я как раз шел через трещину сброса, когда увидел свет твоего фонаря. К счастью, он падал тебе на лицо, а то бы… – И опять этот жуткий, невеселый смех. – Когда доходишь до определенного предела… После этого тебе все равно… – Он вошел в воду и быстро перелез через борт. – Глубокая вода… Если бы я смог сделать это вовремя… – Ян дернул шнур мотора, тот сразу же завелся, и его мягкое биение гулом наполнило пещеру. Он переключил регулятор скорости на обратный ход.

Мотор взревел, нос проскрежетал по дну, и вот уже лодка отчалила от берега и, медленно продвигаясь кормой вперед, поплыла вдоль «джио» в сторону манящего светом входа. Ян выплыл наружу и сразу же исчез, а я остался стоять в угрюмом полумраке пещеры, раздумывая, вернется ли он, а если вернется, то что будет после этого. Доверяет ли мне брат? Или он считает, что я, как и весь остальной мир, против него? Мой родной брат – а я не был уверен в нем, не знал, что он станет делать, не знал, что происходит в тайниках его странной, заплутавшей души, – я не был даже уверен, здоров ли он психически или действительно сошел с ума.

А со стен беспрестанно сочилась влага, и внизу мягко плескались невысокие волны.

Снова послышался стук мотора, и нос его лодки вошел в отверстие пещеры под нависшим козырьком. Лодка подошла к берегу, выделяясь черным силуэтом на фоне дневного света, Ян стоял на корме, опустив руку на румпель. Нос со скрипом ткнулся в берег за кормой моего плота, и брат выбрался, держа в руке носовой линь.

– Сколько продлится отлив? – спросил он.

– Еще два часа.

Он кивнул и привязал конец линя к каменной глыбе.

– Ни расписания приливов, ни карт, ничего в ящиках; и жуткий холод. – Он выпрямился и посмотрел на резиновый плот. – Как же ты управился с этой штуковиной? – А затем он подошел ближе и посмотрел мне в лицо. – Ну? – резко спросил он. – Зачем ты приплыл сюда?

– Я знал, что ты направляешься на Лэрг, – ответил я, пятясь.

– Ты знал зачем?

– Нет.

– Но догадался, не правда ли? – Он стоял неподвижно, не сводя с меня глаз.

– Как я мог? – Сейчас я чувствовал тревогу, я был даже слегка испуган, видя это мощное, крепко сбитое тело, эти длинные руки. Стоя против света, так что был виден только силуэт, он напоминал нашего деда – и таилась в нем та же бесшабашная отчаянность, та же безжалостная решительность.

– Я просто знал: здесь что-то есть, и ты должен вернуться сюда. – И я добавил: – Двадцать два дня – это слишком долго…

– Да, слишком долго. – Он как будто успокоился, оглядел пещеру, и я понял, что его мысли вернулись сейчас в прошлое. – Мы плыли тринадцать дней. А затем на рассвете я увидел Тарсавал. Господи! Я подумал, что никогда не видел ничего более прекрасного. Он снова огляделся, поворачивая голову из стороны в сторону, словно смакуя ощущение знакомой обстановки. – Это место словно возвращает меня в то время. Мы пробыли здесь пять дней… Да, думаю, пять.

– Здесь, в этой пещере?

Он кивнул и протянул мне мою куртку, теперь уже пустую.

– Сколько вас было?

– Всего двое – Леру и я. Живых. Еще один умер ночью. Видишь ли, нас выбросило на берег. Точнее, на одну из скал около острова Эйлеанн-нан-Шоай, где-то там. Не было сил стащить его в воду: он был тяжеленный, этот плот. Это сделал прилив, ночью, а когда наступил рассвет, мы оказались как раз под утесами. Этот рассвет… с северо-востока дул легкий бриз. Ледяной холод: даже звезды казались сосульками – они словно таяли по мере того, как светало. А небо было голубое, с перистыми облаками. Мы потихоньку гребли вдоль гряды. И как раз вовремя оказались здесь, потому что потом с севера налетел ветер. Я бы этого никогда не пережил. Мы промерзли насквозь, закоченели, как доски, в нас совсем не осталось тепла – совсем не осталось! Шесть дней ничего не ели, может быть, даже неделю – не помню. К тому времени я уже сбился со счета. – Он отвернулся. – Что заставило тебя приехать? – опять спросил он.

Я пожал плечами. Я и сам этого не знал.

– Ты попал в беду…

Он засмеялся. И опять в этом смехе не было никакого веселья.

– Кажется, вся моя жизнь – сплошная беда. А сейчас я уже слишком стар, чтобы начать сначала. Но я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал об этом. Даже ты, Дональд. Я бы предпочел, чтобы ты не знал.

Я пристально смотрел на него, пытаясь понять, сколько в этих словах раскаяния, а сколько гордости и страха перед разоблачением.

– Так уж надо было тебе делать это? – Мне не следовало задавать подобного вопроса, но он вырвался у меня помимо воли, и тогда Ян яростно повернулся ко мне, кипя от гнева:

– Надо? А что бы ты сделал? Умер бы, как Леру, я полагаю? Бедный маленький гомик. Он был католиком… – Ян покачал головой. – Господи, пойми же – остаться в живых или стать мертвым телом. Какое это имеет значение? Лечь и умереть? Но я боец. Всегда был им. Умереть, когда остается шанс… нет, это неправильно. Абсолютно неправильно. Если бы все ложились и умирали всякий раз, когда прижмут обстоятельства, – нет, не таким путем человек завоевал этот мир. Я сделал то, что сделал бы любой человек, обладающий мужеством, не опутанный условностями. И совесть меня не мучает. И какого черта я должен терзаться? А тут еще лежала лодка – и под рукой готовые дрова для костра. Я буду честен. Я не мог поступить иначе. Жизнь, парень, – она манит… И еще бедняга Леру. Мы всю ночь спорили в этой пещере, а ледяной ветер с воем врывался через щель. Господи боже мой, какой был холод – пока я не разжег костер. – Он замолчал, весь дрожа под тонким дождевиком. – Холоднее, чем прошлая ночь. Холоднее, чем все, что ты сможешь себе представить. Холод стоял, как в самой преисподней. Почему это ад всегда изображают как геенну огненную? Для меня это место бесконечного холода. Такого холода, какой был тогда в этой Богом забытой пещере. – Он шевельнулся и шагнул ко мне. – Наш старик не наврал? Есть выход отсюда?

– Да, – ответил я, – если бы ты только попытался… – Я подумал об овцах, которыми кишит остров. – Разве ты не пробовал?

– Как я мог попробовать? У нас только и оставалось сил, чтобы ползать по этой пещере. Мы были уже мертвы, парень, – оба мы были уже практически мертвы. Ты не поймешь. Когда корабль затонул… Я не собирался спасаться на шлюпках. Ведь я был под конвоем. Ты об этом не знал? Меня везли домой под конвоем. Я видел, как эти поганые полицейские старались первыми попасть в шлюпку. В тот момент они не очень беспокоились обо мне. Они думали о своих собственных шкурах. И тут я увидел спасательный плот, висящий на стене рубки, – все словно позабыли о нем. Так что я срезал его, бросил на воду и прыгнул. Еще несколько человек присоединились ко мне прежде, чем корабль затонул. Время было под вечер, и солнце садилось – большой оранжевый шар. А затем эсминец пошел ко дну, совсем неожиданно, котлы взорвались, и на поверхность вырвались большие пузыри. Кроме меня, на плоту оказалось еще семь человек. – Он замолчал, и я ничего не стал ему говорить.

Я не хотел прерывать его. Не было никого, кому можно было довериться, никого, кто мог бы разделить с ним весь ужас происшедшего. Слишком долго все это таилось внутри его. Но Ян снова стал оглядывать пещеру, и у меня возникло ощущение, что он снова ушел от меня, погрузившись в свои воспоминания. А затем сказал внезапно:

– Ты говорил, что выход отсюда сохранился? Ты поднимался по нему до самого верха?

– Да.

– Ну что ж, давай выберемся отсюда. Наверх, на свежий воздух. – Он направился к щели разлома, затем остановился. – Как там, наверху? Вероятно, туман?

– Нет, этот склон выше тумана. Солнце сияет вовсю.

– Солнце? – Он пристально, недоверчиво вглядывался в меня. – Солнце. Да, я бы хотел посмотреть на солнце… еще немного. – Не могу передать тон, каким он произнес это, но в нем была печаль, он был полон смертельной печали. И тогда у меня появилось ощущение, что Ян пришел к концу пути. Я чувствовал эту его обреченность, следуя за ним вверх по склону и затем по щели разлома. – Дай мне фонарь на минуту. – Он протянул руку, и я позволил ему взять фонарь.

С минуту брат стоял там совершенно неподвижно, скользя лучом по стенкам этой глухой щели, в последний раз внимательно осматривая это место.

– Спасибо, – сказал он. – Знаешь, я не мог бы уйти отсюда с мыслью, что кто-нибудь найдет это. Это не имело бы значения – особого значения, не возьми я чужое имя. Но так как я взял имя Брэддока… Они бы подумали, что я убил этого беднягу. Тогда как на самом деле я спас ему жизнь. Вытащил его из воды. Он сломал себе правую руку в нескольких местах. Мне удалось наложить лубок. Крепкий был парень. Продержался дольше, чем большинство остальных, несмотря на потерю крови. Знаешь, Дональд, я не вспоминал об этом. Но когда он умирал, в ту последнюю ночь, я баюкал его, как ребенка, и пытался согреть. Хотя Бог видит, что во мне к тому времени осталось не так уж много тепла. Оставались еще двое – те от холода были уже в коме, и молодой Брэддок. Он шептал мне на ухо, расходуя последние силы: «Ты примерно моего сложения, Ян…» И в то же время он рылся здоровой рукой в карманах. Он отдал мне свою платежную книжку, все свои личные вещи, снял с шеи свой личный медальон и одновременно шепотом рассказывал историю своей жизни, все, что мне следовало знать. – Луч фонаря застыл на стене прохода, и спустя минуту Ян сказал: – Когда человек делает для тебя такое – это дает тебе возможность начать все сначала. А как мужественно он сам держался, ни разу не застонал – не то что некоторые другие, а ведь ни у кого из них не было и царапины. Черт побери! Нельзя просто все взять и забыть. Во всяком случае, такое не забывают. – Затем Ян внезапно повернулся ко мне: – Вот. Возьми фонарь. Шагай вперед. Давай выберемся на дневной свет. – Но вместо того чтобы отодвинуться в сторону, он протянул руки и схватил меня за плечи. – Это-то ты хоть понимаешь? Понимаешь? – Но затем он выпустил меня и отступил назад. – Не важно, не имеет значения. Теперь с этим покончено. – И он легонько, почти нежно подтолкнул меня в сторону выхода из пещеры. – Посидим на солнышке, послушаем, как поют птицы. Не думай о прошлом. Просто вспомни о старике и о том, что тут было до того, как он умер. Остров ведь не изменился, верно? Он все еще выглядит так, как его нам описывал дед?

– Да, – подтвердил я. – Выглядит он просто прекрасно.

И я полез наверх через щель, продолжение разлома, затем поднялся по вставленным в стенку плитам и через последнюю расщелину выбрался на солнечный свет. Туман стал прозрачнее, он больше не казался серым морем, раскинувшимся под ногами, а скорее напоминал дым большого лесного пожара. Он струился длинными полосами, завивался у подножия склонов. Тянул свои пальцы к выходам горных пород, превращая весь лежащий под нами мир в ослепительно-белое покрывало. С минуту Ян стоял совершенно неподвижно, впитывая все это в себя, наслаждаясь красотой пейзажа, как и я незадолго до того. Но его глаза все время что-то искали, обшаривая склоны холмов, побережье, где разрывы в тумане приоткрывали грудь Атлантического океана, мягко вздымающуюся в своем извечном дыхании. Солнечный свет подчеркивал серый оттенок его лица, морщины, прочерченные усталостью. Он выглядел гораздо старше своих лет: его черные волосы тронула седина, плечи ссутулились. И, словно почувствовав мой пристальный взгляд, он медленно выпрямился.

– Давай пройдемся, – грубовато предложил он, – небольшая разминка не повредит нам. – И он направился в сторону вершины хребта Стрэт-Мьюрэйн, не оглянувшись, чтобы удостовериться, иду ли я за ним. Он не разговаривал, просто шел впереди, словно не хотел, чтобы я видел выражение его лица.

На вершине Друйм-Ридж он постоял, глядя вниз в сторону залива Шелтер-Бэй, где все еще клубился плотный туман. А когда я подошел к нему, он отвернулся и пошел наверх, в сторону наблюдательного поста. Он шел быстро, наклонив вперед голову, и не останавливался, пока не достиг вершины Криг-Дубха. Там он растянулся на траве, выбрав южный склон, откуда, если туман разойдется, он мог разглядеть Шелтер-Бэй.

– У тебя не найдется сигареты? – спросил он.

Я протянул ему сигарету, и он закурил. Руки его почти перестали дрожать. Некоторое время он курил молча, глубоко затягиваясь, повернув лицо к солнцу, чтобы чувствовать его тепло, и закрыв глаза.

– Как ты думаешь, они догадаются, куда я направился в этой лодке? – неожиданно спросил он.

– Не знаю, – ответил я. – Вероятно.

Он кивнул:

– Ну что ж, если так, то они вышлют вертолет, едва рассеется туман. Или приплывут на корабле? – Я не ответил, и он продолжал: – Это не имеет значения. Отсюда можно увидеть, как они подойдут.

– А потом? – спросил я.

– Потом… – Ян оставил будущее неопределенным. Он вдруг увидел двух овец, которые внезапно откуда-то появились. Овцы были маленькие и ловко карабкались по скалам. У них были косматая шерсть и длинные изогнутые рога. – Это было бы здорово, – сказал он, снова откинувшись на спину и закрыв глаза, – если бы человек мог превратиться в другое существо – в овцу, например, а еще лучше в птицу. – Вздрогнув от его голоса, овцы побежали с невероятной скоростью; ловко, уверенно перепрыгивая с уступа на уступ, они спустились к скальному выходу и скоро исчезли из виду.

– Тебе не о чем беспокоиться – теперь, – сказал я.

– Не о чем? – Он приподнялся, опираясь на локоть, и пристально посмотрел на меня. – Ты думаешь, что я должен вернуться, да? Сказать им, что я никакой не Брэддок, а сержант Росс, который дезертировал в Северной Африке? Господи! Пройти через все это. – Он улыбнулся печальной усталой улыбкой, которая не затронула глаз. – Забавно, не правда ли, как в жизни повторяется одно и то же? Лейтенант Мур, полковник Стэндинг… Интересно, жив ли еще этот маленький сукин сын Мур? Десять к одному, что еще жив и готов подтвердить под присягой, что отдал мне единственно возможный тогда приказ. Вероятно, теперь он даже верит в это. Нет, – нахмурился Ян. – Я не собираюсь возвращаться, чтобы пережить все это.

Теперь он молчал, лежа на траве и покуривая сигарету. Он курил ее медленно, и лицо его было спокойным, мышцы расслабились. Я подумал: какая странная вещь человеческий ум – то он совершенно пуст, то может вспомнить мельчайшие детали. Солнце, озаряющее сверху похожий на след конского копыта изгиб Шелтер-Бэй, растворяло туман. Весь мир, раскинувшийся под нами, ослепительно сиял. А высоко над головой, в сверкающей синеве парил орел – черное пятнышко, движущееся медленными кругами.

– Ну ладно… – Он зашевелился и сел. – Я сейчас оставлю тебя. – Он посмотрел вокруг, медленно поворачивая голову, любуясь панорамой гор. – Господи! Такая красота! – Он произнес это тихо, для себя. Затем быстрым решительным движением он встал на ноги. Я тоже начал было подниматься, но он придержал меня, положив мне руку на плечо. – Нет, ты останешься здесь. Оставайся здесь, пока они не прибудут, и тогда ты скажешь им… скажешь им, черт возьми, что захочешь. – Он швырнул на землю окурок и раздавил его ногой. – Тебе больше не нужно заботиться обо мне.

– Куда ты собрался? – спросил я.

Но он не ответил. Он внимательно всматривался в залив, где туман почти рассеялся, оставив только белые полосы, между которыми мелькало море.

– Что это там? Мне показалось, будто я вижу какой-то корабль.

– Я думаю, это траулер, – ответил я.

– А ты уверен, что это не…

– Нет, – ответил я. – Это иностранный траулер. – И я рассказал ему, как я спускался к заливу и слышал, как команда говорит на незнакомом мне языке.

Некоторое время он стоял неподвижно, глядя на залив. Ветер сносил лоскуты тумана, и в какой-то момент я увидел сквозь разрыв между ними стоящий на якоре корабль и рядом с ним шлюпку.

– Да. Чужой, судя по его виду.

Еще один разрыв, и картина стала более четкой. Я мог видеть людей на палубах и массу радарного оборудования на верхних надстройках. А затем я почувствовал, как его рука сжала мне плечо.

– Дональд, мой милый Дональд, – сказал он, и его тон перенес меня в прошлое. – Спасибо тебе за то, что приплыл сюда, – за всю твою помощь. Будет что взять с собой. Знаешь, лучше было остаться Яном Россом и иметь брата вроде тебя, чем сделаться Джорджем Брэддоком и быть для всех чужим. – И, похлопав меня напоследок по плечу, он быстро пошел вниз с хребта Друйм-Ридж.

Я смотрел ему вслед, пока он не исчез где-то внизу, и не пытался догнать его, потому что в этом не было смысла. Чуть позже он снова оказался в поле моего зрения, когда пересекал вершину холма Стрэт-Мьюрэйн. Затем он двинулся вдоль склонов Эрд-Муллайчина, добрался до скального выхода, где мы с ним сидели. Там он постоял с минуту – маленькая далекая неподвижная фигурка. А затем он исчез, а я продолжал сидеть, представляя себе, как он спускается по щели подземного разлома обратно в «джио», к ожидающей его рыбацкой лодке. Меня окружали яркий солнечный свет, теплый аромат трав, далекие крики птиц, и этот орел все еще парил под синим куполом неба. Весь мир вокруг меня был наполнен дыханием жизни, а я просто сидел, от всего сердца желая сделать хоть что-нибудь и зная в глубине души, что ничего сделать не могу.

Я смотрел, как рассеивается туман, как на траулере поднимают шлюпку и закрепляют ее на шлюпбалках. Потом он поднял якорь и направился к выходу из залива. На нем был красный флаг, трепетавший на ветерке, дувшем навстречу, и мне показалось, что я различаю на полотнище серп и молот. Он обогнул Сгэар-Мхор, повернул на запад и исчез за массивом Кивы. А позже, вероятно через час, прилетел вертолет и сел на плоский дерн недалеко от дома старосты. Из него вывалились люди в хаки, рассыпались цепью и двинулись в сторону лагеря. Тогда я встал и пошел им навстречу, печально и медленно, так как мне нечего было им сказать – только что мой брат погиб.

Через два дня нашли рыбацкую лодку. Какой-то траулер обнаружил ее, пустую и брошенную, милях в восьми к северо-востоку от Лэрга. Ни у кого не возникло сомнений относительно того, что произошло. И в отчетах об этом происшествии не было никаких упоминаний о моем брате. Речь шла о майоре Брэддоке, который погиб в море, и я думаю, что мой рассказ о том, что действительно произошло с ним в Северной Африке, послужил причиной такой откровенности всех причастных к расследованию офицеров, вплоть до командующего королевской артиллерией. А сейчас на Лэрге опять март, зима закончилась, вернулись птицы, и моя одинокая жизнь на острове подходит к концу. Завтра прибывает лодка, чтобы отвезти меня обратно в Роудил.

Я кончил писать историю моего брата почти неделю назад. С тех пор я каждый день выхожу рисовать – в основном на Киву. И, сидя там в совершенном одиночестве – а вокруг сияет солнце, воздух пахнет весной, птицы начинают вить гнезда: все как в тот последний день, когда мы с братом поднялись на Криг-Дубх, – я размышляю. О моем брате, о том, какой это был беспокойный, энергичный человек, и о том траулере там, в заливе. Действительно ли он настолько стар, чтобы не начать жизнь сначала – в чужой стране, среди других людей?

Примечания

1

Военный крест – орден, которым награждаются за храбрость лейтенанты и капитаны сухопутных войск Великобритании. (Здесь и далее примеч. перев.)

(обратно)

2

Узел – внесистемная единица скорости, применяемая для определения скорости судов. Один узел соответствует одной морской миле, или 1,852 км/ч = 0,5144 м/с.

(обратно)

Оглавление

Часть первая Прелюдия к катастрофе

  Глава 1 Решение об эвакуации

  Глава 2 Мой брат Ян

Часть вторая Катастрофа

  Глава 1 Майор Брэддок

  Глава 2 Запретный остров

  Глава 3 Шторм

  Глава 4 Спасение

Часть третья Последствия катастрофы

  Глава 1 Охота на ведьм

  Глава 2 Плавание в одиночку

  Глава 3 Остров моих предков