Подарок (fb2)

Подарок [litres][Das Geschenk] (пер. Ирина Александровна Эрлер) 1411K - Себастьян Фитцек (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Себастьян Фитцек Подарок

Издается с разрешения AVA international GmbH, Germany (www.ava-international.de)

Das Geschenk

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

* * *

Себастьян Фитцек – самый успешный немецкий писатель в жанре психологического триллера, родился в 1971 году в Берлине. Получил юридическое образование и, хотя ни дня не работал по специальности, интерес к преступному миру, и в особенности к различного рода психопатам, сохранил на всю жизнь. В начале 2000-х он начал писать триллеры, и уже первый его роман Die Therapie, увидевший свет в 2006 году, стал национальным бестселлером, обойдя по популярности, «Код да Винчи» Дэна Брауна. «Двадцать третий пассажир», шестнвдцатый роман популярного немецкого автора, журнал Spiegel назвал в октябре 2014 года лучшей книгой месяца в своем жанре, а в ноябре признан бестселлером № 1 в Германии. Совокупный тираж книг Себастьяна Фитцека составил 12 миллионов экземпляров, в одной только Германии продано свыше 5 миллионов экземпляров его книг.

* * *

Парадокс, да и только! В настоящий момент любимая книга немецких читателей – это психологический триллер о мужчине, который не умеет читать.

Der Spiegel

Фитцек мастерски показывает, какими ужасами может наполниться жизнь тех, кто совершенно беспомощен и потерян в мире слов и букв.

Berliner Kurier

* * *

Психопатия (…), вероятно, имеет генетические причины. Определенные области мозга, отвечающие за эмпатию и контроль над побуждениями, у таких людей с рождения недоразвиты.

Фанни Хименез. Как распознать психопата Die Welt, 14.08.2014

Все по-настоящему плохое начинается с самого невинного.

Эрнест Хемингуэй

Человек по природе зол. Он творит добро не по склонности, а из симпатии и страха.

Иммануил Кант. Антропология с прагматической точки зрения

Психопатия – это расстройство личности. По оценкам, такое расстройство встречается у одного из ста человек. Мужчины подвержены ему в четыре раза чаще, чем женщины. Исследования близнецов показывают, что немаловажную роль играет наследственность.

Хильдегард Каулен. Переключатель эмпатии.
FAZ, 16.03.2018

Каким будет мир завтра, зависит во многом от сегодняшних мальчишек и девчонок, тех, кто как раз сейчас учится читать.

Астрид Линдгрен

1 Сегодня

Он был абсолютно голый, и его разрывало на две части. Ему не казалось. Это происходило на самом деле. Здесь и сейчас – в старой тюремной прачечной, на кафельном полу рядом с промышленной сушильной машиной.

Милан слышал собственное нечеловеческое подвывание. Без носка-кляпа во рту он орал бы на всю тюрьму. Но это вряд ли бы что-то изменило. Группа хорошо заплатила за то, чтобы провести ночь наедине с новеньким.

Их было пятеро. Двое упирались коленями ему в плечи, двое держали за ноги, а пятый, пыхтящий стодвадцатикилограммовый боров с колбасным дыханием, засовывал ему в задний проход что-то, по ощущениям напоминающее кистень, обтянутый колючей проволокой. А возможно, он просто насиловал его кулаком.

Давление прекратилось так внезапно, что у Милана началась судорога, и он задрожал всем телом. Боль не прекращалась, нечто, что было горячее банной печи, жгло его изнутри, но, по крайней мере, он смог пошевелить руками и перекатиться на спину.

Над ним возникло новое, шестое лицо. Этого пожилого мужчины со строгим пробором и глазами цвета Карибского моря за толстыми стеклами очков не было, когда Милана избивали в душе и притащили сюда.

Он разглядывал его с любопытством детей, которые поджаривают насекомое под увеличительным стеклом.

– Значит, ты Полицейский?

Милан кивнул, а мужчина вытащил у него изо рта кляп.

– Я Зевс, ты ведь знаешь, что это значит?

Зевс, тюремный бог. Милан снова кивнул. Только идиоты или коматозники не знали, кто этот человек, который злоупотреблял именем греческого бога и был действительно главным здесь, в берлинской тюрьме Тегель.

– Слушай внимательно. Такие люди, как ты, стоят у нас в самом низу пищевой цепи. У тебя меньше прав, чем у катышек в пупке Катка.

Зевс улыбнулся борову, который как раз подтягивал штаны. Милану хотелось забиться в угол и умереть. Если в нем только что побывал член этого парня, то он должен быть размером с огнетушитель.

– У тебя только один шанс – если не хочешь, чтобы Каток показал, на чем он действительно специализируется. Ты знаешь, почему мы зовем его Катком?

«Потому что он может любого раскатать?»

– Потому что он любит гладить. Он обожает утюги. Вот как этот.

Один из татуированных приспешников подал Зевсу старомодный утюг.

– Каток сейчас разогреет прибор до двухсот градусов. А пока он нагревается, у тебя есть шанс все мне рассказать. Правду и ничего кроме правды, да поможет тебе Бог.

Зевс присел на корточки, пригладил ладонью волосы и продолжил:

– Ты сидишь в одной камере с Клещом. Он в порядке. Тебе повезло. Он за тебя поручился. Говорит, ты плачешь во сне. И что ты действительно можешь быть Йети.

– Кем?

– Невиновным. Здесь они встречаются так же часто, как там, снаружи, Йети.

Прихвостни Зевса рассмеялись шутке, которую наверняка слышали уже раз сто.

– Расскажи мне свою историю! – снова потребовал главарь.

– Что?

– Я на китайском, что ли, говорю? – Зевс влепил Милану пощечину. – Я хочу знать, почему ты здесь, Полицейский. Но будь осторожен. – Старик снял очки и показал на свои глаза. – Знаешь, что это?

Милан проигнорировал риторический вопрос, пытаясь справиться с приступом тошноты, возникшей на фоне вновь пламенем разгоревшейся боли.

– Это мои детекторы лжи. Как только они сработают, Каток это увидит. Стоит мне один раз моргнуть, и он засадит тебе раскаленный утюг до самой двенадцатиперстной кишки. Мы поняли друг друга?

Каток с ухмылкой кивнул. У Милана в глазах стояли слезы. Во рту собралась слюна. Ему пришлось дважды сплюнуть, прежде чем он был готов.

Готов воспользоваться своим последним шансом и рассказать все Зевсу. Историю – настолько же невероятную, насколько и ужасную, – которая заставила его пройти все круги ада и оказаться в этой самой тюрьме.

Пытаясь выиграть время и остаться в живых хотя бы на несколько часов, он начал с самого начала.

2 Двумя годами ранее

– Вы одна?

– Да.

– А что с работниками кухни?

– Они давно ушли. Я занимаюсь сверкой. Кроме меня, здесь никого нет.

– Понятно. Но вам все равно не нужно бояться.

Женщина в телефонной трубке истерично рассмеялась.

– Не бояться? Вы в полиции теперь совсем спятили? Звоните мне, рассказываете про какого-то психа, который сбежал от вас и через несколько секунд возьмет меня в заложники, и МНЕ НЕ НУЖНО БОЯТЬСЯ?!

Судя по голосу молодой официантки, которая представилась Андрой Штурм, она вполне могла собственноручно вырвать кусок дерева из ресторанной стойки и встать с ним на пути потенциального преступника. Но Милан знал, что резкий энергичный телефонный голос не всегда соответствует внешности, как в его случае. Возможно, Андра была грациозным ангелом, а металлический тембр ее голоса лишь следствие смертельного страха, в который он ее поверг. В любом случае за словом в карман она не лезла, что импонировало Милану. При обычных обстоятельствах ему захотелось бы познакомиться с ней ближе, хотя в данной ситуации это была совершенно непрофессиональная мысль.

– Вы меня слушаете?

– Нет, я закрыла уши руками. Конечно же, слушаю.

Милан взглянул через лобовое стекло на вход в ресторан быстрого обслуживания, глубоко вздохнул и затем сказал как можно спокойнее, насколько позволяла ситуация:

– Во-первых, преступник от нас не сбежал. Мы наблюдаем за ним уже два часа и даже отслеживаем его телефонные разговоры. Поэтому мы знаем, что он звонил вам незадолго до того, как с вами связался я. Это так?

– Да, – ответила Андра после небольшой паузы. Наверное, она кивнула, прежде чем поняла, что по телефону этого не услышать. – Он хотел знать, есть ли в это время кто-нибудь в ресторане.

Удивительно, что официантка вообще подошла к телефону. Звонок за пять минут до закрытия мог означать только проблемы, тем более что американский дайнер не из тех ресторанов, где заказывают столик. Посетители, жаждущие бургеров, картошки фри, начос, стейков «Тибон», молочных коктейлей и прочих недиетических блюд, без предварительного уведомления приходили в закусочную на одной из улочек района Розенек.

– А во-вторых, – продолжил перечислять Милан, – мужчина не станет брать вас в заложники. Ему нужны только наличные.

Андра рассмеялась:

– Откуда вам это знать, умник?

Милан не смог сдержать улыбку. Она говорила с самоуверенным возмущением берлинки, которая не стесняется в выражениях. И видимо, не только в таких экстремальных ситуациях. По голосу он дал бы ей лет тридцать. Примерно его возраста.

– У преступника уже есть заложник, – ответил он на ее вопрос.

– Что?

– Девушка. Он ее похитил. Передача выкупа сегодня утром провалилась. С тех пор мы за ним следим.

Пауза.

Очевидно, Андре нужно было переварить услышанное. Вероятно, от этой информации тяжесть в желудке была сильнее, чем от жирных блинчиков, которыми в закусочной пичкали утренних посетителей.

Милан снова попытался со своей позиции бросить взгляд внутрь ресторанчика, но остекленный фасад, выходящий на плохо освещенную улицу, был практически не виден за пеленой мокрого снега.

Чертовски плохая обстановка.

Все выглядело как через стекло работающей стиральной машины, и Милан не смог бы различить ни одного предмета внутри закусочной, если бы не видел стереотипный инвентарь в тысяче других дайнеров на этом свете: состаренный дорожный знак «Трасса 66», муляж музыкального автомата при входе, звездно-полосатый американский флаг и много плакатов с Элвисом и Дядей Сэмом на стенах.

Милан мог поклясться своими нерожденными детьми, что диванчики были обиты красной искусственной кожей и стояли на ламинатном полу с шахматным рисунком.

– Почему вы не схватите подонка, как только он сюда заявится?

– Потому что мы не знаем, где он прячет заложницу.

– Что? – снова спросила Андра, на этот раз ее голос звучал растерянно.

– Пока преступник будет находиться у вас в ресторане, мы установим пеленгатор на его автомобиль, чтобы он сам привел нас к заложнице, даже если мы потеряем его из виду.

– Он очень опасный?

Милан прочистил горло. Провел рукой по темно-каштановым, взлохмаченным после короткого сна волосам, которые не видели парикмахера уже несколько месяцев.

– Не хочу лгать. Да. Опасный. Где-то метр восемьдесят пять ростом, мускулист – и вооружен.

– О господи. – Она громко сглотнула.

– Я прошу вас. Знаю, что мы многого требуем. Но пока вы не начнете геройствовать, вам ничего не угрожает. Дайте ему деньги из кассы и чего он там еще захочет. Возможно, он голоден и нуждается в провианте. Мы позаботимся о том, чтобы с вами ничего не случилось.

– Интересно, как? – Ее голос сорвался на визг. Милан услышал шаги через телефонную трубку. Резиновые подошвы скрипели. Вероятно, официантка искала укрытия за барной стойкой. Хочется надеяться. У двери, в непосредственной зоне опасности, он не видел никакого движения.

К счастью.

Его рация щелкнула. Он схватил ее, отдал короткий приказ «Ждать» и снова отложил в сторону.

– В настоящий момент на ресторан направлены три оптических прицела. – Милан попытался успокоить Андру. – При малейшем признаке какой-либо проблемы я отдам своим людям приказ действовать.

– Что именно вы понимаете под проблемой? Пулю в голове? Когда мой мозг брызнет на стойку?

Милан заговорил шепотом не потому, что это сейчас было необходимо, а потому, что давно усвоил: взволнованные люди так лучше концентрируются и внимательнее слушают:

– Преступник в любую минуту войдет в вашу дверь. Оставайтесь спокойной, делайте, что он скажет. Только не нервничайте, но на нем черная балаклава.

– Вы серьезно?

– Сейчас вы положите трубку. Он не должен видеть вас с телефоном. Преступник очень подозрителен.

– Хорошо, – неуверенно произнесла Андра. Разумеется, ей вовсе не хотелось обрывать связь с полицией.

– Просто делайте, что он скажет. А когда он уйдет, дождитесь моих людей. Все будет хорошо, – в последний раз пообещал ей Милан, затем в трубке щелкнуло, и связь оборвалась.

Он закрыл глаза.

«Все будет хорошо?»

Милана не отпускало странное предчувствие.

Что-то было не так.

«Отменить все?»

Он посмотрел на часы. Сделал глубокий вдох и выдох. И решил игнорировать внутренний голос.

Со вздохом Милан Берг взял балаклаву с пассажирского сиденья, натянул себе на голову, вышел из машины и направился к ресторанчику.

3

Прием, из-за которого ему на улице дали кличку Полицейский, сработал уже семь раз.

Милан находил места, где было мало персонала и как можно больше наличности. Кафе, забегаловки, рестораны, один раз автозаправка. Всегда перед самым закрытием или пересменкой. По возможности в переулках, подальше от толп людей.

Поразительно, насколько похоже реагировали люди, когда устрашающе низкий голос по телефону велел им безоговорочно отдать всю дневную выручку грабителю. Любой третьесортный детективный сериал учит зрителей просить полицейского предъявить свое удостоверение. Но, видимо, это работает только при личном контакте, когда сотрудник звонит в дверь.

По телефону большинству было достаточно услышать: «главный комиссар Штрезов, полицейский спецназ» или подобную чушь. Время от времени Милан с треском включал свою игрушечную рацию и что-то в нее говорил. Этого вполне хватало для правдоподобности.

Гораздо сложнее было подгадать удобный момент. Как сейчас, когда магазины закрыты, покупки сделаны, а улицы опустели, потому что все уже дома, готовятся к праздничному ужину и обмену подарками. Все-таки сочельник, почти четыре часа дня.

Из трех объектов, которые Милан выбрал в Интернете, только этот ресторанчик в округе Шмаргендорф был еще открыт – и, как он и надеялся, почти без персонала.

Милан закашлялся, промокшая балаклава неприятно прилипла к лицу уже после нескольких шагов.

В этот день, да еще в такую погоду, даже собачники почти не встречались, а если и попадались, то опускали голову ниже, чтобы снег не бил прямо в лицо.

«О’кей, начали!»

Тридцать метров от угнанного автомобиля до входа с обязательной неоновой вывеской над дверью Милан преодолел без свидетелей.

«Ну ладно».

Он вошел в ресторан. Внутри было сумрачно, за исключением маленьких ламп на резопаловых столах работало только аварийное освещение. В нос ему ударил запах фритюрного жира, бургеров и крови.

«Крови?»

Хруст дошел до него с небольшим запозданием. Как звуковой удар от самолета. Потом пришла боль, и он понял, что не ошибся: пол в дайнере действительно был с шахматным рисунком. Именно на нем он и стоял сейчас на коленях – не в состоянии подняться.

«Нужно было слушать внутренний голос».

Пинок в живот заставил его развернуться вокруг собственной оси. Он упал на спину, увидел над собой радиаторную решетку от «кадиллака», которую, видимо, подвесил под потолком какой-то интерьерный дизайнер, затем женщину с легкой горбинкой на носу, намного красивее его грубого рубильника, который как раз наполнялся кровью.

«Андра, – подумал Милан. – С такой женщиной я и правда с удовольствием сходил бы на свидание».

– Счастливого Рождества, придурок, – сказала она.

А затем врезала ему со всей силы бейсбольной битой.

4 Два года спустя

– Как вы познакомились? – спросила психотерапевт.

Вероятно, она решила, что сидящая перед ней парочка только что с улыбкой вспомнила какой-то романтический момент. Отправная точка для успешной парной терапии, на которую они недавно записались. Десять сеансов по полтора часа. Двести евро за прием. Совсем недорого, если доктор Генриетта Розенфельз действительно сможет вывести обоих из гущи проблем их молодых отношений. Или хотя бы дать совет, как пережить день, не размозжив друг другу голову.

«Хотя именно с этого все и началось», – подумал Милан, по этой же причине улыбалась и Андра.

– Я ударила его бейсбольной битой, – ответила она на вопрос семейного психотерапевта, а Милан добавил:

– Это была любовь с первого удара.

Когда они впервые обменялись рукопожатиями у входа в ее частный кабинет, расположенный в старинном доме в центральном районе Берлина Моабит, Милан еще подумал, что доктор Розенфельз большая поклонница ботокса. Для пятидесяти восьми лет у этой седой женщины в очках необычно гладкая кожа (как будто она натянула на лицо воздушный шарик, была его первая мысль), но сейчас на лбу Розенфельз образовались морщины.

– Как это понимать? – спросила она.

– Андра официантка. Два года назад в сочельник я хотел ограбить ее ресторан. Но она меня раскусила.

«„Вам сейчас лучше положить трубку“? – Андра насмешливо процитировала его слова, когда Милан снова пришел в себя. – Чувак, мой бывший был полицейским. Не самая светлая голова, но в ситуации с захватом заложников даже он держал бы связь с жертвой».

Недоверчивый взгляд психотерапевта переместился к Андре, которая без слов, одним вздохом а-ля «печально, но правда» подтвердила признание Милана.

– Думаю, я уже сейчас могу сказать, что вы, пожалуй, самая необычная пара. – Доктор Розенфельз улыбнулась, и Милан должен был с ней согласиться. Даже внешне они с Андрой диссонировали. Он – консервативно-невзрачно одетый студент в сникерах, джинсах и футболке-поло. Она, тремя годами его старше, называла свой стиль «прикидом дерзкой девчонки». Черные байкерские ботинки, крашенные в стальной цвет волосы до плеч, яркие легинсы, плиссированная мини-юбка с черепами, зеленая толстовка-худи с надписью «Иисус любит тебя. Все остальные считают говнюком».

Та же самая толстовка, в которой она была в день их знакомства.

Хотя «знакомство» – исключительно эвфемистическое описание для «забить до полусмерти и, лишенного сознания, оттащить в подсобное помещение».

Согласно доктору Гуглу, травма, которую Андра нанесла ему тогда бейсбольной битой, называлась перелом свода черепа без церебрального поражения, хотя Милану показалось, что она вбила ему лобную кость в самый мозг. Даже спустя несколько месяцев у Милана слезы наворачивались на глаза от резких движений, да и сейчас он иногда просыпался от внезапной боли во лбу, потому что в своих ночных кошмарах слишком сильно мотал головой.

Все же он справился с переломом черепа без медицинской помощи. В отличие от травмы головы в детстве. Милан вырос на острове Рюген. В четырнадцатилетнем возрасте ему пришлось провести несколько недель в больнице, после того как дома он упал с лестницы, ведущей в подвал. Второй перелом черепа в своей жизни он вылечил катадолоном и льдом. Чудо, как свидетельствовали его поиски на различных медицинских форумах. Но не такое большое чудо, как их отношения с Андрой.

Когда Милан очнулся через полчаса после своего неудачного нападения – лежа на диване в кабинете руководителя ресторана, с оркестром фальшивящих инструментов в голове, – он рассчитывал на то, что Андра доведет начатое до конца. Неделю назад СМИ рассказывали о владельце ночного магазина в районе Пренцлауер-Берг, который до смерти забил вора в отместку за всех мерзавцев, которых упустил за предыдущие годы. Но на удивление хрупкая женщина с лицом ангела не тронула на нем больше ни единого волоска. И не позвонила в полицию. Андра сделала то, на что Милан и в жизни не рассчитывал: она предложила ему работу. «Какое расточительство. Симпатичный парень с таким креативным умом. Почему ты занимаешься эти дерьмом, а не найдешь нормальную работу?»

Не проходило ни одного дня, чтобы он не вспоминал эти ее первые слова. И ответ, который до сих пор оставался ей должен: «Я неграмотный. Не умею ни читать, ни писать. Так этому и не научился, как и миллионы других людей в Германии».

– Иногда мне кажется, что у Милана раздвоение личности, – сказала Андра, которая все еще не имела ни малейшего понятия о его проблеме. Так сильно Милан стыдился того, что отличало его от окружающих. – Я имею в виду, он рассказал мне о своем отце, о лечении которого заботится. О своих долгах. По этой причине Милан и пытался любыми способами добраться до денег.

– Из-за чего пошли на преступление? – уточнила у него доктор Розенфельз.

Андра кивнула за Милана. Вообще-то причина его карьеры мошенника-трюкача заключалась в том, что неграмотность в Германии не считалась инвалидностью, и поэтому у него не было права на социальное пособие. Но самостоятельно на жизнь он заработать не мог. О чисто физическом труде для него, криворукого, не могло быть и речи. А из сферы умственной деятельности, для которой его развитый мозг был создан, общество его исключило.

В какой-то момент Милану надоело терпеть неудачу за неудачей даже при заполнении формуляра на пособие по безработице, и он решил использовать свои умственные способности в единственной области, где не требовалось вступительного экзамена, а оплата все равно была выше минимального размера, – преступной деятельности.

– История о его обедневшем отце, конечно, сразу же вызвала во мне «синдром жертвенности», – продолжала Андра. – К тому же я сожалела, что так грубо с ним обошлась. Я была взволнована и испугана.

– Поэтому переспала со мной из жалости.

– Козел, – напустилась на него Андра. – Это было полгода спустя, и я тогда в тебя влюбилась.

«Тогда?»

– Вы сейчас работаете вместе? – спросила психотерапевт.

– Да, в том же ресторанчике, где она пыталась меня убить.

– Где ты пытался меня ограбить!

Милан посмотрел на доктора Розенфельз.

– Почему она скрыла нападение и тут же замолвила за меня словечко перед Халком, если не из жалости?

– Перед Халком?

– Это директор ресторана. Вообще-то он Харальд. Но мы его так называем, потому что он любит носить зеленое.

– Ты его так называешь, потому что считаешь забавным называть наилегчайший вес в пятьдесят килограммов Халком, – исправила его Андра и покачала головой. – Я не могу тебя понять, Милан. Ты ведь арифметический гений, я не знаю никого, кто сумел бы запомнить заказ двадцати человек без единой пометки и ничего не забыть. У тебя невероятный художественный талант. Если бы вы видели, как он рисует гостей, – обратилась она к психотерапевту. – У него фотографическая память, честно. И при этом он работает официантом!

– Подождите, я немного запуталась, – остановила ее доктор Розенфельз. – Я думала, вы хотели, чтобы он работал с вами в ресторане?

– Да, временно, – ответила Андра. – Но ведь не до пенсии же. Я с трудом окончила девятилетку. В отличие от меня перед Миланом все двери открыты. Но он даже не хочет самореализоваться. У него нет ни планов, ни целей. А ему только двадцать восемь!

«И он не знает букв», – мысленно закончил Милан.

Даже тринадцатилетней дочери Андры Луизе приходилось легче в реальном мире, в котором неграмотные считались людьми четвертого класса. Без школьного образования, без специальности, без водительских прав. Луиза уже в первом классе могла читать таблички с названиями улиц, для Милана же простой поход в магазин превращался в сплошной ужас.

«Дорогой, вот список покупок, сходишь?»

«Конечно. Только один вопрос: что означает Хоξа Хоλа? Это такая коричневая пузатая бутылка с белой витиеватой надписью на красном фоне?»

В Германии проживало около шести миллионов функциональных неграмотных. Людей, научившихся в школе распознавать несколько предложений, которых было достаточно, чтобы вести жульнический образ жизни.

В случае Милана все было еще хуже. Конечно, он ходил в школу, учил алфавит и даже узнавал отдельные слова и цифры. Но ни разу не написал ни одного диктанта и тем более сочинения. Он всегда скандалил, притворялся больным или повреждал себе руку, чтобы уклониться от письменной работы. В итоге он умел определить время на электронных часах, оформить чек на кассовом аппарате и распознать собственное имя. Но не мог разобрать ни одного предложения в детской книге, пока его не прочитают вслух.

– Значит, вас привели сюда его низкие амбиции? – спросила психотерапевт и взглянула на часы. Прошло лишь двадцать минут. Милану показалось, что целая вечность.

– Нет.

Когда Андра нервничала, она неосознанно теребила крошечное кольцо в носу.

– Он что-то от меня скрывает. – Она подняла руку в защитном жесте. – И это не другая женщина. С этим у меня не было бы проблем. Я могу разделить любовь и секс.

Казалось, это заявление удивило доктора Розенфельз гораздо меньше, чем Милана, который никогда не слышал от Андры ничего подобного.

– Не смотри так. Вы, мужчины, созданы для моногамии, как аэропорт Берлин-Бранденбург для полетов. Теоретически возможно, на практике ничего не выйдет.

Психотерапевт кашлянула.

– Это, несомненно, увлекательная тема, но давайте вернемся к вашей скрытности, Милан?

– Я ничего не скрываю, – солгал он.

Однажды он Андре чуть не признался. Когда на свою годовщину они сидели в японском ресторане 893 на Кантштрассе и Андра попросила его выбрать для нее что-нибудь из экзотического меню. На этот раз он не хотел прибегать к своей стандартной лжи с очками. Время от времени Милан носил уродливые неуклюжие очки без диоптрий, чтобы «забыть» их именно тогда, когда обстоятельства могли столкнуть его с чем-то написанным.

«Прости, с моим плохим зрением я, к сожалению, не могу это разобрать».

Но в тот вечер он не хотел придумывать отговорки. Он почти готов был сказать ей правду.

Но пока Милан собирался с духом, Андра стала рассказывать ему про неприятного мачо, которого ей пришлось обслуживать несколько дней назад, и тот пытался к ней подкатывать. «При этом он оказался полным идиотом. Представляешь, он спросил меня, не пользуюсь ли я духами „Бе Ве Эль Гари“».

«Что это означает?»

«До меня тоже не сразу дошло. Но он имел в виду „Булгари“. Этот кретин просто прочитал буквы логотипа: BVLGARI».

Значит, полный идиот, подумал Милан и натужно рассмеялся. Кретин. И даже этот кретин умеет читать лучше его.

В тот день Милан не стал ни признаваться, ни есть, за исключением «таблетки на крайний случай». Пенициллин, пятьсот миллиграмм. У Милана была сильная аллергия, уже спустя две минуты после приема он начинал задыхаться. Поэтому всегда носил таблетку в кармане брюк. Однажды он услышал о подобной уловке от одной неграмотной женщины, которую на свадьбе попросили прочитать по бумажке поздравительную речь. Дабы избежать «каминг-аута» перед всеми гостями, она отлучилась в туалет, вставила руку в дверной проем и со всей силы захлопнула дверь. Милану не пришлось ломать себе пальцы. Для того чтобы избежать позора, в тот день ему хватило анафилактического шока.

– Он ведет двойную ментальную жизнь, – сказала Андра и взглянула на психотерапевта. – Я не могу это объяснить. Но на людях, с друзьями, когда мы куда-то выходим, настроение Милана может неожиданно испортиться. Тогда он становится нервным, неуверенным. Это случается ни с того ни с сего. В метро или в очереди в кино.

«Или во время парной терапии».

– Тогда он сбегает. В буквальном смысле. Оставляет меня одну, пытается решить проблему – или что бы там ни было – самостоятельно. Я больше не в силах этого выносить. Я люблю его, один Бог знает почему, но если он в следующий раз встанет и уйдет, я тоже уйду.

Психотерапевт многозначительно кивнула, затем спросила Милана:

– Что вы думаете?

«Что она права. Я лгу ей. Утром, днем, вечером. Как и всем людям в моем окружении. Но я не могу перестать. Потому что каждый раз, когда я кому-то доверялся, меня высмеивали, увольняли или бросали».

– Ей просто кажется, – робко возразил он.

– Тогда приступим. – Снова взглянув на часы, психотерапевт протянула каждому из них по белому листу бумаги.

Милан взял его с комком в горле, хотя чистый лист выглядел не таким устрашающим, как заполненный текстом.

Во время следующих предложений терапевта комок в его горле увеличился до размеров медицинского шара.

– Я дам вам десять минут и попрошу записать для меня, что в ваших отношениях является основой, не подлежащей обсуждению.

«Записать?!»

Пульс Милана ускорился. Его бросило в пот.

– Какие ценности для вас важны? Что вы готовы сделать ради партнера? И в чем ни за что не пойдете на компромисс?

Милану стало плохо. Хоть бы его стошнило. А еще лучше – потерять сознание. Почти на автомате его рука потянулась за таблеткой в кармане брюк.

5

– Наверное, на этом все.

– Вероятно.

Милан вступил в плотный ноябрьский туман, который уже стал причиной нескольких автомобильных аварий в отдаленных берлинских районах, а сейчас добрался и до центра. Мороз взял паузу до ночи, зато пар от Ландсберг-канала поднимался над Гоцковским мостом. Хотя на двадцать метров ничего нельзя было разглядеть, Милан видел так ясно, как еще никогда в своей жизни: между ним и Андрой все кончено. Ложь, которая свела их, в итоге их и разъединила.

– Я правильно тебя понял? Ты просто поднялся и нагло ушел с парной терапии?

– Да, папа.

Милан попросил Курта подождать на телефоне, пока он вставит наушники. Так у него будут свободны руки, чтобы холодными пальцами отцепить свой велосипед от перил моста, к которым он небрежно его прислонил. На машине Андры меняли резину, и он предложил поехать на психотерапию на такси, но с тем же успехом он мог предложить воспользоваться космическим шаттлом. Андра ненавидела такси и отказывалась на них ездить. Вот почему они оба прикатили на велосипедах. Ее новый гоночный велосипед был защищен несколькими замками, его старичок с блошиного рынка выглядел таким хлипким, что ни один велосипедный вор не стал бы марать о него руки. Скорее мусорщики случайно заберут его с собой.

– В таком случае ты мог бы открыть Андре свою тайну. Эффект был бы одинаковым.

– И это говорит мне мужчина, который скрывал от мамы, что вообще-то терпеть не может «Роллинг стоунз».

Его отец тяжело вздохнул. Грубоватый от кашля курильщика голос приобрел театральные нотки:

– Да, и поверь мне, я горько за это поплатился. Дома, в машине месяцами играли одни и те же песни. Мне даже на концерт пришлось идти. Завывания Мика Джаггера в Вальдбюне преследуют меня до сих пор, даже после смерти твоей чудесной матери, и вызывают ночные кошмары, – пошутил он. – Единственное, что помогло мне как-то пережить этого клоуна с толстыми губами, – это когда Ютта расстегнула мне молнию и…

– Папа!

–…и я смог снять куртку. А ты что подумал, мой мальчик? У тебя действительно больная фантазия. – Раскатистый смех отца прогремел в телефоне, как раньше в больничных коридорах. Другие завхозы, наверное, сердились из-за сломанных замков, дверей шкафов, оторванных небрежными пациентами, или засоренных туалетов. Курт Берг по прозвищу Куртик, наоборот, мог увидеть во всех проблемах, для устранения которых его вызывали, забавную сторону. Так было в больнице на острове Рюген и позже, после переезда в Берлин, в травматологической клинике в районе Марцан. Причем склонность Куртика шутить по любому поводу часто ставила мать Милана в более чем неловкое положение. Легендарным было его замечание на похоронах собственного тестя. Тот долго проработал санитаром в отделении кардиологии и пожелал для собственного погребения урну в виде сердца, на что Куртик не удержался и сказал: «Хорошо, что тесть не работал в гинекологии».

Милан съехал с тротуара на проезжую часть и остановился на выделенной для велосипедистов полосе прямо перед светофором на углу Франклин- и Хельмхольтцштрассе.

– Тебе потребовалось двенадцать месяцев, чтобы признаться ей.

– Вообще-то твоя мать застукала меня, когда я на автомате выключил кухонное радио, услышав этого горлопана. Я думал, она еще не вернулась из магазина. Как же она разозлилась, когда я рассказал ей всю правду. Для нее это было равнозначно измене с ее лучшей подругой.

– Ха, если бы ты сказал маме правду на первом свидании…

– То я никогда бы не заполучил твою мать. Ютта ни за что не стала бы встречаться с фанатом Битлов. Но в твоем случае речь идет не о таких банальных вещах, как «Битлз» или ссора, Милан. Речь идет о тебе, мой мальчик. О твоей жизни. О том, что тяготит тебя больше всего на свете.

– В том-то и дело. Это делает мою изначальную ложь еще хуже.

Если нормальный человек посчитал себя обманутым из-за того, что ему месяцами лгали о музыкальных предпочтениях, то что должна будет чувствовать Андра, когда узнает, что он скрывал нечто столь фундаментальное, как неграмотность. Благо Андра была настолько понимающая, что он не мог ожидать от нее никакого злорадства. Но Милан упустил момент, чтобы признаться; и со временем позор, сопровождавший его всю жизнь и, как татуировка, въевшийся в характер, становился все сильнее, и особенно перед Андрой.

Несмотря на шум транспорта, он услышал через наушники, как отец зажег сигарету.

– Курить в комнатах запрещено.

– Умничать тоже. Я стою на балконе и сверху смотрю новой сиделке в декольте. Похоже, на подобный номер с Андрой ты уже не можешь рассчитывать.

Его отец вымученно рассмеялся и сам понял, что шутка не возымела желаемого успеха.

– Извини. Я просто хотел тебя подбодрить.

– Не вышло. – Милан подышал на руки, чтобы их согреть.

– Ладно. Как насчет такого: я раздумываю, не дать ли объявление для знакомства. Текст следующий. Мы срочно ищем кого-то для секса втроем. Мы – мужчина, ищем двух женщин.

Стрелка на поворот зажглась, и машина, стоявшая рядом с Миланом, повернула налево на Франклинштрассе. Милану нужно было прямо, и он остался стоять; от холодного ветра, который почему-то никак не мог разогнать туман, у него на глазах выступили слезы.

– Очень смешно, папа.

– Слушай, почему бы тебе не приехать ко мне? Поболтаем за холодненьким светлым. У меня в доме для престарелых…

–…Алкоголь запрещен, а мне сейчас нужно на работу, извини.

– Просто хотел предложить. Кстати, сегодня утром о тебе спрашивал какой-то мужчина.

Милан моргнул. У него засосало под ложечкой.

– Кто?

Еще две машины, подъехавшие сзади, повернули налево, хотя стрелка уже мигала.

– Без понятия. Он не захотел называть свое имя. Я его не видел. Он связался со мной через ресепшен. Голос показался мне знакомым, старый хрыч, какой-то странный.

– Чего он хотел? – Под ложечкой засосало еще сильнее.

– Твой номер телефона, какой-нибудь контакт, но я ему ничего не дал.

В следующую секунду подъехала очередная машина и остановилась на красный свет. С этого момента о продолжении разговора с отцом уже не могло быть и речи. Неприятные ощущения в желудке тоже отошли на второй план. Автомобиль рядом с Миланом полностью завладел его вниманием.

Он и сам не знал, посмотрел ли в сторону случайно или это был неизбежный рефлекс. Зеленый седан «вольво» подъехал к нему практически вплотную и двумя колесами встал на маркировке велосипедной дорожки. Взгляд Милана упал в салон машины. И то, что он там увидел, навсегда изменило его жизнь.

6

В первый момент он решил, что на заднем сиденье играет маленький ребенок и в шутку прижимает к стеклу какую-то рекламную листовку.

Но когда листок на мгновение исчез из поля зрения и за ним показалась голова, Милану стало ясно, что там сидел не малыш, а девочка, которая горько плакала.

Какого черта?..

Ее лицо было испугано. Большие глаза припухли, как у Милана, когда он страдал от аллергии или мало спал. «Цвет хаки», – подумал он, но засомневался – возможно, такой необычный оттенок зрачкам придавало тонированное стекло, за которым плакала девочка. Ее пшеничного цвета волосы были собраны в конский хвост. Розовая заколка со стразами закрепляла челку, открывая лоб, на котором было слишком много морщин для такого юного возраста.

Девочке было максимум тринадцать, но в тот момент, когда их взгляды пересеклись, у Милана возникло ощущение, что ее глаза видели уже достаточно в этой жизни. И он узнал в них еще кое-что.

Самого себя.

В одном документальном фильме рассказывали про психологическую теорию, согласно которой люди всегда испытывают симпатию друг к другу, если в детстве им пришлось пережить похожие душевные страдания.

Вот такое чувство родства, общей связи, сотканной из психологических жестокостей, испытал Милан при взгляде на девочку. И это его очень смутило, потому что он не помнил никакой душевной раны, нарочно причиненной ему в детские годы.

Губы девочки не шевелились. Это была немая мольба. То, что она в страхе хотела крикнуть миру, очевидно, было написано на линованном листе бумаги, который она снова прижала к стеклу. Сложенный пополам лист формата А4, который она в спешке вырвала из школьной тетради.

Крик о помощи?

У Милана на глаза навернулись слезы.

– Я неграмотный, – прошептал он девочке слова, которые должен был сказать Андре. Он бы произнес их громко, даже прокричал, если бы знал, что девочка его услышит – через поднятое стекло, в гуле машин. Потому что из какого-то не поддающегося логике чувства родства он ей доверял.

Это разрывало ему сердце. Она нуждалась в помощи, а он не мог ей ничего предложить. Он понимал ее нужду, но не то, что она пыталась ему сообщить.

Πσϻστν ϻμε.

εωσ με ϻσν ρσδνωελν

Буквы на листе вытворяли перед глазами Милана то, что они делали всегда, когда он рассматривал слова: складывались в неразрешимые загадки. Принимали форму бессмысленных иероглифов.

Он посмотрел вперед, на водителя и пассажира; нужно было сделать это раньше, потому что «вольво» тронулся с места, поменял полосу и рванул в сторону Сити вверх по Хельмхольтцштрассе.

Темноволосый мужчина за рулем, блондинка на пассажирском сиденье.

Милан слишком поздно сообразил, что нужно было запомнить номер машины. Сохранить в альбоме своей фотографической памяти. Вместо этого его беспокоил вопрос, не ошибся ли он – что, если пассажиром был длинноволосый мужчина? И прежде чем Милан успел понять, что свидетель из него получится никакой, задние фары исчезли в тумане.

Кубики на зеркале заднего вида.

Единственное, что он запомнил. Вероятно, знак того, что водитель «игрок» и с удовольствием ставит на гонки.

И похищает детей?

Милан вскочил на велосипед, нажал на педали; увидел, как на следующем углу водитель включил поворотник. Затем «вольво» повернул налево, и в следующую секунду туманная столица поглотила громоздкий зеленый автомобиль с отчаявшейся девочкой на заднем сиденье.

7 Сегодня, Тегель

– Твой отец был прав. Ты ссыкло. Почему ты просто не рассказал все этой шлюхе, твоей Андре?

Милан медлил с ответом, он все еще был под впечатлением того судьбоносного момента в прошлом. Холод напольных плит старой тюремной прачечной, пробиравший его до костей, усиливал воспоминание о том промозглом зимнем дне на Гоцковском мосту. Сырая простыня, которую Зевс дал ему в порыве неожиданного милосердия, особо не помогала. Она едва прикрывала его торс и давно окрасилась в цвет крови.

– Вы не понимаете, – пробормотал он.

Взрослый, который не умеет читать и писать!

Всю жизнь Милана определяло одно-единственное слово – стресс. Стресс у автомата с проездными билетами, когда за спиной нетерпеливо щелкают языком, а у тебя перед глазами скачут буквы и цифры. Стресс в госучреждениях, где ты просишь у служащего разрешения взять формуляр с собой, чтобы спокойно заполнить его дома. Стресс от одного вида книжных магазинов и библиотек, которых он избегал, как наркодилер полицейского патруля. Хотя Милан и слышал о случаях, когда люди избегали стигматизации, решившись признаться в своей неграмотности. Но ему не везло; с ним обращались как с прокаженным, когда на собеседовании для какой-нибудь тупой работы на фабрике он даже не мог найти нужную дверь.

«Вы нормальный, молодой человек? Что с вами не так?»

Не желая больше делать из себя посмешище, Милан научился виртуозно обманывать. Еще в школе он заучивал наизусть аудиокниги по литературе, чтобы не срезаться на чтении вслух. На фабрике по производству шурупов он держал в голове складские номера более десяти тысяч единиц, которые зазубрил с отцом с помощью толстенного каталога, а в закусочной-дайнере рисовал посетителей за столиками, чтобы запомнить их заказы. Но как бы он ни старался, его жизнь, казалось, зашла в тупик. После переезда из Рюгена в Берлин – когда ему пришлось оставить всех своих друзей, а в столице с высокой анонимностью, присущей всем мегаполисам, завязать новые знакомства не получалось, – он жил в постоянном страхе, что его раскроют.

– Почему ты так этому и не научился? – спросил Зевс. Он откинулся на стуле, который принесли его люди, прежде чем закрыть дверь. За которой, вероятно, ожидали следующих приказов, как только их главарь закончит с допросом новенького.

– А ты почему не стал оперным певцом? Я свои таланты не выбирал.

Голос Милана отзывался странным эхом в глухом беленом помещении, где пахло стиральным порошком и чистящим средством.

И блевотиной.

Уже после первых предложений его вырвало, и Зевс заставил Милана вытереть рвотную массу тряпкой, прежде чем тот мог продолжить свой рассказ.

– И ты вообще ничего не можешь прочитать? Даже то, что написано у меня на футболке?

Зевс оттянул небесно-голубую футболку с белым текстом от своей худосочной груди.

Милан помотал головой.

Это отличало его от большинства функциональных неграмотных, которые, по крайней мере, понимали значение отдельных слов и даже предложений, хотя для расшифровки им и требовалась целая вечность. Он же страдал алексией – полной неспособностью овладения процессом чтения, хотя его зрение не было никак нарушено.

– Ни одного слова?

– Нет.

Зевс вздохнул и посмотрел на наручные часы.

– Ну, я рад, что ты не начал свою историю с этой сентиментальной мелодрамы. Вернемся к теме. Так что там с «вольво»?

Милан моргнул. Было достаточно одного упоминания марки автомобиля, как его снова захватило воспоминание о несчастной девочке с загадочным листком.

– Я пытался убедить себя, что ничего ужасного там не было. Ну что я видел? Лист бумаги и плачущую девочку, это могло означать все и ничего.

– Самого главного глазами не увидишь, – произнес Зевс с задумчивым выражением лица, и Милану стало интересно, знает ли он, что цитирует слова Маленького принца «зорко одно лишь сердце». Эту книгу читала ему мама. И действительно, в тот день на мосту сердце взяло верх, и он, следуя интуиции, снова вскочил в седло.

– Я погнался за ними, – сказал Милан и сразу почувствовал себя таким же обессиленным и замерзшим, как тогда. Он буквально ощущал ветер, который приходилось преодолевать в попытке нагнать машину на велосипеде. Пронизывающий ледяной ветер еще сильнее трепал волосы и одежду, когда Милан ускорялся. Не обращая внимания на светофоры и других участников движения, он пересек улицу и по тротуару покатил к Фольксваген-Центру, наугад срезая путь. Он надеялся, что из огромного дилерского и сервисного комплекса, занимавшего целый квартал, есть выезд на Гутенбергштрассе, куда на перекрестке повернул «вольво». И действительно, его смелость была вознаграждена.

Вторым шансом Милан был обязан бесцеремонно припаркованному грузовику для переезда. Седан черепашьим ходом протиснулся мимо него и направился в сторону набережной Зальцуфер. Оттуда на улицу 17 Июня. Автомобиль время от времени исчезал между автобусами и грузовиками, за светофорами или в круговом движении. Но задние фары то и дело вспыхивали в тумане перед Миланом, а будничный берлинский транспортный хаос вокруг Правительственного квартала играл ему на руку.

Погоня закончилась вблизи посольского квартала, недалеко от отеля «Интерконтиненталь» – в популярном для проживания и прогулок районе с таунхаусами и квартирами, которые простые смертные едва ли могли себе позволить.

Милан срезал путь через Тиргартен и на последних метрах снова потерял «вольво» из виду. Он бесцельно колесил по улицам рядом с «Кафе на Новом озере». Хотел уже сдаться и направиться на вечернюю смену в дайнер, как на Раухштрассе едва не столкнулся с этой семьей.

– Семьей? – спросил Зевс, которому Милан вкратце описал свою погоню.

– Да.

Милан тяжело вздохнул. Он отлично помнил, как глупо и нелепо себя почувствовал, увидев отца, мать и дочь. Совершенно выбившись из сил и запыхавшись, он спрятался с велосипедом за деревом и, ощущая себя полным дураком, наблюдал, как трое потащили свои магазинные покупки в маленькую городскую виллу.

Из-за густого тумана Милану казалось, что все происходящее снято на камеру с эффектом размытия.

«Вольво» припарковался перед красным домом из клинкерного кирпича. Вычурными эркерами и башенкой на западном флигеле он напоминал здание из сказок братьев Гримм.

Отец – темноволосый тип а-ля торговый представитель, в мятом костюме и с ослабленным галстуком – нес ящик с лимонадом. Его дочь тащила большую картонную коробку, в то время как хрупкая блондинка жена, которую он увидел только со спины, уже заходила с пакетом в дом.

«Мы ничего не забыли?» – крикнул отец, на что девочка, не оборачиваясь, ответила слегка раздраженным тоном: «Если бы мы купили еще больше, то назывались бы сейчас KaDeWe^[1]».

– А потом что? – нетерпеливо спросил Зевс.

Милан пожал плечами.

Потом все они исчезли в доме.

– Я был уверен, что сам раздул все это. Навыдумывал черт-те чего, а маленькая нахалка меня просто развела.

– И?

Милан посмотрел на свои руки. Время от времени он сжимал пальцы в кулак, в надежде улучшить циркуляцию крови.

– Затем я поехал на свою смену в ресторан. И так уже опаздывал.

Зевс закатил глаза и снял очки, чтобы протереть их подолом своей футболки.

– Я считаю, ты выбрал очень странный способ, чтобы выпросить утюг в задницу. Каток!

Имя того, кому предназначался приказ, Зевс крикнул в сторону выхода, и действительно – дверь тут же открылась, и жирдяй просунул свою башку в прачечную.

Милан, защищаясь, поднял руку.

– Стойте, подождите! Пожалуйста! Мне нужно еще кое-что рассказать, чтобы вы все поняли. Пожалуйста!

Инстинктивно он пытался отодвинуться от Зевса, но и так уже сидел, упираясь спиной в стиральную машину. Если он выберется отсюда, то больше никогда и шага не сделает в сторону прачечной. Однажды он уже испытывал сильнейшую боль в таком же кафельном помещении. В одиннадцать лет ему в голову пришла грандиозная идея – спрятаться в шахте для сброса белья, которая соединяла чулан на первом этаже с прачечной в подвале родительского дома. Он застрял и в отчаянной попытке высвободиться так неудачно повернулся, что вывихнул плечевой сустав. Родители нашли его орущим на кафельном полу. Тогда он и представить себе не мог, что боль от вывихнутого плеча ерунда по сравнению с издевательствами прожженных зэков.

– Клянусь, я не потрачу ваше время впустую, – тяжело дыша, сказал Милан.

Зевс снова взглянул на часы и свел брови. Поджал губы.

– Хочу на это надеяться. Ради тебя. – Он кивнул Катку, который молча исчез, закрыв за собой дверь. – Тогда включай следующую передачу, Полицейский.

Услышав ироничное упоминание своей старой клички, Милан вздрогнул и невольно схватился за голову; за то место, куда Андра попала бейсбольной битой.

– Не хочу выделываться, но меня уже давно не называют Полицейским, – прошептал он.

Это было много лет назад. В другой жизни. Менее болезненной.

Зевс ухмыльнулся уголками губ.

– А вот это жаль. Твой полицейский приемчик был очень оригинальным.

В следующий момент его взгляд похолодел, лицо ожесточилось и превратилось в непроницаемую маску. Пожилой мужчина нагнулся к Милану и сказал:

– Я, конечно, могу называть тебя убийцей ребенка. Если твоя история быстро не убедит меня в обратном. – Зевс снова посмотрел на часы. – У тебя еще полчаса.

8 Двумя неделями ранее

Милан оказался несправедлив к дайнеру. Обстановка там была далеко не обезличенная и избитая, как он предполагал перед своей попыткой ограбления. Он ведь видел только фотографии в Интернете с обязательным набором инвентаря. То, что все стулья, столы, таблички, даже музыкальный автомат были на самом деле из шестидесятых годов и куплены Халком, директором ресторана, как имущество обанкротившегося дайнера в Лос-Анджелесе, он узнал позднее.

Благодаря этим оригиналам, место было настолько аутентичным, насколько это возможно для американского ресторана быстрого обслуживания в мещанском районе на юго-западе столицы. Даже солонки были с патиной, а Тони, повар, раньше вообще служил в американской армии. Халк мечтал и об официантах-американцах, при этом сам шестидесятидвухлетний любитель ковбойских сапог представлял собой полную противоположность. Родом из города Айзенхюттенштадт, Харальд Ламперт был настоящим, в глубине сердца гордым «осси»^[2], который в детстве как-то сумел пережить все насмешки и издевки из-за своего невысокого роста, практически низкорослости. Сегодня он больше страдал от того, что по-русски говорил намного лучше, чем по-английски. Хотя в его случае не имело большого значения, на каком языке он объяснялся. Халк был таким же разговорчивым, как водолаз во время работы. Пожимание плечами могло быть его единственным вкладом в вечернюю беседу. Гюнтер же – согласно визитной карточке, ассистент руководителя, – наоборот, от души любил потрепаться.

– Wann ist es endlich richtig? Wann macht es einen Sinn?^[3]

Милан опоздал всего на десять минут, но «правая рука» Ламперта уже ждал его в дверях дайнера с видом палача, готового привести смертный приговор в исполнение. Что, впрочем, было не намного мрачнее выражения лица, с которым Гюнтер пребывал в хорошем настроении.

– Группа Ich + Ich^[4], – ответил Милан и припарковал свой велосипед. – Песня «So soll es bleiben»^[5]. Полидор 2007.

Гюнтер был стодвадцатикилограммовым колоссом с головой в форме мяча для американского футбола. Своими огромными лапами он мог обхватить крупные тыквы, и ходили слухи, что спортивные костюмы ему шьют на заказ, потому что его толстые руки не помещаются в готовые вещи из магазина.

У них сложился особый ритуал: Гюнтер цитировал Милану тексты из немецких поп-песен. А Милан должен был назвать ему песню и исполнителя, а также грамматическую ошибку, которая раздражала Гюнтера в этом хите.

– Должно быть «когда появится смысл». «Будет иметь смысл» скопировано из американского, и языковые эстеты вроде тебя считают это плохим немецким.

Гюнтер хмыкнул, в очередной раз удовлетворенный энциклопедической памятью Милана, которую тот регулярно снабжал информацией – ему ее вслух читали Сири, Кортана, Алиса, Алекса и другие электронные помощники.

Пар от дыхания напомнил Милану о тумане, в котором он только что гнался за машиной с девочкой. Здесь, в Шмаргендорфе, туман уже рассеялся, зато стало заметно холоднее.

– Слишком поздно, – проворчал Гюнтер, глядя на свои часы.

– Die Arzte^[6], – пошутил Милан, прекрасно зная, что это уже не продолжение викторины. – 1984-й, их дебютный альбом «Дебил», Си-Би-Эс, Шалльплаттен ГмбХ.

– Говнюк, – отреагировал Гюнтер, но улыбнулся, что считалось редкостью. Из-за внешности вышибалы в ночном клубе Гюнтера часто недооценивали. Он получил ученую степень кандидата экономических наук и был не только помощником Халка, но и менеджером сети его компаний, о которой Милан знал только в общих чертах. Кроме дайнера, Ламперт якобы владел еще тремя закусочными, автозаправкой и маленьким отелем в Баварии, но казалось, что девяносто процентов своего времени он проводил в Шмаргендорфе, в полуподвальном помещении, служившим офисом ресторана. Конечно, если Гюнтер его куда-нибудь не вез. Потому что, помимо обязанностей бухгалтера и менеджера, «правая рука» Халка был также его шофером, организатором поездок и советником по безопасности.

Милан по сей день благодарил судьбу, что при попытке ограбления он наткнулся не на Гюнтера. Просто у того был доступ к сейфу и оружейному шкафу, и он вряд ли ограничился бы бейсбольной битой.

– Халк на месте? – спросил Милан, пытаясь протиснуться мимо Гюнтера.

Тот вытянул руку и притормозил Милана.

– Сегодня поминальная пятница, забыл?

Уже три года каждую пятницу директор приносил цветы на могилу своей жены, которую потерял в автокатастрофе. Как правило, в сопровождении Гюнтера. Возможно, тот как раз ждал шефа здесь снаружи, чтобы отвезти на Целендорфское кладбище на Онкель-Том-штрассе. Семейная могила Лампертов располагалась недалеко от могилы Геца Георге^[7].

– Ты вообще знаешь, какого наказания заслуживает тот, кто называет босса Халком? – Резким рывком Гюнтер открыл дверь дайнера, едва не сорвав ее с петель, сделал псевдогалантное движение рукой внутрь ресторана, затем дьявольски улыбнулся и ответил на собственный вопрос: – Оно ожидает тебя внутри, Милан.

9 Четыре часа спустя

– Эй, у вас все в порядке?

Старик не шевелился уже минут тридцать. Возможно, он заснул, но в случае с пожилыми людьми в голову невольно закрадывалась нерадостная мысль, если они – с седыми растрепанными волосами, чуть сгорбившись и поникнув – сидели в дальнем углу ресторана. И не двигались.

Было уже полшестого, и ресторан словно вымер. «Мертвая фаза», как Халк называл переходное время между последними обеденными и первыми вечерними гостями. Гюнтер не преувеличил, когда назвал предстоящую работу «наказанием» для Милана. Отмечающие мальчишник гости оккупировали две трети ресторана, и их нисколько не заботило, что Милан был единственным официантом в дайнере. В любой другой день он бы проклял все на свете. Но сегодня даже не возражал, работа отвлекала его от позорно проваленного сеанса парной терапии, который, скорее всего, ставил точку в их с Андрой отношениях.

Лишь два часа, а также тридцать семь прохладительных напитков, двадцать четыре хот-дога, одиннадцать закусок начос, десять салатов и более двадцати порций ребрышек спустя у него появилась первая возможность передохнуть.

Халк понаблюдал за происходящим минут пятнадцать и, убедившись, что у Милана все под контролем, направился наружу к Гюнтеру. Как всегда молча и с насмешливой улыбкой на губах – он нацеплял ее каждый раз, когда Милан принимался рисовать гостей со значками, соответствующими их заказам. Кружок для гамбургера, черточка для стейка, Х для шейка. К счастью, на электронной кассе нужно было только выбрать картинку блюда, а затем отнести распечатанный чек на стол. Милан не проверял деньги. Он ждал, пока гости встанут и покинут ресторан, затем сортировал купюры и монеты по форме, размеру и цвету и убирал в кассу.

Когда было поспокойнее, как сейчас, он прилагал больше усилий и рисовал гостей по возможности детально. Обращал внимание на особые приметы – родинки, ямочки, шрамы от бритья или обкусанные ногти. Тогда и пар шел от горячей чашки кофе, и свет уличного фонаря падал через окно ресторана на столик номер 19, самое нелюбимое место в дайнере, потому что оно находилось рядом с туалетами. Тем не менее старик сел именно туда.

– Я могу принести вам что-то еще?

Посетитель не взглянул на Милана, хотя тот стоял прямо перед ним. Единственное, по чему Милан мог определить, что мужчина еще дышит, была ложка в его усыпанной старческими пятнами руке. Медленно и бесшумно он помешивал кофе в чашке, которую заказал полчаса назад и из которой еще не сделал ни глотка. Эта странная, немного пугающая картинка врезалась в фотографическую память Милана. Он знал, что должен будет нарисовать это позже, просто чтобы выкинуть из головы. Так же как он воспользовался последними десятью минутами спокойствия в дайнере, чтобы зарисовать эпизод на светофоре.

Благодаря своей способности сохранять воспоминания в виде картинок, ему удалось точно передать глаза девочки с блестящими, как ртуть, слезами в них. Он помнил каждый сгиб на листке с потрепанными краями, который она прижимала к стеклу, а также форму и начертание каждой отдельной, поспешно написанной буквы, которые он мог в точности воспроизвести, не понимая значения сообщения.

Πσϻστν ϻμε.

εωσ με ϻσν ρσδνωελν

– Может, свежий кофе?

Мужчина наконец-то пошевелился и поднял на Милана уставшие глаза с желтоватыми белками. На нем было коричневое шерстяное пальто с протертыми локтями. Он начал его расстегивать – Милан ожидал почувствовать неизбежный запах, сопровождающий жизнь на улице, и удивился, когда в нос ему ударило не облако из пота, мочи, грязи, холодного табака и алкоголя, а аромат пряного дорогого мужского парфюма.

– Нет, спасибо, – сказал старик и, добродушно улыбнувшись, снял пальто.

– Тогда что-нибудь другое? Может, что-то перекусить?

Гость помотал головой и сделал приглашающее, почти элегантное движение рукой.

– Я хотел бы, чтобы вы присели ко мне.

Милан огляделся. Кроме них двоих, в ресторанной зоне никого не было. Халк снова сидел внизу в кабинете, а повар Тони воспользовался ситуацией и курил перед дверью. Но Милан все равно ответил:

– Персоналу, к сожалению, запрещено садиться за столик к гостям.

Мужчина кивнул, как будто рассчитывал на такой ответ. Он пригладил рукой волосы – правда, безрезультатно – и прищелкнул языком, что вызвало у Милана дежавю. На мгновение показалось, что он уже видел этого мужчину.

– Это не займет много времени. Я специально ждал, пока мы останемся одни.

Милан наморщил лоб.

– Зачем?

– Я хочу вам кое-что передать.

Гость приподнял край свитера грубой вязки с красным узором, и Милан понял, что старик снял пальто не потому, что ему стало жарко. Иначе он просто не смог бы добраться до маленькой коробочки, которая лежала у него в поясной сумке.

– Что это?

Мужчина поставил крошечную картонную коробку перед собой на стол. Она была размером с кубик Рубика, белая и без надписей.

Шляпная коробка для эльфа.

– Подарок.

10

Милан рассмеялся:

– Чем я такое заслужил?

Мужчина снова сделал приглашающее движение рукой.

– Откройте.

Милан взглянул в окно: на тротуаре, под навесом соседнего цветочного магазина стоял Тони и, улыбаясь, пялился в экран телефона.

– Мы знакомы? – спросил он.

– Пожалуйста, откройте.

Милану стало любопытно. А так как этот разговор и его возможный поворот были однозначно интереснее, чем перспектива торчать одному за стойкой с блокнотом для рисования, он сделал мужчине одолжение – сел и открыл коробку.

Внутри оказался маленький пластиковый контейнер, напоминавший баночку со жвачками, только запечатанный и неподписанный.

Милан повертел банку в руке.

– Что это?

– Лекарство. Таблетки.

Он быстро поставил упаковку обратно на стол, как горячую тарелку, к которой нельзя было прикасаться голыми руками.

– Зачем?

Мужчина кивнул, но на вопрос Милана не ответил.

– Принимайте по одной каждый день.

Ну конечно, подумал Милан. У старика явно не все дома.

– Очень вам благодарен, но я абсолютно здоров.

– Это не так. – Старик вскинул руку, и Милан, собиравшийся уже подняться, остался сидеть. – Мой вам совет, возьмите эти таблетки, – заговорщически сказал он. – Мне стоило больших усилий принести их вам.

Милан начал сердиться. Посетитель посетителем, но он не обязан нянчиться с каждым сумасшедшим.

– Назовите мне одну причину – почему я должен это делать? – Он задал последний риторический вопрос, чтобы завершить разговор. Но неожиданный ответ старика заставил его замереть на месте.

– Если будете принимать эти таблетки, господин Берг, возможно, вы опять сможете читать.

11

Дело было даже не в чудовищности того, что этот незнакомый пожилой мужчина знал, как его зовут, да еще и владел самой его интимной тайной.

А в том слове, которое он использовал и которое засело в сознании Милана, как заноза под ногтем.

Опять.

– Что вы хотите этим сказать? Я никогда не…

Милан испуганно замолк. В ужасе, что едва не признался постороннему человеку в своей неграмотности. К тому же, что вообще никогда не умел ни читать, ни писать.

Опять сможете читать…

– Думаю, вы меня с кем-то путаете, – сказал он и поднялся.

– Пожалуйста, выслушайте меня. Я сожалею о том, что тогда произошло. Что с вами сделали.

– Я не знаю, о чем вы говорите.

– Да. В том-то и весь ужас. И я хочу это исправить.

Милан схватился за шею, в которой, казалось, застрял десятикилограммовый комок – что еще могло так стянуть горло.

– Вам лучше уйти, – сказал он. Милан интуитивно чувствовал опасность, в то время как его мозг еще искал рациональное объяснение для странного поведения мужчины.

– Я уйду. Но вы ведь будете принимать эти таблетки?

«Ни за что».

– Вы, наверное, ошиблись, – пробормотал Милан. На самом деле ему было ясно – это не совпадение, что старик прямо сказал о его безграмотности.

«Кто еще об этом знает? Кто, кроме моего…»

Тут Милана осенило.

– Подождите… – Он направил указательный палец на старика. – Это были вы? Вы сегодня утром приходили к моему отцу в дом престарелых?

«Кстати, сегодня утром о тебе спрашивал какой-то мужчина… Он не захотел называть свое имя… Голос показался мне знакомым, старый хрыч, какой-то странный…»

– Милан?

Он развернулся к барной стойке. Там стояла Андра, прямо под старыми вокзальными часами, которые показывали ровно 18 часов. Она переоделась в лоскутное платье и джинсы с шахматным узором. Ее волосы были собраны в хвост, помимо носового кольца в неярком свете барной стойки поблескивал пирсинг в брови. Бирюзовая сережка-гвоздик с жемчужиной была новая, видимо, Андра только что это сделала. Скорее всего, самостоятельно, как и все свои пирсинги от пупка до языка.

Милан не заметил, как Андра вошла в дайнер, вероятно, вместе с Тони, который как раз направлялся на кухню. Он не рассчитывал на то, что она придет, – Андра сегодня не работала. Через полчаса в вечернюю смену должны были выйти два студента.

– Можешь подойти на минуту? – крикнула она ему. Ее грустный взгляд подействовал на него как магнит. Она была обижена, ничего удивительного – он бросил ее одну на сеансе парной терапии и все испортил. Перед этим, когда Милан пытался отвлечься, рисуя странного гостя, в нем зародилась надежда, что еще можно что-то спасти. Если Андра даст ему возможность подойти и обнять ее.

И сказать ей правду! Между тем ситуация была для этого абсолютно неподходящая. Он не мог просто так отпустить старика, который уже достал из поясной сумки купюру в десять евро.

– Подождите минуту, я сейчас к вам вернусь, – попросил он странного гостя, не взяв у него ни денег, ни таблеток.

Старик пожал плечами, и Милан отошел от его столика.

На ватных ногах, с дрожащими коленями он направился к барной стойке. С каждым шагом, который приближал его к Андре, сердце Милана билось все сильнее.

– Послушай, мне очень жаль, – начал он с извинений. Но она не дала ему продолжить. Притянула к себе и обняла. Милану стало так хорошо, так спокойно.

– Нет. Это мне жаль, – прошептала она ему в ухо. – Я перегнула палку. Наверное, для парной терапии еще слишком рано.

Ему хотелось отстраниться от Андры, чтобы заглянуть ей в глаза. В то же время он хотел чувствовать ее как можно ближе во время своего признания.

– Нет, нет, это все моя ошибка, моя вина. Я…

Его отвлек хлопок входной двери за спиной. Милан высвободился из объятий Андры и взглянул на столик номер 19, за которым уже никто не сидел. Осталась только невыпитая чашка кофе. И маленькая белая баночка с таблетками.

– Черт, – сказал он и посмотрел в окно вслед старику, который шел, с трудом преодолевая ветер. Даже со спины он казался грустным и потерянным.

– Он не расплатился? – спросила Андра, бросив взгляд на блокнот Милана для рисования, лежавший на барной стойке.

Милан помотал головой.

– Дело не в этом. Извини. У меня сейчас был контакт третьей степени.

– Охотно верю. Почему здесь написано «Помоги мне»?

Андра взяла блокнот в руки и ткнула в последний рисунок, который набросал Милан.

Πσϻστν ϻμε.

– Ах, это. – Он покачал головой и криво улыбнулся, давая понять, что картинка не имеет никакого значения. И действительно, странная встреча со стариком уже заставила его забыть то нелепое преследование сегодня днем. То, что Андра дала ему еще один шанс, было сейчас важнее всего остального на свете.

– Это была просто детская шутка. По дороге сюда одна девочка в машине сделала из меня полного идиота.

Андра захотела узнать больше, и Милан рассказал ей всю историю; как он думал, что ребенка похитили, а она просто возвращалась с мамой и папой из магазинов.

– Я бы тоже начала преследование, – согласилась с ним Андра. – Особенно, прочитав вторую строчку.

– А что там? – вырвалось у Милана.

– Что там? – Андра рассмеялась и ткнула в соответствующее место на рисунке.

Πσϻστν ϻμε.

εωσ με ϻσν ρσδνωελν

– Ты что, больше не можешь разобрать собственный почерк?

И тогда она еще раз прочитала сообщение целиком. Два предложения, которые все изменили:

«Помоги мне.

Это не мои родители».

12

– Красный.

– Ты дальтоник? – спросила Андра, покосившись на Милана, еще раз нажала на газ и пронеслась на своем черном «мини» через перекресток.

«Нет. Цвета я хорошо различаю. В отличие от букв».

– Был красный, а ты едешь слишком быстро, – прокомментировал Милан.

– Был кроваво-зеленый. А ты самый плохой пассажир на свете.

– Говорит женщина с четырьмя пунктами во Фленсбурге^[8].

– Мужчине, у которого даже водительского удостоверения нет. Когда ты будешь сдавать на права?

«Как только смогу прочитать экзаменационные вопросы. В другой жизни».

Милан уже рассказывал Андре, что сначала у него не было денег, а потом времени, чтобы записаться в школу вождения. Но она знала, что благодаря его занятиям на «одолженных» машинах у Милана был опыт вождения, которому могли позавидовать многие опытные водители.

Андра так резко прибавила скорости, что Милана вдавило в сиденье.

У него начиналась головная боль, и Милан подумал, нет ли у него с собой ибупрофена, что, в свою очередь, напомнило о таблетках, которые пожилой мужчина оставил на столе в дайнере.

«Если будете принимать эти таблетки, господин Берг, возможно, вы опять сможете читать».

Милан выбросил их вместе с ресторанными пищевыми отходами в контейнер во дворе. Сейчас он досадовал на себя из-за такого эмоционального поступка. Нужно было отнести их в аптеку и попросить сделать анализ. Но после встречи с Андрой он выбросил их в мусорный бак.

– О’кей, тогда поехали.

Андра щелкнула по какой-то кнопке на руле, и на бортовом компьютере приборной панели появилось меню навигатора.

– Вводи.

– Что?

У Милана начали потеть ладони и затылок, как всегда, когда ему нужно было что-то писать. Вообще-то он собирался признаться во всем Андре еще в дайнере, но упустил момент, а сейчас была неподходящая обстановка. То, что он планировал ей сказать, было настолько важно, что Милан хотел смотреть Андре в глаза и держать ее за руку. И то и другое было невозможно во время езды.

– Как что? Адрес виллы, конечно.

Это была ее идея, но Андре не пришлось долго уговаривать Милана еще раз туда съездить. К вилле. К девочке с таинственным сообщением.

«Это не мои родители».

Его подмывало спросить, почему она сама не введет адрес в навигатор. Андра ведь считала себя настолько многозадачной, что уже дважды попадалась с телефоном за рулем. Но сейчас не находилось ни одной убедительной причины, которая могла бы заставить ее отвлечься от дороги. В то время как у него на пассажирском сиденье не было другого занятия, кроме как смотреть на мокрый снег, который превращал нормальный берлинский транспортный хаос в опасное для жизни скольжение на колесах.

– Я не запомнил название улицы, – солгал Милан. – Это было где-то рядом с «Кафе на Новом озере».

– Значит, на улице Катарина-Хайнрот-Уфер. Ладно, введи так.

«Скорее я соберу ускоритель частиц из всякого хлама в твоем бардачке».

– Ты не знаешь, как проехать к Тиргартену? – спросил он.

– Я не знаю, перекрыта ли еще Лиценбургерштрассе. А навигатор поможет объехать пробки, так что хватит трепаться. Там впереди мне нужно решить, как ехать – по Гогенцоллерндамм или по Кантштрассе.

– У тебя нет голосового помощника? – Милан в последний раз попытался вытащить голову из петли.

Сири уже много раз его спасала. Она читала ему мейлы, СМС, сообщения в Ватсапе и вводила его ответы, которые он просто наговаривал в смартфон. Неизбежно возникавшие при этом ошибки большинство даже не комментировало. В век эмодзи, когда сообщения второпях набирали перед телевизором, за рулем или во время еды, практически никто не обращал внимания на правописание.

– Милан, я не понимаю, зачем мы столько времени это обсуждаем, просто введи, пожалуйста…

Входящий звонок, который сменил меню навигатора на фотографию темноволосой девочки, спас Милана.

– Эй, мама, где ты?

Луиза. Тринадцатилетняя дочь Андры. Девочка в самом расцвете пубертатного периода, увлеченная крав-мага и кикбоксингом. Уже скоро темпераментный подросток сможет ударить так же сильно, как ее мать, в этом Милан был уверен.

– Я еду с Миланом по делам, мы скоро вернемся, малышка. Черри еще там?

Черри была лучшая подруга Луизы, вечно недовольная и неразговорчивая, как считал Милан, но, возможно, тринадцатилетние девочки в принципе не открывали рот, когда сталкивались с полуживыми – какими они, наверное, воспринимали взрослых типа него.

– Да, мы смотрим Ironman^[9].

Андра нахмурилась, повернула на Гогенцоллерндамм и показала водителю грузовика, который не дал ей сменить полосу, средний палец. Милан неосознанно выдохнул. Андра приняла решение, вводить в навигатор больше ничего не нужно.

– Разве вы не собирались делать домашнее задание?

– А разве ты не собиралась поставить еду в микроволновку?

Милан не понял, кто из них первым положил трубку, во всяком случае, фото Луизы исчезло, а на его месте снова появился фрагмент карты.

Он ткнул на флажок цели на дисплее, но Андра, как и ожидалось, дала отбой.

– Теперь уже не надо ничего делать. Я выбрала самый короткий путь. Лучше молись, чтобы мы не застряли из-за дорожных работ в районе «Урании».

– А то что? – улыбнулся Милан.

– А то… – Какая-то мысль омрачила лицо Андры.

Сначала Милан решил, она увидела что-то на дороге. Но перед ними краснели одни лишь сигналы торможения, которые отражались на сыром асфальте и тянулись полосами по мокрому от дождя лобовому стеклу.

Андра одарила его быстрой виноватой улыбкой, и у Милана усилилось чувство, что ее что-то беспокоит.

Он понимал, Андру сейчас нельзя торопить. Он знал эти перепады настроения своей подруги, для которых часто не было никакого очевидного повода. Вероятно, она только что подумала о неудачном сеансе парной терапии сегодня утром и о проблемах в их отношениях. Проблемах, которые были настолько большими, что даже не допускали вопроса «а иначе что…» в каком бы то ни было будущем.

«Проблемы, которые создаю я один».

Весь оставшийся путь оба молчали; лишь когда проехали отель «Интерконтиненталь» на Будапестерштрассе, Милан указал Андре дорогу, которую сохранил в памяти.

В отличие от сегодняшнего утра они не стали останавливаться на безопасном расстоянии от виллы. Так как все равно собирались позвонить в дверь, могли припарковаться под голым аллейным деревом прямо перед дверью.

– Это было здесь? – удивилась Андра, выходя из машины.

– Да.

– Сюда семья заносила свои покупки?

Милан приложил руку козырьком ко лбу, безуспешно пытаясь защитить лицо от мокрого снега. Он дрожал, но его знобило не от ненастной погоды.

– Отец, мать, девочка, да.

Во рту у него пересохло. С каждым шагом, который он делал к кованым садовым воротам, невидимая петля на шее затягивалась все сильнее.

– Не обижайся, Милан. Но я как-то не могу себе такое представить.

– Знаю, – ответил он. Милан посмотрел наверх, на башенку виллы, которая возвышалась на фоне черного неба. – Я понятия не имею, что здесь происходит, Андра. Я сам не верю своим глазам.

13

Красная клинкерная вилла по-прежнему стояла на месте. Она не исчезла и не была разрушена. Но Милану все равно казалось, что она растаяла в воздухе у него на глазах.

– Здесь что-то не так, – пробормотал он, Андра с ним согласилась.

– В эту дверь? – спросила она.

Милан кивнул. Он видел, как они заходили именно в эту дверь.

Впереди женщина. Мужчина. Затем девочка.

«Если бы мы купили еще больше, то назывались бы сейчас KaDeWe».

Хотя «дверь» было неправильным словом.

Отверстие подошло бы больше.

Утром Милан взглянул лишь мельком. Он был настолько сконцентрирован на людях, что на остальное не обратил внимания. В тумане он все равно не смог бы лучше рассмотреть вход в дом.

Да и зачем?

Но сейчас не возникало сомнений, что за открытую дверь он принял дыру в стене. Кое-как загороженную металлическим листом, какими обычно закрывают вход на стройку.

Или в пустующие дома.

Так вилла и выглядела. За окнами без штор не горел свет. Из труб соседних домов в вечернее небо поднимался дым, здесь же ничто не указывало на то, что внутри виллы было хоть на один градус теплее, чем снаружи, где температура стремилась к нулю.

Ни одного признака жизни, зато в палисаднике стояла риелторская табличка.

Πρσδαεωζχ

Милан догадывался, что это означает. Табличка склонилась к покрытой снегом лужайке, словно уже давно сопротивлялась ветру.

Или как будто ее поспешно подняли.

– Ты абсолютно уверен, что это было здесь? – спросила Андра, пока Милан жал на кнопку звонка на одной из колонн ограды палисадника. Как и ожидалось, звонок не работал.

– Да, оглянись вокруг. – Его теплое дыхание застыло хрупким облачком между их лицами. – Везде только съемные и многоквартирные дома. Вот единственная вилла. Это было здесь.

– Странно.

Он поднялся по лестнице и подергал металлическую пластину. Заметил, что ее даже не прикрутили.

– Просто прислонили.

– Тогда все гораздо проще, и мы можем войти, – заявила Андра, вытаскивая сотовый телефон и включая на нем фонарик. – Слушай мою команду, – прошептала она. – Ты идешь первым!

Милан улыбнулся заезженной шутке, но сделал, что ему велели, и сдвинул лист в сторону. Лишь настолько, чтобы они смогли проникнуть внутрь.

Прихожая, которая в таких домах, вероятно, называлась холлом, встретила непрошеных гостей с неприязнью. Холодом, мраком, спертым воздухом.

Милан попробовал выключатели, хотя и не рассчитывал, что люстра над лестничной галереей зажжется. Других светильников он не нашел, даже с помощью фонарика на своем телефоне. На вилле их просто не было, как и мебели, картин, тепла и признаков жизни.

– Взгляни-ка на это!

Пока Милан любовался перилами расходящейся в две стороны лестницы, Андра прошла в боковую комнату, которую раньше, вероятно, использовали как библиотеку. Встроенные, до потолка, стеллажи из массивного темного дерева занимали все стены в слегка овальном помещении, оставляя место лишь для холодного камина.

– Вполне себе уродливо, – отозвался Милан о самой для него бесполезной комнате во всем доме.

– И как-то не по себе. Абсолютно пустые стеллажи. За исключением вот этого антиквариата.

Она посветила на допотопный телефонный аппарат, который стоял рядом с камином на нижней полке и выглядел таким массивным, что казалось, одной рукой трубку даже не поднять.

– Думаю, такой дисковый телефон я видела в последний раз лет двадцать назад у моей бабушки, – сказала Андра. Но Милан слушал ее вполуха. Его внимание привлекла бумажка рядом с телефоном.

Даже когда Андра сказала: «Не знаю, как тебе, но мне кажется, проверять здесь каждую комнату не имеет смысла», он ей не ответил.

«Что, черт возьми, здесь происходит?» – спрашивал он себя.

Сначала взывающий о помощи листок за стеклом автомобиля, затем якобы тихая семейная идиллия. А теперь вилла, в которой, судя по запаху, уже несколько лет никто не живет?

– Все указывает на то, что мы не в том доме, – сказала Андра, но Милан помотал головой.

– Все, кроме этого.

Он протянул ей бумажку, которая оказалась фотографией.

– Вот черт, – прошептала Андра и отвела сотовый телефон в сторону, потому что иначе изображение отсвечивало и его было трудно рассмотреть.

– Это она?

Милан кивнул. Очевидно, фотографа больше интересовал задний план: пологий берег озера и группа уток, которых кормили на пляже. Изображение девочки на переднем плане получилось слегка размытым, лицо находилось в тени лиственного дерева, и она была года на два младше. Но это была она. Без сомнения.

Те же самые пшеничные волосы, высокий лоб, глаза цвета хаки.

И глубокая меланхолия во взгляде, которая вызвала у Милана то необъяснимое чувство родства.

– Она выглядит точно как на твоем рисунке. – Андра перевернула фотографию. – Я не знаю, что все это значит, Милан…

– Здесь ты не одинока.

–…и во что ты меня сейчас втягиваешь. Но, по крайней мере, теперь мы знаем, как ее зовут.

К счастью, Андра прочла надпись на обратной стороне фотографии:

– «Зои, лето на озере».

Зои?

Это красивое имя встречается нечасто. Милан невольно задумался, когда же слышал его впервые и осознанно. Тогда, в пляжном кемпинге на острове Рюген. От девочки с книгой в руках.

– Посмотри, вот здесь, карандашом. – Андра была озадачена.

– Что?

– Без понятия. Какая-то комбинация из букв и цифр. Похоже на пароль.

ξ15α12φ2β1–2φ18β1α13φ61

– Я не могу это расшифровать, – честно признался Милан.

Он, как всегда, видел только картинку. Бессмысленный набор иероглифов. Только в отличие от того, когда он смотрел на таблички с названиями улиц, формуляры или газетные заголовки, вид этих значков не вызывал у него чувства стыда или неполноценности. Они смущали его иначе. Он не мог этого объяснить, но символы были как-то связаны с детским воспоминанием. Словно он уже видел эту или похожую картинку.

Даже хуже: как будто было время, когда он мог расшифровать таинственное сообщение на фотографии.

– Г15А12С2Б1-2С18Б1А13С61, – прочитала Андра. На последней цифре она вскрикнула и выронила фотографию. Милан не мог винить ее за это. Он тоже вздрогнул от неожиданности. Никто не мог рассчитывать на этот звук в мертвом доме.

Но звонил телефон.

Тот самый допотопный стационарный дисковый телефон, трубка которого почти сопротивлялась тому, чтобы ее подняли. Словно пытаясь уберечь Милана от разговора.

14

– Кто вы?

Голос звонившего звучал низко и все равно немного гнусаво. Милан представил себе здоровенного парня, у которого были проблемы с носовой перегородкой. Возможно, голос подходил темноволосому типу, которого Милан принял за торгового представителя. Тот был как минимум метр восемьдесят пять ростом, и костюм на нем не болтался, когда он – очевидно для вида – входил в эту виллу.

– И что вы делаете в этом доме? – был второй вопрос мужчины.

Андра, которая прижимала голову к уху Милана, помахала рукой, давая понять, что лучше положить трубку.

Но Милана сжигало любопытство.

Насколько он мог оценить, голос звонившего не был ни изменен, ни искажен. В первый момент Милан обеспокоился, но ему не пришло в голову, что это может быть хорошим знаком. Все-таки это он проник в чужую собственность, и если звонивший узнал о вторжении в результате сработавшей сигнализации, то скорее Милану нужно скрывать свою личность. Он на плохом счету у полиции. И хотя у него не было еще ни одной судимости, его многократно вызывали в суд и относили к разряду мелких преступников.

– Честно? – спросил Милан и решил сказать мужчине правду. – Я не знаю. Сегодня утром я думал, что стал свидетелем похищения. И след ведет в эту виллу.

Краем глаза он увидел, что Андра нахмурилась и закрыла глаза. Очевидно, она была несогласна с его честным ответом.

– Значит, вам стало любопытно? – уточнил мужчина.

– Скорее, я был озабочен.

– Хорошо. Тогда сейчас ваша очередь.

– Что вы имеете в виду?

У Милана возникло непреодолимое желание пройтись по комнате, но он не мог, потому что Андра хотела слушать разговор дальше. К тому же стационарный аппарат слишком ограничивал того, кто привык говорить по беспроводному телефону.

– Я вам сейчас объясню, – сказал мужчина на другом конце провода, – но попрошу вас навсегда запомнить этот момент. Что бы в дальнейшем ни произошло, все это случится, потому что вы начали.

– Что начал?

– Вы запустили цепочку событий. Вы последовали за нами. Проникли в этот дом. Я вас ни к чему не принуждал. Это была ваша добрая воля. Ваше решение. И с его последствиями вам придется жить.

– Я лучше положу трубку.

– Это не изменит того, что теперь случится.

– Что?

– Мне придется убить.

– Меня?

– Чушь. Девчонку, конечно.

– Зои? – вырвалось у Милана, от которого ускользал этот казавшийся все более нереальным разговор.

– Откуда вы знаете это имя? – бесцеремонно спросил звонивший, сумев при этом изобразить искреннее удивление. Он даже рассмеялся, а потом надменно добавил: – Хотя в принципе мне все равно. Лучше поговорим о том, как вы можете предотвратить самое страшное.

– Самое страшное? – В голос Милана закрались хрипящие нотки, горло внезапно онемело. – Чего вы от меня хотите?

– Не много. Всего лишь 162 366 евро и 42 цента.

– Вы в своем уме?

Милан не сдержался и сделал резкое движение, но Андра уже отошла от него на шаг. Рот у нее был открыт. Он сам в шоке лишь пожал плечами. Одна только абсурдно высокая, к тому же неровная сумма (за девочку, которую он даже не знал), была доказательством невменяемости звонившего.

– Да, некоторые люди считают меня психопатом. Но это не имеет значения. Сумасшедший ли я или осознаю последствия своих действий: я убью девочку, если не получу от вас выкуп до 20:15 в понедельник.

Теперь рассмеялся Милан. Эхо разнеслось по пустой вилле криком кошки, которой наступили на лапу.

– Не считая того, что я не смогу наскрести даже 162 евро, какие уж там тысячи, почему я? Какое, черт возьми, отношение я к этому имею?

После короткой паузы шантажист сказал:

– Я же сказал, вы сами во все ввязались. Это мог быть любой, видевший сегодня девочку на заднем сиденье. Но вы единственный, кто отреагировал. Мы часами ездили по кругу, мимо так называемых ближних. Все оставались равнодушными или безразличными. Только вы – нет.

Милан в изумлении переложил трубку к другому уху.

– И за свое небезразличие я должен платить?

– А кто еще?

Он постучал себя по лбу.

– У вас не все дома. Я кладу трубку и звоню в полицию.

Мужчина рассмеялся:

– И что же вы им скажете? Что незаконно проникли в дом, который не принадлежит ни вам, ни мне и уже много лет не может найти покупателя из-за асбеста в кровле? Если хотите зря потратить свое время, пожалуйста. На вашем месте я бы лучше подумал, как достать деньги. Кстати, меня зовут Якоб. А вас?

– Почему я должен представляться?

– Мне кажется, гораздо вежливее, если мы будем обращаться друг к другу по имени.

– Никаких разговоров больше не будет.

– Боюсь, это не так. Дайте мне ваш номер мобильного.

Милан помотал головой:

– Ни за что. Все это меня не касается. Я не собираюсь играть в ваши психологические игры. Я…

Душераздирающий крик, громкий и мучительный, прорвался по проводу и оглушил Милана так, что он ощутил боль даже в зубах. Андра, стоявшая на расстоянии метра, тоже его услышала и в ужасе уставилась на Милана.

– Что это было? – спросил Милан, хотя догадывался, какой последует ответ.

– Признак жизни, – ответил похититель. – Девочка пока дышит. Но это очень изменчивое состояние. Так что, пожалуйста, – мужчина нетерпеливо прищелкнул языком, – скажите мне наконец ваше имя и дайте номер телефона. Если, конечно, не хотите, чтобы я степлером всадил ей вторую скобу в палец.

15 Зои

Они солгали.

– Мы ничего тебе не сделаем, – сказали они ей. – Просто поиграем в одну игру.

Это было таким же обманом, как и костюм Якоба, который он купил для этой аферы, чтобы произвести нужное впечатление на Милана, если тот будет за ним наблюдать. Как и искусственные зубы этого псевдожиголо, который, на взгляд Зои, был слишком молод для ее матери. Со своей фальшивой улыбкой, фальшивым загаром и фальшивыми имплантами, которые ему пришлось вставить после драки в баре.

Только его имя Якоб было настоящим – настолько этот кретин был уверен, что в конце уберет всех свидетелей.

Что выйдет сухим из воды.

И как только все могло зайти так далеко? Почему она давно не сбежала?

«Я бестолковая и трусливая».

Поэтому она сейчас лежала здесь, с окровавленным большим пальцем: в нем все еще торчала скоба, которую подонок загнал пневматическим степлером ей под ноготь.

Зои проклинала Якоба, который ни за что не оставит ее в живых, когда все закончится.

Это было понятно даже ей.

Мисс Причуда или Странная Зои, как одноклассники называли ее в школе.

Когда Якоб оставил ее одну – разумеется, не обработав рану, – она кое-как обмотала палец куском грязной простыни, чтобы остановить кровь. В трейлере, где ее заперли, ничего другого она не нашла. Эта уродливая, покрашенная мерзкой водоэмульсионной краской развалюха словила бы косые взгляды даже на свалке металлолома.

– Аххх! – Сидя на клетчатом угловом диванчике автофургона, Зои стянула ткань с пульсирующего пальца. От одного этого движения боль пронзила ее левую руку от ладони до самого плеча. Кровь была повсюду. Слишком много, чтобы разглядеть серебристое ребро скобы в ногтевом ложе. Поэтому Зои засунула большой палец в рот и начала сосать, как маленький ребенок.

«Черт, я снова оказалась набитой дурой».

Уже в начальной школе над Зои смеялись из-за того, что она соображала медленнее, чем другие в ее возрасте. Просто у нее в голове одновременно роилось столько мыслей, что ей приходилось останавливаться, чтобы их отсортировать.

И вообще, как можно изучать узор на панцире жука-короеда, пролетая мимо него, как резиновый мячик. Какой смысл торопиться по жизни, если в конце тебя никто не ждет?

Глупая и умственно отсталая – считало большинство, когда она замолкала в середине предложения, потому что в голову ей пришла очередная идея. И в первую очередь, Линн.

Окружной врач на год отсрочил зачисление Зои в школу, по этому поводу ее мама произнесла на седьмом дне рождения дочери речь, которую завершила словами: «Зои не глупая. Просто у нее не очень получается думать».

С тех пор она никогда больше не называла ее мамой, мамочкой или матерью. Только по имени.

Если вообще как-то называла.

Зои вытащила большой палец изо рта. Наконец она увидела алюминиевую скобу, пусть и на секунду, потому что кровь снова хлынула из раны. Зои все равно постучала указательным пальцем правой руки по месту, где болело сильнее всего, что вызвало новую волну боли до самого плеча.

А что будет, если она попытается вытащить скобу из раны своими обкусанными ногтями?

«Черт! Сама виновата. Я сама во всем виновата».

Конечно, было глупо доверять Якобу. Садиться к нему и Линн в автофургон. Идти в пустую виллу. Верить обещанию, что они ей ничего не сделают.

Странная Зои.

Хотя все они ошибались в одном пункте.

Возможно, Зои требовалось больше времени на какую-то мысль, с которой другие справлялись гораздо быстрее. Зато она думала тщательнее. И страх подстегивал ее мыслительные процессы. Не скорость, но интенсивность.

Когда Зои было страшно, когда на затылке выступал холодный пот (как сейчас), ей в голову приходили идеи, о которых другие даже мечтать не могли.

Например, оставить шифр на фотографии. Для этого она воспользовалась дурацким снимком из своей сумки и карандашом для подводки глаз.

Разумеется, она могла написать на нем простое сообщение. Как на листке в автомобиле.

«Помоги мне. Это не мои родители».

Но если бы Линн или Якоб это обнаружили, то одним ударом в висок – так они перетащили ее, потерявшую сознание, из виллы в автофургон – она бы не отделалась.

Нет. Шифр был безопаснее.

Поэтому Зои снова прикинулась истеричным маленьким ребенком.

– Я больше не буду участвовать в вашем дерьме! – крикнула она и убежала. Отлично понимая, что сбежать все равно не удастся. Но зато выиграла время. Несколько минут она оставалась одна – по счастливому стечению обстоятельств, в библиотеке виллы, где и оставила сообщение рядом с древним телефоном. И теперь надеялась, что ее спаситель сможет расшифровать цифры на обратной стороне.

«Он должен это прочитать», – подумала Зои и заплакала от боли, страха и тошноты, когда почувствовала, как Якоб завел мотор трейлера.

Что между тем было неплохо, потому что включилась печка. Даже за то короткое время, которое потребовалось Якобу для звонка с угрозами, холод протянул свои ледяные лапы и завладел автофургоном изнутри. Однако Зои знала, что километры последнего в ее жизни пути уже сочтены. Осталось недолго, прежде чем люди, которым она доверяла, убьют ее.

Якоб. Линн.

Господи, Линн!

Когда трейлер тронулся с места, Зои закрыла глаза и сконцентрировалась на пульсации в левом большом пальце. Она прижала обкусанный ноготь указательного пальца к ране, в самый центр боли.

И, громко всхлипывая, думала о своем последнем шансе.

«Дорогой Боженька, пусть он прочитает и поймет мое сообщение».

От этого зависела ни больше ни меньше жалкая жизнь.

16 Милан

Когда бы Милан ни навещал своего отца в доме престарелых рядом с парком «Косулий луг», в первый момент у него возникало чувство, что он заходит в уменьшенную версию их старой квартиры в районе Веддинг. Здесь пахло его юностью, ни с чем не сравнимой смесью полироля, парфюма и табака, которая за многие годы въелась в несокрушимую мебель: массивный обеденный стол, подходящий по цвету к шкафу из древесины ценной породы, кожаный гарнитур, двуспальную кровать с латунной рамой. Только сейчас гостиная, спальня и столовая вынуждены были соседствовать в одном помещении. Больше Милан и Курт позволить себе не могли. Только не на скромную пенсию завхоза, которую получал его отец; не говоря уже о смешном пенсионном обеспечении, которое перед смертью заработала Ютта как уборщица.

Даже эта маленькая комнатка – хотя и с балконом, выходящим на парк, – была бы им не по карману, не подскажи Андра Милану, что бывшим сотрудникам больниц полагается скидка в роскошном доме престарелых в районе Николасзе. Андра знала об этом, потому что здесь находилась мать Халка. Таким образом, отец Милана и мать его работодателя стали фактически соседями.

– Хорошо, что ты пришел, – сказал отец, и это было не единственное, что выбило Милана из колеи.

«Он меня ждал?»

Милан явился без предупреждения, к тому же в неприемные часы, что едва не привело к грубому конфликту с охранником. Тот требовал, чтобы Милан внес себя в список посетителей, что якобы было обязательно после двадцати часов.

Чушь какая-то.

Сымитировать подпись Милан еще смог бы, но написать фамилию, дату и время?.. С тем же успехом охранник мог просить его пожонглировать горящими бензопилами. Первым порывом было вытащить его за полиэстеровый галстук из стеклянного ящика у входа и расписаться кулаком на лице.

Но потом Милан испугался самого себя.

Приступ ярости?

Абсолютно нетипичная для него реакция. У Милана никогда не было проблем с самообладанием. Он настолько научился не привлекать к себе внимания, что уходил от конфликта еще до того, как для него возникал повод. Но странные события этого дня не прошли для Милана бесследно. Он буквально заставил себя отделаться от охранника одной из своих стандартных отговорок:

– Послушайте, месяц назад я перенес стрептококковую инфекцию. Не волнуйтесь, это уже не заразно, но у меня осталось редкое осложнение. Ревматизм. Я с трудом могу пошевелить пальцами. Это настоящий ад.

– Кому вы рассказываете. – Охранник с пониманием кивнул и рассказал о своих проблемах со спиной. Через минуту он заполнил формуляр за товарища по несчастью и пропустил Милана наверх.

Его отец, на удивление, не смотрел в постели «Кто хочет стать миллионером?», а сидел на полу в позе лотоса. Вокруг него лежали многочисленные фотографии, которые он вытащил из старого фотоальбома. На всех была изображена одна и та же женщина. Ютта, первая и единственная любовь Курта, которая слишком рано и абсолютно бессмысленно ушла из жизни.

– Что ты там делаешь? – спросил Милан и подошел ближе.

К его удивлению, в глазах отца стояли слезы. В первую секунду он испугался, что забыл годовщину смерти матери, но она наступит только летом – уже в пятнадцатый раз.

Какая ирония судьбы.

Все думали, что Куртик будет первым. Остеопороз, гипофункция щитовидной железы, ожирение печени, искривление позвоночника, повышенное давление… Перечень его заболеваний и факторов риска уже в молодые годы был длиннее, чем список покупок большого семейства.

Ютта проявила почти ясновидческие способности, когда отвела Милана в сторону и оживленно-беспокойным голосом сказала: «Если я уйду раньше, то присмотри за отцом. Пока еще он как добротно построенный дом. Простоватый, но надежный и уютный. Превратившись в старую развалину, он не сумеет один позаботиться о себе, и тогда может случиться, что зимой откажет отопление. Или… – Он помнил, как мать шельмовато подмигнула ему перед шуткой, – или у него начнет протекать крыша, как иногда бывает у сумасшедших.

Когда через много лет после ее смерти Курту действительно стало тяжело справляться в одиночку, он, к облегчению Милана, согласился переехать под присмотр опытного персонала, который в случае необходимости ждал его через две комнаты. Так, по крайней мере, ему не придется разделить судьбу своей большой любви, к которой в тот раз помощь пришла слишком поздно.

В тот раз.

Это был необычно холодный летний день на острове Рюген. Ютте нездоровилось, она выпила противопростудный напиток и прилегла, забыв погасить огонь в камине.

Когда Курт вернулся домой после вечерней смены, пламя, занявшееся от случайной искры, уже бушевало в гостиной и начало распространяться на второй этаж. Пожарные были на месте – вероятно, их вызвал кто-то из соседей, так и не назвав своего имени. Они смогли спасти из огня только Милана, который попал в больницу с сильным отравлением угарным газом и переломом черепа. В дыму он потерял ориентацию и упал с лестницы, ведущей в подвал. При лечении травмы головы возникли осложнения, которые потребовали нескольких операций и длительного нахождения в больнице. Когда через несколько недель Милана наконец отпустили, они в тот же день переехали с оставшимися вещами на грузовике в Берлин. Жена погибла, дом сгорел. Ничто больше не держало Курта на Рюгене. Он, как и Милан, никогда туда больше не возвращался.

– Они забрали у меня мой «Плейбой». Поэтому я искал что-нибудь другое для мастурбации. – Вытирая слезу со щеки, отец попытался отвлечь сына от своего эмоционального состояния. Когда Ютта была жива, за каждую непристойную или пошлую шутку она давала ему подзатыльник. Курт шутил, что это и есть причина его лысины.

– А плакал ты почему? – спросил Милан.

– Это слезы радости от встречи с тобой, сынок.

– Почему, папа?

– Честно. Не шучу. Я волновался. Ты бросил трубку на полуслове. Я думал, что-то стряслось.

Он шмыгнул носом, и Милана тут же охватили угрызения совести.

– Ну ты даешь, папа. Почему же не позвонил?

Курт смущенно улыбнулся.

– Не хотел тебе мешать. Я… я и так слишком сильно вмешался в твою жизнь, сам знаешь. Утром, когда сказал, что тебе следовало рассказать Андре всю правду. Я не имел на это право.

Отец осторожно поднялся, стараясь не задеть ни одну фотографию. Немного помедлил, но все-таки решил обнять сына.

– Как же я рад, что у тебя все хорошо.

Милан тяжело сглотнул.

Значит, вот в чем дело. Его старик боялся потерять еще и сына.

Кашлянув, отец выпустил его из объятий.

– А теперь, когда доказал, какой я сентиментальный дурак, встает еще один вопрос: почему ты пришел ко мне так поздно? Если из-за шнапса, должен тебя огорчить, он, к сожалению, закончился.

Они сели. Милан на диван, отец в свое любимое кресло – клетчатое чудовище с подставкой для ног.

– Я должен кое о чем тебя спросить, папа. И прошу быть со мной честным.

– Валяй.

– Что это тебе напоминает?

Милан протянул ему снимок похищенной девочки, который нашел на вилле.

– Кто это?

– Посмотри на обороте.

Курт скептически опустил уголки губ, но сделал, как хотел Милан.

– «Зои, лето на озере»? – прочитал он.

– Речь о том, что стоит ниже.

Глаза Курта округлились от удивления.

– Ах ты, черт. Откуда это у тебя?

Милан пожал плечами. С чего ему начать?

– Эту девочку я сегодня увидел в первый раз. Ее похитили.

Теперь глаза отца увеличились настолько, что грозились вылезти из орбит.

– Что ты такое говоришь, парень?

Милан вкратце описал ему таинственные события, начиная с листка на автомобильном стекле до звонка шантажиста на вилле.

– И что он требует?

Тело Курта напоминало Милану сжатую пружину. Еще одно признание, и его отец подпрыгнет вверх.

– 162 366 евро и 42 цента.

Милану показалось, что отец побледнел еще сильнее, когда услышал эту абсурдно высокую и абсурдно неровную сумму.

– За девочку, которую ты даже не знаешь?

– Да.

Курт снова взглянул на снимок.

– Сколько этой фотографии?

– Не больше двух лет, – навскидку предположил Милан, вспоминая лицо девочки в машине.

– Но как это возможно?

– Ты тоже это видишь? – Милан наклонился к отцу.

Тот кивнул. С дрожащими губами он спросил Милана:

– Это ведь ваш секретный язык из тех времен, да?

Г15A12С2Б1-2С18Б1A13С61

Милан подумал о своей первой любви. Об Ивонн, девочке-блондинке из Бинца, далекой от классического идеала красоты и все равно обладавшей притягательной силой, которую сопровождало определенное экстравагантное чудачество. Без макияжа, без прически, непривлекательно одетая – совсем не так, как другие, «обычные» девочки в его классе, которые пытались привлечь к себе внимание узкими джинсами и глубоким вырезом. Она была ниже других, но для Милана выбивалась из толпы даже на переполненном школьном дворе. Его привлекали прежде всего ее глаза. Большие, умные, бирюзовые – как море у мыса Аркона; при каждой встрече их взгляд дарил ощущение, что она видит его впервые и все время открывает в нем что-то новое. И даже годы спустя – когда вкус какой-то жвачки отбросил его на несколько световых лет назад и напомнил об их страстных поцелуях в плетеной пляжной кабинке – он недоумевал, почему так безнадежно влюбился в эту девчонку-аутсайдера. Наверное, потому, что Ивонн относилась к той редкой породе людей, которые являются не тем, что мир в них видит. А тем, как они сами видят мир. А он полон тайн и загадок, которые нужно расшифровать или создать самому.

Как тот шифр.

– Наш с Ивонн секретный язык. Именно.

– Но как это возможно? – Отец повторил вопрос, который вертелся в голове у Милана с тех самых пор, как он нашел фотографию на вилле.

«Как это возможно, что похищенный ребенок пытается коммуницировать со мной на секретном языке? Который придумала моя первая любовь? И который можно расшифровать только с помощью книги, что я украл много лет назад, за сотни километров от Берлина из школьной библиотеки на Рюгене?»

17 Андра

– Как он отреагировал?

– Не совсем так, как я ожидала.

Андра закусила нижнюю губу, ее взгляд скользил по пустому письменному столу, за которым сидел Ламперт. Никаких документов, счетов, книг. Даже ручек не было. Она никогда не видела, чтобы директор работал за столом. Как и во время собеседования с Андрой при приеме на работу, на столе все так же стояла одинокая рамка с фотографией его умершей жены, на которую Ламперт время от времени бросал печальный взгляд.

Всякий раз, когда она спускалась к шефу, у нее возникало ощущение, что полуподвальное помещение меняет его физически. При этом кабинет был обставлен просто и неинтересно – практичной функциональной мебелью. Коричневый письменный стол, черное кресло, подходящий гарнитур с диванчиком. Выделялась только обрамленная фотография работы фон Хасселя^[10] на стене – изображение какого-то дайнера в Лос-Анджелесе. Фото и сам Ламперт, которого в его царстве никто не назвал бы Халком. И Милан тоже, хотя здесь внизу это прозвище вряд ли прозвучало бы иронично. Потому что за своим письменным столом из строительного магазина Ламперт и правда казался другим, отнюдь не маленьким и хилым. Хотя его зеленая рубашка по-прежнему болталась на плечах, он словно вырастал и становился крепче. Если в ресторанной зоне часто появлялось ощущение, что ты стоишь рядом с ребенком, то здесь внизу он излучал мощь и авторитет, которых другие руководители не могли добиться визитками с золоченым обрезом, секретаршами и угловым бюро с видом на Бранденбургские ворота.

– Ну, Милан был, конечно, ошарашен, – добавила Андра. Она заморгала. Хотя Ламперт ради нее отказался от очередной сигареты, Андре казалось, что ее глаза все еще слезятся от дыма. – Но не из-за профессора.

– А из-за чего?

Ламперт ободряюще ей улыбнулся, но это не помогло. Каким бы дружелюбным он ни был, здесь внизу, в его царстве, она всегда чувствовала себя маленькой хулиганкой, которую опять вызвали к школьному директору. Вероятно, дело было в их первой встрече в этой комнате. Тогда он предложил ей способ загладить свою вину.

– Кое-что произошло. То, на что мы не рассчитывали.

Она рассказала Ламперту о девочке в машине и посещении ими пустой виллы.

– И ты хочешь это выяснить? – непривычно словоохотливо спросил Ламперт.

Еще одна метаморфоза. За пределами его кабинета редко можно было услышать, чтобы он говорил полными предложениями, тем более поддерживал беседу.

– Ты знаешь, я всегда сомневался, подходящий ли Милан кандидат, – заключил он и почесал плохо выбритый подбородок.

Андра кивнула. Это она выбрала Милана. Вступилась за него. И нарушила правила, начав с ним отношения.

– Мы целую вечность его прорабатываем, что, если все выйдет из-под контроля?

– Этого не случится. – Но она уже начинала сомневаться.

Ламперт внимательно на нее посмотрел. Затем нагнулся к сейфу, который – насколько знала Андра – был встроен в его стол.

– Какой план?

– Без понятия. Я должна заехать за Миланом к его отцу.

Ламперт вздохнул.

– Хорошо. У тебя три дня. Не отступай от Милана. А я присмотрю за твоей дочерью.

Он вытащил из сейфа пачку денег, новый предоплаченный – и, видимо, неотслеживаемый – телефон и пистолет.

– Держи.

Андра взяла все без вопросов. И пистолет с серебристым блестящим стволом. Она умела с ним управляться, если дело дойдет до крайности. А это, черт возьми, становилось все более вероятным.

– Да, вот еще что, – сказал Ламперт, когда она убрала все в рюкзак. Он пододвинул к ней упаковку таблеток.

Подарок, который старик принес для Милана, а тот выбросил в мусорный бак.

– Проследи, чтобы он принимал по одной ежедневно!

18 Милан

Милан открыл шляпную коробку – за все эти годы, что он хранил ее в шкафу, обтянутая бархатом поверхность еще больше выцвела и потрескалась. Почти как кожа на тыльной стороне кистей у его отца. Милан едва поднял крышку, как сразу почувствовал запах копоти. Огонь пощадил кабинет Курта, но дым проник в каждую щель и до сих пор сохранялся в вещах, которые они при переезде взяли с собой в Берлин.

Первым в глаза Милану бросился венок из крашеных шишек, на котором крепились раскрашенные листья. Его родители много лет наполняли эту шляпную коробку воспоминаниями о детстве Милана. Крошечные детские ботиночки, первые неуверенные каракули, значки пловца, спортивные кубки, фотографии, приглашения на детские праздники, шкатулка с выпавшими молочными зубами. Он застыл на мгновение, наткнувшись на самодельную открытку, которую отправил своему дедушке Вильгельму из летнего лагеря. Без текста, просто нарисованный человечек, который хмуро смотрит на гору. Тем самым Милан хотел выразить, насколько сильно ненавидел походы в начальной школе.

У него тогда не было адреса Вилли, а Курт, который всегда старался свести общение внука и деда к минимуму, не передал открытку. «Это психопат высшей пробы, – признался Курт Милану в один из редких моментов, когда говорил о своем отце. – Он каждый день проверял мое домашнее задание. И если находил хоть одну ошибку, то забирал у меня какую-то вещь, чтобы уничтожить. Сладости или игрушку. Как-то раз я принес домой двойку по математике, так он схватил из клетки моего кролика и свернул ему шею».

Милан не мог поверить этим жутким рассказам. Потому что во время редких семейных встреч, обычно ближе к Рождеству, Вилли всегда казался ему милым понимающим дедушкой, который гладил Милана по голове, прижимал к себе на прощание и – под кислыми взглядами его родителей – шептал в ухо, обдавая яично-ликерным дыханием: «Никогда не сдавайся. Мы с тобой из одного теста».

Он отложил открытку, которую Вилли так и не увидел, и сконцентрировался на том, ради чего пришел.

На книге!

– Ты ее сохранил, – обрадовался Милан.

Она лежала сбоку, завернутая в кухонное бумажное полотенце. Он положил книгу на обеденный стол, за который они сели. Милан осторожно провел пальцем по рельефным буквам, выступавшим на сером однотонном переплете.

– «Подарок», – прочитал его отец, хотя Милан, конечно, знал название. Ивонн часто читала ему из этой книги.

Он даже помнил наизусть текст на задней сторонке обложки:

«Увлекательное приключение двух детей, которые изобретают секретный язык. Потому что никто не должен узнать, какими загадочными талантами они одарены».

– А девочку в книге звали не Зои?

Милан кивнул. Именно по этой причине он так эмоционально отреагировал на имя похищенной девочки, обозначенное на обратной стороне фотографии. В книге главная героиня называла себя так, потому что ненавидела свое настоящее имя; и ей очень нравилось значение имени Зои, древнегреческого по происхождению: «Простое проявление жизни, которое присуще всем живым существам».

Они с Ивонн часто говорили о том, что же это за проявление. Ивонн считала, что любовь, а Милан сомневался, не объединяет ли человеческие души нечто абсолютно противоположное.

– Г15A12С2Б1-2С18Б1A13С61. – Отец Милана взглянул на фото девочки на озере и, еще раз убедившись, открыл страницу 76.

Ключ к шифру был очень простым; даже для такого неграмотного, как Милан, который – хотя и с большим трудом – мог различать отдельные буквы и цифры. Г означало главу, А – абзац, С – слово в соответствующем абзаце, а Б – букву (или буквы) в нужном слове. Цифры указывали, сколько абзацев, слов или букв нужно отсчитать.

Курт кивал, записывая карандашом в блокноте первые буквы, которые соответствовали шифру на фотографии.

– Вы с Ивонн разыгрывали сцены из этой книги. Это было так мило.

– Не всю книгу, мы взяли из нее только шифр.

Это придумала Ивонн, и, конечно, Милан не решился сказать ей, что книга будет самым бесполезным предметом в его собственности. Его подружка увлеклась идеей, что с двумя одинаковыми изданиями этого приключенческого романа у них появится ключ к их тайным любовным посланиям. Ведь именно так общались юные герои «Подарка». Поэтому Милан стащил книгу из школьной библиотеки, на чем его едва не застукала классная руководительница.

– Если Ивонн в школе совала тебе под партой зашифрованную записку, ты дождаться не мог, когда окажешься дома. Тогда твоя мать помогала тебе расшифровать послание.

Милан поднял глаза.

– Так и было, папа?

Курт перестал писать. Похоже, он уже разгадал четыре знака возможного шифра. Был ли в них смысл, Милан сказать не мог.

– Что ты имеешь в виду?

– Я этого не помню, папа. Знаю лишь, что часами сидел над этой книгой. Но…

– Но что?

– Я умел читать?

Его отец прищурился и посмотрел на него поверх воображаемых очков.

– Было время, когда я это умел?

Когда он думал о прошлом, о времени, проведенном на Рюгене, ему казалось, что в своих воспоминаниях он смотрит на структурные обои. Со временем графики, формы и символы стерлись с произвольного рисунка. Остались картинки, которые можно было разглядеть только с хорошей долей фантазии и которые исчезали из сознания при малейшем движении головы. Сцены, о которых он не мог точно сказать, видел ли их на самом деле.

Милан сомневался, действительно ли помнит, что когда-то различал больше, чем отдельные слова и буквы. У него было какое-то размытое чувство.

– Так я умел читать? – с напором повторил он.

Его отец помотал головой:

– Нет. Во всяком случае, не по-настоящему.

– Что это значит?

– У тебя всегда были проблемы с чтением. Тебе требовалось несколько часов, чтобы понять значение предложения. А после несчастного случая стало еще хуже.

Если не сказать безнадежно. Милан схватился за голову – в том месте, где все еще прощупывалась шишка, которой он был обязан Андре.

– Сегодня ко мне на работу кое-кто приходил. Полагаю, тот мужчина, который спрашивал у тебя обо мне.

– Что он хотел?

– Он дал мне упаковку таблеток и заявил, если я буду принимать по одной ежедневно, то снова смогу читать.

– В общем, какой-то псих.

– Псих, который знает, что я неграмотный.

Курт пожал худыми плечами.

– Я могу объяснить это не больше, чем историю с похищением девочки. Думаешь, это как-то связано?

– Понятия не имею. Но пожалуйста, ответь на мой вопрос, папа.

Курт вздохнул и отложил карандаш.

– Нет. Ты никогда по-настоящему не умел читать. Мы с твоей матерью сильно корили себя за то, что не обследовали тебя раньше. Нам нужно было прислушаться к воспитательнице в детском саду, когда она посоветовала сходить с тобой к окулисту, потому что у тебя были проблемы с буквами. – Отец безрадостно рассмеялся. – Не признайся ты нам в пятом классе, мы бы сами не заметили. До того времени ты успешно изворачивался.

Милан кивнул. Он уже тогда был мошенником. Своим друзьям он давал деньги, чтобы они выполняли за него домашнее задание. Письменные классные работы, конечно, исключались, но даже если по какому-то предмету у него была четверка за устную часть и двойка за письменную, все равно он худо-бедно выходил с троечкой.

– Так что нет, ты никогда по-настоящему не умел читать, сынок. И боюсь, не существует такого чудесного лекарства, которое может это изменить. Даже твоя собственная сила воли, к сожалению.

Алексия.

Так звучал диагноз неврологов после бесконечных исследований крови, зрения и головного мозга, которые провели в берлинской клинике Шарите после их переезда. Нейронные связи в его голове устанавливались неправильно. Различным речевым центрам не хватало биохимического мостика. Как бы он ни старался, ему – кроме нескольких исключений – никогда не научиться видеть в словах и предложениях больше, чем бессмысленное нагромождение букв.

И тем не менее.

– Иногда я вижу странный сон, папа. Я снова ребенок. Стою в коридоре нашего домика на Рюгене, и повсюду дым.

– О нет! – воскликнул отец, который снова принялся за расшифровку сообщения и листал книгу.

– И у моей комнаты кто-то стоит. Я не вижу кто. Но фигура извиняется передо мной. И плачет. И знаешь, что самое странное, из-за чего я всегда просыпаюсь с криком? Это не боль от пламени, дым в легких или страх перед лестницей в подвал, с которой я лечу вниз, когда вокруг становится нестерпимо жарко. Я вижу футболку этого человека. И могу прочитать, что на ней написано.

– И что же на ней написано? – спросил Курт, не отрываясь от книги.

– В каждом сне по-разному. Иногда одно слово, иногда целое предложение типа «Мне очень жаль» или «Я этого не хотел». – Милан прочистил горло. – Но разве ты не понимаешь? Дело не в текстах на футболке. А в том факте, что в своих снах я могу читать.

Курт поднял голову и посмотрел на Милана. Его глаза погрустнели.

– Это невозможно.

– Я знаю.

Его отец помотал головой.

– Я вот об этом.

Он ткнул в листок бумаги, на котором в столбик записал шесть букв. Курт закончил.

– Что там написано?

Надтреснутым голосом отец сообщил ему, что он расшифровал надпись на фото с помощью книги. Это было одноединственное слово.

Милан сделал глубокий вдох и на какое-то время задержал воздух в легких, затем сказал:

– Тем самым доказано, что это действительно шифр.

Курт кивнул. Листок в его руке дрожал.

– Но это сообщение, сынок. Жуткое. Очень жуткое.

– Я знаю.

– На твоем месте я бы его проигнорировал. Тут что-то нечисто.

– Абсолютно, – согласился Милан.

Сначала девочка, просящая о помощи в машине. Затем пустая вилла. Шантажист. Безумная сумма выкупа. А теперь это сообщение, расшифрованное детской книгой.

– Но ты не станешь слушать своего старика, верно?

Милан посмотрел в чуть помутневшие глаза отца, затем поднялся, прижал его к себе и на прощание поцеловал в лоб.

Курт грустно вздохнул.

– Тогда возьми хотя бы вот это, сынок. – Он вытащил из кармана брюк бумажник и на прощание вложил Милану в руку.

– У меня есть деньги, – попытался возразить тот, но отец не взял портмоне обратно.

– В нем почти ничего нет. Рассматривай его скорее как талисман. Там, куда ты пойдешь, тебе наверняка пригодится удача.

19

– Ясмунд?

– Да.

– И ты расшифровал это с помощью романа? – Она кивнула на книгу у Милана на коленях.

– Ага.

– Хм.

Андра включила для него обогрев сиденья на максимум. В ее «мини», в котором она ждала Милана перед домом престарелых, было тепло, но она словно чувствовала, что он все еще зябнет.

– И как? Ты знаешь кого-то по имени Ясмунд?

– Не кого, а что. Полуостров.

Они ехали в направлении гоночной трассы АФУС. Дождь прекратился, но ветер продолжал сотрясать их маленький автомобиль.

– И где он находится?

– На юго-востоке Рюгена. Это национальный парк. Там очень красиво.

Слыша название Ясмунд, большинство людей думают о всемирно известных меловых скалах, обрывающихся в по-карибски прозрачные бирюзовые воды, о густых буковых лесах вокруг таинственного озера Херт, о болотах, топях, лугах и всем остальном, что определяет этот ландшафт, получивший статус всемирного культурного наследия.

У Милана к этим картинкам добавлялись еще воспоминания об огне, дыме и боли.

И смерти.

– Мы жили там почти до моего пятнадцатилетия. В крошечном домике в Ломе. До нашей школы было рукой подать. Общая школа Аркона. Она располагалась близко к скалам, поэтому ее называли скалистой.

– И теперь ты хочешь поехать туда? В Ясмунд? – Она ахнула, словно только что поняла трагичную взаимосвязь. – Похищенная девочка не случайность. Она как-то связана с тобой. И ты хочешь отправиться в Рюген, чтобы ее найти?

Он кивнул.

– Сколько туда ехать?

Милан указал на навигатор и решил не отвечать на ее вопросы. Наконец-то пришло время кое-что прояснить.

– Я должен тебе что-то сказать.

Андра покосилась на него.

– Я знаю.

– Нет. Ты не знаешь, что я… – Он запнулся и начал заново. – Дело в том, что я…

–…Неграмотный?

Опешив, он развернулся к ней, насколько позволяло узкое пассажирское кресло.

– Откуда?

Она с улыбкой похлопала его по колену.

– А знаешь что?.. Сегодняшняя парная терапия у фрау Розенфельз все-таки того стоила. Спасибо, что наконец-то хочешь быть честным со мной.

Андра выжала педаль газа и на скорости сто с лишним километров в час вылетела на автобан.

– Но… как… как ты это выяснила?

Распиравшее его годами давление спало, однако он не испытал облегчения. Во всяком случае, не сразу. Это скорее напоминало остаточную реакцию, отголосок боли, от которой у него на глазах выступили слезы. Лишь спустя некоторое время – Андра дала ему возможность собраться – он почувствовал себя спокойно и расслабленно.

– Я тебя умоляю. Это же было очевидно, все признаки налицо, – сказала она.

«Отлично. Вот тебе и виртуозный обманщик».

Его эйфория была готова отступить.

– Халк знает?

– Это он подсказал мне, почему ты рисуешь наших гостей.

Милан скрестил руки за подголовником и застонал.

– Эй, не бери в голову. Он сам легастеник. Халку знакомы проблемы, с которыми ты сталкиваешься. И ему плевать, неграмотный ты или получил Нобелевскую премию по литературе. Главное – ты делаешь свою работу.

– А что с Гюнтером?

– Без понятия.

Не включая поворотника, она перестроилась в другую полосу.

– Кстати, меня это не смущает, если тебе интересно. – Андра улыбнулась. – Намного хуже, что ты умолчал о женщине, которая лишила тебя девственности. Как, ты сказал, ее звали?

– Ивонн. – Он рассказал о ней Андре, когда та забрала его от отца. Милан также объяснил значение секретного шифра на обратной стороне фотографии.

– Эта Ивонн знала, что ты не умеешь читать?

– Нет.

– А как же ты, Ромео, посылал ей зашифрованные любовные послания?

Он пожал плечами, в то время как Андра подала световой сигнал слишком медленно ехавшему перед ними автомобилю.

– Кое-что я выучил. Например, Г4A3С1С20A23С17 означает «Я тебя люблю».

– А если бы она задала тебе конкретный вопрос. Типа: хочешь переспать со мной сегодня, мой пубертирующий жеребец?

– Г4A3С1С20A23С17 в этом случае тоже бы подошло, – ухмыльнулся он и махнул рукой. – Мы только обжимались. Дальше этого не зашло.

Даже сегодня, спустя четырнадцать лет, он чувствовал себя задетым, когда думал о том, как сильно он ее желал и как все равно ничего не случилось, хотя Ивонн казалась абсолютно открытой для этого.

– Ладно, значит, вы просто общались на темы искусства и культуры. Я только задаюсь вопросом, как?

Милан посмотрел из бокового окна на железнодорожные пути, тянущиеся рядом с автобаном, и посерьезнел.

– Честно? Не знаю. Я думаю, мне помогала мама.

– Что в этом случае означает «я думаю»?

Поезд, двигавшийся параллельно им в направлении радиобашни, прорезал район Груневальд. Ярко освещенные вагоны были почти пустыми. Лишь отдельные сиротливые фигуры сидели в одиноких купе; между их силуэтами зияла пустота. Именно так выглядели детские воспоминания Милана в его поезде памяти.

– Ты должна представить себе, что всю свою жизнь я лицедействую, Андра. Обманываю других. Постоянно. Я не хочу, чтобы меня считали тупым, чокнутым или калекой. Большинство людей не могут себе представить, каково это – жить вне письменного мира. Ведь он повсюду! Я не мог заниматься ни в одном футбольном клубе, потому что нужно было заполнять формуляр заявки и уметь читать турнирные таблицы. Я не ходил на дни рождения, потому что не мог прочитать адрес на приглашении. Уже на Рюгене было тяжело, еще до моего падения с лестницы. А о Берлине и говорить нечего.

Он сделал глубокий вдох.

– Постоянная ложь, обманные маневры, легенды, уловки и жульничество. Меня, по сути, никто не знает, потому что я для всех разный. Я так часто менял свою личность и заставлял себя забывать неприятные ситуации, что даже не могу сказать, кто я на самом деле. Какие воспоминания о моей жизни реальные, а какие я выдумал.

– И кто ты для меня?

Он улыбнулся.

– В настоящий момент я пассажир самой красивой таксистки в Берлине.

Она скривила рот, и Милан извинился, что произнес слово «такси». У него давно зародилось подозрение, что ее категорическое отрицание связано не только с запахами в машинах и блужданием не знающих местность водителей, которые требовали с нее слишком много денег, как утверждала Андра. Милан опасался, что она пережила в такси гораздо более серьезную травму.

– Можешь высадить меня на вокзале?

– Даже не думай. Я не оставлю тебя одного. – Она постучала себя по голове. – Я взяла выходные и сказала Халку, что ты на больничном. Он рассвирепел, но пережил. Придется самому разок поработать. А Луиза ночует у Черри.

Какое-то время они ехали молча на свет радиобашни.

– Почему ты это для меня делаешь? – благодарно спросил Милан.

Андра одарила его еще одной теплой улыбкой.

– Наша психотерапевт говорит, что при проблемах нужно тянуться к партнеру. Кроме того, как ты будешь расшифровывать без меня другие сообщения? Кстати. Одного я не понимаю.

– Лишь одного?

Они проехали мимо трибун АФУСа и взяли направление на север.

– Можешь мне объяснить, почему в первый раз Зои просила о помощи обычным текстом, а второе сообщение было зашифрованным?

Он подумал.

– Этот Якоб сказал, что они бесцельно ездили по округе. Я оказался втянут в это случайно, потому что единственный отреагировал на листок.

– Значит, он и его партнерша заставили девочку прижимать листок к стеклу?

– Видимо.

– А секретное сообщение на фотографии Зои оставила сама? – Андра энергично помотала головой, ее волосы растрепались. – Не, это не вписывается в версию, что ты случайный кандидат для вымогательства денег.

Милан кивнул, хотя ему не нравился такой итог размышлений.

– Значит, вопрос в следующем: откуда девочка знает шифр? – пробормотал он и выключил обогрев сиденья. Наконец-то ему стало тепло.

И почему ее зовут так же, как главную героиню в книге?

Это тоже не могло быть совпадением. Или все-таки могло? В англосаксонских странах и Греции такое имя очень распространенное.

– Где Ивонн живет сейчас? – хотела знать Андра.

– Я понятия не имею.

После их переезда в Берлин Милан оборвал всяческие контакты со своим прошлым. В принципе, тот смертельный пожар в гостиной уничтожил все мосты, связанные с его детством.

В ту ночь, когда погибла его мать, Милан почти добрался до выхода, но в густом дыму перепутал его с дверью в подвал. Он скатился с каменной лестницы вниз, где его – с переломом черепа и без сознания – нашли пожарные и вынесли из дома. Милан перенес две операции на голове. Удивительно, что от «приветствия» Андры в дайнере его старые швы не разошлись под ее бейсбольной битой; видимо, у него в очередной раз оказалось больше везения, чем ума.

– Кто еще знал ваш секретный шифр? – спросила Андра.

– Я тогда рассказал о нем маме. А она отцу. С кем болтала Ивонн, я не в курсе.

– Ну, видимо, этот Якоб как-то о нем узнал.

Она отключила печку и ослабила цветной шарф, который ожерельем повис у нее на шее.

– То есть ты считаешь, эти сообщения вовсе не от Зои?

Листок на стекле. Шифр на фотографии.

– Маловероятно. Скорее, они пытаются заманить тебя в какую-то ловушку, Милан. Похищенная девочка лишь средство для достижения цели.

Его телефон завибрировал в кармане брюк. Милан вытащил мобильник, и его бросило в пот.

– Какой цели? – спросил он, уставившись на экран.

Милан знал эту картинку. Порядок букв.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР

– Именно это и предстоит выяснить, – услышал он Андру и, словно ее слова послужили приказом, ответил на звонок Якоба.

20 Яков

– Вы снимаете трубку после первого гудка. Похвально.

Якоб подал Зои знак вести себя тихо и не двигаться.

Она сидела на нижнем ярусе двухэтажной кровати в дальней части трейлера и сосала поврежденный большой палец.

Как ребенок.

– Чего вы хотите? – услышал он голос Милана, излишне самоуверенный на его вкус.

Серые непрозрачные шторы-гармошки, которые он установил на окне, оставляли внизу узкую щель, и, хотя через нее было невозможно рассмотреть, что происходит внутри трейлера, Якоб на всякий случай опустил шторы ниже.

Затем он уселся на мягкую скамью рядом с грязной раковиной, куда вода поступала еще хуже, чем в туалете рядом с входом.

– Я по-прежнему хочу 162 366,42 евро. Вы уже собрали деньги?

– Может, прекратим заниматься этой ерундой?

Ого. Что случилось? Парень стал не только самоуверенным, но и прямо-таки задиристым.

– Я официант в дайнере и зарабатываю на жизнь бургерами и стейками «Тибон». А не хедж-фондами или торговлей оружием. Откуда мне взять столько наличных?

– А вам и не нужно, Милан. Можете позволить девочке умереть. Ваш выбор.

– Заканчивайте с этим дерьмом. Кто эта девочка? Какое я имею к ней отношение? И не рассказывайте мне ничего про случайность. Почему выбрали меня?

«Чересчур самоуверенный».

Якоб взглянул на свою руку с электродрелью, которую захватил для второго визита к Зои вместо пневматического степлера.

– Почему вы решили, что мы вас выбрали, Милан?

– Я нашел сообщение.

По спине Якоба легким электрическим разрядом пробежала дрожь.

– Какое же? – спросил он с беспокойством, в котором должен был себе признаться.

– На фото Зои на озере. Снимок лежал рядом с телефоном на вилле. Что за спектакль здесь разыгрывается?

«Мне бы тоже хотелось знать».

Якоб взглянул на Зои, и его взгляд помрачнел.

– Что ты устроила? – прошипел он.

Он поднялся, подошел к кровати Зои и схватил рюкзак, который она поставила на подушку. Перед отъездом Якоб уже проверял, нет ли в нем сотовых телефонов, ножниц, пилочек для ногтей и прочих опасных для них предметов. Теперь он снова вытряхнул содержимое рюкзака на ковровое покрытие с подпалинами от сигарет.

Несколько дней назад он обыскал трейлер и убрал все столовые приборы, газовые баллоны, веревки, спички, радио, фонарики и даже чистящие средства. Да и в барахле из рюкзака Зои, которое он распределил ногой по полу, не было ничего подходящего для побега или привлечения внимания. Никакого телефона, игровой приставки или фитнес-часов. Лишь тупой карандаш, подводка для глаз, расческа, мелочь, месячный проездной, розовый кошелек со стразами и эта старая книга, которую она листала день и ночь. «Подарок» – какое скучное название. Но когда Зои ее читала, она хотя бы помалкивала, а книга вряд ли могла быть оружием.

На всякий случай Якоб забрал карандаш и подводку, открыл кошелек и проверил отделение для купюр.

Пусто.

– Где оно? – спросил он.

Зои отпрянула от него. Забилась в дальний угол двухъярусной кровати, на лице был написан испуг. Она дрожала, потела, но по-прежнему не произносила ни звука. Хотя, вероятно, знала, что это не спасет ее от боли, которую он ей сейчас причинит.

Якоб продолжал прижимать телефон к уху, но игнорировал вопросы Милана, который недоумевал, почему шантажист вдруг шепчется с кем-то другим, вместо того чтобы говорить с ним.

– Где фото? – спросил Якоб в ярости, какой давно уже не испытывал.

Оно приносило Зои удачу. Было ее талисманом. Она хранила его в отделении для купюр, вложив в вырезанную по размеру защитную прозрачную пленку. А теперь фото исчезло.

Этот чертов ублюдок говорит правду.

Зои провела их, и она может сколько угодно мотать своей светловолосой головой. Она подвергла опасности все мероприятие.

И это должно быть наказано.

Якобу очень хотелось знать, какое сообщение эта дрянь оставила для Милана на фотографии. Но тогда ему придется признать, что ситуация вышла из-под контроля. Рука Якоба в ярости сжалась вокруг электродрели.

– Ладно, Милан. Вы сомневаетесь в серьезности наших намерений? – спросил он и схватил Зои за ноги. Дернул так резко, что она даже не успела вскрикнуть, как оказалась на полу. – Думаете, мы тут просто придуриваемся?

Он подтянул Зои за волосы к себе и ударил дрелью по лицу – на несколько мгновений она была оглушена и беззащитна. Все это время сверло вращалось на низкой скорости.

– Тогда сделайте мне одолжение и поезжайте на площадку для отдыха водителей Эльдеталь-Ост. Туалет для инвалидов.

– Что я там найду? – услышал он вопрос Милана. Голос звучал уже не так самоуверенно, как в начале разговора.

– Еще одну подсказку. – Якоб улыбнулся, переключил дрель на четвертую скорость и прервал разговор на фоне гортанного крика Зои.

21 Милан

– Что с тобой?

Милан схватился за ремень безопасности, который показался ему вдруг слишком тесным, и высвободил грудь.

– Мне кажется, я совершил ошибку, – глухо сказал он, уставившись на погасший экран телефона, в котором отражалось его усталое лицо. Изможденное и небритое.

– Что он сказал? – Голос Андры звучал мягко. Полная противоположность Якоба.

– Он был ошарашен. Как будто и правда ничего не знал о сообщении. – Милан поднял голову и посмотрел на Андру. – Если это так, то я подвергнул девочку большой опасности.

– Ты этого не знаешь.

– Ты не слышала его. Ты ее не слышала.

Зои.

– Ошибаешься. – Он увидел, как пальцы Андры напряженно вцепились в руль, будто ей требовалось немало усилий, чтобы удерживать машину на полосе. – Я слышала ее крики.

Она спросила его, хочет ли он домой, – и лишь тут Милан заметил, что они были недалеко от съезда на Шпандауэр-Дамм, всего в четверти часа езды от квартиры Андры в районе Моабит.

Он помотал головой и, когда они проезжали мимо съезда, сказал:

– Перед этим Якоб говорил с ней. Сначала шепотом. Что-то вроде «Что ты устроила?» и «Где фото?».

Господи, он действительно этого не знал.

Значит, Зои тайно оставила то сообщение.

– И что теперь?

Милан взглянул на наручные часы. 21:44.

– До площадки отдыха Эльдеталь далеко?

– Я что, Гугл-карты? – Андра включила навигатор и ввела адрес.

А19, Эльдеталь-Ост. Согласно компьютеру, им требовалось ровно 79 минут.

– Значит, это наша цель, – сказал Милан и на секунду закрыл глаза, что было ошибкой. Огни города хотя бы немного его отвлекали. Окна домов, которые градостроитель-садист разместил рядом с автобаном и в которых наперегонки мерцали плазменные телевизоры. Задние фонари едущих впереди машин. Реклама концертов в Мерседес-Бенц-Арене, электронных сигарет и других вещей, которые либо не интересовали Милана, либо были ему не по карману. Но сейчас, в добровольной темноте за закрытыми веками, его беспорядочно прыгающие мысли светились, как медузы в морской пучине.

Почему он?

Кто эта девочка?

Откуда она знает шифр?

И что с ней сейчас сделают?

– Держи, прими это, – услышал он голос Андры. – Иначе у тебя еще разболится голова от перенапряжения.

Милан открыл глаза и увидел маленький серебряный термос, который она достала неизвестно откуда и поставила между сидений. Крышка была уже откручена.

– Что это?

– Холодный чай. Помогает мне от тошноты в дороге.

Милан, который только сейчас заметил, как сильно хочет пить, сделал глоток и скривился.

– А по вкусу такой, что меня, скорее, стошнит. Черт, почему он такой горький?

Андра, которая едва не пропустила выезд на Тегель и в последнюю секунду пересекла сплошную линию, одарила Милана взглядом «ну ты и слабак».

– Извини, наверное, слишком долго заваривала. Все равно выпей еще. Имбирь полезен.

– А он помогает только при физических проблемах? Или от ставших реальностью кошмаров тоже? – спросил Милан и, несмотря на горький вкус, залпом выпил содержимое термоса.

22 Зои

Она пыталась досчитать до десяти. На четыре ее вырвало от боли, к счастью, в тесном трейлере раковина всегда была рядом.

Затем она поискала в верхних шкафчиках какое-нибудь обезболивающее. И действительно, здесь все еще хранилась дорожная аптечка ее матери. Лейкопластырь, бинт, спрей для носа, имодиум и даже парацетамол. Наверное, идиот не знал, что с их помощью можно покончить с собой, а может, Якобу было плевать и он специально оставил таблетки.

Зои подставила голову под кран, из которого, вероятно, текла зараженная бактериями вода – сложно представить, что в этом грязном трейлере регулярно дезинфицировали бак для воды. Но ей было необходимо что-то, чтобы проглотить таблетки.

Хотя ибупрофен 800 был бы лучше. Не говоря о морфии.

Она пыталась не мочить руку. Зои не знала, когда ей была сделана последняя прививка; ее иммунная система вряд ли была готова к схватке, которую спровоцируют бактерии на ее левой руке.

Якобу потребовалось два часа, чтобы справиться с ее безымянным пальцем.

Два часа в пересчете на боль. Возможно, в обычных единицах времени это были два мгновения, за которые он электродрелью перерубил кость.

Одна металлическая скоба под ногтем большого пальца.

Только четыре пальца на левой руке.

Таков итог мучений за этот плачевный день.

После того как она пересекла Рубикон боли и потеряла сознание, Якоб все-таки догадался перевязать рану – так туго, что кровь не просачивалась через ткань.

Пока что.

Зои отошла от раковины, подняла пульсирующую руку с тем, что осталось от кисти, и снова почувствовала, как внутри поднимается тошнотворный мрак.

«К счастью, – подумала она и истерично захихикала, потому что сегодня слово „счастье" должно было прийти ей на ум в последнюю очередь, – я уже подготовила следующее сообщение».

Хотя это лишь половина правды, как и полпальца на ее руке.

Мысли Зои путались, и ей пришлось закусить язык, чтобы сконцентрироваться. Пот градом капал на рабочую поверхность небольшой кухни.

Проклятье.

Она уже нашла в книге соответствующие номера главы и абзаца. Но чтобы оставить зашифрованное сообщение для Милана, ей нужен карандаш. И бумага. И возможность так разместить информацию, чтобы он на нее наткнулся.

Невыполнимо.

При этом она даже знала место, куда направится ее спаситель: туалет для инвалидов, на этой самой площадке отдыха! К тому же их трейлер еще стоял на месте!

Но все равно этот туалет был достижим для нее, как Марс для мухи-однодневки.

Измученная, Зои опустилась на скамью.

Ей никогда отсюда не выбраться.

Якоб и Линн проделали всю работу.

Держали ее здесь в плену. Мучили. И, наверное, выбросят как мусор на обочину где-то на автобане. Ради чего?

Ради денег?

К Зои пришло озарение, отчетливая мысль, которая таилась где-то в зыбучих песках ее сознания и внезапно поднялась на волне боли.

Дело не только в деньгах. План в другом.

Но в чем тогда?

Что помогало Линн так манипулировать Якобом, что тот выполнял для нее всю грязную работу? Испытывал на Зои электроинструменты. Издевался над людьми, шантажировал их, калечил, а потом, радостно посвистывая…

Зои застыла на месте.

Непроизвольно ее взгляд последовал за мыслью и заскользил по обстановке трейлера. По кровати, с которой Якоб ее сдернул, по темному пятну на ковре, где он просверлил ей палец, до того места, где Якоб…

«О господи. Не может быть!»

Не веря глазам, Зои задержала дыхание. Прислушалась.

Молясь, чтобы Якоб не заметил свою ошибку.

23 Яков

Люди ненавидят улицы с односторонним движением.

За свою тридцатидвухлетнюю жизнь Якоб понял не много. Но тот факт, что люди терпеть не могут, если им не оставляют выбора, он осознал еще ребенком. Всякий раз, когда отец мучил его фразами, которые начинались с «Ты должен…»:

«Ты должен убраться в своей комнате».

«Ты должен перетерпеть боль».

«Ты должен прижать ей подушку к лицу. Быстрее, пока твоя мать не пришла в себя».

А вот до террористов и идиотов, предсказывающих конец света, это не дошло.

Когда человеку говорят: «Ты виноват в климатической катастрофе, вымирании видов, новой волне беженцев, ты должен немедленно изменить себя и свою жизнь», большинство начинают упрямиться. Некоторые даже дают задний ход; потому что им не хочется, чтобы посторонний подталкивал их в каком бы то ни было направлении. Даже если это направление правильное. Под девизом «Тогда я буду продолжать в том же духе, и насрать на все, раз мы и так обречены на вымирание».

И вот Якоб снова оказался в этой гребаной ситуации «Ты должен».

Он открыл водительскую дверь «вольво», к которому был прицеплен трейлер, забрался к Линн в машину и положил электродрель в отсек между их сиденьями.

«Ты должен рассказать ей о предательстве Зои.

Ты должен сказать Линн, что эта дрянь оставила тайное сообщение для Милана.

Ты должен признаться ей, что не знаешь ни содержания того послания, ни как Зои это удалось».

Хрен ей, ничего он не скажет. Она его с грязью смешает. Назовет идиотом, который не способен контролировать ситуацию.

– Почему так долго? – поинтересовалась Линн, подкрашивая губы и оценивая результат в зеркале солнцезащитного козырька.

– Милан захотел еще одного доказательства, что Зои жива, – сказал Якоб с наигранной улыбкой и посмотрел на свои руки. Они были в крови, даже на гортексную куртку брызнуло несколько капель. Но все это можно вытереть влажными гигиеническими салфетками. Здесь на площадке отдыха он ни за что не будет мыть руки грязной водой в туалете.

– Так что мне пришлось его немного замотивировать. – Он ухмыльнулся и, развернув носовой платок, показал ей результат своей работы электродрелью.

Линн одобрительно кивнула.

– Дай-ка мне пакет для заморозки и скотч, – сказал он, и Линн достала все необходимое из бардачка. Их трейлер стоял недалеко от выезда, в стороне от туалетов на парковке для грузовиков. В это время здесь было пусто, вдалеке притулилась одна-единственная машина, и та выглядела покинутой. В любом случае она находилась вне зоны, где были слышны крики Зои.

– Милан знает, что ты с ней сделал?

– Он слышал, как она кричала. И все. Именно поэтому он у нас на крючке. Ничто так не мотивирует, как тайна.

Якоб запечатал пакетик для заморозки с безымянным пальцем Зои и удивился покровительственной улыбке Линн.

– Ты надо мной смеешься?

– Нет, но так мило, когда ты растолковываешь мне мою собственную стратегию.

Якоб открыл рот, чтобы возразить, но передумал и вместе со словами проглотил подступающую к горлу ярость. Воистину, с Линн и Гугл был не нужен. Она всегда все знала лучше. Хотя очень часто бывала права в своих насмешливых комментариях, именно это его и бесило.

В одиночку он никогда не сумел бы разработать такой хитрый план. Линн нашла виллу и придумала трюк с листком на стекле автомобиля. Она даже Зои сумела убедить подыграть им. Вначале. Затем маленькая дрянь почуяла подвох и по-настоящему съехала с катушек. Она кричала, бесилась, абсолютно ошалела и даже пыталась спрятаться на вилле.

Ну, сама виновата. В итоге ему пришлось успокоить Зои одним прицельным ударом. Не слишком сильно, скорее осторожно, в висок, затем она вырубилась на полчаса и пришла в себя в трейлере.

К тому моменту они припарковали фургон на разделительной полосе перед Колонной Победы, а сами, на безопасном расстоянии от виллы, ждали в машине появления Милана.

– Надеюсь, она не доставит нам еще больше хлопот, – сказала Линн. – Почему бы нам ее сразу не убить?

Не знай Якоб ее лучше, решил бы, что она шутит. Но Линн действительно была такой хладнокровной.

– Я серьезно, – подтвердила она. – Милан все равно сделает то, что мы от него потребуем. Он у нас на крючке. Бери дрель и иди обратно. Прямо сейчас. Зои нам больше не нужна.

24 Милан

Монотонное гудение шин на мокром асфальте убаюкивало. У него то и дело закрывались глаза, а теперь, когда они стояли на автозаправке, не заснуть было еще тяжелее. Милан опустил стекло и высунул руку наружу, в холодный ночной воздух. При этом он разглядывал маленький магазинчик при заправке в надежде, что Андра уже на кассе.

Без предупреждения она съехала с автобана прямо за границей города и на огромной территории с как минимум двадцатью бензоколонками выбрала ближайшую к входу.

«Хорошая идея», – подумал он, но не успел быстро отреагировать. Она заметила его внезапную сонливость и велела вздремнуть, отчего ему стало неловко.

У них было четкое разделение задач. Андра отказывалась брать с него плату за жилье, с тех пор как Милан переехал к ней, зато он оплачивал все покупки и бензин. Милан нащупал в кармане брюк портмоне, которое дал ему отец.

Внутри действительно лежало всего несколько купюр и никакой мелочи. С сорока пятью евро им далеко не уехать. Но он знал секретный код банковской карточки: 1310. День рождения его матери. Перед переездом в дом престарелых отец сообщил ему ПИН-код на случай, если с ним что-то случится и понадобятся деньги. Там было наверняка немного, но достаточно, чтобы заплатить за бензин и кофе с собой.

Кофеин. За него Милан отдал бы сейчас полруки.

И целое царство за прибор, который телепортировал бы его в здание автозаправки. Идти он был уже не в состоянии.

Он решил отправить Андре голосовое сообщение, чтобы она купила провианта в дорогу, и потянулся к телефону на полочке под радио.

С задержкой во времени, объяснимой его усталостью, Милан заметил, что заставка на экране – натянуто улыбающийся подросток – не его, а значит, он смотрит в чужой телефон. Он уже собирался отложить его, как на экране появилось входящее сообщение.

Λαϻπερω: ει, παρωμερ. Λγνβα γψε ζπνω.

Kακ ωαϻ Μνλαμ?

Милан раздраженно моргнул. Поискал глазами Андру, но не увидел ее за отсвечивающими стеклами автозаправки ни на кассе, ни между стеллажами.

Он был удивлен. Нет – он был в настоящем замешательстве.

Не из-за сообщения, которое все равно не мог прочесть, а из-за аватарки отправителя.

Что Халку нужно от Андры в такое позднее время?

И разве не она говорила, что директор никому не дает свой номер телефона? Потому что не хочет, чтобы персонал докучал ему в нерабочее время? Если кто-то хотел с ним связаться, нужно было звонить Гюнтеру. Но сохраненный контакт Андры был однозначно Ламперт.

Милан уставился на телефон и засомневался, может ли доверять Андре.

Что он вообще знал о ней кроме того, что при необходимости она могла отлично защитить себя и что в силу непонятной прихоти никогда не садилась в такси?

Лишь пару поддающихся проверке фактов, например, что в пятнадцать она бросила школу, с помощью терапии поборола свой подростковый алкоголизм и больше не поддерживала контактов с родителями, которые якобы жили в Таиланде. Даже ее бывшего мужа он знал только по фото, хотя Луиза была живым доказательством его существования.

Милан осознавал, что у него имеются значительные пробелы в информации относительно прошлого Андры. Но с учетом собственных тайн он благоразумно воздерживался от расспросов подруги. Поэтому Милана беспокоило не то, что она скрывала, а что солгала ему. Потому что еще раньше Андра по секрету рассказала, что после потери жены и ребенка Халк ни с кем близко не общался.

Ламперт…

Тревожное чувство, что он упускает нечто важное, все же сумело просочиться сквозь туман его усталости. При этом Милан отлично понимал всю иронию своей ревности (более подходящее слово ему в голову не пришло), потому что это сам на протяжении нескольких лет вводил Андру в заблуждение.

И тем не менее.

Его смущало, что между его подругой и их шефом существовала, видимо, какая-то очень сложная плоскость общения, к которой у него не было доступа. Но это негативное чувство оказалось все-таки недостаточно сильным, чтобы удержать Милана в сознании.

Когда Андра вернулась, с озабоченным и слегка испуганным видом забрала у него из руки телефон и, отъезжая, постоянно бормотала «Черт возьми», Милан уже спал.

25 Зои

Сначала она не поверила своим глазам.

Но затем второй порыв ветра дернул дверь, и Зои снова увидела – на этот раз сомнений не было.

Якоб, тупой кабан.

С Линн такое бы не произошло. А этот идиот забыл запереть дверь снаружи на два поворота. Зои нужно было лишь навалиться всем телом и вырвать защелку из крепления.

И тогда она окажется… да, где?

Где-то на безлюдной площадке для отдыха водителей. В ситуации Зои это была не свобода, а, скорее, ее противоположность.

Черт.

Здесь, в трейлере, Зои чувствовала себя абсолютно потерянной. Вся в крови, обезумевшая от боли. Но от одной мысли, что придется бежать через промозглую темень, пронзаемую ревом моторов, ее бросало в дрожь. И все-таки наполовину открытый замок был ее шансом. Может быть, единственным и последним. Она должна им воспользоваться. Но если взломает дверь, оба, Якоб и Линн, услышат шум. У нее будет лишь несколько минут – а может, даже секунд, – чтобы спрятаться.

Часы тикали. Скоро Якоб заведет мотор и заметит, что дверь трейлера плохо закрыта; возможно, на панели приборов даже вспыхнет предательская лампочка, хотя в такой старой модели это маловероятно. Но откуда ей знать?

В любом случае время утекало.

Вооружиться. Сбежать. Найти помощь.

Мозг Зои работал в режиме стаккато. Ее моторика тоже.

Сначала она распахнула дверцы кухонных шкафчиков.

Кастрюли, тряпки и пустая бутылка из-под лимонада. Никакой еды.

Затем она проверила шкафчики в туалете.

Мыло, туалетная бумага, крем для рук, тампоны.

Ничего, что сгодилось бы как оружие. Или хотя бы в качестве карандаша, чтобы написать для Милана шифр, как только выберется отсюда.

За пакетом бельевых прищепок стоял старый баллончик лака для волос, который можно было бы превратить в миниатюрный огнемет, но без спичек или зажигалки не получится.

Хотя…

Зои в голову пришла идея.

Она знала, что далеко не уйдет. Только не в ее состоянии. Но если доберется до туалета для инвалидов и найдет там то, на что надеялась, у нее появится реальный шанс выжить. А если нет, то этот лак для волос мог сыграть решающую роль.

Поэтому она схватила баллончик, покинула туалет трейлера и попыталась реализовать свой отчаянный план, больше походивший на карикатуру.

26 Яков

– А почему нет? – спросила Линн, явно недовольная тем, что Якоб ей возразил. Она всегда дулась, как маленький ребенок, когда что-то выходило не по-ее.

– Потому что Милан что-то заподозрил. Мы не можем просто так убить Зои. Он не станет выполнять наши требования, если она не будет подавать признаков жизни.

– Я могу выдать себя за нее, – предложила Линн.

– Тогда с самого начала нужно было так поступить. Теперь он заметит разницу в голосах.

– Она ведь с ним даже не говорила. Только кричала.

«Да, но он может спросить тебя о сообщении, а ты не будешь знать, что ответить, потому что об этом я тебе ни за что не расскажу. Иначе ты сразу же убьешь Зои, и тогда мы можем забыть о деньгах».

– Скажи, тебя действительно не смущает, что Зои умрет? – Якоб задал этот вопрос не потому, что сомневался, а просто из любопытства.

– Не переживай. – Линн сухо рассмеялась. – В жизни есть вещи, которые куда важнее здоровых отношений между матерью и дочерью.

В этот момент Якоб услышал звук, напоминающий хруст пластика. А вскоре заметил тень, метнувшуюся в боковом зеркале.

«Твою мать, как…»

– Придурок, ты что, не закрыл дверь? – задохнулась от злости Линн, которая тоже увидела, что происходило снаружи. – Гребаный идиот! – закричала она, но Якоб уже выпрыгнул из кабины водителя.

Вслед за тенью Зои.

27 Зои

Холод встретил ее пощечиной. Ударил в лицо и обжег сначала щеки, а потом стопы.

Зои была босиком – и поняла это, лишь когда ступила на стылый асфальт.

Гонимая страхом, она бежала прочь от трейлера, в безысходность.

То немногое, что Зои в панике могла различить, со всех сторон граничило со смертоносными однообразными зонами – автобаном и поглощающими любой свет и жизнь полями, которые в искаженных болью фантазиях девочки превращались в темные заболоченные ландшафты. Один только туалетный домик с фонарем на острой крыше выступал перед ней из темноты, как маяк.

У меня получится. У меня получится… вряд ли.

Уже с резкой болью в боку, она слышала за спиной возбужденные, почти панические крики Линн. И шаги. Бегущие по грязному асфальту кроссовки.

Якоб, этот идиот.

Но, к сожалению, идиот с ящиком, полным инструментов, которые он опробует на ней, как только поймает. И речь шла о каких-то мгновениях. Мгновениях, которыми она должна воспользоваться.

Зои наступала на щебень, и замерзшие окурки, и эта боль казалась ей почти благоденствием по сравнению с болью в кисти.

Она бежала мимо урны к средней двери туалетного домика, сжимая в руке лак для волос, как эстафетную палочку.

– Помогите! – крикнула Зои. Бессмысленная трата воздуха, потому что здесь никого не было. Только не сегодня, в пятницу вечером да в такую мерзкую погоду. Завтра здесь будет скопление грузовиков из-за запрета на поездки большегрузов в воскресные дни, но сейчас была одна лишь ночь, холод и ее преследователь.

Якоб, который быстро сокращал дистанцию между ними. Его шаги становились все громче, а дыхание даже не сбилось.

Буммм.

Зои налетела на туалетную дверь, которая открывалась наружу. Потянула ее на себя. Закрыла за собой.

«Черт возьми, где же, где же задвижка?»

Нашла, повернула. Выдохнула. Пытаясь справиться со страхом. И непередаваемой болью в руке, которая заполнила то место, где раньше был палец.

– Помогите!

Задыхаясь, она отпрянула назад, когда дверь задергалась, но Якоб с его яростными криками остался снаружи.

Пауза.

Зои нагнулась и подышала на свои грязные, закоченевшие ноги. Сердце билось в ушах сильнее, чем кулаки, барабанящие снаружи по алюминиевой двери туалета.

Так, дальше.

Расслабляться нельзя. У нее оставалось не больше минуты – вряд ли этого хватит, чтобы привыкнуть к вони испражнений, которая за годы буквально въелась в стены туалета. Моча, кал, хлорка и рвотные массы. Полное отсутствие свежего воздуха. Слава богу, хотя бы свет работал. Об этом Зои даже не подумала: в темноте она бы растерялась, но лампа с предохранительной решеткой на потолке освещала тоскливую обстановку дрожащим неоновым светом. Запачканный унитаз без стульчака, расшатанные поручни для инвалидов-колясочников, места для маневрирования достаточно, но кнопки экстренного вызова нет.

Проклятье!

Зои этого опасалась. Она предполагала, что будет непросто, но, убедившись, обессилела еще больше.

Эти долбаные дети. Или подростки. Или кто бы там ни вырвал шнур из потолка. Вместе с электрокабелем. Кнопка вызова экстренной помощи для инвалидов была уничтожена вандалами; унитаз, зеркало и фурнитуру давно постигла бы такая же участь, не будь они сделаны из практически неубиваемой стали.

Черт!

Остается план Б.

Зои сканировала глазами стены туалета, все-таки здесь она не ошиблась. Они были исписаны – в основном маркером или ручкой, но некоторые детки поработали и баллончиками с краской.

«Слава богу».

От облегчения Зои испытала нечто похожее на эйфорию, но тут за спиной послышался шум дрели.

И это она предвидела: Якоб не успокоится и не оставит ее здесь одну, а сходит за своими инструментами, чтобы высверлить замок.

Зои вытащила из диспенсера пачку бумажных полотенец, несколько раз сбрызнула их лаком для волос, пока они хорошенько не пропитались. Одновременно подыскивая подходящую туалетную живопись.

Огромная темно-синяя волна с черепом на пенном гребне.

Скорее. Скорее. Скорее.

Жужжание за спиной перешло в визг. Скоро Якоб разрушит замок.

Она стала торопливо тереть стену. В определенных местах. До тех пор, пока за спиной не повеяло еще большим холодом.

Не только потому, что открылась дверь. А потому, что Зои в затылок дышала сама смерть. Которая тут же принялась за работу и, после короткой болезненно-острой вспышки, увлекла Зои в темноту.

28 Яков

Он засомневался, не ударил ли слишком сильно. Этот нехороший хруст, когда Зои грохнулась лбом о край унитаза, – звук, сопровождавший его с детства.

В первый раз он услышал его, когда столкнул Штеффена с велосипеда по дороге в школу. Внезапно и без предупреждения, потому что тот накануне в классе смеялся над его слишком длинными штанами. Шлемов тогда еще не носили, а камни были такими же твердыми, как сегодня.

Тогда.

Якоб знал это еще до того, как заметили другие. С ним что-то не так. Он отличается от обычных детей. Хотя ему и не доставляло особой радости ловить лягушек в пруду на месте бывшего гравийного карьера, вставлять им в рот тростинки и надувать, пока они не лопнут. Он делал это от скуки. Не для удовольствия. Тогда ему было девять, а Штеффен, этот трус, с криком убежал прочь и нажаловался его родителям. В тот раз Якобу крепко досталось. Но не за истязание животных, а за то, что попался.

– Ты позор, – под побои внушил ему отец. – Позор для всей семьи.

Кто бы говорил.

Зоосадизм, энурез, пиромания. Психопатическую жилку он все-таки унаследовал от отца. Если вообще что-то унаследовал. Потому что, в отличие от своего родителя, ему, в принципе, не доставляло большого удовольствия мучить других. Он не испытывал при этом наслаждения, которое видел в глазах отца, когда тот просто тянулся к ремню.

Насилие было хорошим средством для достижения цели, и то, что он плевал на мучения своих жертв, являлось преимуществом.

Крики Зои не возбудили и не смутили его. Даже умри она сейчас, его бы это не особо тронуло.

Однако она еще дышала, лежа на загаженном плиточном полу в туалете для инвалидов. Она придет в себя, хотя после второго обморока подряд ей так быстро не оправиться. Но это все равно легче, чем распрощаться с пальцем.

«Кстати, распрощаться…»

Якоб улыбнулся своей формулировке, он как раз подыскивал подходящее место для пластикового пакетика с безымянным пальцем Зои. Линн велела опустить его поглубже в унитаз.

– Закрепи пакет скотчем на стульчаке, чтобы его можно было вытащить из воды.

В принципе, хороший план, если бы в коричневой жиже не плавали какие-то слизистые куски, в лучшем случае рвотная масса – от одного их вида можно было подхватить холеру. Ни за что в жизни он не дотронется до унитаза голыми руками.

Поэтому Якоб приклеил пакетик прямо к металлическому зеркалу.

К чему эти игры?

Ведь Милан должен его найти. А чтобы его никто не опередил, Якоб подготовил листок с надписью «НЕ РАБОТАЕТ», который собирался приклеить на дверь снаружи. Он вообще сомневался, что в это время кто-то захочет воспользоваться туалетом для инвалидов, но как знать.

Затем он ощупал Зои. Вероятно, она надеялась на кнопку вызова экстренной помощи; и им крупно повезло, что вандалы не обошли стороной именно этот туалет. Но возможно, у дряни был план Б.

Еще одно сообщение для Милана?

Правда, Якоб не знал, как Зои должна была его написать. Ладно, бумагу она могла достать из диспенсера, но валяющиеся на полу скомканные бумажные полотенца были настолько влажными, что не могли сохранить никакой информации. Других листков больше нигде не было, даже в коричневой жиже в толчке, которую Якоб, как сумел, потыкал щеткой для унитаза, чтобы не испачкать руки.

Ничего.

Логично.

Потому что чем Зои могла писать на бумажном полотенце? Карандаша у нее не было, в чем он еще раз убедился при досмотре. Из трейлера она взяла только полупустой баллончик лака для волос, который выпал у нее из руки, когда Якоб ворвался в туалет и ударил ее кулаком прямо в лицо.

Один черт знает, что она собиралась с ним делать.

На всякий случай Якоб брызнул разок из баллончика на участок стены, еще не испорченный «спрейерами» или обкуренными пачкунами. Как и ожидалось, безрезультатно.

Хм.

Чего я не замечаю?

Единственные сообщения, которые он нашел, были оставлены разными идиотами давным-давно. Например, некий «Magic Mike» любил крепких парней и для встреч на этой площадке для отдыха указал свой номер телефона. Рядом с наклейкой неизвестной группы дэт-метал из Котбуса и относительно искусно изображенным пенисом с двумя ручными гранатами в явном месте.

В остальном это были обычные неразборчивые шрифты и каракули; некоторые напоминали старинные символы, другие – абсолютно бессмысленные иероглифы.

Ничего, что даже отдаленно могло напоминать сообщение Зои для Милана.

Якоб решил, что его работа здесь завершена. Поэтому связал руки и ноги Зои упаковочным скотчем, забросил ее на плечо и вынес из туалетного домика. Снаружи он опустил ее на обледеневшие каменные плиты. Ему удалось заклинить дверь пивной банкой, которую он нашел в мусорном баке рядом с туалетом. В довершение всего он вытащил из кармана брюк мятый листок «НЕ РАБОТАЕТ» и скотчем приклеил его на дверь. И тут его до смерти напугал звонкий женский голос.

– О господи, что здесь случилось? Вам нужна помощь?

29 Милан

«ИВОНН? МАМА?»

Это снова был один из его зеркальных снов. Так Милан называл тот почти сверхъестественный опыт, когда пересекались реальность и сон, как и два разных голоса, которые одновременно ему что-то кричали.

«ПРОКЛЯТЬЕ! ПРОСЫПАЙСЯ!»

В своих зеркальных снах Милан находился одновременно в двух мирах и знал, что только один существует в реальности, а другой – сновидение. Проблема заключалась в том, чтобы соотнести чувственные восприятия с соответствующими уровнями сознания. На этот раз Милан был хотя бы относительно уверен, что сидит в «мини-купере» рядом с Андрой и мчится на скорости под сто шестьдесят километров в час по Бранденбургскому автобану, а привкус гари во рту и дым перед глазами ему только мерещатся.

«ОТПУСТИ МЕНЯ! КТО ТЫ?»

Но чьи это были два голоса, которые в его сновидениях сливались в нечто неузнаваемое?

В принципе, в своих зеркальных снах Милан чувствовал себя так же, как и рассматривая тексты в повседневной жизни. Только уже не буквы, а всевозможные чувственные восприятия сливались в какофонию.

Он слышал различные звуки, испытывал противоречивые ощущения и видел прозрачные, наслаивающиеся друг на друга картинки. Например, в настоящий момент он приближался к нескольким строительным фонарям, которые освещали сужающуюся колею, но одновременно стояли в коридоре его бывшего родительского дома. И указывали ему путь от лестницы к его детской комнате на втором этаже.

Милан в пижаме бежал босиком по массивным доскам к фигуре, которая стояла на верхней ступени лестницы и которую он уже встречал в других сновидениях. Но что-то – возможно, звук потрескивающего в гостиной огня и густой дым, поднимающийся наверх, в котором ноги незнакомца утопали, как стволы деревьев в тумане, или, может, жар, от которого горели его щеки, – в этом видении казалось натуральнее, реалистичнее, чем раньше. Последнее, конечно, могло быть связано и с вновь включенным обогревом сидений в «мини».

– Кто ты и чего от меня хочешь? – спросил Милан и закашлялся.

Парень – однозначно мужчина – был одет в футболку, как обычно и бывало в его снах. И снова у Милана появилось это почти внетелесное странное чувство, которое сопровождалось осознанием, что он мог прочитать надпись.

На этот раз надпись на футболке состояла всего из двух слов: «ИДИ НАЗАД». Одновременно он услышал, как незнакомец тоже сказал: «ИДИ НАЗАД».

Голос принадлежал молодому человеку. Он был резким и угловатым и подходил к прямоугольной голове. Слова звучали так, словно их высекали из камня.

«МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ! Я ЭТОГО НЕ ХОТЕЛ». В следующий момент, к удивлению и ужасу Милана, незнакомец заплакал. В то же время сменилась и надпись на футболке, словно это было электронное табло и текст менялся нажатием на кнопку. «МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ. Я ЭТОГО НЕ ХОТЕЛ» было теперь написано на футболке, но тут же появилось: «Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ», а незнакомая фигура произнесла: «Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ». С каждым шагом, который делал Милан, мужчина становился моложе, а его лицо более мальчишеским. Милан заметил прыщики в пушке над верхней губой, но никаких морщин на лбу или синяков под глазами. Должно быть, парень был чуть старше его, если сон относился к дню того большого пожара, когда четырнадцатилетний Милан в одну ночь лишился матери и своего дома.

– Чего ты не хотел? – крикнул Милан во сне и почувствовал, как сжал кулаки в перестраивающейся в другой ряд машине. Он указал на правую руку незнакомца, которая была такая огромная, что Тинка – их пестрая, коричневая с белым, кошка, которую мужчина держал за загривок, – казалась игрушечным зайчиком.

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ 200 ЕВРО» значилось теперь на футболке.

– ТЫ ДОЛЖЕН УЙТИ ОТСЮДА. ТИНКА ТОЖЕ, – снова одновременно сказали футболка и губы незнакомца.

– Но… – Милан подошел еще ближе. – Но Тинка мертва!

– СЕРЬЕЗНО?

Незнакомец посмотрел на неподвижную кошку, глаза которой были неестественно выпучены.

– НЕТ, НЕТ, НЕТ. ТЫ ОШИБАЕШЬСЯ. ОНА НЕ МЕРТВА. ИДИ СЮДА, Я ТЕБЕ ПОКАЖУ.

Во сне Милан сейчас стоял на первом этаже перед выходом. Вдруг его схватил мужчина, который только что находился наверху лестницы и чье лицо на мгновение превратилось в большое серое облако дымки, затем приняло черты молодой девушки, а потом опять стало мужским.

– Я ПОКАЖУ ТЕБЕ СМЕРТЬ, – сказал незнакомец.

Вероятно, то же самое проявилось и на футболке, но Милан не мог этого увидеть, потому что пребывал уже в свободном падении. Вниз в подвал, сброшенный с лестницы мужчиной, который до этого убил Тинку и кричал ему вслед:

«ВОТ КАК БЫВАЕТ, КОГДА УМИРАЮТ! МЫ НА МЕСТЕ».

Но Милан не мог ничего разобрать, кроме «…когда умирают», потому что смех его убийцы во сне сливался с голосом Андры в реальном мире, которая пыталась его разбудить.

Лишь когда он ударился головой о нижнюю ступеньку, голоса в его голове снова рассортировались.

«ВОТ КАК БЫВАЕТ, КОГДА УМИРАЮТ!» «МЫ НА МЕСТЕ».

Жесткий удар головой о каменную кромку вернул Милана в реальность, он открыл глаза и услышал, как Андра рядом с ним уже в который раз повторяет: «Мы приехали!»

На площадку для отдыха Эльдеталь-Ост.

Пустую, заброшенную, холодную и тоскливую.

Словно созданную для свиданий со смертью.

30

Кроме старой, вероятно брошенной здесь, японской малолитражки, ничто не указывало на то, что на этой парковке когда-либо бывали люди или заедут сюда в будущем.

Милан не мог ни в чем упрекнуть архитекторов, ландшафтных дизайнеров или инженеров-строителей. Как бы они ни старались, площадка для отдыха никогда не будет ассоциироваться с такими определениями, как комфортабельная, заманчивая, приятная или уютная. Даже в ярком солнечном свете под безоблачным летним небом, а тем более ночью при минус двух градусах.

Все дело было в ее предназначении. Когда на такой площадке для отдыха нет автозаправки, ресторана или хотя бы киоска, она остается промежуточной остановкой; коротким мучительным перерывом на пути к непосредственной цели путешествия.

«Вообще-то олицетворение всей жизни», – подумал Милан, направляясь с Андрой к плохо освещенному туалетному домику. Разве все они не были путешественниками, которые знали, что их собственное существование перед лицом Вселенной такое же мимолетное, как пит-стоп на автобане?

Милан вздрогнул; не потому, что мерз, а потому, что его тело интуитивно сопротивлялось таким унылым мыслям. Хотя они настраивали на то, что их ожидало, если худшие опасения Милана оправдаются. Рев грузовика вдалеке встроился в непрекращающийся гул автобана. Зловещий саундтрек, сопровождавший Андру и Милана к месту, куда их вызвал Якоб.

– Не работает, – сказала Андра и показала на листок на алюминиевой двери туалета для инвалидов, где это, вероятно, было написано. Милан увидел лишь:

Hε ραθσωαεω

Когда он попытался открыть дверь, раздался хруст. Приглядевшись, он увидел пивную банку, которая была подсунута между дверью и каменной плитой.

– Парень импровизирует, – сказал Милан. – Хороший знак. Он этого здесь не планировал. А тот, кто не планирует все до мельчайшей детали, совершает ошибки. – Он взялся за голову. – Мы оба это знаем по собственному опыту.

Обычно подобными намеками на их болезненное «знакомство» Милан всегда мог вызвать у Андры улыбку. Но, видимо, сейчас она была не в том настроении.

А после того как Милан полностью открыл дверь, он тоже не был уверен, посетит ли его снова хоть одна радостная мысль.

– Твою мать, она…

– Мертва? – Милан решился произнести слово, которое застряло у Андры в горле. Он наклонился к безжизненной женской фигуре в темном пальто, которая сидела перед унитазом. Поникшая, с прижатым к груди подбородком, вытянутые ноги в луже, воняющей калом и мочой.

Милан отодвинул ее волосы в сторону, проверил пульс на сонной артерии и отдернул пальцы, почувствовав пластик на холодной коже.

– Да.

– И это?..

Снова Андре не пришлось заканчивать фразу, чтобы Милан понял, что она хотела спросить.

– Нет, это не Зои. Эта женщина старше.

Он предположил, что похожая скорее на металлолом малолитражка на парковке принадлежала ей.

– Видимо, она помешала планам Якоба. И поплатилась за это жизнью.

– Что он с ней сделал?

Милан приподнял голову убитой, и вопрос отпал сам собой. Налитые кровью глазные яблоки, размером с мячик для гольфа, вылезли из орбит. Якоб задушил ее кабельной стяжкой. Видимо, несчастная женщина испражнилась во время агонии.

– Меня сейчас стошнит, – сказала Андра, но сдержалась. Только прижала руку ко рту, поэтому ее следующее предложение прозвучало едва разборчиво: – Это ее язык?

Милан тоже это заметил и помотал головой:

– Нет.

То, что виднеется у нее во рту, не кончик языка.

Касаясь руками губ убитой, он знал, что поступает неправильно, что нужно было хотя бы достать одноразовые перчатки из аптечки. Хотя отпечатки его пальцев и так уже остались на трупе, когда он проверял пульс. Поэтому он продолжил и вытащил изо рта палец.

– Только не говори мне, пожалуйста…

– Так и есть.

«Это его сообщение нам. Что он пойдет на крайность. Безымянный палец подростка, упакованный в труп».

– Якоб ее изувечил.

Что-то в измазанном пальце смущало Милана – помимо очевидного ужаса, – но он не мог этого сформулировать.

Андра застонала, запустила пальцы в волосы и забормотала, как будто разговаривая сама с собой:

– Ладно, ладно. Хватит. Ты был прав.

– Что?

– Пора звонить в полицию. Насрать на твое прошлое.

Она потребовала, чтобы Милан позвонил в службу экстренной помощи, и он почти сделал это, но его попытку голосового набора номера 110 прервал входящий звонок.

«НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР», – сообщил дисплей.

«Убийца», – говорил Милану его мозг.

31

– Вы нашли мое сообщение? – спросил его Якоб.

– Вы – больное животное. Вы…

– Полагаю, это ответ на мой вопрос.

– Кто вы? И что вам, черт возьми, от меня нужно?

Милан повернулся к умывальнику, где Андра с баллончиком лака для волос в руке изучала надписи на стенах.

«Хорошая идея. Может, Зои оставила какое-то сообщение. Хотя. Тогда она была в этом туалете. А с какой стати Якоб или его сообщница позволили ей это?»

– На эти вопросы у нас нет времени.

– Именно. На этом безумие закончено. Мы немедленно звоним в полицию, – сказал Милан, но отвлекся, потому что Андра знаками велела ему взглянуть на что-то между раковиной и диспенсером с бумажными полотенцами, что привлекло ее внимание.

– Что? – спросил он одними губами.

Он видел лишь смазанное изображение на стене. Кто-то с исключительным художественным талантом нарисовал волну цунами, на гребне которой плыл череп.

– Вы сказали «мы». Интересно, я уже задавался вопросом, сколько вы собирались скрывать от меня вашу спутницу. Вам еще многое предстоит, поэтому помощь не помешает.

Милан удивился, когда Якоб попросил его подождать и оставаться на линии. Он воспользовался странной паузой, чтобы спросить Андру, что же она обнаружила.

– Лак для волос – отличное чистящее средство, – сказала она, встряхнула баллончик и обернулась к Милану.

– Лак для волос? Серьезно?

– Прежде всего он отлично удаляет следы от фломастеров и маркеров. Но у того, кто им здесь пользовался, было мало времени. Видишь светлые пятна на волне?

Он подошел ближе.

– Да.

– Их нанесли позднее.

– Лаком для волос?

– Помогло не сильно, но там, где поработали лаком, краска немного сошла.

Андра провела по соответствующим контурам указательным пальцем.

– Дай я угадаю: это цифры и буквы, если приглядеться?

«И если уметь читать».

Андра прочитала то, что сумела распознать в оттенках волны: «Г34А3С2».

Шифр. ТОТ САМЫЙ ШИФР!

Милан почувствовал возбуждение. От недавней усталости осталось лишь слабое воспоминание.

«Значит, она была здесь! Зои оставила для нас сообщение».

Милан повернулся к выходу, он хотел как можно быстрее вернуться с Андрой в машину, где лежала книга, с помощью которой можно было расшифровать послание, но тут в телефоне щелкнуло. Якоб вернулся к нему.

– Так, сделано, – услышал Милан его слова, едва поднеся сотовый к уху. – На вашем месте я забрал бы труп женщины и исчез с парковки.

Милан неосознанно схватился за голову.

– Вы хотите, чтобы я сделал за вас грязную работу? Да вы за идиота меня держите! Как я уже сказал, я кладу трубку и звоню в полицию.

– Не нужно. Это уже я сделал.

От падения с лестницы на Рюгене у Милана осталась небольшая, с горошину, выпуклость, которая и сегодня время от времени начинала пульсировать чуть ниже линии роста волос, как предвестник сильной головной боли.

– Что? – спросил он, неуверенный, правильно ли понял шантажиста.

– Только что, пока вы ждали на линии. С одноразового телефона, который нельзя отследить.

«Якоб сам сообщил в полицию?»

– И что вы им сказали?

– Ну не я же, – засмеялся Якоб. – Дама у ваших ног была так мила и перед смертью записала для меня аудиосообщение. Вот, сами послушайте.

Судя по шуршанию, Якоб убрал сотовый от уха и поднес к нему проигрывающее устройство, видимо упомянутый одноразовый телефон.

Сначала послышалось шипение, как при поиске передающей станции на старом радиоприемнике; затем Милан услышал голос, который холодной рукой вцепился в его сознание, чтобы раздавить последнюю надежду.

«Пожалуйста, пожалуйста, помогите мне», – умоляла женщина, которая в этот момент, возможно, уже чувствовала кабельную стяжку на шее. Она говорила сдавленно и одновременно так, словно во рту у нее собралось слишком много слюны, которую она с удовольствием выплюнула бы вместе со страхом смерти.

«Я на парковке Эльдеталь. В туалете для инвалидов. Он хочет меня убить. Его зовут Милан… пожалуйста…»

Запись оборвалась.

У Андры, которая подошла ближе к Милану, чтобы слышать разговор, дрожали руки. Лицо застыло в шоке. Милану тоже казалось, что его кожа леденеет изнутри. Он больше не был способен ни на одно движение, не мог даже говорить. Ощущение давления в ухе заглушало слова этого больного шантажиста.

– К вам уже скоро приедут. У вас есть небольшое преимущество по времени, потому что шлюха забыла сообщить сторону света. Может, патруль проверит сначала парковку на противоположной стороне автобана. Будь я на вашем месте, сейчас сделал бы все, чтобы полицейские в итоге приняли этот звонок за плохую шутку.

Циничная напускная приветливость исчезла из голоса Якоба, и он сказал жестко:

– Другими словами, немедленно уберите оттуда этот чертов труп.

32

Говорят, никогда не стоит принимать решения на эмоциях. Во время ссоры бросать кольцо супругу под ноги. Или отправлять злое письмо шефу после ночного приступа ярости. «Время» – вот волшебное слово всех медиаторов и лайф-коучей. Также большинство ментальных тренеров, скорее всего, посоветуют ни в коем случае не выносить трупы из общественных туалетов сразу после звонка убийцы.

Или все-таки выносить?

А какая была альтернатива?

Подождать и обдумать все в камере предварительного заключения?

– Что ты делаешь? – в ужасе спросила Андра, когда Милан после короткого раздумья нагнулся к убитой, чтобы проверить ее одежду.

– Ключи от машины, – кратко ответил он.

Что же еще?

Не только труп, но и машина женщины должна была исчезнуть. А лучше все вместе. Так как убийца не заколол несчастную, им хотя бы не нужно вытирать лужу крови.

– Зачем? – взвизгнула Андра. В настоящий момент ей было далеко до той воительницы, которая невозмутимо, с битой в руках встала на пути грабителя.

Вот они!

Он нашел связку ключей в правом кармане куртки. Затем ухватил труп за бедра и закинул себе на плечо.

– Да подожди же! – крикнула Андра.

У Милана закружилась голова. К немалому весу трупа добавилась вонь испражнений, которая теперь оказалась у него на шее. Он больше не выдержал бы ни секунды в этом туалете для инвалидов. Поэтому распахнул дверь, и ночной ветер ударил его в лицо своей обледеневшей перчаткой.

– Если ты поведешься на его игру, то это тем более вызовет подозрения, – сказала Андра у него за спиной. – Пока что мы не сделали ничего незаконного. Давай дождемся полицейских и все им объясним.

Теперь, когда дверь была открыта, она говорила шепотом. Как будто это что-то изменило бы, окажись сейчас кто-то поблизости. Андра могла бы и дальше кричать во все горло. Хотя Милан слышал несколько полицейских машин с включенными сиренами, но возможно, в его состоянии паники ему это просто мерещилось.

Пока что они оставались одни. Пока что у них было время скрыться.

Пока что.

– Я уже с утра играю в игру Якоба! – проревел он, не надеясь, что его слова долетят до Андры. Шаг за шагом он отдалялся от нее и туалетного домика. Через несколько секунд он добрался до автомобиля убитой.

Номерной знак Милан прочитать не смог, но наклейку с лошадью сзади на кузове понял без переводчика.

Вероятно, она с какой-то конюшни поблизости.

– Я не могу терять время.

Он открыл ключом багажник, в котором лежало только полотенце, старые газеты и аптечка.

Андра последовала за ним.

– Он отрезал Зои палец. ПАЛЕЦ!

– Мне это рассказывать не нужно. Я завернула его в туалетную бумагу и ЗАБРАЛА С СОБОЙ! – крикнула она в ответ.

– Тогда взгляни на это! – Он повернулся так, чтобы голова трупа смотрела в сторону Андры. – Какое тебе еще нужно доказательство, что он убьет Зои, если я его не остановлю?

Он с размаху опустил труп в багажник и постарался уложить его в позу эмбриона, чтобы крышка закрылась.

– Ты ничего не можешь сделать, – сказала Андра, правда не слишком убедительно.

– Шифр, Андра. Подумай о сообщении.

Милан тяжело дышал от перенапряжения. Ледяной ночной ветер остужал его разгоряченное тело.

– Я не понимаю почему, но между мной и девочкой есть какая-то связь. Она на меня надеется. Я – ее единственный шанс. И я не профукаю его за допросами в полиции.

– А тебе не приходила мысль, что это может быть ловушка?

«Листок. Девочка. Книга».

– Да, но если это так, то я давно уже увяз.

Милан отпер дверь водителя и забрался в машину. Внутри пахло псиной и долгими прогулками по лесу. Он убедился, что на заднем сиденье не спит никто четвероногий. Видимо, в этот раз женщина была без своего питомца.

– Свернем на следующем съезде и встретимся за Лайценом недалеко от озера Дамбек.

Он хотел закрыть дверь, но Андра вцепилась в нее.

– Откуда ты знаешь эти названия? – спросила она.

– Какие?

– Съезда, населенного пункта. До этого ты не мог вспомнить улицу в Берлине, и вдруг знаешь все туалеты на трассе А19?

«Да. Действительно».

Только заведя мотор, он осознал значение ответа, который дал Андре:

– Потому что это дорога на Рюген.

«Шифр. Парковка. Рюген».

Это тоже не могло быть совпадением.

Якоб намеренно выбрал эту площадку для отдыха. Не только потому, что она была малопосещаемой. А потому, что лежала на пути, который вел Милана назад в то место, где он прожил много лет. И все равно он ориентировался там хуже, чем в совершенно чужом городе.

Там.

В своем прошлом.

33 Линн

Якоб весело насвистывал себе под нос – приложив достаточно фантазии, можно было узнать мелодию «Enjoy the Silence», и за одно это она с удовольствием ударила бы его головой о руль; и била бы до тех пор, пока его лоб не приобретет консистенцию крем-брюле.

Как этот придурок мог быть в таком хорошем настроении, совершая одну ошибку за другой?

Слишком тупой, чтобы запереть дверь трейлера. Слишком глупый, чтобы избежать свидетелей.

А сколько всего он еще запорол, о чем она не знала?

О боже.

Она не удивится, если они сейчас встанут на полосе аварийной остановки, потому что этот идиот забыл заправиться.

– Ты просто класс, бейба, – сказал он и переключил дворники в средний режим из-за вновь начавшегося мокрого снега. Со своим напускным псевдосленгом он вызывал только стыд, как отец, который пытается говорить на молодежном языке и делает из себя полное посмешище.

– Вот это суперидея – самим позвонить в полицию!

Конечно. Мы ведь так и сделали.

Теперь Линн сама была готова биться головой о приборную панель.

Ну что за идиот.

Милан пребывал в экстремальном стрессе и поэтому мог поверить, что они действительно сами вызвали полицию. Но Якоб? Он быть недалекий и кого бы там ни изображал по телефону, ему не удастся долго скрывать, что IQ у него ниже, чем у обезьяны.

– Это был просто блеф, – сказала она, правда, Якоб этого не услышал, потому что ее голос потерялся в скрипе работающих дворников.

Взбешенная, она смотрела через залитое дождем боковое стекло на пролетающие мимо черные тени. Деревья с подрезанной по самые стволы кроной, которые наверняка могли представить себе лучшую судьбу, чем всю жизнь стоять в облаке выхлопных газов и гуле моторов.

– Слушай, должен сказать, у тебя с дочерью реально самые дикие отношения, какие я когда-либо встречал, – услышала она голос Якоба, полный восхищения.

«Вот же идиот!»

Линн прижалась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза. Правда, вздремнуть все равно не получится. Страшно подумать, что случится, если Якоб останется без присмотра и, не дай бог, начнет самостоятельно принимать решения и отклоняться от плана.

Она с удовольствием избавилась бы от этого недоумка еще до Зои – двумя мучителями на земле меньше. Но должна была сдерживаться. Нельзя в ярости терять цель перед глазами.

А если быть честной, в отношении Якоба это давалось ей нелегко, – она должна была признать, что не справилась бы одна. Проклятье, без него ей бы даже такая идея в голову не пришла.

– О чем ты думаешь?

Она вздохнула и проглотила раздражение из-за того, что он ей помешал.

– Достанет ли Милан деньги и заплатит ли нам. В настоящий момент он еще не в курсе, что именно мы знаем.

Якоб потрепал ее по колену, не отрывая взгляда от дороги.

– Это моя забота, бейба. У этого болвана глаза на лоб полезут, когда он поймет, на какой куче денег сидит. А мы будем стоять за ним и подставлять ладони.

Она закатила глаза и рассмеялась.

Якоб бросил на нее раздраженный взгляд.

– В чем дело? По какому поводу веселье?

– Просто радуюсь, – солгала она и подумала: «Прежде всего потому, что ты не знаешь, до какой степени мне плевать на деньги. У меня совсем другой план. Но его реализацию ты уже не застанешь».

34 Милан

– Ende?^[11]

Милан повернул зеркало заднего вида так, чтобы с пассажирского места видеть шоссе у них за спиной. К его облегчению, за ними никто не ехал. И вроде никто не видел, как они оставили малолитражку. Припарковали машину на лесной дороге рядом с кучей срубленных деревьев. Вероятно, воскресные гуляющие обнаружат труп в багажнике уже завтра утром – но точно не в ближайшие часы. В такую мерзкую погоду никто не разгуливает по лесу вдоль трассы В198, а если кто и забредет, вряд ли их заинтересует брошенный металлолом.

– Да, ENDE, – подтвердила Андра. – Так звучит сообщение.

Г34A3С2

Она приехала на условное место встречи раньше его и успела с помощью книги расшифровать сообщение.

– Что Зои хочет нам этим сказать?

– Вообще-то это довольно очевидно, – заметила Андра. – Она до смерти напугана.

– Да, но она умна. Она использует секретный язык и даже нашла возможность оставить это сообщение. Тот, кто так мыслит, не будет терять время на неважную информацию, которая не поможет его спасению.

«Шифр. Время. Информация».

Милан мысленно еще раз прошелся по собственным фразам.

«…спасение…»

– Остановись на минуту, пожалуйста! – попросил он.

– Зачем? – Андра не спешила отпускать педаль газа.

– Ты должна кое-что для меня погуглить. Скорее!

Андра недовольно щелкнула языком и затормозила так резко, что ее коса перелетела через плечо. Затем подъехала к обочине и включила аварийку.

– Что?

– Как думаешь, существует телефонная книга Рюгена?

– Скорее, общегерманский онлайн-справочник. Но я знаю, что ты имеешь в виду.

Слово «Энде» относилось не к душевному или физическому состоянию Зои.

А к преступнику!

Андра схватила телефон и разблокировала экран с фотографией своей дочери.

Милан сделал глубокий вдох и выдох, чтобы снова сконцентрироваться на главном, когда Андра взволнованно сказала:

– Действительно, две записи.

– Где?

– Один адрес в Густове. Карин и Томас Энде. И еще один в…

Она запнулась.

– Где? – спросил Милан, хотя догадывался. Но все равно обомлел, когда Андра прочитала ему адрес.

– Штубенкамерштрассе, 14.

35

Следующие два часа они ехали молча. Как будто осознание того, что последнее сообщение Зои вело их в Ломе на Рюгене, создало акустический вакуум в салоне «мини». На подъезде к Мальхову – они как раз обогнали уродливый трейлер – Андра поискала радиостанцию, но вскоре выключила музыку. Слишком неподходящими казались все эти звуки. Радостная музыка звучала как глумление, минор лишь усиливал их фатальное настроение.

Штубенкамерштрассе.

Хотя там проживал не Якоб Энде, а – согласно записи в онлайн-справочнике – некий Франк-Эберхард, но тот действительно жил в доме 14.

Как назло.

В старом, крытом соломой домике с голубой дверью, если она еще осталась. Настоящее маленькое чудо, что дом не сгорел в огне полностью. Вероятно, кто-то из соседей сразу вызвал пожарных, которые нашли в подвале Милана с переломом основания черепа. Видимо, Милан потерял в дыму сначала ориентацию, а потом и сознание. Всего несколько минут спустя, а ведь он мог бы никогда не очнуться.

Когда от Штральзунда они поехали по Рюгенскому мосту, Милан ощутил неприятное покалывание, поднимающееся от копчика вверх по позвоночнику. Он сжался на сиденье, почувствовал, как участилось дыхание, но прежде, чем его нервозность успела перерасти в паническую атаку, Андра прервала молчание и отвлекла его странным вопросом:

– Думаешь, зло – это болезнь?

Он запустил пальцы в волосы. Сглотнул.

– Мы говорим обо мне или о Якобе?

Она засмеялась. Излишне громко.

– Дурак. Ты не злой. Ну как ты думаешь? Он всегда был таким?

– Ты серьезно? Мы ведем философскую беседу, в то время как какой-то сумасшедший гоняет нас по ночи?

– Когда, если не сейчас?

Милан подумал и ответил чередой встречных вопросов:

– Ты имеешь в виду, не исключение ли Якоб? Не ошибка ли природы? Или в каждом из нас есть зло, и мы сдерживаем его лишь благодаря воспитанию?

Она помотала головой:

– Нет, мой вопрос конкретнее: зло – это то, что передается от поколения к поколению?

– Как генный дефект?

Милан непроизвольно схватился за голову. Он подумал о дедушке Вилли, о кролике своего отца, которого Вилли якобы убил лишь потому, что его сын принес домой плохую отметку.

Это была не единственная история о его деде, настолько омерзительная, что он относил ее к разряду легенд и преувеличений. Самую ужасную его отец рассказал Милану аккурат в день похорон Вилли.

«Знаешь, почему твоя бабушка умерла так рано?» – спросил он Милана, уже со стеклянным взглядом от выпитого в пивнушке «Штубенкруг» алкоголя.

«Она переходила перекресток на красный свет, потому что плохо видела, и ее сбила машина».

«Правильно. А ты знаешь, почему у нее были проблемы со зрением?»

Милану было тогда семь лет. Возраст, беззащитный перед травмирующей реальностью. Когда еще не сформировался защитный механизм притупления чувств.

«Из-за Вилли. Знаешь, почему он все время ходил в лес? Он собирал клещей. Целый мешок. И потом использовал их».

«Зачем?»

«Чтобы наказывать твою бабушку. Он клал их ей в постель, подмешивал в мюсли, когда считал, что она плохо помыла пол или неаккуратно сложила рубашки. Однажды она случайно открыла письмо, адресованное Вильгельму, и он наказал ее за мнимое любопытство. Избил до бессознательного состояния. Она пришла в себя на кровати, с привязанными к изголовью руками, на веках была изолента, чтобы она не могла моргать. Глаза были широко открыты, чтобы дед мог поместить туда клещей. Можешь себе представить, как он, улыбаясь, сидел на кровати и наслаждался ее криками, пока эти твари впивались, набухали и высасывали из бабушки зрение?»

Он долго верил этой истории, пока позже не узнал, что клещи сосут только кровь, а не другие физиологические жидкости. Хотя и сегодня он мог быть уверен только в одном: что не клещи повредили бабушкины глаза. А если дедушка это все-таки «испробовал»? И роговая оболочка высохла, потому что Вилли заклеил ей веки?

– Может, зло – это наследственная болезнь, – добавила Андра, не зная, какие воспоминания это у него вызвало. – Я о том, что мы всегда ищем причины в детстве, какие-то травмы, которые сделали из жертвы преступника. Наверняка часто так и бывает. Но что, если Якоб не виноват, что он такой? Если он не мог повлиять на свое решение задушить женщину в туалете, как не может повлиять на то, какими глазами смотрит на мир – зелеными или голубыми?

Милан массировал виски – абсолютно избыточное движение. Хотя ему давно было пора выпить воды, его головные боли, часто возникающие на фоне стресса, пока не давали о себе знать.

– Я понятия не имею, существует ли ген психопата, – ответил Милан, чтобы положить конец этому угнетающему разговору. – И в настоящий момент мне абсолютно все равно. Вряд ли есть средство против расстройства Якоба, которое могло бы покончить с этим сумасшествием. – Он посмотрел на часы. – У нас не остается времени. Мы должны найти девочку до понедельника, 20:15, если не хотим, чтобы она умерла. Потому что одно мне известно точно: я скорее остановлю этого сумасшедшего, чем найду такие деньги.

Андра покосилась на него.

– Мы точно по этой причине едем на остров?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты отлично меня понимаешь. Конечно, ты хочешь помочь девочке. Но правда в том, что ты не веришь Якобу.

Тебя что-то связывает с Зои. Иначе откуда ей знать о секретном шифре из твоего детства?

– Я понятия не имею.

Она теребила пирсинг в брови.

– Я хочу быть честной, Милан. Тебе потребовалось два года, чтобы рассказать мне о своей неграмотности. И я немного боюсь того, что еще выясню о тебе в этой поездке.

Воцарившееся молчание встало между ними стеной в несколько километров, пока Милан ее не пробил.

– А как насчет тебя?

– А что со мной?

– Что я узнаю о тебе, если копну поглубже?

– Разве я когда-то давала повод для такого вопроса?

Милан задумался. Сказать ей, что он видел эсэмэс Халка?

Возможно, у сообщения была абсолютно безобидная причина. Тогда он только потеряет доверие Андры. И она никогда больше не оставит телефон вблизи него.

Начало конца, к которому они, возможно, и так движутся. И все-таки Милан решил не рисковать.

– Для начала ты могла бы мне объяснить, что у тебя за проблемы с такси.

– В самом деле? Это то, что ты хочешь узнать?

Они остановились на железнодорожном переезде, а когда товарный поезд проехал, Андра снова последовала за стрелкой на навигаторе.

– Знаешь, что я в тебе люблю? Ты говоришь такие умные вещи, хотя иногда и сам не знаешь почему, Милан.

Она моргнула, словно ее что-то ослепило.

– Это было в Новый год, четыре года назад. Впервые за долгое время одна, Луиза находилась у своего отца. На вечеринке я, как часто бывало в то время, хорошенько набралась. Водка, джин-тоник, пиво, все вперемешку. Около трех утра я вышла на мороз, а мои подружки остались еще праздновать. Я хотела домой. Одна. Перед глазами у меня все кружилось, и я неожиданно поняла, что переоценила себя. Что без помощи мне домой не добраться. Шел снег, где-то разрывались фейерверки и хлопушки. В районе Фридрихсхайн, как известно, Новый год отмечают шумно.

В голосе Андры словно появились тончайшие, едва различимые трещинки.

– Во всяком случае, я увидела, как к соседнему дому подъехало такси. Дотащилась до «мерседеса», открыла дверь, водитель назвал мне какую-то фамилию, которую я не разобрала, настолько была пьяна. Он спросил, я ли вызывала такси. Я ответила: «Да, конечно». В новогоднюю ночь – в такое время и в такую погоду – найти свободное такси было как выиграть джекпот в лотерее. Так что я села в машину, и водитель довез меня до дома.

Андра моргнула еще раз, и неожиданно голос ее зазвучал устало.

– Через две недели в мою дверь стучат. На пороге стоит мужчина. Бледный, глаза красные, как у аллергика в пору обострения. Или как у человека после пыток, которому месяцами не давали спать. И спрашивает меня, не я ли в Новый год на Пализанденштрассе возле Берлинского криминального театра увела такси из-под носа у одной женщины. По моей реакции он увидел, что нашел меня.

– Зачем он тебя искал? – спросил Милан, которому давно стало ясно, что история добром не кончится.

– Такси вызвала его жена. Она была беременна, и у нее начались схватки. Раньше времени и очень сильные. Она позвонила своему мужу-ресторатору, который занимался кейтерингом где-то под Берлином. Тот велел ей вызвать такси. Они хотели встретиться в больнице. Вероятно, она не успела быстро спуститься по лестнице. В любом случае я была быстрее, а после свободных такси уже не нашлось. Поэтому она сама села за руль.

Андра замолчала. Сделала глубокий вдох.

– Она проехала всего три улицы, во время схватки не заметила красный на светофоре. И она, и ребенок погибли.

– О господи! Почему она не вызвала скорую? – спросил Милан.

Андра вздохнула.

– ДТП почти всегда результат многих ошибок. И бесполезно спорить, кто сделал решающую – ту, которая привела к катастрофе.

Она подняла руку в покорном жесте и снова опустила ее на руль.

– Мужчина нашел меня через центральный офис такси. Водитель хорошо помнил девицу, которая на полпути заблевала ему всю машину.

Андра откашлялась, но в горле не просто стоял комок, от которого она пыталась избавиться, и указала на флажок цели на дисплее навигатора. Милан догадывался, что она продолжала говорить, чтобы не расплакаться.

– Еще двести метров, потом налево, и мы на месте. Предлагаю сначала проехать мимо, чтобы удостовериться, действительно ли это твой бывший дом. Затем мы найдем местечко, где сможем спокойно вздремнуть. Или ты хочешь поднять господина Энде с постели в два часа ночи?

– Нет.

Да это и не понадобится, подумал Милан всего две минуты спустя. Ни звонить в дверь, ни искать парковку на оставшуюся ночь. Потому что перед домом номер 14 ночь перестала существовать.

Обычно темнота над маленькой деревенькой на северном побережье Рюгена в этот поздний час могла составить конкуренцию черной дыре; но сейчас она была разорвана многочисленными сигнальными огнями. Красно-синими вращающимися мигалками. Скорая помощь, полиция и служба спасения освещали призрачные декорации, как зенитные прожекторы – воздушное пространство над зоной военных действий. И создавали такую пугающую картину, что Милану на мгновение показалось, что он провалился в секундный сон, где ему явилось лицо, которое он впервые в жизни увидел всего несколько часов назад.

– Это невозможно, – услышал он Андру, которая озвучила его собственную мысль.

Лицо старого мужчины, которого на носилках тащили из дома в машину скорой помощи.

– Это же…

– Именно он, – подтвердил Милан, когда они остановились перед машиной медиков.

Без сомнения.

Это был тот странный пожилой мужчина из дайнера, который хотел подарить ему таблетки. Лекарство, с которым Милан якобы опять сможет читать.

Опять.

36

Пожилая дама открыла им дверь с таким молящим, преисполненным надежды лицом, что у Милана едва не разорвалось сердце.

На ней был утренний халат и плюшевые тапочки, и то, и другое по цвету подходило к ее налитым кровью глазам. Седые волосы свешивались с обеих сторон, как занавес, от этого лицо выглядело еще уже. Она поднесла руку ко рту, как будто хотела прикрыть плохие зубы. Хотя, вероятно, она лишь пыталась скрыть дрожащую нижнюю губу. Ее глаза наполнились слезами.

Наверное, так выглядит мать, которая цепляется за надежду, что все хорошо; что полицейские скажут ей: «Ваш пропавший ребенок нашелся и скоро вернется к вам, живой и невредимый».

– Кто вы? – спросила она Милана и Андру, но это прозвучало не резко или брюзгливо, что было бы ожидаемо, учитывая визит незнакомцев в полтретьего утра.

Они подождали, пока суматоха успокоится. После того как скорая помощь, полиция и служба спасения уехали – никто не заметил двух зевак в «мини» с берлинскими номерами, – они все еще не знали, что им делать дальше.

Пока не увидели тень в окне гостиной. Маленькая хрупкая фигура, которая металась за шторами, заломив руки. Тогда они собрались с духом и постучали в дверь бывшего родительского дома Милана, потому что звонок – не так, как четырнадцать лет назад, – отсутствовал. И дверь была уже не голубая, ее заменили на скучную, бело-серую модель из строительного магазина.

– Речь идет о вашем муже. – Милан рискнул и ткнул пальцем небо. Возраст подошел бы. Мужчине, которого Милан видел в дайнере и которого только что вынесли из дома на носилках, было около семидесяти лет; как и даме в дверях, которая стояла перед ними, чуть ссутулившись.

– Я не понимаю. Вы из полиции?

Андра и Милан синхронно помотали головой, хотя по Андре было видно, как ей неловко.

Что бы здесь ни произошло – сердечный приступ, нападение или другой удар судьбы – это абсолютно выбило женщину из колеи. Она была в шоке.

Теперь Милан понял, почему так называемых «вдовьих болтунов» из желтых газетенок немедленно посылали к родственникам умершего. Человека в таком эмоциональном состоянии легко застать врасплох и делать с ним все, что угодно: заставить показать старые фотоальбомы и даже позировать на камеру.

Милан подумал, не представиться ли репортером, но решил сказать правду:

– Мне кажется, я встречался с вашим мужем вчера в Берлине.

– В Берлине? – удивилась она.

– Я знаю, это звучит странно, потому что прошло всего несколько часов… – сказала Андра, нервно теребя косу.

«И, видимо, он сразу поехал назад, чтобы добраться сюда еще до нас».

–…но мы вполне уверены, что…

– Зайдите в дом, – перебила ее пожилая дама.

37

Милан и Андра обменялись удивленными взглядами и последовали за ней по коридору в гостиную. При этом Милан неосознанно задержал дыхание.

Он рассчитывал на сильные чувства, ступив в дом, в котором провел первые четырнадцать лет своей жизни. Неожиданно окруженный стенами, которые слышали его первый смех, охраняли его сон и были свидетелями самых сильных переживаний. Одна только прихожая видела его чаще, чем любой человек на земле. Она была отправной точкой и финишем его подростковых путешествий, в школу, к друзьям. К Ивонн.

Но горько-сладкое меланхоличное чувство, связанное с воспоминаниями, так и не пришло. Слишком многое изменилось после пожара и их переезда. Напольное покрытие, облицовка стен и цвет краски, гардеробная, мебель – все было другое, как с облегчением констатировал Милан. Прежней осталась лишь планировка дома, хотя гостиная показалась ему намного меньше, чем раньше. Возможно, потому, что он вырос. Или из-за множества коробок для переезда, которые стояли повсюду на сером бетонном полу первого этажа. Некоторые были открыты, в них виднелись книги, кастрюли, принадлежности для ванной комнаты или белье. Вот так сразу Милан не мог сказать, собирались ли жильцы съезжать или только что въехали.

– Простите, мы старые. Нам нужно было бы привлечь помощников для распаковки вещей, – ответила женщина на немой вопрос Милана. – Но вы присаживайтесь.

Она указала на старый кожаный диван, на котором стояла бельевая корзина с инструментами. Милан отодвинул ее в сторону, чтобы Андре тоже хватило места. Прежде чем сесть, он поискал глазами открытый камин, перед которым часто засыпал, когда смотрел телевизор.

«И который убил маму».

К счастью, он тоже исчез в прошлом. Был разобран и заменен на книжный стеллаж, пока пустой.

– К сожалению, я не могу вам ничего предложить.

Пожилая дама опустилась в современное кресло, которое не подходило к остальной обстановке. Напольный торшер заливал комнату слишком резким светом.

– В Берлине? – снова спросила она. Слезы в ее глазах высохли, но руки и голос по-прежнему дрожали.

– Да. Вчера под вечер, – ответила Андра.

Дама кивнула и убрала прядь волос за ухо. Вероятно, раньше она была очень привлекательной, и в одной из этих картонных коробок наверняка лежал фотоальбом со снимками, которые это доказывали.

– Да, верно, – сказала она и встретилась взглядом с Миланом. Отчасти к его удивлению, отчасти к ужасу, она грустно продолжила: – Я представляла вас совсем другим.

– Вы о чем?

В ухе у него щелкнуло, и следующие слова хозяйки дома сопровождались звонким жужжанием.

– На фотографиях вы выглядите по-другому! – заявила она. И покачала головой, словно это осознание было таким же чудовищным, как новость о теракте где-то по соседству. – Значит, это вы!

– О чем вы говорите? – почти проревел Милан. Жужжание, с которым ему приходилось бороться, становилось все громче. – За кого вы меня принимаете? – прошипел он и пожалел в ту же секунду, когда получил ответ.

Когда пожилая дама сказала:

– Очевидно, это вы причина, по которой мой муж хотел сегодня расстаться с жизнью.

38

– Я знаю, что сейчас должна быть с ним, но я просто не в состоянии. Для меня это слишком.

Женщина с трудом сохраняла самообладание. Она просто увядала на глазах – Милан не мог подобрать более подходящего слова для того, что наблюдал. Ее кожа, мускулатура, костный скелет – казалось, все в пожилой даме проигрывает борьбу с силой притяжения.

– Сначала он едет на машине в Берлин, хотя практически не спал накануне. Затем в тот же день мчится обратно. Не разговаривает со мной. А потом, плача, запирается в ванной.

Она вытащила носовой платок из кармана халата, но не воспользовалась им.

– Мой муж изменился. С ним не все в порядке. – Она грустно усмехнулась. – Да это и так очевидно, как с любым, кто посреди ночи перерезает себе вены, пока жена на кухне готовит для него бутерброды.

– Почему он это сделал? – спросила Андра. Тихо, осторожно. Это была одна из ее сильных сторон. Она умела ругаться как ломовой извозчик, но так же чутко находила и деликатный тон, когда это было нужно.

– Я уже объяснила врачам, он изменился. Я отлично помню, это было второго августа. Он вернулся из своего частного кабинета с таким лицом, словно увидел привидение.

– Из частного кабинета? – удивился Милан.

– Он врач. Но вы-то должны это знать!

– Откуда?

Она чуть наклонила голову.

– Потому что он тогда лечил вас. Иначе не поехал бы к вам в Берлин.

«Франк-Эберхард Энде лечил меня?» Милану это имя ничего не говорило.

– Чего ваш муж хотел от меня?

Женщина прочистила горло и махнула рукой, словно отгоняя муху. Казалось, даже это движение стоило ей неимоверных усилий.

– Я думаю, извиниться.

По ее морщинистой щеке покатилась слеза.

– Мне очень жаль, он не во все меня посвящал. Он вообще со мной больше не разговаривал. Я все всегда узнавала в последнюю очередь. Например, что он закрыл счета и вложил все наши сбережения в этот дом. – Она огляделась, почти брезгливо опустив уголки губ. – Безумие. Продавец живет сейчас в номере люкс лучшего отеля на острове. Мой муж наверняка заплатил вдвое больше рыночной стоимости.

– Но почему? – спросила Андра.

– Этого он мне не объяснил. Однажды утром подошел к моей кровати и сказал, что все получилось. И что мы переезжаем. К тому моменту он уже купил в строительном магазине все эти коробки.

Она кашлянула в носовой платок.

– Он почти не говорил. Только во сне. Постоянно боролся со своими демонами. Кричал им, что все исправит. Что сожалеет о своей ошибке.

Ошибке?

Когда женщина продолжила, Милан наклонился к ней ближе.

– Полагаю, он неправильно вас лечил, и эта вина не дает ему покоя. Поэтому он сегодня к вам ездил. Вы высокоодаренный, мой мальчик?

Этот вопрос вызвал у Милана несколько чувств одновременно. С одной стороны, у него пересохло в горле, с другой – усилился пульс. Типичная реакция «дерись или убегай».

– Нет, я… – «скорее наоборот» хотел уже сказать Милан, но тут женщина уточнила свой вопрос:

– У вас синдром саванта, который вызывает проблемы в обычной жизни?

Краем глаза Милан увидел, как Андра непроизвольно закивала.

– Фрау Энде, я…

Она замотала головой:

– Меня зовут не Энде. Моя фамилия Карсов.

Милан почувствовал, как Андра повернулась к нему. И предполагал, что смотрела на него вопросительно.

Он сам застыл на месте, услышав фамилию женщины.

– Профессор Патрик Карсов? – спросил он.

– Это мой муж, – подтвердила пожилая дама.

– Хирург из рюгенской клиники?

– Ты его знаешь? – прошептала рядом Андра, и Милан кивнул.

«Он меня оперировал. После пожара. Перед переездом».

Поэтому в дайнере он показался Милану немного знакомым.

– Он был хирургом когда-то, – сказала женщина. – Десять лет назад открыл частный терапевтический кабинет. В глазах наших друзей это был шаг назад. Патрик, известный нейрохирург, теперь лечил грибок стопы и астму. Но частная практика оставляла ему время на собственные исследования. Его конек – это саванты.

Милан моргнул.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Пациенты, которые после тяжелой травмы мозга неожиданно приобретали практически сверхъестественные способности.

Милан когда-то давно смотрел документальный фильм о мужчине, который вспомнил каждую деталь своего детства после того, как получил по голове бейсбольным мячом.

Фрау Карсов махнула дрожащей рукой.

– Как бы там ни было, оставим это. Мой муж больше не практикует. – Она тяжело сглотнула. – С недавних пор он даже сироп от кашля не прописывает.

– Но согласно телефонному справочнику, в этом доме живет Франк-Эберхард Энде? – удивилась Андра.

Фрау Карсов молча посмотрела на нее, словно изучая, а затем ответила:

– Я же сказала, Патрик купил у него дом. Мы живем здесь уже восемь недель, но мой муж не хотел, чтобы мы распаковывали коробки. Он говорит, дом нам вообще-то не принадлежит. Мы им просто управляем.

– Для кого? – хотел знать Милан.

Жена хирурга не ответила на вопрос, словно в трансе она сказала:

– Единственное, что он для себя обустроил, – это кабинет.

Она закрыла глаза. Казалось, что психический груз, давивший на нее, стал еще тяжелее.

– Можно на него взглянуть? – спросил Милан.

Какое-то время женщина молчала, и Милан вспомнил, как тихо могло быть в этом маленьком домике, когда все спали. Он практически рассчитывал на отказ, но недооценил фатализм пожилой дамы. То, что случилось сегодня ночью, навсегда подавило ее решимость, возможно, даже волю к жизни.

– Ну, если вы очень хотите, – равнодушно вздохнула она. – Только не ждите, что я пойду с вами. Знаете, уже один вид крови в ванной был ужасен. Но если быть честной, то комнаты Патрика в подвале я боюсь еще больше.

39

В повседневной жизни Милан часто боролся с ощущением, что его бросили в чужой стране. Он не понимал языка и не мог перевести знаки, которые встречались ему на плакатах, уличных табличках и стенах домов. Но это чувство потерпевшего кораблекрушение туриста было ерундой по сравнению с тем, что вызвал у него вид так называемого рабочего кабинета.

Милан спустился за Андрой в низкое подвальное помещение без окон, которое избегал еще ребенком. Тогда здесь хранился крупногабаритный мусор, хотя родители никогда бы так не назвали вышедшие из строя стулья, столы, игрушки, велосипеды и старые комоды. Сейчас в подвале было посвободнее, но все равно Милан попал в чужой мир, недоступный даже читающему человеку. Потому что это был мир сумасшедшего.

«Одержимый» – первое, что пришло в голову Милану, когда он огляделся.

Стены этого квадратного помещения были практически полностью заклеены фотографиями, газетными вырезками, какими-то распечатками и вырванными книжными страницами.

– Осторожно, – предупредила его Андра, но было уже поздно.

Милан наступил на один из сотен листков-стикеров, которыми Карсов усеял пол. Все исписаны от руки мелким почерком. Милан отцепил желтый листок от своего сникера и поискал место, куда мог безопасно встать. В конце концов ему не оставалось ничего иного, кроме как отодвинуть ногой в сторону стопку документов, чтобы подойти к столу. Это был своего рода чертежный стол, какие стоят в архитектурных бюро. Слегка наклонной рабочей поверхностью он напоминал слишком большую кафедру для выступлений. Канцелярскими кнопками к столу были прикреплены многочисленные фотографии с одним и тем же лицом, сделанные более десяти лет назад. При этом снимки были расположены слева направо, как на временной шкале.

– Охренеть, – выдохнула Андра, узнав мужчину на фотографиях.

Первый снимок напоминал газетную вырезку, рядом лежало фото на паспорт, а затем шли фотографии, которые могли быть взяты из Интернета, хотя Милан сомневался, что они там вообще имелись. Сам себя он еще никогда не гуглил.

– Что это значит? – спросила Андра.

Милан промолчал. Он понятия не имел, почему врач так интенсивно им занимался. Миланом Бергом, чей череп Карсову пришлось вскрывать более четырнадцати лет назад, чтобы уменьшить внутричерепное давление вследствие отека головного мозга после падения с лестницы.

«Полагаю, он неправильно вас лечил, и эта вина не дает ему покоя».

– Что написано на всех этих листках? – спросил Милан в надежде найти объяснение этому жуткому культу личности.

Андра сняла два первых попавшихся листа А4 со стены и прочитала, вероятно, заголовок на одном:

– «Новое вещество способствует росту нейронов».

Она взглянула на второй листок.

– «Команда ученых из Центра исследования стволовых клеток имени Гельмгольца дарит парализованным людям надежду».

Милан помотал головой.

– Это не может быть связано со мной. Я не парализован.

– Тогда почему все это здесь? – Андра показала на фотографии на столе. – Думаешь, Карсов просто твой фанат и не может работать, не видя твоего лица?

Что бы он здесь ни понимал под работой.

Она сняла со стены еще одну распечатку и прочитала:

– «„То, что мы наблюдали, было инверсией болезни", – сообщил Грег Браун из Вашингтонского университета».

– Инверсией?

Какой болезни?

Имелась в виду неграмотность? Нет, это не болезнь и не общепризнанная патология. И все равно, этой цитатой из статьи Андра словно подобрала ключ к двери от его воспоминаний. Милан снова подумал о встрече с профессором в дайнере.

Он так явственно слышал его голос, словно профессор стоял рядом: «Если будете принимать эти таблетки, возможно, вы опять сможете читать».

Инверсия болезни!

Милан моргнул и заставил себя вернуться в реальность, где Андра продолжала зачитывать статью:

– «Предполагается, что новое средство сможет помочь при тромбэктомии или даже ее заменить».

– Что?

Она повторила, но Милан и до этого все расслышал. Он только не знал, что означает тромбо что-то там.

Андра открыла ящик письменного стола.

– Господи! – простонала она, хотя это была всего лишь половина банана, которая тухла в ящике по меньшей мере несколько дней.

– Подожди, – попросил Милан, когда Андра уже собиралась задвинуть ящик, но тут и она увидела.

Она вытащила носовой платок из кармана брюк и с его помощью достала папку из-под банана.

– На ней моя фамилия, верно?

Андра кивнула и раскрыла коричневую папку-регистратор. Внутри было полно листов: одни аккуратно подшиты, другие лежали просто так между корочками. И снова им в глаза бросилась газетная статья.

– А, вот это. – Милан узнал только фотографию под заголовком в местной газете, на ней однозначно был изображен дом, в подвале которого они сейчас стояли. Дом, где он вырос и потерял свою мать. – Прочитай вслух!

Он наблюдал, как Андра беззвучно шевелила губами во время чтения. Прямо как Ивонн, когда выполняла сложное задание в школе.

В конце у Андры округлились глаза. Когда она опустила листок вместе с папкой, выглядела такой ошарашенной, какой Милан ее еще никогда не видел.

– Что там?

Она помотала головой. И прошептала:

– Я не могу.

– Что это значит?

Андра не реагировала, и ему хотелось встряхнуть ее.

– Что, черт возьми, в этой статье?

– Мне очень жаль, Милан.

Она положила папку обратно в ящик.

– Эй, эй… подожди! – крикнул он ей вслед.

Но Андра не обернулась и, не говоря ни слова, бросилась вверх по лестнице. Он слышал ее шаги у себя над головой, когда она бежала по коридору, к входной двери и на улицу.

40 Курт/Берлин

РАЗЫСКИВАЕТСЯ!!!

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ 100 ЕВРО

«Художественный талант у Милана от меня», – думал Курт, с удовольствием разглядывая листовку, которую только что нарисовал по памяти. Включая канцелярские кнопки и дерево, на котором объявление висело много лет назад. Две недели они безуспешно искали Тинку, пеструю домашнюю кошку, которая обычно ленилась преодолеть даже три метра от своей лежанки над батареей до миски с кормом, а тут словно исчезла с острова.

Они раздали и развесили десятки объявлений. На деревьях, местном столбе для афиш и объявлений, в пекарне. Хильда прикрепила фотографию кошки над стойкой в пивнушке «Штубенкруг»; на видном месте для постоянных гостей, которые в выходные часто засиживались до трех утра. «На посошок перед колоссальным падением», – со смехом говорила хозяйка с засученными рукавами, намекая на тот факт, что самобытная пивнушка стояла всего в нескольких метрах от рюгенского отвесного берега.

Господи, сколько же лет прошло?

Сидя за письменным столом у себя в комнате дома престарелых, Курт посмотрел на свою пустующую кровать и окончательно отказался от мыслей о сне.

Сегодня он уже не сомкнет глаз.

Сенильные жаворонки, в шутку говорил он раньше, когда пожилые пациенты направлялись по больничным коридорам к кофейным автоматам уже в три часа утра. Только вот его сегодня бессонница застала еще до отхода ко сну.

Уже короткий телефонный разговор с профессором Карсовым сегодня утром взволновал его. А после всего, произошедшего с тех пор, было естественно, что он не находил себе покоя. Хотя, когда объявились демоны прошлого, он тоже неправильно сделал все, что только можно было. Погружаться в меланхолические воспоминания, доставая фотографии умершей любви всей своей жизни, – не самый подходящий механизм защиты, чтобы отогнать от себя мрачные мысли.

Как и вспоминать о неудачных поисках Тинки.

Они распечатали тогда слишком много листовок, у Курта всегда была одна с собой, даже в тот день, когда директор школы фрау Лейбих вызвала его для разговора. Очень худая, натренированная женщина, которая всегда выглядела так, будто только что из спортзала – с раскрасневшимися щеками, после душа, – из-за чего за ней закрепилось двусмысленное прозвище «фрау Лейфих»^[12]. Ее волосы всегда были собраны в практичный хвост, она никогда не носила юбок или платьев, а в основном однотонные легинсы, кроссовки и толстовки, при этом преподавала немецкий и историю.

– Ваш сын… – начала она, и Курт приготовился к лекции о предстоящем плохом аттестате.

– Речь о переводе Милана в другую школу?

Уже не в первый раз. В доме Бергов уведомлениями из школы о неуспеваемости сына можно было оклеивать стены вместо обоев. Да Милан и так часто давал повод для вызова родителей в школу.

Они убедились, что Куртик лучше улаживает конфликты, чем Ютта, которая могла превратиться в фурию, если ей казалось, что ее ребенка пытаются дискриминировать. Поэтому Курт обычно ходил на подобные беседы один.

– Нет, речь не о переводе в другую школу. То есть пока нет. Я должна задать вам несколько неприятных вопросов, господин Берг, на которые вы, если хотите, можете отвечать только «да» или «нет».

«Вы перестали бить свою жену?» Курту пришел в голову забавный пример неприятного вопроса, на который было невозможно ответить «да» или «нет». Но директрисе было не до шуток.

– Милан мочится в постель?

Курт уже не помнил, уставился ли на фрау Лейбих с открытым ртом или с застывшим выражением лица. Вероятно, он неуверенно оглядывался в ее скучно обставленном кабинете, пытаясь собраться с мыслями, и наконец сказал что-то вроде:

– Ему четырнадцать. С чего вы так решили?

У Милана действительно случился рецидив, когда ему было двенадцать. Он вдруг разучился контролировать ночью свой мочевой пузырь и поэтому не хотел ехать в школьную поездку. Затем выяснилось, что у него недостаток вазопрессина. Его тело вырабатывало слишком мало этого гормона, который заставляет почки работать по ночам в экономном режиме. После короткого лечения его гормоны снова пришли в норму, и с тех пор никаких жалоб больше не было.

– У взрослых тоже бывают такие проблемы.

– Но не у Милана. Во всяком случае, я об этом не знаю.

– А как с огнем?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Он играет с огнем? Занимается поджигательством?

Сегодня, почти двадцать лет спустя, этот вопрос школьного директора все еще пылал в его памяти. То и дело разгорающееся пламя не утихло за все эти годы. Третье подозрение Курт тогда воспринял почти с облегчением, потому что не знал, к чему клонится этот разговор.

– Мы кое-что нашли в шкафчике Ивонн Франкенфельд.

– В шкафчике его подруги?

– Именно.

– Наркотики?

– Нет, но это не менее серьезно.

Курт тяжело выдохнул и подумал о книге.

Значит, вот в чем дело.

«Не хочешь ее как-нибудь вернуть?» – спросил он Милана, когда роман пролежал в его комнате более двух месяцев.

«Подарок».

Это был экземпляр из школьной библиотеки, но без штемпеля о выдаче в специальной колонке на последней странице. Это говорило о том, что Милан не одолжил ее, а украл.

– О чем вообще речь? – спросил Курт фрау Лейбих и по ее просьбе последовал за ней вниз по лестнице на первый этаж школы, где находился кабинет биологии. В дальней комнате, куда доступ был только у учителей, хранились микроскопы и другие учебные материалы, среди прочего коллекция бабочек и чучела животных. Для более чувствительных объектов имелся холодильник, который фрау Лейбих и открыла со словами: «Должна вас предупредить, господин Берг. Зрелище не очень приятное». Действительно, это было сильно преуменьшено. Как если сказать о человеке, которого переехал поезд, что у него потрепанный вид.

Тинка уже не выглядела так, как в объявлении. Она вообще больше не походила на кошку, скорее на растерзанный кусок мяса, который запихнули в оболочку из шерсти.

– Он задушил кошку ее собственными кишками, – с упреком сказала директор, не уточнив, случилось это до или после того, как кошке выкололи глаза.

– Кто? – выдавил из себя Курт, даже в кошмарном сне не рассчитывая на последовавший ответ.

– Милан. Мы застали вашего сына, когда он клал ее в шкафчик.

Дойдя до этого переломного момента в своих воспоминаниях – момента, которому суждено было решить их судьбы, – Курт ударил кулаком по письменному столу. Затем вцепился в край столешницы, словно мог воспрепятствовать потоку своих мыслей унести себя дальше.

Огромным усилием воли ему удалось подняться и подойти к окну, сквозь которое были видны гнущиеся на ветру голые липы. Опасно наклоняя свои кроны, они походили на гигантов, танцующих на месте.

«Подходящей музыкой был бы реквием», – подумал Курт.

Он вплотную подошел к стеклу, прижался к нему своими старческими ладонями и снова задумался о Милане.

Энурез.

Поджигательство.

Истязание животных.

Он спрашивал себя, выяснил ли уже его сын правду. И сколько времени осталось до того, как он вернется и убьет своего отца.

41 Милан/Рюген

Всего несколько мгновений спустя – после секундного шока – Милан бросился вслед за Андрой, но все равно упустил ее в открытых дверях. Последнее, что он видел, были задние фары «мини», которые вскоре исчезли за поворотом.

«Что же ты такое прочитала, что так тебя испугало?»

Милан растерянно огляделся. Жилой поселок, еще недавно взорвавшийся фейерверком сигнальных огней, после отъезда специальных служб напоминал спящую черепаху, которая вновь спряталась в своем темном панцире. От шелеста ветра, треплющего деревья, кусты и аккуратно подстриженные живые изгороди, зарождалось предвкушение шума волн Балтийского моря, которые бросались на берег в двух шагах отсюда.

Когда Милан ступил на замерзшую лужайку палисадника, которая в его детстве скорее походила на футбольную площадку, все его чувства были обострены. Ему казалось, что он ощущает вкус соли в мелкой мороси; он чувствовал запах моря, несмотря на холод, в котором запахи распространяются хуже, чем в теплом воздухе. Милан еще никогда так хорошо не слышал, не чувствовал и не видел, но все это не помогало ему взять след. Андра могла поехать назад в Берлин или до ближайшей автозаправки. Возможно, он никогда не узнает причину ее панического бегства, потому что статью, которая ее так напугала, Андра прихватила с собой.

– Господин Берг?

Вздрогнув, он обернулся к жене профессора и извинился, что напустил в дом холода.

– Я сейчас уйду, – сказал он, хотя понятия не имел куда. Его осенило, что в спешке он не взял свою историю болезни. Он мог бы отсканировать ее с помощью телефона и озвучить приложением для транскрипции текстов. – Только можно мне еще раз ненадолго спуститься в подвал?

Она помотала головой.

– Уже поздно. К тому же, я думаю, было вообще ошибкой впускать вас.

– Мне очень жаль, что мы вас потревожили. – Милан поискал в ее уставшем лице причину такой внезапной замкнутости. – Ну, тогда вам сегодня не стоит больше открывать дверь незнакомцам.

Он развернулся, но фрау Карсов пробормотала на прощание слова, которые его задержали.

– О, вы не были для меня незнакомцами, – сказала она.

Милан остановился.

– Потому что вы знаете меня по фото?

«Которые висят в кабинете, где кто-то, очевидно, выжил из ума».

Фрау Карсов кивнула:

– И по последнему визиту.

Милан сочувствующе улыбнулся. Видимо, эта нелегкая ночь сказалась на даме.

– Я никогда к вам раньше не приезжал, фрау Карсов.

– Вы нет, а ваша подруга приезжала.

– Андра?

Милан ощутил, как под шрамом снова застучало. Неприятное ощущение стало разрастаться. Скоро он почувствует давление во всей голове, словно надел слишком тугой мотоциклетный шлем.

– Точнее говоря, она приходила не ко мне, а к моему мужу, и они встречались не здесь, а в итальянском ресторанчике через две улицы. Она была в сопровождении крепкого, устрашающего вида мужчины.

«Гюнтер», – невольно подумал Милан.

– Я как раз возвращалась из магазина и видела их только издалека. – Фрау Карсов подняла воротник халата. – Наверное, поэтому я ее не сразу узнала. Но теперь уверена. – Она пригладила выбившуюся прядь волос. – Я еще подумала, какая нарядная девушка рядом с таким бандитом.

– И когда же вы их видели? – со скепсисом спросил Милан. «Это какая-то ошибка». Определение «нарядная» вряд ли будет первым, что придет в голову при виде Андры. Однако описание правой руки Халка отлично подходило.

– Думаю, в конце июля. Мой муж сказал потом, что это была студентка-медик, которая ищет научного руководителя диссертации.

Ее взгляд помрачнел.

– В конце июля, – повторила она, и Милан неожиданно понял, почему она стала такой недружелюбной. И какой ужасный вывод для нее напрашивался сам собой.

Она думает, что это из-за них Карсов пытался покончить с собой. Теперь и Милану захотелось сбежать, как это сделала Андра. Только не вслед за своей подругой. А в противоположном направлении.

– Не понимаю, почему я не обратила на это внимания раньше, – произнесла жена профессора сиплым голосом, прежде чем закрыть дверь, – но я впервые увидела вашу подругу непосредственно перед тем, как мой муж выжил из ума.

42

Дорогу до пивной «Штубенкруг» можно было срезать – чтобы не выходить на асфальтированное шоссе, – но короткий путь вел через лес. Узкая тропинка, которую даже при дневном свете трудно было различить в подлеске. Ночью и с одним лишь фонариком в телефоне нужно было рассчитывать как минимум на подвернутую лодыжку. И все равно Милан выбрал этот маршрут до единственного заведения, которое еще могло быть открыто сегодня ночью. Давно наступила суббота, а «Штубенкруг» был единственным кабаком в радиусе тридцати километров, который не закрывался. Вместе с машиной Андра увезла и его зимнюю куртку, которая лежала на заднем сиденье. А в одних сникерах, толстовке и джинсах было просто жизненно необходимо как можно быстрее найти теплое местечко для ночевки.

Здесь хотя бы не встретишь Андру, если она, неожиданно передумав, даст задний ход. Потому что, пусть Милан и чувствовал себя беспомощным без машины и компаньона, он все равно хотел сначала побыть один, чтобы поразмыслить о безумных событиях последних часов.

Узкий луч света от телефона освещал маленький радиус, в котором деревья вдоль тропы возникали лишь в последнюю секунду. К тому же Милану приходилось полностью концентрироваться на окружающих звуках. На стонах ветвей, гнувшихся под напором ветра, хрусте, кряхтенье и треске листьев, стволов, коры и густых кустарников. Кроме того, с каждым шагом шум морского прибоя, бьющего об отвесные скалы, становился все громче, а запах моря интенсивнее. И будь Милан пугливым человеком, закричал бы от страха, когда мрак разорвал неожиданный звуковой сигнал. А так он лишь задохнулся, и ему даже удалось прервать ужасный звук, ответив на звонок.

– Алло?

Он услышал, как кто-то всхлипнул, глубоко вздохнул и снова всхлипнул.

– Андра?

Прозвучавший голос был однозначно женским, но намного моложе, чем у его подруги.

– Я в ванной, – сказала девочка, и ее испуганный, замученный голос подходил к образу заплаканного подростка, которого Милан видел несколько дней назад на заднем сиденье «вольво».

Впервые он слышал голос похищенной девочки, когда ее не подвергали пыткам.

– Зои? Где ты? Где именно? Ты знаешь адрес?

Милан остановился. Так как единственный источник света находился теперь у его уха, он видел только черные тени.

– Нет. Я не знаю. Это какой-то мотель. Рядом с автобаном.

Автобан. Значит, они еще находились на материке. Если вообще собирались на Рюген.

– И ты звонишь из туалета?

– В ванной есть телефон. Якоб думал, что он сломан, но нужно было лишь вставить кабель.

Умная девочка.

– А где сейчас Якоб?

– Он спит перед дверью, чтобы я не могла выйти. А мама лежит на кровати.

Мама.

Слово, с которым обычно связывают что-то хорошее, любовь, защищенность, тепло и жизнь. А не страдания, боль и смерть.

Значит, похитительницей действительно была мать Зои.

А это тогда вообще похищение?

Между тем глаза Милана привыкли к темноте, и он попытался медленно продвигаться по тропинке.

– Я получил твое сообщение. Энде. Это ваша фамилия, верно?

– Да.

– Тогда Якоб твой отец?

«Так вы семья. Семья смерти».

– Нет, – ответила девочка. – Тут все сложно.

Тропинка повернула, и глаза Милана неожиданно нашли ориентирную точку, чему он удивился. Где-то в двухстах метрах от побережья его путь сквозь ветви направлял теплый луч света. Милан не припомнил, чтобы у пивной раньше было такое яркое освещение, и его первым порывом было спрятаться.

Но от чего? Это был статичный свет, а не лампа, которая двигалась в его сторону.

– А кто Якоб?

«Кто, если не твой отец?»

Зои была слишком возбужденной, чтобы слушать его, а тем более давать ответы.

– Пожалуйста, ты можешь меня забрать?

– Я не знаю, где ты. Но послушай меня. Я… я сделаю все, что смогу. Сейчас ты должна повесить трубку и позвонить в полицию.

– Я должна заканчивать.

– Нет, подожди. Набери 110. Скажи «помогите» и просто положи трубку рядом. Они отследят звонок.

«Во всяком случае, я на это надеюсь».

– Я не могу, я слышу шаги.

Вскоре после этого связь прервалась.

В тот самый момент, когда Милан лишился возможности дышать – как в физическом, так и в переносном смысле. Сначала он решил, что какой-то хулиган встал у него на пути, но это оказался всего лишь забор, который внезапно вырос перед ним из земли. Отпрянув назад и пытаясь сохранить равновесие, он услышал четыре прощальных слова девочки, и последнее, словно бомба, взорвало его мозг.

– Пожалуйста, помоги мне, – сказала Зои. – Пожалуйста, помоги мне, папа.

43 Яков

Он так сильно надавил на дверь, что она со всего маху ударилась о край ванны.

– Что, черт возьми, это было? – крикнул он ей. Чувство, что его обвели вокруг пальца – в очередной раз! – заставляло сердце учащенно биться. Якоб никогда не понимал выражения «ослеп от ярости». В порыве гнева он видел яснее и отчетливее, а его взгляд ежесекундно находил новые детали, которые приводили его в бешенство. Например, насмешливые искры в ее глазах, неуместная саркастическая улыбка девочки, которая вообще-то должна его бояться. Его, сильного мужика с электродрелью.

И все равно она издевалась над ним своим уверенным бесстрашным взглядом.

«Твою мать!»

Он знал, что если приблизится к ней хоть на шаг, то убьет девчонку, и тогда все кончено, без нее ему это все не провернуть. Поэтому он схватился за край двери обеими руками, словно его ярость, как ураган, могла подхватить его и швырнуть в неухоженную ванну мотеля. И он ненавидел себя за собственную убогость, за то, что не мог просто проглотить свою уязвленную гордость. Потому что знал – этой проклятой девчонке доставляло удовольствие слышать бесконечное унижение в его голосе, когда он закричал:

– Почему ты назвала его папой? ПОЧЕМУ?!

44

«Папа?»

Мысль зависла в его голове, как банка колы, которая после оплаты застревает в автомате где-то на полпути. Милану хотелось со всей силы ударить себя по лбу, как по упрямому автомату, но он знал, что это ни к чему не приведет.

Мысль не сдвинется, не расшатается и не провалится. И уж точно не исчезнет.

«Папа?»

Да, девочка ясно сказала «папа», и обычно это слово оставляет мало возможностей для интерпретации. Но все равно Зои не могла иметь это в виду. Потому что сколько лет ей было? Тринадцать, четырнадцать?

Значит, он должен был зачать ее примерно в таком же возрасте. Но тогда на Рюгене Ивонн ему так и не дала. Хотя однажды вечером до этого чуть было не дошло. Они лежали на кровати в его детской комнате и слушали романтичную музыку. На Милане были только шорты-боксеры; а Ивонн надела его серую, слишком большую по размеру толстовку, которую Милан ей одолжил, потому что в доме было очень холодно.

Необычно прохладный летний день показался Милану тогда подарком небес, потому что у него появилась возможность разжечь романтичный камин. А позже, когда они поднялись наверх (мать уже спала), он мог заботливо согревать Ивонн, прижимаясь к ней и поглаживая ее тело. Руки, спину, кожу под расстегнутым бюстгальтером.

И не испорти Милан все своим вопросом «Я у тебя первый?», их жизнь сложилась бы иначе, верно? И возможно, сегодня он был бы другим человеком.

Он едва вошел в нее, как Ивонн высмеяла его и то, что он был девственником.

Во всяком случае, он так интерпретировал ее смех, хотя относительно смеха Ивонн никогда нельзя было быть уверенным. Он раздражал, звучал в самых неподходящих местах. На уроках во время классной работы, в кино во время грустной сцены. Потому что в фейерверке своих мыслей она была уже на десять шагов впереди или еще раз не спеша наслаждалась каким-то моментом, давно минувшим для других.

Разве он не считал себя – в отличие от других, кто насмехался над странностью Ивонн, – единственным, кто ее понимает? Зачем только он задал этот ненужный вопрос и скатился с нее? В итоге не она, а он испортил тот момент и вечер?

Его щеки горели от стыда, когда он думал об этом.

От стыда?

Или тогда это была ярость?

Иногда в своих снах он видел, как замахивается, слышал звон пощечины, но ведь этого не могло быть? На такое он не способен.

Или все же способен?

Нет, он слишком бурно отреагировал, но затем взял себя в руки. В тот вечер, который, как оказалось, был последним в его родительском доме.

Потому что в ту же ночь случился пожар.

Нет. В ту ночь случилось очень многое, но новая жизнь не зародилась. Наоборот. Одна жизнь угасла.

Никоим образом он не мог быть отцом Зои.

Он обратился к очередной, более конкретной и осязаемой мистерии. На которую только что натолкнулся.

Забор?

Милан подергал холодные металлические прутья.

Такого здесь в его детстве не было.

Зачем? Чтобы удержать пьяниц от пьянства?

Милан прошел вдоль двухметрового ограждения с колючей проволокой шагов на тридцать в восточном направлении. И выяснил, что это не единственная перемена, которую он пропустил за последние годы.

Пивная «Штубенкруг» исчезла. Хотя сама деревянная постройка еще существовала, но ничто в ней уже не напоминало о бывшем месте встречи островитян. Здесь сходилась деревенская молодежь, байкеры и старожилы, которых не интересовали эксклюзивные туристические заведения. Теперь «Штубенкруг» перестала быть пивнушкой. Сомнительный кабак превратился именно в то, от чего бывшие гости морщили нос за пивом и грогом: в пятизвездочный отель. С подъездной дорогой, достойной виллы миллионера.

Милан прошел через двустворчатые ворота по выровненной граблями гравийной дорожке, ведущей к неярко подсвеченному главному корпусу. Современное здание из стекла и бетона было отстроено вокруг бывшей пивнушки. Справа и слева подъездную дорогу освещало множество полуметровых светильников.

То, что Милан сумел разглядеть на территории, походило на ухоженную лужайку – словно для гольфа – с отдельными деревьями и мягкими холмами. Там, где в прошлом находилась дикая парковка, сейчас подсвеченная табличка с пиктограммами сообщала о теннисных кортах и бассейне. А где раньше мотоциклы парковались прямо перед пивнушкой, элегантная каменная лестница вела к стеклянной двери, которая открывалась автоматически.

Милан вошел в вылизанную деревянную постройку и сразу же почувствовал себя не на своем месте. В грязной обуви на зеркально-гладком мраморном полу – черном, как пятна на его джинсах.

Он услышал тихую классическую фортепианную музыку и вдохнул запах ванильного ароматизатора для помещений. Стоившего, вероятно, больше, чем дорогой парфюм, который он подарил Андре на день рождения.

Стеклянная дверь за Миланом снова закрылась, блокировав ветер. Милан вздрогнул от приятного тепла, окутавшего его.

«Вау. Вот тут архитектору дали разгуляться».

Он оглядел зону приема гостей и узнал две вещи: во-первых, бывшую барную стойку «Штубенкруга», чья деревянная поверхность стала столом ресепшен. И удивленного мужчину за ним, который, по всей вероятности, имел отличную память на имена.

– Милан? Милан Берг?

Администратор криво улыбнулся, обнажив длинные, подходящие к его тощей фигуре зубы, с отбеливанием которых зубной врач немного перестарался. Даже в кремовом приглушенном свете потолочных спотов их белизна сияла, как в ультрафиолете на дискотеке.

– Какого черта ты-то здесь забыл? Да еще в такое время?

Милан безуспешно поискал в кармане брюк носовой платок, чтобы высморкаться, и подошел к стойке. Видимо, они часто общались в детстве с этим худющим рыжим парнем в темно-синей отельной униформе, которая сидела на нем как влитая, но Милан все равно не мог вспомнить его имя. И взгляд на латунную табличку с именем на жакете, разумеется, тоже не помог.

Μαρωνμ Σποκοφζκν

– Мне нужен номер, – сказал Милан и нащупал портмоне, которое, к счастью, не осталось в куртке в машине. С деньгами отца, которые он держал отдельно вместе с банковской карточкой, состояние Милана насчитывало почти 120 евро.

– Тебе? Номер здесь? Серьезно?

Администратор взялся за компьютерную мышку и взглянул на монитор. При этом он облизнул верхнюю губу, и в ту же секунду Милан вспомнил.

– Слюнява! – вырвалось у него, но он тут же пожалел о сказанном. Мартин Споковски, рыжий долговязый сын торговца овощами, который всегда так концентрировался на уроках, что у него слюна из уголков губ капала на бумагу.

– Так меня уже давно никто не называл, – сказал Споковски, не отрывая взгляда от монитора.

«Надеюсь, тебя больше никто и „шаурму“ есть не заставлял». Излюбленный ритуал у школьных хулиганов, главарем которых Милан был какое-то время. На школьном дворе брали большой липовый лист, собирали им как можно больше грязи, земли и листвы и так долго прижимали «шаурму» жертве к лицу, пока та не начинала задыхаться. Одно время это блюдо стояло первой строчкой в «меню» Слюнявы.

Споковски вздохнул, поднял голову от экрана, и Милан не мог понять по голосу, правда это или запоздалая месть, когда тот огорченно сказал:

– К сожалению, свободных номеров нет.

– И для этого ты так долго пялился в ящик? Да ладно тебе!

Милан чувствовал, как начинает злиться, но у закипавшей в нем ярости не было шансов, потому что ему в голову пришла одна мысль. Немного абсурдная и маловероятная, но что, если Зои ошиблась, сказав, что они в мотеле. Возможно, они оглушили ее или завязали ей глаза, и она перепутала шум моря со звуками автобана.

– Сегодня ночью сюда не заезжала семья? Отец, мать, ребенок? Может, в предыдущую смену?

Его вопрос, казалось, развеселил Споковски.

– Детям сюда нельзя. Ни в коем случае. Это отель 18+.

Как мило.

Администратор теребил мочку уха и делал вид, словно борется с самим собой.

– Слушай, Милан. В память о добрых старых временах…

«Когда я тебя часто дразнил».

– Я мог бы дать тебе номер люкс. Только он…

– Дорогой?

Он помотал головой.

– Нет, наоборот. Я выставлю счет только на полцены. Он, скажем так, в беспорядке.

– Не убран?

– Не до конца отремонтирован.

Милан удивленно поднял брови.

– Один гость только сегодня утром переехал из номера 211 в 213, – объяснил Споковски и понизил голос: – За последние недели он полностью разнес 211. Вырванные смесители, прожженные сигаретами ковры и мебель, сломанный телевизор. Все как обычно.

– Что значит – гость переехал? Надеюсь, вы его вышвырнули!

Споковски пожал плечами.

– Мы бы с удовольствием, но он хорошо платит. В принципе, он здесь живет.

– Он живет здесь? – эхом отозвался Милан, у которого в ушах зазвучал голос фрау Карсов, чей муж слишком много выложил за дом.

«Безумие. Продавец живет сейчас в номере люкс лучшего отеля на острове».

Милан наклонился вперед и шепотом – он знал, такую информацию в фешенебельных отелях вообще-то не разглашают, но ему будет достаточно малейшей реакции в глазах Слюнявы – спросил:

– Этого жильца зовут, случайно, не Франк-Эберхард Энде?

45 Андра

– Я все провалила, – сказала Андра и переложила сотовый от одного замершего уха к другому. Она оставила свой «мини» на Паркштрассе и шла последние пятьдесят метров до клиники «Сана» пешком.

Современное сборное здание было единственной больницей на острове, который оказался таким большим, что даже в это время Андре понадобился почти час, чтобы добраться из Ломе до Бергена.

– Он лежит в палате 12.05, – сказал Ламперт, чей голос был сейчас единственным утешением для нее.

Ничего не получилось. С того самого момента, как они выехали, все пошло не по плану. Сначала Милан увидел аватарку Ламперта, когда тот прислал эсэмэс, и наверняка удивился. Но не успел ничего спросить, потому что вскоре им было уже не до того – по поручению сумасшедшего они прятали труп в Бранденбургском лесу. А затем пугающая встреча с пожилой фрау Карсов. В итоге – в подвале родительского дома Милана – у Андры не выдержали нервы, когда ей в руки попала газетная статья четырнадцатилетней давности:

Поджог? По анонимной информации: пожарные эксперты еще раз проверят причину.

Проклятье, как она могла прочитать это Милану?

Однако нельзя было терять самообладания, хотя это вписывалось в цепочку ошибок и катастроф, которые ей пришлось сегодня пережить.

– Как ты так быстро выяснил его местонахождение? – спросила она Ламперта.

– Гюнтер позвонил и представился адвокатом семьи Карсов. Припугнул и предупредил, чтобы в прессу не утекла информация о попытке суицида. Он умеет быть очень убедительным, насколько ты знаешь.

«Да, это он может».

– 12.05 на втором этаже, терапевтическое отделение. Одноместная палата в главном здании, как и полагается бывшему шефу больницы. Со стороны леса есть аварийный выход, он всегда открыт для курильщиков.

Андра – уже на подходе к главному входу, защищенному навесом, – развернулась.

– Не буду спрашивать, откуда Гюнтер это знает.

– От меня, – сказал Халк. – У меня ресторан на Рюгене. Одна из моих уборщиц работает параллельно в клинике. Она говорит, если тебе нужен халат, ты найдешь его в кладовке, первая дверь справа от аварийного выхода.

– Обойдусь и без переодеваний.

– Уверена? Если подождешь три часа, к тебе приедет Гюнтер.

– Я и сама справлюсь.

Она убрала телефон и начала подниматься по лестнице. После уличного холода теплый воздух показался настоящим благоденствием. Но кольцо в носу и пирсинг в брови обжигали, как раскаленные иглы под медленно оттаивающей кожей.

Ей не потребовалось много времени, чтобы найти отделение и палату, которые назвал Халк. В это время все коридоры были пусты. Никто не видел, как она открыла дверь и исчезла в одноместной палате.

– Господин профессор?

Он лежал на спине, уставившись в потолок. Обе руки покоились поверх накрахмаленного одеяла, так что давящие повязки на венах были отчетливо видны.

Его кожа была бледной, обескровленной, несмотря на капельницы, которые ему наверняка поставили.

– Вы? – Его дыхание пахло зубными протезами и желудочной кислотой. Он выглядел уставшим и почти не удивился, увидев ее.

– Почему вы это сделали? – Андра сразу же перешла к делу.

Он помедлил, а потом смиренно ответил:

– Потому что я больше не видел причин этого не делать.

– Я была у вашей жены.

– Да? – В его взгляде не было ни любопытства, ни удивления. Только фатализм.

– Мне кажется, она меня узнала. Она меня очень странно разглядывала.

Андра огляделась. В стереотипной больничной палате не было никаких личных предметов. Да и откуда? Жена Карсова вряд ли была в состоянии передать санитарам скорой помощи собранную сумку для ее мужа.

– Мне нужно было ей сказать, – пробормотал Карсов. – Нельзя было скрывать все от нее. Для того ведь и существует брак, да? Чтобы всем делиться.

Андра пожала плечами.

– Скоро у вас будет возможность обо всем с ней поговорить. И об этом тоже. – Она показала ему статью, которую прихватила с собой из подвала. – Почему вы ее сохранили?

Карсов закусил нижнюю губу, а Андра сделала то, в чем отказала до этого Милану. Она прочла вслух:

«После получения анонимных сведений пожарные эксперты из Штральзунда еще раз проверят причину пожара в жилом доме в поселке Ломе, в результате которого две недели назад погибла женщина. Свидетель предоставил сведения, указывающие на поджог, и тем самым на возможное убийство».

Андра повернула старую газетную вырезку так, чтобы Карсов мог видеть фотографию, которую художественная редакция выбрала для статьи. На ней был изображен Курт Берг, отец Милана, как раз выходящий из больницы. Вероятно, по каким-то правовым причинам его голова была в пикселях, но осанка и телосложение были узнаваемы, если знать, кто перед вами.

– Это вы вон там за ним, у входа? – Она указала на мужчину в белом халате, который отвернулся от камеры.

Карсов слабо кивнул.

– Так это вы были анонимным свидетелем?

Он помотал головой:

– Нет, это был не я.

«И все равно чувство вины мучит его так сильно, что даже четырнадцать лет спустя он хочет расстаться с жизнью».

Карсов взял ее за руку. Его пальцы были холодными, как снег, а рукопожатие слабым, как у ребенка.

– Почему вы вернулись сюда?

«Длинная история. Вообще-то она с вами напрямую даже не связана, профессор».

– Я ищу девочку, – сказала она и достала еще одну фотографию. На этот раз Андра показала ему снимок, который они с Миланом нашли в пустующей вилле в Берлине. – Это она? Малышка, которая вызвала у вас это чувство вины?

Карсов прижал подбородок к костлявой груди и ничего не сказал, продолжая рассматривать фотографию Зои застывшим взглядом. В конце концов в уголке его глаза набухла слеза и скатилась по щеке.

Андре было достаточно этого ответа.

– Она пришла к вам на прием. Кто ее привел? Мать или отец?

Он помотал головой:

– Ко мне пришла ее мать.

– Где мне ее найти?

– Там, где все они живут. Бабушка, мать, отчим. – Он едва слышно прошептал название населенного пункта, затем повторил еще раз: – Ей нужна помощь, – но уже бессильно и подавлено.

Андра потянулась к графину с водой на ночном столике и налила немного в бумажный стаканчик.

– Держите, профессор. Вам нужно больше пить. Вы потеряли много крови.

Он кивнул и открыл рот, когда она поднесла стаканчик к его губам. Карсов был слишком слаб и измучен, чтобы заметить, как она положила ему на язык крошечную таблетку, прежде чем он сделал первый глоток.

– Выпейте до конца, – сказала она. – Теперь вам нужно хорошенько поспать, а завтра мир будет выглядеть уже намного лучше.

46 Милан

Нос сломался со звуком треснувшего в камине полена. Кости пальцев стопы раздробились бесшумно, по крайней мере, их хруст потерялся в истошном крике мужчины.

При этом Милан даже не приложил всю силу, когда огрел жильца из люкса 213 дверью по носу и долбанул по пальцам ног.

«Уборка номера», – сказал он, когда дверь после минутного стука наконец открылась, но лишь на длину дверной цепочки. В просвете показалось помятое небритое лицо, уродливое и злое, как физиономия Джека Николсона в знаменитой сцене с топором из фильма «Сияние».

– Сейчас семь утра. Я ничего не заказывал, тупые мудаки.

– Но вы ведь Франк-Эберхард Энде?

– Да, и он сейчас надерет тебе задницу, – ответил мужчина лет шестидесяти.

Милан воспользовался секундами после слова «да», чтобы сделать два шага назад, разбежаться и реализовать план, который он разработал после двух часов сна в своем номере.

1. Постучать. 2. Ударить, 3. Допросить.

Первые два пункта были выполнены – Ф.-Э. Энде лежал, истекая кровью, перед ним на ковре. Одну руку он прижимал к носу, другую к раздробленной ступне, но обе были бесполезны – кремовый ковер с высоким ворсом все равно окрашивался в красный цвет.

– Фто тебе от меня нафо, прифурок? – крикнул Энде, шепелявя и очень невнятно.

Редкие седые волосы, которые, наверное, он обычно зачесывал на пробор, парусом стояли у него над головой. Серебристая пижамная куртка порвалась при падении. Милан увидел волосатый надутый живот и мужскую грудь такого размера, каким вполне могла бы гордиться шестнадцатилетняя девушка. Ниже пояса он был голым, маленький пенис полностью покрывали лобковые волосы.

– Отпусти меня! – закричал Энде, но не сопротивлялся, когда Милан схватил его за воротник и втащил из коридора в номер.

План люкса был таким же, как у Милана, только здесь окно выходило на побережье и обстановка была еще не испорчена. На светлом диване никаких подпалин, стеклянный журнальный столик без трещин. Изогнутый, как киноэкран, плоский телевизор все еще висел на стене; мини-бар находился в деревянной мебельной стенке, а не стоял, вырванный, посреди комнаты. Только высокая пружинная кровать в отдельной спальне была переворошена, будто среди абсурдного количества подушек Энде боролся со слоном.

– Фто тебе от меня нафо?

Спальня переходила в ванную комнату. Здесь Милан привязал свою жертву к полотенцесушителю поясом от висящего на двери гостиничного халата.

Затем включил воду в душе и ванне.

– Чтобы твои крики не разбудили других гостей, – объяснил он Энде, который злобно смотрел на него с пола. По мере того, как ослабевала его боль, к нему возвращались силы. Энде начал дергать руками, но добился лишь того, что пояс затянулся еще крепче. Но отсутствие страха в его взгляде говорило Милану, что он сделал все правильно. Пусть старый хрыч был нетренированным, обрюзгшим и немощным, но он обладал отвагой сумасшедшего, и здравые слова на него не подействуют.

Только грубая сила.

Милан часто встречал на улице таких парней, которых можно было убедить только кулаком. Он разве что удивился, как легко сумел применить эти уличные методы к абсолютно незнакомому человеку.

– Где он?

Милан пододвинул табурет и сел как можно ближе к Энде, но не попадая в радиус его голых ног, на случай если тот надумает пинаться.

– Кто?

– Где твой сын? – уточнил Милан.

– Ты спятил? Ты вообще знаешь, с кем связался?

– Где. Твой. Сын.

В третий раз он уже не стал бы повторять вопрос, но этого и не потребовалось. Энде закатил глаза и кашлянул – так сильно, что его тело с зафиксированными сверху руками дернулось, как боксерская груша под ударами спортсмена.

– Откуда мне знать, где торчит Якоб? Ты совсем спятил?

Своим ответом Энде подтвердил два очевидных предположения: что у этого уродливого хряка действительно есть сын, фамилию которого Зои зашифровала для Милана на стене туалета. И что Якоб пойдет до конца и не оставит свидетелей. Иначе он не назвал бы Милану своего настоящего имени.

– Где?

– Наверное, зависает где-то со своей бабой.

Энде шмыгнул носом. Милан подождал, пока он проглотит кровь и слизь, а затем сказал:

– Да. Действительно, и при этом он похитил их ребенка.

– Ну, я не адвокат. А это вообще похищение, если речь идет о собственной соплюшке? – Энде лукаво усмехнулся, насколько это получилось с его разбитым лицом.

– Где я найду твоего гнусного сына, если он на Рюгене?

– У Сольвейг.

– Это его жена?

– Скорее, бабушка, – засмеялся Энде.

– И она живет здесь на острове?

– Нет, в Маниле, это тут за углом, мудак.

Отец Якоба сплюнул перед собой, после чего Милан покинул ванную комнату.

– И что сейчас? – спросил Энде, когда Милан вернулся из спальни и сунул ему под нос мобильный телефон, который нашел на тумбочке рядом со стопкой порножурналов.

– Звони ему.

– Э?

Милан схватил Энде за остатки волос и запрокинул ему голову.

– Проблемы со слухом? Ты сейчас позвонишь своему сыну.

– Иначе что?

Вместо ответа, Милан надавил большим пальцем на сломанный нос и еще сильнее сместил в сторону поврежденную перегородку. Он подождал, пока крики, поглощаемые шумом беспрерывно льющейся воды, стихли. Затем сделал вид, что собирается наступить Энде на ногу, но тот уже закричал:

– Ладно, ладно. Позвоню. Твою мать. Что я должен ему сказать?

– Что ты здесь и хочешь с ним встретиться. Он должен приехать. Немедленно.

Обессилевший, Энде закрыл на мгновение глаза.

– Парень, мы почти не разговариваем друг с другом. У нас не самые лучшие отношения. Почему он должен хотеть меня видеть?

Милан задумался. Отец Якоба был не в самом лучшем состоянии. Его дыхание пахло кровью и алкоголем, так что хочешь не хочешь Милану придется оказать ему стратегическую помощь.

– Чем занимается Якоб?

– Утилизирует имущество.

Из-за гнусаво-шепелявого выговора Милан понял его сначала неправильно.

– Управляет имуществом?

– Если бы. Я сказал, утилизирует. Якоб освобождает квартиры от хлама, продает вещи умерших, все в таком духе. Иногда занимается переездами.

Милан подумал.

– Скажи, что у отеля есть для него мегапредложение.

Энде засмеялся и сплюнул комок кровавой слизи ему под ноги.

– Тогда он сразу же положит трубку. Не говоря о том, что в такую рань в субботу даже не подойдет к телефону. Якоб ленивее, чем пациент в коме. Его можно соблазнить только выигрышем в лотерею или бесплатными проститутками.

– Тогда это.

– Что?

– Проститутки. Скажи ему, что твой друг снял целый этаж в отеле и устроил оргию. Он должен поторопиться.

– Зачем? Что ты от него хочешь?

– Просто делай, что я тебе говорю.

– Оргия? Он мне ни за что не поверит.

Рука Милана резко метнулась вперед и застыла перед самым носом Энде. Тот с перепугу так сильно отпрянул назад, что ударился головой о полотенцесушитель.

– Мудак. Ладно. Я скажу.

Милан поднес айфон к лицу Энде, но из-за сломанного носа и крови разблокировать экран с помощью распознавания лица не удалось.

Милан зажимал правую боковую кнопку, пока не объявилась Сири – приложение с приятным женским голосом, которое уже не раз выручало его. Например, если он заблудился и нужно было узнать дорогу. Или когда нужно было набрать для Милана номер, который был в контактах.

– Скажи, чтобы она позвонила Якобу, – велел он Энде, и тот действительно послушался. Правда, первые три попытки не увенчались результатом. Лишь когда отец Якоба выдул кровь из носа, его голос стал разборчивее, и Сири повиновалась.

Связь с Якобом была тут же установлена.

В трубке щелкнуло, и хотя Милан не включил громкую связь, он сразу узнал голос похитителя, когда тот громко и неприветливо сказал:

– Чего ты хочешь?

– Эй, привет, сынок, – произнес отец наигранно радостным голосом. – Не поверишь, что здесь происходит.

Он подмигнул Милану.

– Тип, о котором ты мне говорил. Милан Берг. Он и правда пришел.

47

– Ну, каково быть марионеткой?

Милан направился из ванной через спальную комнату в гостиную люкса. Его рука так сильно сжимала сотовый, что он услышал, как хрустнул корпус.

– Я убью тебя. Сначала твоего отца, затем тебя, потом…

– Пшш, пшш, пшш. На отца мне плевать. Этот шут даже не посчитал нужным поделиться со мной хотя бы центом. Живет как султан со своим гаремом в отеле, а меня голодом морит. Можешь ему хоть глаза выбить, мне плевать.

Милан подошел к окну, отодвинул занавеску в сторону и посмотрел на море.

Где-то, на расстоянии сотен морских миль, должна быть Швеция, Истад, если он не ошибался. Главное место действия многочисленных детективов Валландера, которые он с удовольствием почитал бы, а не только смотрел по телевизору. Оттуда темные волны бросались на отвесный берег, на котором, как маяк, возвышалось новое здание отеля. При нормальных обстоятельствах должно быть изумительно наблюдать отсюда за восходом солнца над Балтийским морем, но Милан не мог припомнить, когда последний раз в его жизни были нормальные обстоятельства.

– Чего ты хочешь? – выдавил он.

– Не думал, что ты такой забывчивый, Милан. 162 366 евро и 42 цента. А так как у меня появилось чувство, что чем больше времени я тебе дам, тем больше глупостей ты натворишь, то я сокращу данное тебе время.

– Что это значит?

Милан уставился на красную сигнальную лампу рыболовецкого катера, который воспользовался ранними утренними часами – просто ему нужна была какая-то точка опоры, в то время как похититель выбивал почву у него из-под ног.

– Мы встретимся уже сегодня, в 17:30, то есть вскоре после захода солнца.

«Вот ублюдок».

– Ладно. Как хочешь. Скажи мне где, и я приду туда. Но с пустыми руками. – Милан пытался говорить иронично, но у него плохо получилось.

– Тогда увидишь, как мы убьем малышку.

Красная сигнальная лампочка начала танцевать перед глазами Милана в такт его пульсирующей артерии.

– Мы? – прошипел он. – Ублюдок, вместе со своей женой ты издеваешься над собственным ребенком?

Смех Якоба подействовал на него как пощечина.

– Не хочу обижать, но комиссар из тебя никакой. – Якоб понизил голос: – Сегодня вечером в 17:30, точный адрес я сообщу тебе позже.

«Он ненормальный, абсолютно чокнутый. Нет смысла задавать ему здравые вопросы», – подумал Милан, но попытался в последний раз:

– Но откуда мне взять деньги до вечера?

– Об этом не переживай. Просто приходи. С остальным я сам разберусь.

От щелчка в трубке у Милана зазвенело в ушах. Какое-то мгновение он слышал все приглушенно, затем ощущение глухоты пропало, и неожиданно все звуки показались ему намного громче и отчетливее. Гудение мини-бара, шум батареи, открытые краны в ванной.

– Как это? – спросил он.

– Так, как я говорю. Не опаздывай. Хотя ты сейчас мне еще не веришь, но деньги у тебя будут.

Якоб довольно хрюкнул, как хохмач, который повторяет изюминку плохой шутки, чтобы ее все поняли:

– У тебя будут деньги, Милан. Поверь мне.

48 Яков

Якоб отложил телефон, лег рядом с Линн на кровать и закрыл глаза. Зои была привязана кабельными стяжками к батарее в ванной мотеля, а Линн спала. К счастью, она не слышала этого разговора.

Ему больше не хотелось терпеть ее подначки. Пусть эта курица засунет свои умные комментарии куда подальше. Он считал, что достаточно поработал, в то время как она лениво сидела на пассажирском сиденье и вела себя как дива, лишь потому, что придумала этот план.

Но, простите, кому нужен план, если его некому воплотить в жизнь? Эйфелева башня, пирамиды, да ни одно гребаное панельное здание не было бы построено архитекторами без рабочих.

«Проклятье!»

Он и Линн не могли существовать ни вместе, ни порознь.

Они были как героин и смертельно больной. Ты все равно умрешь, примешь его или нет. Но с этой адской штукой тебе хотя бы на пару часов полегчает.

«Хотя…»

Существовал еще один запасной наркотик, не такой опасный.

Не будь Линн, у него по-прежнему имелась Сольвейг.

«Бабушка», как его отец всегда называл ее. И не без основания, она действительно была не самая юная. Но как там говорится: на старых кораблях учатся плавать. А со зрелыми женщинами зреет и собственная страсть.

О, он был очень хорошо знаком с этой темой. Многоголосной, переходящей в вакханальный хор.

В отличие от Сольвейг Линн немного не хватало опыта, что было логично.

Якоб улыбнулся, когда вспомнил их первую встречу, и сам не заметил, как его воспоминания медленно перетекли в сон.

Он находился уже не в убогом мотельном номере с грязным матрасом и цветастым ковровым покрытием, от которого можно было подхватить грибок стопы даже через обувь, если долго стоять на одном месте.

Ему было снова семнадцать, и всего три дня назад он оказался в этой ненавистной дыре на балтийском побережье. Вообще-то он ненавидел весь остров, который был таким чертовски большим, что можно часами ехать на скутере и не видеть моря.

«Ну серьезно, с таким же успехом можно назвать Индию островом, но там хотя бы теплее, чем здесь на Рюгене». Вечером около четырнадцати градусов, черт возьми, и это летом!

На своей «Веспе» Якоб отморозил себе всю задницу.

В этом отношении Берлин не намного отличался, но там его хотя бы ждал бордель или, на худой конец, стриптиз-бар. Здесь, в Заснице, ждал только пьяный отец в жалко обставленном доме постройки шестидесятых годов.

При этом «побег» – а иначе их торопливый переезд назвать нельзя – был вовсе не нужен. Никто в Берлине ничего не заподозрил. Желторотый юнец из скорой помощи зафиксировал в качестве смерти «остановку сердца», как будто оно не остановится когда-то у каждого. А так как мать давно страдала этим жутким ночным апноэ, вскрытия не назначили. Страховая компания заплатила, и никто не догадался, что отец и сын несколько ускорили течение болезни с помощью подушки.

Хотя, вообще-то только сын и подушка. Отец, с улыбкой садиста на раскормленном лице, стоял у кровати с пивом в руке и ограничился указаниями и комментариями, в то время как Якобу пришлось взять на себя всю грязную работу.

«Завтра я снова сбегу», – подумал он и сделал разворот на своем скутере. Как бы отец ни ныл, чтобы Якоб не оставлял его одного, но, черт возьми, ему семнадцать, а этот алкоголик его уже достал. Чтобы старик сразу не лишил его материальной поддержки, он обещал ему попробовать пожить на острове и поэтому притащился сюда вместе с ним. Но здесь был полный отстой, как он себе и представлял. С островными обезьянами «осси» и туристами-пенсионерами, которые не могли позволить себе Мавкирий или Мальдивы и обманывали сами себя, заявляя, что им больше нравится купаться в холодном, полном медуз Балтийском море, чем в Индийском океане.

Нет, он точно решил.

Еще одна ночь, и он отсюда смотается. Вышибалой у Эдди он заработает больше, чем то, что отец пообещал ему от страховой выплаты, которая тоже была не фонтан. Сто тысяч. На них далеко не уедешь.

Только до Рюгена. Конечная станция.

«Кстати, насчет конечной…»

У магазина он свернул с главной улицы в переулок в сторону Зеештрассе – и увидел ее стоящей прямо перед входной дверью. Через две двери от его цели. Соседка бросилась ему в глаза еще утром, когда выносила мусор. Черт, как же она покачивала своей аппетитной задницей, а сейчас, в облегающем спортивном платье, выглядела еще соблазнительнее.

В ее-то возрасте! Все-таки ей было как минимум тридцать, нет, скорее, сорок, когда он повнимательнее рассмотрел ее в свете уличного фонаря. Все равно отпадная!

Стройное тело, длинные ноги, упругая задница и сиськи, крепкие, как медболы.

Ему показалось, что она в нерешительности стояла перед своей дверью, которую перед этим подергала, поэтому он решил попытать счастья и остановился у ее участка.

– Я могу вам помочь?

«Может, моим членом?»

Она обернулась и посмотрела на него. Сначала со скепсисом, потом с напускной вежливостью, когда узнала его.

– Привет, ты ведь наш новый сосед?

– Якоб Энде, да. Мы живем через две двери.

Она глубоко вдохнула – ее мощная грудь под лайкрой поднялась, как надувная подушка, и снова опустилась.

– Хм, Якоб Энде, похоже, я осталась на улице. Дверь захлопнулась, ключ внутри. Глупо вышло.

– А где ваш муж? – Якоб поставил «Веспу» и снял шлем.

– У него ночная смена, он работает в Ростоке. В почтовом распределительном центре. До полуночи не вернется.

«Похоже, сегодня у тебя неудачный, а у меня счастливый день».

– Черт. И что же вы будете делать? Разобьете стекло или типа того?

Она помотала головой:

– У моей дочери есть второй ключ, но она сейчас у своего друга в Ломе.

Ломе? Он только что его проезжал.

– Это же больше шести километров!

– Да, и это если срезать через Национальный парк. Я знаю. Но мой ключ от машины тоже там внутри, – показала она на закрытую входную дверь.

– Понимаю.

Женщина, которая до сих пор не назвала своего имени, подошла к нему. Легкая испарина – вероятно, еще от пробежки по берегу – блестела в свете фонаря у нее на лбу, как цветочная пыльца.

– У нее нет мобильного, я уже пыталась позвонить на домашний номер, но у ее друга никто не подходит к телефону.

– Не везет так не везет, а? – Якоб продемонстрировал свою улыбку, которой, как говорила его бывшая, он мог заполучить любую, даже если до этого дал волю рукам.

– Я мог бы съездить за ключом, – предложил он и показал на свой скутер.

– Серьезно? – Она одарила Якоба улыбкой, которую тот запомнил для своих сексуальных фантазий.

– Конечно, без проблем. Где именно я найду вашу дочь?

– Будет проще, если мы поедем вместе.

– Но у меня нет второго шлема.

– No risk, no fun^[13], – улыбнувшись еще шире, она запрыгнула на скутер и обхватила Якоба тонкими руками. От нее пахло свежим потом и жвачкой и цитрусовым парфюмом, ему безумно нравилось это сочетание и как она прижалась к нему, когда они тронулись с места.

– Кстати, я Сольвейг, – выдохнула она ему в затылок, когда он нажал на газ и, разгоняясь, наслаждался почти болезненной эрекцией. И прежде чем Якоб – четырнадцать лет спустя в облезлом мотеле на автобане – провалился в глубокий сон без сновидений, он услышал, как Сольвейг со смехом сказала: «Надеюсь, моя дочь Ивонн не очень-то занята с этим Миланом».

49 Милан

Милан покинул отель не расплатившись. Даже за полцены он не смог бы позволить себе номер люкс. И Милан был уверен, что Слюнява не отправит за ним полицейских лишь потому, что он не заплатил за пару часов сна в несвежей постели полуразрушенного номера. Скорее Франк-Эберхард Энде вызовет полицию, как только горничная обнаружит его в ванной и отвяжет от батареи.

Остававшиеся у него до той поры деньги и время он должен был использовать, чтобы как можно скорее добраться до кемпинга, название которого выбил из отца Якоба: Кемп-Бодден-Блик^[14], официальное место жительства бабушки, у которой Якоб Энде, очевидно, жил, когда не похищал детей для того, чтобы вместе со своей женой или любовницей вымогать деньги. Кемпинг находился на узкой возвышенности, и, в соответствии с названием, от Грайфсвальдского залива его отделяло только шоссе L292.

Уже несколько сотен метров дорога шла вдоль Балтийского моря, на широком песчаном побережье которого мыкались только два собачника-жаворонка. Казалось, даже лабрадорам не доставляло радости проваливаться в мокрый песок под моросящим дождем. Да и Милану, все еще без куртки, не хотелось менять уютное тепло такси на погоду, радоваться которой могли только производители спрея для носа и таблеток от кашля.

– Приехали.

Расслабленный и здоровый как бык водитель выключил радио, непрерывно игравшее шлягеры, и показал на таксометр. За часовую поездку почти в пятьдесят километров на счетчике натикало восемьдесят евро.

– Вы можете здесь подождать? – спросил Милан, держась за портмоне.

– Как долго?

«Хм, сколько нужно времени, чтобы выбить правду из человека, который абсолютно точно не собирается открывать мне свои тайны?»

В отеле ему потребовалось полчаса, но там он отвлекался на разговор с Якобом.

– Возможно, минут двадцать, – сказал Милан и потер свой разбитый кулак.

Таксист с сожалением скривил рот:

– Извини, парень. У меня уже следующая поездка в Бинце. Здесь указан телефон диспетчерской. – Получив деньги, он протянул ему квитанцию об оплате.

– Спасибо, – сказал Милан и смял бесполезный для него листок с иероглифами, чтобы, выйдя из машины, выбросить его в мусорный бак рядом со въездом в кемпинг.

Шлагбаума не было, только пустой домик охранника, такой же темный, как низкие облака над Балтийским морем.

Летом здесь настоящая идиллия, если не обращать внимания на шум дороги и сконцентрироваться на видах широкого побережья. И вероятно, полно народу. В настоящий момент на парковочных местах, ограниченных голыми костлявыми деревьями, стояло шесть трейлеров. И лишь у одного, самого маленького и грязного, из трубы валил дым, что упростило поиски для Милана.

Так как неукрепленная песчаная дорожка уже несколько дней подвергалась воздействию то снега, то дождя, Милану приходилось быть осторожным, чтобы в своих сникерах не застрять в грязи.

По пути он не заметил ни одной машины, которая могла бы тянуть жилой прицеп, из чего сделал вывод, что большинство трейлеров были поставлены сюда на зимовку.

Желтый, как ноготь на ноге, фургон, который он выбрал для своего неожиданного визита, подпадал под определение «и врагу не пожелаешь».

«Он даже свалку изуродует», – сказал бы его отец, взглянув на деформированные покосившиеся стены и дырявый рубероид, которым кибитку пытались залатать в самых немыслимых местах. Им даже окно было забито.

«И что теперь?»

Милан раздумывал, постучать или сразу ворваться внутрь, как в этот момент боковая дверь открылась наружу.

Он застыл в движении, одной ногой уже на пороге – не зная, какому из своих противоречивых порывов следовать.

Отпрянуть или атаковать.

Закричать или обнять.

– Входи, – сказала женщина, которую он не искал и которую, в принципе, не рассчитывал встретить на этом острове.

И так как Милан хотел разрешить хотя бы эту загадку, он последовал за Андрой в трейлер Сольвейг Энде.

50

– Я тебе позже все объясню, – шепнула она ему, впуская внутрь. – Клянусь. Давай сначала спокойно с ней потолкуем, это важнее.

Последнее Андре говорить было не обязательно. При виде женщины, из-за которой он оказался здесь, в этом пахнувшем упадком подобии трейлера, у него возникла одна-единственная мысль. И он ее немедленно озвучил:

– Где Якоб?

Где этот психопат, который для своей игры в похищение злоупотребляет библейским именем?

Сольвейг сидела под окном на бежевом пластиковом диване, который полукругом тянулся возле засаленного складного столика. У нее была стройная спортивная фигура, но даже это не могло отвлечь внимания от морщин, которые никотин, алкоголь и отчаяние из-за бесполезности собственной жизни оставили на ее узком лице. Борозды, которые невозможно исправить даже ботоксом. Ее лицо, как и лицо профессора, тоже показалось Милану смутно знакомым. Она напоминала оживший результат приложения Aging-App, с помощью которого можно виртуально состарить портретную фотографию. Только Милан уже не мог распознать исходную версию под огрубевшими чертами.

– Якоб?

Она старалась говорить как можно более низким голосом, что по опыту Милана могло быть признаком сильной депрессии. У него не было никаких медицинских доказательств, но он и по себе замечал, как перепады его настроения отражались на голосовых связках.

– Я ему доверяла, этому мерзавцу. Но эта лживая свинья просто забрала мой трейлер вместе с «вольво». Груда металлолома, в которой я сейчас сижу, принадлежит ему. А я должна сейчас торчать в этой развалюхе и надеяться, что говнюк, которого я вообще-то не хотела больше видеть, все-таки вернется ко мне. Но я вам вот что скажу. Если Якоб сделал на моем Меки хотя бы одну царапинку, он будет языком вычищать туалет в кемпинге.

– Меки?

– Мой трейлер. А вы не дали своей машине никакого прозвища?

– У него даже водительских прав нет. – Андра попыталась разрядить напряженную ситуацию. Все-таки они хотели выяснить у женщины местонахождение ее внука-садиста.

– Вы гей?

«При чем здесь это?» Милан уже собирался наехать на гомофобную мерзавку, но тут заметил фотографию на холодильнике. Прошло только четырнадцать лет, но на полароидном снимке Сольвейг выглядела минимум на два десятка лет моложе, и теперь он наконец ее узнал.

– Вы мать Ивонн?

Милан видел ее всего два или три раза, когда забирал Ивонн из дома, и всегда называл «фрау Шлютер». Ее имя его не интересовало.

«Не может быть».

В поисках жены похитителя Зои он наткнулся на мать своей первой большой любви.

Его голова напоминала улей, по которому ударили палкой.

«Но… тогда Сольвейг никак не может быть бабушкой Якоба».

И при более внимательном изучении это становилось очевидным. Хотя она была старая и потрепанная, но годилась ему самое большее в матери. Недаром старший Энде грязно рассмеялся в гостиничном номере. «Скорее, бабушка». Он имел в виду не степень родства. Он смеялся над отношениями сына с женщиной более старшего возраста. Над его отношениями с матерью Ивонн!

Правда оказалась для Милана еще неожиданнее, чем появление Андры в дверях. А ведь предвестники этого открытия были очевидны.

Книга.

Шифр.

«Помоги мне, папа».

Откуда Зои могла знать секретный язык, если не от…

– Она уже давно не называет себя Ивонн, – сказала мать, но Милан ее больше не слушал. Он отцепил фотографию от холодильника, случайно надорвав сбоку, но Сольвейг, казалось, было все равно.

«Это просто невозможно».

– Вы меня не узнаете. Мы с вашей дочерью были вместе.

– Когда?

– Давно. Четырнадцать лет назад.

– Милан? Милан Берг.

Ее тело содрогнулось. Гнев, который до этого был направлен против Якоба, теперь с полной силой обрушился на него.

– Убирайся! – прошипела она и привстала, опираясь о стол. – Проваливай из моего дома!

– Это ты называешь домом? – Милан встал перед ней, не давая подняться из-за стола. – Возможно, для тараканов и блох. Хотя. – он сделал вид, будто оглядывается. – ты отлично сюда вписываешься.

– Милан, пожалуйста. – Андра осторожно положила руку ему на плечо, и, хотя он злился на нее тоже, она сумела успокоить его этим жестом.

– У Ивонн есть дочь? – задал он вопрос, который напрашивался сам собой.

«Папа».

– И ты меня об этом спрашиваешь? Именно ты?

Казалось, у Сольвейг изо рта сейчас пойдет пена.

– Что вы имеете в виду? – спокойным голосом спросила Андра.

Острым указательным пальцем Сольвейг проткнула спертый воздух между собой и Миланом.

– Он ее изнасиловал. Мою маленькую девочку.

Милан зашатался. Его потрясла не столько чудовищность обвинений, сколько боль в словах Сольвейг.

– Он все у меня забрал. После этого она уже никогда не стала прежней.

– Это ложь! – проревел он, на что Сольвейг еще громче закричала в ответ:

– Ты обесчестил ее, чертов ублюдок! В ту же ночь, когда убил свою мать.

51

Он хотел вцепиться ей в горло. Зажать сонную артерию и перекрыть подачу кислорода, чтобы ее пропитой мозг был больше не в состоянии производить такую ложь, а ее прокуренная пасть – извергать такую клевету. И если бы Андра не схватила его за руку и не оттащила силой, Сольвейг могла постичь не менее болезненная судьба, чем Франка-Эберхарда Энде.

– Успокойся, Милан, – услышал он голос Андры, но это не помешало ему посылать проклятья в сторону матери Ивонн.

– Ты окончательно пропила свой мозг? Что за чушь ты несешь?

Впрочем, чего он мог ожидать от лгуньи и изменщицы?

Уже тогда ходили слухи, что она наставляла рога своему мужу, пока тот работал в Ростоке в ночную смену. И что ей нравились молодые. Инго из старших классов даже хвалился, что потерял с ней невинность. Заявление, которое сегодня – из-за внешних изменений Сольвейг – он вряд ли повторит так же громко.

– Ну конечно. Меня не удивляет, что ты все отрицаешь! – выкрикнула она. – Тебе тогда просто повезло, что ничего нельзя было доказать. Только не думай, что прошлое тебя не достанет.

Щека Милана горела, словно от пощечины. Он неосознанно схватился за пылающее место.

«МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ. Я ЭТОГО НЕ ХОТЕЛ».

– Где она? – спросила Андра и сняла со спины рюкзак. За это время Милану удалось стряхнуть воспоминания о ночном кошмаре, который регулярно ему раньше снился.

Сольвейг указала Милану на грудь.

– Надеюсь, там, где он до нее не доберется.

– Я…

Андра перебила его:

– Послушайте, Сольвейг. Фрау Энде… У нас есть основания предполагать, что вашей внучке угрожает серьезная опасность.

– Ублюдку Милана? – Она плюнула на диван. – Это меня не волнует. Маленькая дрянь такая же больная, как и ее отец.

Милан сжал кулаки, готовый воспользоваться ими. Речь шла о девочке, которая каким-то образом оказалась в этой семье психопатов. Похищенная, увезенная, изувеченная. А теперь ее к тому же должны убить.

Но почему?

Вопрос заставил его внутренне замереть. Этот разговор был бессмысленной тратой времени. Сольвейг в невменяемом состоянии. Обиженная. Со сломанной психикой. Спорить с ней – как беседовать со спящим о философии.

– Что я могу сделать? – устало спросил он, потому что не знал, как быть дальше. Даже если он согласится с ее ложью, упадет перед нею на колени и будет просить прощения за то, чего никогда не совершал, это ничего не изменит.

– Что, ради всего святого, мне сделать, чтобы ты помогла?

«Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ».

К его удивлению, Сольвейг задумалась над вопросом. Затем преувеличенно громко шмыгнула носом и ответила ему:

– Думаешь, ты можешь меня купить?

– Нет, – возразил он.

– Конечно, ты и пытаешься это сделать. Все мужчины так поступают. Ну хорошо.

Она наклонилась вперед, буквально положив груди на стол.

– Тогда я назову тебе свою цену. 162 366 евро и 42 цента.

52

– Откуда ты знаешь эту сумму? Что тебе известно о плане Якоба? – Милан снова сжал кулак, которым недавно уже врезал Энде в лицо. – Где этот психопат?

Она презрительно хмыкнула.

– Этот психопат, как ты его называешь, возможно, полный мудак, но у него даже в яйцах больше мозгов, чем у тебя в голове. И он заботился о твоем ублюдке лучше, чем ты когда-либо смог.

«Психопат. Мозги. Ублюдок».

Милан хотел что-нибудь возразить, но его мысли застопорились. В голове образовался клубок, который медленно распутывался, распадаясь на отдельные обрывки информации.

«Якоб живет не с Ивонн, а с ее матерью Сольвейг. Он похищает ребенка (Зои), который не от Якоба, а от другого мужчины. Ребенок появился после изнасилования. Зачат убийцей моей матери. Мной».

В этом не было никакого смысла, но все гармонично вписывалось в то, что напевал хор сумасшедших, которому он внимал несколько последних часов.

– Что все это означает? – спросил он Андру, которая смотрела на него со странной смесью сочувствия и сомнения, хотя всего несколько минут назад у Милана было гораздо больше причин для того, чтобы не доверять ей.

«Что здесь происходит? Как все это связано?»

Милан неожиданно почувствовал себя слишком слабым, чтобы стоять, но не захотел сидеть с Сольвейг за одним столом, а иной возможности присесть не было.

– В последний раз спрашиваю. Почему такая сумма?

– Это компенсация, которая мне полагается.

– Компенсация за что? Что за чертов план у вас?

Она улыбнулась. Впервые с тех пор, как он вошел в трейлер. Это была откровенно злобная улыбка, которая коснулась даже глаз.

– Ты боишься. Хорошо, очень хорошо. Надеюсь, ты не наделаешь в штаны, Милан Берг. Потому что для этого у тебя есть все причины. Думаешь, тебе Якоба нужно бояться? Ошибаешься. Якоб неудачник, которому я обязана жизнью в этом аду. Ему и тебе, Милан.

– Не делай меня ответственным за твою жизнь, жалкое ноющее существо.

– А я буду. Потому что с тебя все началось. Ты изнасиловал мою малышку. Разрушил ее душу. Ты убил мою Ивонн и сделал из нее другого, испорченного человека. А так как ублюдок, которого ты ей навязал, не имел отца, на помощь пришел Якоб. И это сблизило его с моей дочерью.

Ее голос затих. Последние слова повисли, как холодный табачный дым в пыльном воздухе.

«Слишком сблизило», – подумал Милан, который постепенно начал понимать, в какой больной фантазии жила Сольвейг.

Она не хотела принимать правду, что связалась не с тем мужчиной, который сначала соблазнил ее саму, а потом променял на ее собственную дочь. И кто сказал, что он остановился на Ивонн? Психопаты, которые истязают детей, легко могут над ними и надругаться.

Он закрыл глаза и еще раз вызвал в своей фотографической памяти картинку вчерашнего дня. «Господи, неужели прошло так мало времени с тех пор, как на Гоцковском мосту остановилась машина с плачущей девочкой?»

Он видел только Зои, позже и Якоба перед виллой. Но кто была женщина, с которой Якоб похитил девочку?

Ему в голову пришла жуткая, но абсурдная мысль.

Ивонн?

Нет.

Ну хорошо, похитительницу он толком не видел. Только со спины. Она уже наполовину скрылась в доме.

Черт возьми, Ивонн была странноватой, но не психопаткой, которая допустила бы, чтобы ее собственному ребенку отрезали палец. Даже если бы ее ребенок был от такого подонка, как Якоб.

Тогда кто же сидел на пассажирском месте? Что за женщина была с Якобом?

– Без тебя моя дочь не покатилась бы по наклонной плоскости. – Голос Сольвейг вырвал его из размышлений. – После родов она была сама не своя. Ежедневно меняла свое имя, пыталась покончить с собой. Мне пришлось бросить работу, чтобы заботиться о ребенке, которого ты оставил.

Милан только кивал. Позволяя лживым обвинениям и клевете обрушиваться на себя, чтобы не прерывать поток ее речи. Он все равно не сможет убедить Сольвейг, что ее социальное падение связано не с ним, а прежде всего с ее фатальными решениями. То, что она с ним вообще разговаривала, свидетельствовало о том, что ей была необходима отдушина. Ей было нужно с кем-то поговорить, даже если это был мнимый насильник ее дочери. Очевидно, это поняла и Андра и еще раз попыталась использовать аргумент, который помогал убедить большинство людей сделать что-то против их воли. Деньги.

– У нас нет денег на новый трейлер. Но на ремонт должно хватить.

Если Сольвейг хотела скрыть жадность в своих глазах, то она была очень плохой актрисой.

– Сколько? – тут же спросила она. Не хватало только, чтобы она облизнулась.

Андра открыла рюкзак, и взгляд Милана упал на пачку свеженьких купюр.

Какого черта?..

Он даже не стал задавать логичный вопрос об источнике, ему хватило быстрого взгляда Андры, которым она – ввиду его явного шока – просигнализировала Милану «потом объясню».

Она передала Сольвейг две купюры.

– Как я уже сказала, Якоб говнюк. Что вы хотите знать?

– Где он?

– Я понятия не имею.

– Но вы знаете, что он задумал?

– У него есть план, как добраться до денег профессора. Восемь недель назад он занимался его переездом и выяснил, что у того полно денег, – сказала Сольвейг и потянулась к купюрам.

– У профессора Карсова? – спросила Андра и выпустила купюры, лишь когда Сольвейг кивнула.

– Точно. Отец Якоба организовал ему эту работу. Как-никак… – Она сложила купюры пополам и оттянула ворот свитера, чтобы спрятать деньги в бюстгальтере. – Все-таки это был его дом. – Сольвейг насмешливо взглянула на Милана. – Должно быть, странно для тебя, что именно Франк купил избушку, в которой ты поджег собственную мать.

Милан не мог больше сдерживаться.

– Если ты немедленно не прекратишь лгать, я намочу купюры в бензине и подожгу, после того как засуну в твою лживую глотку. Поняла?

Сольвейг кивнула Андре.

– Понимаете, о чем я? Какой нормальный мужчина скажет такое?

– Какая нормальная женщина зарабатывает деньги жизнью своей внучки?

Вместо ответа, Сольвейг лишь подставила руку. Еще одна сотенная купюра сменила владелицу. И перекочевала из рюкзака в бюстгальтер.

– Как бы там ни было, профессор оказался одинок или болтлив, – продолжила она. – Он был недоверчив, но мой Якоб умеет услужить, когда захочет. Он выполнял для него всевозможные поручения, возил его в магазины, в аптеку – и в банк. Старик был дряхлым и однажды забыл в банкомате выписку со счета.

– Дай угадаю, – с издевкой сказал Милан. – Якоб случайно взглянул на нее.

– Конечно. Он тоже хотел получить кусок от профессорского пирога. Его родной отец не поделился ни центом от продажи дома. Ему сейчас чешут яйца в фешенебельном отеле, а Якоб выполняет всю грязную работу. Не могу осуждать его за любопытство. Но у старика уже ничего не было.

Ладонь снова раскрылась. С очередными купюрами Сольвейг обогатилась в общей сложности на шестьсот евро – конечно, если Андра не подсунула ей фальшивые деньги, что нисколько не удивило бы Милана.

Со вчерашней ночи он верил, что его подруга – а это вообще она? – способна на все.

– Но текущий счет Карсова был в минусе, а в выписке со срочного вклада стояло около двухсот евро.

– А сколько же было до этого?

Сольвейг одарила Андру одобрительным хмыканьем.

– Умная девочка. Не то что ты, Милан. Вот это правильный вопрос.

– 162 366 евро и 42 цента, – сказал Милан скорее самому себе.

– Абсолютно точно. Именно столько сняли в последний раз.

И теперь Якоб хочет заполучить эти деньги?

Но почему от него?

За ребенка, к которому он не имеет отношения, сколько бы эта ведьма ни обвиняла.

Но даже окажись эта клевета правдой и Милан был бы отцом Зои, он все равно не имел таких денег. Он ничего не получал от уставшего от жизни профессора.

Только таблетки, «с которыми вы опять сможете читать».

С чего Якоб решил, что Милан сумеет достать для него деньги? Даже больше: откуда у него эта абсурдная идея, что Милан носит с собой такую сумасшедшую сумму и сможет передать ее менее чем через десять часов?

«Я ни разу не получал никаких переводов. Да и с какой стати? Я даже не знаю профессора. А нет, знаю, – исправил он сам себя. – Он меня оперировал. Четырнадцать лет назад».

«Полагаю, он неправильно вас лечил, и эта вина не дает ему покоя», – предположила жена Карсова.

Но только какая вина? По словам Сольвейг, это Милан был монстром. Насильником и убийцей.

Вслед за мыслями Милан повернулся вокруг своей оси. Когда он завершил разворот на 360 градусов и почувствовал, что его мысленная карусель собирается сделать еще один круг, взгляд его скользнул по банкнотам в руках Сольвейг. По рюкзаку Андры. По пачке купюр в нем. И тут ему в голову пришла мысль, на которую до этого он не отваживался. Верный девизу, что не может быть того, что невозможно.

– Сколько? – спросил он Андру, оттесняя ее от Сольвейг.

Он схватил ее вместе с рюкзаком и вытолкал через открытую дверь вниз по лестнице на холод.

– Сколько там у тебя? И с кем ты заодно?

53

Он ударил не слишком сильно, но на мокрой земле Андра потеряла равновесие и упала в слякоть. Однако тут же поднялась и швырнула комок грязи Милану в грудь.

– Да что с тобой? – крикнула она.

– Со мной? – Милан сделал два шага вперед.

– Что? – Андра бесстрашно выдвинула вперед подбородок. – Хочешь ударить меня? Как ту женщину в трейлере?

– Я ее и пальцем не тронул.

– Но ты хотел. Ты едва не потерял контроль. Как в отеле.

Он мотнул головой назад, не сдвигая ног, как боксер, который пытается уклониться от удара.

– Откуда ты знаешь…

Андра отвернулась от него. Милан попытался ухватить ее за рукав и сам чуть было не поскользнулся, так что она сумела увернуться.

Уходя, она ответила ему:

– Я искала тебя и обзвонила все отели на острове, которые показались мне подходящими. Парень на ресепшен в «Штубенгкруге» был в ярости.

Милан догнал Андру и только сейчас заметил ее «мини», который она припарковала за трейлером.

Андре не нужно было доставать ключ от машины, чтобы открыть дверь, достаточно иметь его при себе или в кармане рюкзака.

– Если бы ты не убежала, я бы там никогда не оказался. Почему ты оставила меня одного? И откуда, черт возьми, у тебя все эти деньги? Сколько их?

Он выпалил свои вопросы, пока Андра садилась в машину, даже не стряхнув грязь с рук, одежды или хотя бы с ботинок парашютиста.

Милан не дал ей закрыть водительскую дверь и схватился за лямку рюкзака у нее на коленях.

– Ты будешь со мной говорить, Андра! У меня есть право на ответы!

– У тебя? – спросила она и безрадостно рассмеялась. – И ты еще имеешь наглость говорить о праве, после того как два года лгал мне и разыгрывал спектакли? Милан Близорукий, Милан Забывчивый, Милан Аллергик. Но, твою мать, где же часть про Милана Неграмотного?

По шоссе пророкотал грузовик, и Милан увидел вспыхнувшие стоп-сигналы, когда он притормозил на повороте, чтобы не въехать прямо в море. На грязно-сером облачном куполе, который собирался над побережьем, просветы оставались лишь в нескольких местах.

– Ты не понимаешь.

– Как и ты не понимаешь, почему я должна действовать именно так. Милан, ты доверяешь мне? Я не хочу тебе зла.

– Тогда покажи деньги. Черт возьми, сколько там? – Он попытался вырвать у нее из рук рюкзак. Так как тот был еще расстегнут, а Андра не хотела отдавать его, рюкзак крутанулся на лямке вокруг своей оси, и содержимое вывалилось в грязь рядом с «мини».

«Не может быть».

Милан моргнул, словно ему в глаз попала соринка – при этом то, что раздражало его глаза, находилось не под веками, а в грязи под ногами. Три толстые пачки денег, как минимум десять тысяч евро. Ветер растрепал открытую пачку, но Милан нагнулся не для того, чтобы не дать купюрам разлететься по всему кемпингу.

Он нагнулся из-за грошового предмета: неподписанный белой баночки со жвачкой, которая на самом деле была не баночкой со жвачкой, а тем самым контейнером с таблетками, который профессор Карсов накануне поставил на стол в дайнере.

«Подарок».

– Зачем ты достала это из мусора?

Он повернул баночку в руке. Встряхнул ее и увидел, что упаковка вскрыта.

«Если будете принимать эти таблетки, господин Берг, возможно, вы опять сможете читать».

– Что ты сделала?

Он нагнулся к открытой водительской двери и посмотрел в неподвижное лицо Андры.

– Ты меня отравила по пути сюда?

Имбирным чаем, который был мерзким на вкус не потому, что слишком долго заваривался, а совсем по другой причине.

«А я выпил целый термос. И потом заснул».

– Это не яд. Я не хочу тебе зла, Милан, – повторила Андра. Ее слова звучали для него как насмешка, особенно теперь, когда он обнаружил еще один смертельный предмет у нее в рюкзаке.

– И поэтому тебе нужно это? – Он выпрямился и направил короткоствольный пистолет ей в грудь. – Потому что ты не хочешь мне зла?

Андра завела мотор и включила передачу, затем снова повернулась к нему лицом.

Посмотрела сначала в дуло пистолета, затем Милану в глаза.

– Садись.

– Почему я должен это делать?

– Потому что я отвезу тебя к правде. Она тебя ждет.

54

Милан удивился. Все эти годы, потерянные месяцы и недели, когда он боролся за то, чтобы никто не сорвал с него маску, у него был постоянный спутник. Фальшивящий камертон, не перестающий гудеть и стойкий ко всем хитростям, к которым прибегал Милан, чтобы заставить его замолчать.

Время от времени тон приобретал очертания, превращался в шепот, который, злорадно вибрируя, объяснял ему, какой он недостойный, некомпетентный и бесполезный человек, потому что неграмотный. Большую часть времени его жужжавший себе под нос спутник был лишь подспудным постоянным напоминанием о его самом большом недостатке.

Орфографический идиот. Буквенный инвалид. Алфавитный калека.

Милан жил в постоянном страхе, что однажды слишком приблизится к человеку и тот тоже услышит звон в ушах. Поэтому держал людей на расстоянии. У него почти не было друзей. Поэтому он и Андре не хотел довериться и даже боялся, что ночью во сне начнет говорить и выдаст себя.

Но сейчас, сидя с пистолетом в руке на пассажирском сиденье рядом с ней, он больше не заботился о том, что не может прочитать название цели на навигаторе. Вчера он бы еще стыдился, что не может ввести адрес. Сегодня жужжащий спутник – а с ним и причина его постоянного притворства – полностью исчез. Как бы ужасны ни были последние часы, в них оказалось и кое-что положительное: как пациент с болями, которого музыкальный концерт или увлекательная книга отвлекает от страданий, он больше не думал о своей неграмотности с…

«Хм, действительно, с каких пор?»

Они ехали через маленький поселок, и Милана не смутило, что он не понял его названия на табличке при въезде. Ему хватало картинок на указателях на центральном островке безопасности, пиктограмм и логотипов магазинов на обочине дороги. Банк, аптека, косметический салон, парикмахерская. Многие не работали вне сезона в субботу, поэтому на улицах встречалось мало прохожих.

Все было закрыто, кроме.

– Остановись-ка, – сказал Милан и указал на маленькую парковку перед двумя ресторанами с уличной террасой у входа. Без балдахина, зонта или другой защиты от непогоды здесь снаружи наверняка с октября уже никто не сидел.

Андра остановилась в месте, которое указал ей Милан, – посередине большой лужи и вне зоны видимости случайных прохожих.

– Что ты делаешь? – спросила она, когда Милан нагнулся к ногам, продолжая наставлять на нее пистолет.

– Развязываю шнурки.

– Зачем?

– У меня с собой нет скотча или кабельных стяжек.

Андра посмотрела на него, словно он сошел с ума, но подчинилась, когда он потребовал, чтобы она положила руки на руль.

– Я сейчас вернусь, – сказал Милан, привязав ее руки к рулю. Он взял куртку с заднего сиденья, сунул пистолет во внутренний карман и хотел вылезти из машины. «Момент!» Он чуть не забыл забрать у Андры электронный ключ от машины. Найдя его в переднем кармане рюкзака, Милан по крайней мере мог быть уверен, что она не уедет или станет сигналить, чтобы привлечь к себе внимание, пока он пытается проверить одно подозрение. Мысль, которая родилась уже в трейлере, – а именно, когда Сольвейг заговорила о том, что Якоб помогал Карсову при переезде.

Все заняло не более пяти минут, но когда Милан вернулся к Андре в машину, он чувствовал себя как после изнурительной экспедиции.

– Где ты был? – Ее взгляд упал на узкую полоску бумаги в его руке, серо-голубую, как цвет ее волос.

Ее грустный взгляд все объяснил. Ему не нужно было говорить ей, что он выяснил. Она уже знала это.

– Теперь ты знаешь, куда мы едем? – спросила она.

Он устало смял листок и вздохнул:

– Боюсь, я догадываюсь.

55

У маленького дома был гараж, который казался чужеродным телом. Его пристроили позже с восточной стороны. Практичный куб с бетонными стенами и алюминиевой крышей, без патины и души уютного домика под камышовой крышей, к которому он относился. Его электрические ворота были открыты и опустились за «мини», после того как Андра и Милан проехали.

Оптический датчик включил слабое верхнее освещение, но кроме комплекта зимней резины в пластиковых пакетах и подвешенного на стене женского велосипеда там было нечего освещать. За исключением мужчины в двери, которая вела в главный дом.

Еще до того, как гаражные ворота опустились, его лицо находилось в тени.

Темный спортивный костюм мужчины выглядел растянутым на его сухопаром теле – недолговечная модель, какую носят миллионы других покупателей дешевых торговых сетей; но все равно Милан с первого взгляда узнал, кто его там ждал.

И хотя он рассчитывал увидеть его здесь, в горле неприятно зачесалось, словно он проглотил живое насекомое.

Жука с острыми когтями, который отзывался на имя «предательство».

– Руки! – приказал Милан, снова привязал Андру и на этот раз еще сильнее затянул шнурки вокруг ее кистей и руля.

– Знаешь, почему я тебе подчиняюсь? – спросила она. Ее ноздри раздувались так сильно, что кольцо в носу дрожало.

– Потому что у меня оружие?

Она прикусила нижнюю губу и помотала головой.

– Потому что я впервые тебя боюсь, Милан. Ты изменился.

– Разве ты можешь на меня за это обижаться?

– Я тебе не враг, Милан. – Она кивнула в сторону ожидавшей фигуры. – Он тебе это объяснит.

Милан вышел из машины.

Мужчина тоже пришел в движение. Он распрямил плечи, провел рукой по редким волосам.

– Нам нужно поторопиться. – Старик звучал устало и простуженно и от этого казался еще старше. Пенсионер, который должен лежать в постели и решать кроссворды, а не как шпион ехать сотни километров до моря за собственным сыном, чтобы поджидать его здесь в темноте.

– Фрау Карсов у своего мужа в больнице. Я понятия не имею, когда она вернется.

– Что это значит? – спросил Милан. – Чего ты от меня хочешь, папа?

Отец придержал для него дверь.

– Ты тут все знаешь. Конечно, они многое изменили. Один уродливый гараж чего стоит. Но планировка осталась прежней. За исключением того, что на месте этого прохода у нас была кладовка.

– Я был здесь только вчера, – сказал Милан. «Точнее, сегодня рано утром».

Они вместе вошли на кухню. Здесь тоже были нераспакованные картонные коробки для переезда. Только тарелка и две кофейные чашки стояли в раковине. Старая разномастная уютная кухонная мебель с блошиного рынка, видимо, не пережила пожар и была заменена на кремовую кухню в сельском стиле.

– Я знаю. Андра мне рассказала.

Его отец провел пальцами по кухонному столу, за которым они когда-то завтракали, прежде чем он уезжал на велосипеде в школу. Это был единственный предмет мебели, сохранившийся с прежних времен.

– Андра мне все рассказала.

Милан не решался коснуться деревянной столешницы. Неприятное ощущение усиливалось с каждым вдохом, и дело было не в новой обстановке вокруг него. А в жильцах, которые въехали после них. Франк-Эберхард Энде, купивший его по какой бы то ни было причине. Отец этого психопата, который сейчас сводил Милана с ума. Его негативная энергия, его ненависть и все плохое в нем передались дому и создали неприятную ауру, которая грозила задушить Милана.

Курт подошел к раковине, открыл кран и налил воды в стакан.

– В какую игру вы со мной играете?

– Это не игра, сынок. Я тебе клянусь. Не инсценировка, не тест и ничего в таком роде. Это катастрофа.

Отец сделал глоток, после чего его голос зазвучал не так хрипло, но не менее напряженно.

– Я не собирался сюда больше возвращаться. Думал, что покончил с этим домом, с этим проклятым островом.

– И все-таки стоишь сейчас здесь.

– И все-таки сегодня утром я примчался сюда на поезде, после того как услышал, что случилось.

– Почему?

Гудение холодильника прекратилось на мгновение, и лишь тогда Милан осознал, что агрегат вообще производил какой-то шум.

– Что заставило тебя последовать за мной, папа? Женский труп на парковке или отрезанный палец девочки у нее во рту?

Взгляд Курта, казалось, обратился внутрь.

– Моя вина. Уже четырнадцать лет я не знаю более сильного чувства.

Вина.

Опять это слово.

Милан наблюдал за суетливыми движениями, которыми его отец подносил стакан ко рту, и задался вопросом, что стало с мужчиной, которого он раньше сравнивал с волнорезом. Куртик, добродушный, сильный, самоуверенный парень, даже в кризисной ситуации находивший время для шутки.

Возможно, перемена была столь очевидной, потому что Милан заметил ее там, где прошло его детство. Хотя декорация изменилась, они все равно стояли на том кусочке земли, который раньше был его родиной. У стола, за которым Курт с ним смеялся, дурачился и жалел его. Но гладкая столешница не обнаруживала никаких следов разрушения, в отличие от его отца.

– Что ты сделал?

– Сынок, если бы я мог так просто сказать тебе, то позвонил бы по телефону. Я приковылял сюда, чтобы показать тебе это.

Курт повернулся и прошел в коридор.

– Куда ты собираешься?

Его отец остановился, взявшись рукой за набалдашник на перилах лестницы.

– Наверх. В твою бывшую детскую комнату. Туда, откуда зло взяло свое начало.

56 Яков

– Что ты ему сказала?

– Кому?

– Не держи меня за дурака. Он не для забавы выбил из отца наш адрес. Что ты рассказала ему о нас? – Якоб ударил кулаком по стене трейлера.

Сольвейг даже не вздрогнула. Сладковатый запах перекрывал тяжелый дух, который Якоб сам же и производил все эти годы. А ведь он запретил Сольвейг курить марихуану здесь внутри. Ее пристрастие к травке стало решающим и заставило его год назад съехать из ее Меки. Глупо только, что он не мог позволить себе ничего, кроме этой грязной дыры на четырех колесах.

– А как ты думаешь? – сказала Сольвейг. – Он хотел знать, где ты находишься.

– И?

– И облом. Я ничего не знала. Думаешь, они бы уехали, если б я сказала, что ты вернешься сюда?

Сольвейг говорила спокойно, почти расслабленно.

– С ним была еще девушка.

– Я знаю.

– Симпатичная, но слишком самоуверенная для тебя, Якоб.

Он снова треснул по стене, на этот раз его костяшки даже оставили след в ламинированной обшивке стены.

– Давай. Разломай свой фургон. Главное, чтобы ты с моим Меки так не обращался, иначе я так хлопну, но не в ладоши. – Она протянула руку. – Дай мне ключ.

Якоб посмотрел через поцарапанное пластиковое окно наружу на трейлер Сольвейг. Грязные разводы и соляная корка свидетельствовали о ночной поездке из Берлина сюда.

– Он мне еще нужен. Ты получишь его сегодня вечером.

– И мою часть.

Якоб оторвался от окна.

– Какую часть?

Сольвейг поднялась с диванчика и, нахохлившись, встала перед Якобом.

– Я все еще твоя жена, хотя ты уже суешь пальцы куда попало. Но у меня есть права.

– Права?

– Да. У нас нет брачного договора, значит, мне принадлежит половина всего, что ты заработаешь.

Он рассмеялся:

– Ты совсем дура? Неужели ты думаешь, что я укажу сумму выкупа в налоговой декларации? Что ты собираешься сказать в суде? Я хочу получить пластиковую посуду, сломанный телевизор и восемьдесят тысяч за похищение?

Сольвейг немного подумала, а затем выдала:

– Если ты ничего мне не дашь, я пойду в полицию.

«Да что она курила? Она еще более невменяемая, чем обычно».

Якоб вздохнул:

– Линн была права.

– В чем?

– Откладывать больше не стоит.

Сольвейг выпятила подбородок и уперлась руками в бока. С вызовом она сказала:

– Что? Хочешь подать на развод?

– Именно, – ответил Якоб, выхватил из заднего кармана брюк складной нож и пырнул им ей в глаз.

57 Милан

Детская комната была пустая. Здесь даже коробки не стояли.

Но все равно это было первое помещение в доме, которое вызвало целый поток воспоминаний.

Взять хотя бы магнолию, которая по-прежнему виднелась в окне. Дерево в соседском саду, на которое смотрел Милан, когда сидел на подоконнике, – весной оно так чудесно цвело, сейчас же ветер трепал его голую крону. Как часто он погружался в свои мысли и мечтал о чужих мирах, дальних странах и объятиях Ивонн, и магнолия всегда была у него перед глазами. Она словно водяной знак отпечаталась на его воспоминаниях.

– Это случилось здесь? – спросил его отец. Он остался стоять в дверях, когда Милан вошел в квадратную комнату со скошенным потолком.

– Что?

– Это ты скажи мне.

Милан покачал головой.

– Папа, что здесь происходит? Какое отношение ты имеешь к этому абсурду, в котором я пребываю уже двадцать четыре часа?

– Четырнадцать лет, – поправил Курт.

– О чем ты?

– Как минимум. Если не дольше. Абсурд, как ты это называешь, начался в тот день, когда умерла твоя мать. Здесь, в этой комнате.

Милан заморгал. Был только полдень, но уже темно, как поздним летним вечером. В цоколе на потолке не хватало лампочки, что, видимо, было на руку его отцу. Слишком яркий, агрессивный свет разрушил бы воспоминания, которые всплывали перед внутренним взором Милана в полумраке.

– Ты был не один, – сказал его отец.

– Здесь была Ивонн, верно, но…

– Пожалуйста, скажи мне, что вы делали.

– Мы были пубертирующими подростками, как сам-то думаешь?

– Вы?..

Он махнул рукой. Даже после стольких лет Милану было стыдно говорить об этом.

– Нет. До этого не дошло. Ты же знаешь.

– Тогда почему она с криками выбежала из дома, раздетая до пояса?

Милан посмотрел на магнолию, которая тогда стояла в полном лиловом цвету.

«МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ».

– Я не уверен. После той ночи, после моего падения, я не все помню.

– Но вы поссорились.

Его отец сделал шаг в комнату.

– Да, насколько я знаю, да. Она меня высмеяла. Я был обижен. Слово за слово. Она хотела уйти и сняла на лестнице толстовку.

– Почему?

«Я ЭТОГО НЕ ХОТЕЛ».

Милан закрыл глаза, и картинки стали отчетливее. Ему вдруг показалось, что он даже чувствует дыхание Ивонн с ароматом жвачки. И свой рот, саднящий от множества неумелых поцелуев.

– Это была моя толстовка, она ее больше не хотела.

– А потом?

– Потом я побежал за ней. И…

– И что?

Милан снова открыл глаза, но запах остался. Правда, не жвачки Ивонн. А запах дыма. В его флешбэке дым уже заменил приятный аромат.

«Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ».

– Я не могу вспомнить, – ответил он.

– Не можешь или не хочешь?

Милан рассердился.

– Теперь и ты начинаешь? Как Сольвейг?

У Курта удивленно поднялся правый уголок рта.

– Мать Ивонн? Что она тебе сказала?

«Что я изнасиловал ее дочь и та забеременела».

Курт сделал еще один шаг к нему.

– Ты не решаешься это произнести, потому что боишься, что это может оказаться правдой.

– Я не говорю это, потому что не хочу повторять ложь. Я знаю, что я делал, а чего не делал.

– Да? – удивился Курт. – Ты только что несколько раз сказал, что не можешь все вспомнить. Как ты оказался в подвале?

Милан отвернулся от него и посмотрел в окно, туда, где раньше стоял сарай для велосипедов. Сейчас на его месте была разбита клумба.

– Понятия не имею. Должно быть, я снова поднялся наверх, заснул, а потом меня разбудил дым. По дороге наружу я перепутал двери. И свалился с лестницы.

– Дым не может разбудить, – услышал он голос отца за спиной. – Это распространенное заблуждение. Поэтому так много людей умирают во сне.

«Как мама».

– Ты мне не веришь? – спросил Милан.

Стая черных птиц летела с моря в сторону дома, когда они поравнялись с крышей, снаружи как будто стало еще темнее.

Милан повернулся к отцу и не мог прочесть выражение его лица.

– Дело не в том, чему я верю. А в том, что я сделал, Милан.

«Вина. В чем отец хотел мне покаяться?»

– Я признаюсь тебе. Сейчас. Но сначала скажи мне, что случилось с Тинкой.

– С нашей кошкой? Ты серьезно?

– Я прошу тебя, сделай это, ради меня.

Милан застонал.

– Господи, она попала под комбайн и была разорвана на куски.

Видимо, звери уже полакомились ею, когда Тинку нашли. Черт возьми, какое отношение это имеет к делу?

«Разве у того, что здесь происходит, вообще есть какие-то причины?»

– Тогда ты мне это так рассказал. Правда, после того, как учительница нашла кошку в школьном шкафчике Ивонн.

– Ты все еще думаешь, что это я ее туда положил? – «Спустя столько лет?» – Ивонн нашла ее и не хотела оставлять на обочине. Она знала, как много Тинка для нас значила. Она хотела, чтобы мы похоронили ее, прежде чем мусорщики подберут.

– Какая девочка потащит в школу полуразложившийся труп кошки, поклеванный птицами?

– А твой сын это сделает, да? Папа! Я уже много раз тебе объяснял: ты знал Ивонн. Она была со странностями. Не такой, как другие. На школьном дворе она была бы типичной жертвой, если бы другие ее не побаивались. Некоторые думали, что она тормоз, не очень сообразительная, но Ивонн просто очень часто пребывала в собственном мире. И в том мире было нормально сунуть кошку в полиэтиленовый пакет и убрать в школьный шкафчик, чтобы не опоздать на контрольную по математике.

– Но это по-прежнему не объясняет, почему учительница видела, как ты клал туда кошку.

– Я не клал ее в шкафчик. А хотел достать. После того как Ивонн мне об всем рассказала. И меня за этим поймали. Ивонн тебе это тоже тогда подтвердила.

– И ты помнишь все в таких деталях? А то, читала ли тебе мама вслух или ты сам расшифровывал любовные послания, вспомнить не можешь? Не находишь это странным?

– И вот мы снова вернулись к тому же: ты мне не веришь.

Милан хотел выйти из комнаты. Избавиться от этого тухлого пузыря воспоминаний. Но отец на удивление крепко схватил его за руку. Первый физический контакт с момента прибытия.

– Я очень долго тебе верил, Милан. Твоя мать тоже. Но мы были тогда единственными. На учительском собрании тебя хотели исключить из школы. Из-за происшествия с Тинкой тебе запретили поехать с классом в Вальсроде, помнишь? Во второй раз.

– Ты сейчас хочешь вспомнить все конфузы из моего детства? От первой поездки в школьный лагерь я отказался добровольно.

– Потому что по ночам не мог контролировать свой мочевой пузырь. Тебе было стыдно. Никто не должен был об этом узнать.

– К чему ты клонишь?

Отец по-прежнему держал его, но хватка была уже не такой крепкой. Словно он заметил, что с каждой секундой разговора Милан слабел и мог оказать все меньше сопротивления.

– Толстовка лежала в этом камине, Милан. Ты помнишь?

«Ивонн. Ссора. Кошка. Школьная поездка».

– Я не понимаю взаимосвязи, – тихо сказал он.

– Пожарные эксперты все тщательно изучили. Она спровоцировала сноп искр и пожар в гостиной.

Курт коснулся его осторожно, почти нежно.

– Твоя толстовка, сынок. Просто брошенная в огонь. Но один рукав, видимо, свисал наружу. Ты можешь мне это объяснить?

«Энурез. Зоосадизм. Пиромания».

Вот к чему он клонил. Тройственность психопатии. Однозначные признаки развивающегося безумия.

– Ты думаешь, я как дедушка Вилли?

«Извращенный. С отклонениями. Злой?»

Милан отступил на шаг.

– Ты думаешь, это я убил маму?

Курт кивнул. Из глаз у него бежали слезы.

– Поэтому ты здесь? Чтобы обвинить меня?

Милан хотел сглотнуть, но невидимая петля стянула ему горло.

– Нет. Я приехал, чтобы признаться тебе в том, что я тебе причинил. Прежде чем ты узнаешь это от похитителя-извращенца.

– Что?

Его отец повернулся к двери.

– Пойдем в подвал. Там тебе будет проще меня убить, как только ты узнаешь.

58 Яков

Боже, какая же старуха оказалась тяжелая.

Может, смерть работает как утяжелитель?

Сольвейг ведь была стройная.

Проклятье.

Ему как будто пришлось тащить детский бассейн, наполненный водой, по тартановой дорожке. От Линн помощи не было. Она отказалась и пальцем пошевелить, хотя идея избавиться от Сольвейг принадлежала ей.

– Но не так же! – закричала она на него при виде трупа. – Как можно быть таким тупым. Почему ты ее сначала не выманил, а потом прикончил? Теперь посмотрим, как ты вытащишь ее из твоего поганого трейлера.

Оставить лежать внутри был не вариант.

Послезавтра понедельник, и охранники будут собирать месячную аренду. К тому же это не вписывалось в план Линн – повесить все на Милана. Так что Сольвейг хочешь не хочешь должны найти рядом с Зои.

– А почему бы нам просто не перенести Зои сюда к ней? – спросил он и словил такой взгляд Линн, что почувствовал себя оплеванным.

– Ты совсем деградировал? Нам нужно ехать дальше. А с этой картонной коробкой на колесах ничего не выйдет. Она развалится, как только мы отъедем на метр.

Нет, Сольвейг нужно перетащить в фургон к Зои, не наоборот.

Линн была права, тут ничего не скажешь.

Однако Якоб все еще сердился, что не дал отпор. Теперь ему пришлось выполнять двойную грязную работу. Сначала он прикончил Сольвейг, а потом подхватил труп и, скрипя межпозвоночными дисками, выволок его из трейлера.

Хотя бы Меки они припарковали так, что Якоба не было видно ни с шоссе, ни с подъездной дороги. К тому же погода ухудшалась. Дождь переходил в снег.

– Положи ее в багажник «вольво», – сказала Линн через опущенное пассажирское стекло, не покидая теплой машины.

– Черт, нельзя просто забросить ее сзади в Меки?

– Нет. Я не хочу, чтобы Зои сорвалась с катушек. Она нам еще нужна.

– Хорошо.

«Как хочешь, бейба. Но если ты думаешь, что после всего этого дерьма я соглашусь на половину, то сильно ошибаешься».

Выполнив приказы Линн, он сел за руль, и ему потребовалось немного времени, чтобы отдышаться.

– Что теперь? – Он снял перчатки и вытер пот и дождевую воду со лба. – Куда поедем?

– В сторону Проры.

Он завел мотор. Колеса пробуксовывали задним ходом, затем сцепление с дорожным покрытием было найдено, и они медленно сдвинули с места кряхтящий трейлер.

– Куда именно?

Она назвала ему адрес.

– Черт, нам оттуда ни за что не выбраться, если мы там застрянем в такую дерьмовую погоду.

– Нам и не нужно.

– Хм?

– Ты поймешь, когда мы будем на месте, – ответила Линн и с пассажирского сиденья активировала громкую связь для сотового Якоба.

59 Милан

Во второй раз подвал Карсова показался ему еще более нереальным. Как будто он заглянул в невменяемый мозг профессора. Даже хуже, как будто он стоял в хаотичной камере его сознания и мог посмотреть по сторонам.

Он все еще не видел логичной взаимосвязи в словах, знаках и буквах. Статьи на стенах, газетные вырезки и записки по-прежнему не имели для него смысла. Хотя, вероятно, Андра и накормила его таблетками Карсова. Но иной результат был бы чудом. Чем бы она ни хотела его отравить, это не являлось лекарством от неграмотности.

– Ты знаешь, какой конек у Карсова? – спросил его отец.

Милан снова пошел первым вниз по лестнице. Скрип третьей с конца ступени был единственным, что вызывало хотя бы какой-то намек на воспоминание – как пожарный хватает его и несет наверх.

И вот он опять стоял в подвальном помещении, на этот раз уже бесцеремонно топчась своими сникерами без шнурков по листкам на полу, – в то время как Курт прислонился к раме открытой двери, и его лицо снова оказалось в полутени из-за тусклого потолочного освещения.

Курт.

Милан обратил внимание, что теперь называет своего отца по имени. Дистанцирование, казавшееся ему раньше странным, когда он слышал, что дети не говорят своим родителям «мама» и «папа».

Первый шаг к обращению на «вы». События последних часов подорвали их отношения и, возможно, безвозвратно уничтожили близость и доверие, которые их раньше связывали.

– Изучение савантов, – ответил Милан. – Его жена нам об этом рассказала.

«Вы высокоодаренный?»

– А ты сказал ей о твоей фотографической памяти?

Милан помотал головой, и его отец воспринял это как повод для лекции.

– У Карсова была теория. Многие саванты обязаны своими невероятными способностями какому-то несчастному случаю, обычно травме головного мозга. Удар по голове, опухоль в определенном отделе – и пациент вдруг может выучить иностранный язык за один час или детально нарисовать все улицы, всего раз пролетев над ними на вертолете. Проблема в том, что большинство савантов умеют только что-то одно и не справляются в других областях. Некоторые даже делают в штаны, пока считают листья на дереве.

– Курт. Я хочу от тебя ответов!

«Карсов. Андра. Похищение. Ты. Как все это связано?»

Курт продолжил говорить, словно не слышал восклицания Милана.

– Сначала думали, что новообретенная способность настолько поглощает савантов, что они становятся душевными и моральными калеками в других областях. Но как таковое это, конечно, нарушение. Сама травма не позволяет им быть нормальным членом общества. Их одаренность, сверхкомпенсация – лишь симптом расстройства.

– Ты говоришь, как какой-то профессор, – сказал Милан, при слове «травма» невольно схватившись за голову.

– Я долго общался с одним на эту тему.

Его отец указал на настенный коллаж профессора. Эти самодельные обои одержимого.

– Изначально Карсов проводил исследования в области судебной нейрохирургии. Его тезис: массивное психопатическое расстройство невозможно вылечить терапией, но можно подавить медикаментами. Однако жизнь потенциальных жертв убийств и изнасилований не может зависеть от того, прилежно ли принимает душевнобольной таблетки или нет.

Курт прочистил горло. Воздух здесь внизу был пыльный и сухой, однако не он стал причиной его внезапной хрипоты. Милан догадывался, что на пути к правде его отец вышел на финишную прямую. И чем ближе он подходил к своему признанию, тем сложнее ему было говорить.

– Карсов искал путь навсегда уничтожить зло однократным хирургическим вмешательством.

– Вырезать его?

Курт вздохнул.

– Это не работает, потому что у зла нет определенного места в нашей голове, которое можно было бы локализовать. Карсов выбрал другой путь. Воодушевленный исследованием савантов, он подвергал мозг пациента искусственной травме. Вызывая расстройство, которое было еще сильнее, чем уже имеющееся. Он называл это методом «минус-плюс». Потому что хотел использовать минус, то есть повреждение, для того чтобы вывести плюс.

Милан почувствовал покалывание в волосах, словно кожа его головы находилась под воздействием тока.

– Его теория звучала так: мозг психопата больше не будет обладать энергией для разработки и реализации агрессивных планов, если ему придется разрешать постоянный экзистенциальный конфликт.

– Что он сделал со мной? – спросил Милан, чей голос стал таким же слабым, как у отца.

– Не много.

Курт тяжело дышал и молчал, но Милан опасался нарушить паузу. Он знал, что отец уже готов. И лишь брал разбег для своей исповеди.

– Карсов пришел ко мне. Тебя прооперировали после пожара, но возникли осложнения. Кровотечение. Была необходима вторая операция. Он знал меня. И до него дошли слухи: что тебя чуть было не исключили из школы за жестокое обращение с животными. Что твоя толстовка стала причиной пожара. Он спросил меня, не мочишься ли ты по ночам в постель. Сообразительный ли ты, есть ли дислексия. Имелись ли случаи психических расстройств в семье. Примерно в то же время мать Ивонн начала распространять слух об изнасиловании.

Милан шатался как боксер в нокдауне. Каждая фраза, каждое слово попадало в новое чувствительное место.

Курт прервался, и Милан воспринял это как перерыв между раундами боя. С большим трудом он выдавил из себя вопрос, выделяя каждое слово:

– Что. Он. Сделал?

– Карсов сказал мне, что почти со стопроцентной вероятностью ты станешь убийцей. И что у нас очень ограниченное временное окно.

– Для чего?

– Чтобы его вызвать.

– Что?

– Кровоизлияние в мозг.

Не глядя, Милан сорвал пачку листков со стены и смял их, чтобы просто что-то сделать, а не тупо стоять и слушать жуткое признание своего отца.

– Кровоизлияние в мозг?

– Карсов сказал, что не может предсказать последствия вмешательства, но высоки шансы, что ты, например, ослепнешь. Если это случится, ты уже не будешь представлять опасность.

«Опасность? Для кого?..»

– Как я уже сказал, после первой операции возникло вторичное кровотечение в мозгу. Если подождать, оно, вероятно, осталось бы без последствий. Но Карсов специально ввел тебе кроворазжижающие препараты. Кровотечение усилилось и начало давить на ткани мозга, что привело к осложнениям. Когда ты очнулся от наркоза, часть твоих воспоминаний исчезла. Я не специалист, не знаю, правильно ли все понял. Ты не ослеп. Несмотря на повреждение, твой речевой центр функционировал нормально, просто он больше не был связан с твоим визуальным центром. Поэтому ты не можешь читать и писать.

– То есть вы меня искалечили?

Милан хотел закричать, но голос его не слушался.

– Мне очень жаль.

– Тебе жаль? Ну тогда мы все выяснили, без проблем. Что сегодня на обед?

Попытка изобразить саркастичную улыбку провалилась. Милан сам почувствовал, как уголки его губ сложились в гримасу.

– Сынок, не проходит дня, чтобы я не терзал себя за то, что причинил тебе. Поэтому я даже не прикасался к деньгам.

– Каким деньгам?

Милан не знал, вынесет ли что-то еще. Он мечтал о последнем, вечном перерыве между раундами, о том, чтобы удары ниже пояса прекратились, но его отец еще не закончил.

– За мое согласие на этот запрещенный эксперимент профессор хотел заплатить мне семьдесят пять тысяч евро. Во столько бы обошелся капитальный ремонт дома после пожара. Но я больше не хотел оставаться на Рюгене. И не хотел кровавых денег на моем счете.

– Но все равно они сейчас лезут изо всех щелей.

«162 366 евро и 42 цента».

– Карсов поместил их для меня на депозит, – объяснил Курт.

– Почему?

– Его тоже мучило чувство вины, потому что он зашел тогда слишком далеко.

Голос снова вернулся к Милану, и он закричал:

– ПОЧЕМУ ты молчал об этом столько лет?!

– Сынок, ты, как никто другой, должен понимать, каково это – задыхаться от горькой правды. Иногда неведение самый большой подарок на свете. Надеюсь, когда-нибудь ты это поймешь!

В три шага Милан оказался рядом с отцом, схватил его за воротник и рванул вверх, так что Курт приподнялся на цыпочки.

– Вы сделали из меня умственного калеку! – Он плюнул ему в лицо.

– Мы тебя вылечили.

– Что ты такое говоришь? Только что ты хотел извиниться, а теперь…

«Вылечили?»

– Я сказал, что очень сожалею. И корю себя. Но я никогда не утверждал, что хочу извиниться за это.

Милан дернул отца влево и прижал к стене, с которой отклеилось несколько листков.

– Теперь Карсов считает, что неправильно диагносцировал тебя тогда. Он думает, ты был ошибочным испытуемым.

– Почему? – крикнул Милан.

– Спроси у Андры. Она разыскала его. Видимо, чувство вины почти свело Карсова с ума. Он хочет все исправить. Поэтому купил для нас этот дом. Перевел мне свои оставшиеся сбережения. Чтобы мы вернулись.

Милан думал, что это уже невозможно, но он разозлился еще сильнее, потому что отец снова неправильно его понял.

– Мой вопрос в другом: почему Карсов верит в меня больше, чем собственный отец?

– И ты меня еще спрашиваешь? Всерьез?

Хотя Милан давил все сильнее и Курту все больше не хватало воздуха, отец нашел достаточно энергии, чтобы истерично рассмеяться.

– Да ты посмотри на себя! До знакомства с Андрой ты зарабатывал на жизнь грабежом и мошенничеством. – Во рту у Курта собралась слюна. – На свой страх и риск ты гонишься за преступниками и прячешь трупы в лесу. Ты избиваешь и пытаешь людей, даешь волю рукам со мной, твоим собственным отцом, в то время как в гараже твоя подруга сидит в машине со связанными руками!

Милан отпрянул от него, испуганный воздействием этих слов.

«Я его убью за это», – подумал он и направил оружие в голову своего отца.

Тот кивнул, словно только этого и ждал, и потер себе шею.

– И не говори мне, что ты не испытываешь приятного чувства, сынок. Сейчас, в этот момент. Тебе ведь нравится?

– Нет!

– Андра рассказала мне по телефону, что ты изменился. И знаешь с каких пор? С тех самых пор, как перестал каждую свободную секунду бороться с ветряными мельницами, которые запускает твоя неграмотность. Твои мысли сейчас свободны. И под этим давлением проявляется твое настоящее «Я». Какое еще доказательство теории Карсова тебе нужно? Я даже не хочу думать о том, что бы с тобой стало без этого твоего расстройства.

Милан почувствовал жжение в глазах. Это могло быть только от слез, но они не принесли облегчения, а, наоборот, лишь подстегнули его ярость.

– Я стал бы нормальным счастливым человеком, Курт.

– Чушь. Ну сложи же ты два и два, наконец. Мой отец, твой дедушка Вилли, был хрестоматийным психопатом. К счастью, я выиграл в генной лотерее, и сия чаша меня миновала. Но после того, как зло перепрыгнуло через поколение, эстафетная палочка перешла к тебе.

«Минус на минус дает плюс».

– Я не злой, – сказал Милан, борясь с желанием нажать на спусковой крючок.

– Именно поэтому ты сейчас целишься в меня из заряженного пистолета. Будь честным с самим собой. Ты ведь хочешь меня убить? Возможно, по этой причине я так долго молчал. Потому что боялся умереть, как только ты все узнаешь. Но когда Карсов хотел навестить меня вчера, я понял, что не могу больше утаивать правду. Я позвонил, чтобы пригласить тебя к себе. Я уже в Берлине хотел тебе все рассказать. Но ты пришел с этой историей о похищении. Ну, наконец-то пришло время, и даже хорошо, что все закончится на Рюгене – там, где и началось. Давай, сынок. Покажи твое настоящее лицо. Стреляй.

Курт слегка наклонился вперед, продемонстрировав ему темя.

Указательный палец Милана дрогнул, как и его правое веко, как и кровь под раной на голове, как и сотовый в кармане брюк.

Телефон трещал и вибрировал, посылая ему одновременно как минимум десять сообщений рингтонами, которые захлебывались и перебивали друг друга.

В последние секунды он не двигался, но сотовый каким-то образом уловил сеть в подвале и теперь сигнализировал ему о полдюжине звонков непринятых, пока он находился вне зоны действия.

– Стой здесь, – велел Милан, оттолкнул отца в сторону и побежал вверх по лестнице, чтобы выяснить, чего хотел от него убийца.

60 Яков

– Ну наконец-то, где ты был, идиот?

По трассе L29 они проехали мимо Бинца и направлялись на север в сторону Проры. Хотя ряды домов между дорогой и побережьем сдерживали ветер, Якобу приходилось держать руль «вольво» обеими руками – так сильно порывы ветра раскачивали машину и трейлер.

– У меня не было сети, – сказал Милан.

– Твоя халатность могла убить заложницу.

– Она еще жива?

– Деньги у тебя? – спросил Якоб и поймал на себе одобряющий взгляд Линн, которая слушала их разговор по громкой связи, полируя ногти палочкой.

«Никаких дискуссий. Никаких диалогов. Ты задаешь тон».

– Я теперь знаю, на каком счете они лежат, – сказал Милан.

– Хорошо.

Очень хорошо. Большой прогресс.

– У нас есть ноутбук, – объяснил Якоб. Они проехали мимо указателя на музей Национальной народной армии ГДР. – Принеси свою банковскую карточку и ПИН-код, тогда все будет хорошо.

От его дыхания запотела нижняя треть лобового стекла, даже работавший на полную мощь обдув не помогал.

– Как вы собираетесь провести такую сумму не попавшись?

– Твоя единственная забота – не опоздать. Сейчас нам незачем терять время. Встретимся самое позднее в шестнадцать часов в пляжном кемпинге.

– В котором? – спросил Милан, хотя и так знал.

Линн нажала на сенсорном экране приборной панели на значок «положить трубку» и удовлетворенно кивнула.

– Очень хорошо.

– Спасибо. – Якоб снял ногу с педали газа, так как ему навстречу ехал туристический автобус, который при обгоне слишком долго оставался на их полосе.

– А ведь Милан прав, – сказал он, когда перед Новым Мукраном они повернули направо и цель была уже почти видна.

– В чем? – спросила Линн. «Вольво» шатало от порывистого ветра на неровностях дороги, ведущей к побережью. Расположенный впереди кемпинг выглядел еще унылее, чем тот, из которого они уехали.

– Даже если у отца Милана нет ограничений на сумму перевода, зачем нам ПИН-код? Нам нужен по крайней мере список паролей для подтверждения транзакций или специальный прибор. А в этой жопе мира, посреди урагана, у нас вообще сеть есть?

– Это моя забота.

– Хорошо. А на какой счет должно упасть бабло? – Якоб посмотрел направо, на Линн чуть дольше, чем ему позволяла неровная дорога. – И не рассказывай мне про биткоины или номерные счета в Карибском регионе. Я не верю, что ты на такое способна.

– Думаю, ты многого от меня не ожидаешь. – Линн с улыбкой оглядела его. Открой она окно и впусти мокрый снег в салон, Якоб меньше бы испугался.

– Например? – спросил он, снова посмотрел вперед, и его чуть не передернуло.

Они как раз проехали мимо большого темного барака, который во время сезона использовался как умывальня, с открытыми душевыми и туалетами.

– Что все это время меня ни секунды не интересовали эти гребаные деньги.

– А что тогда?

– Семья, – сказала Линн и схватилась за руль. В другой руке у нее оказался нож, который только что торчал из глаза Сольвейг.

– С тобой было забавно, мой милый, – рассмеялась Линн и всадила нож Якобу в живот.

61 Андра

– Где мы? – спросила Андра и потерла запястья. Шнурки врезались ей в кожу, как кольцо в отекший палец. С тех пор как Милан отвязал ее и под дулом пистолета заставил спуститься из гаража в подвал, прошло всего несколько минут, за которые кровь начала медленно циркулировать, вызывая неприятное покалывание и пощипывание кожи.

– Раньше здесь была прачечная, – ответил Курт и указал на два блеклых квадратных пятна на плиточном полу, где раньше стояли стиральная и сушильная машины. Сейчас в небольшом помещении имелась только раковина, правда, без крана, и настолько же бесполезный короткий кусок трубы, который без объяснимого назначения свисал с потолка.

– Прачечная соединялась с котельной, но они почему-то заложили проход.

– Черт, да.

Андра, которая ударила кулаком по внутренней стене и убедилась в ее прочности, спросила отца Милана, существует ли другой выход из их тюрьмы.

– Вы имеете в виду, кроме того, который запер мой сын?

Очевидно, перед переездом Франц-Эберхард Энде оставил в каждой двери снаружи по ключу, а семья Карсов к ним не притрагивалась. Поэтому у Милана был свободный выбор, и он запихнул Андру к своему отцу в подвал.

«Старый», – была ее первая мысль, когда она увидела Куртика сидящим на полу. Он сильно сдал с тех пор, как они впервые встретились у него в доме престарелых в районе Николасзе. И выглядел намного старше, чем на фотографиях, которые сделал Гюнтер, когда следил за отцом Милана.

Уже тогда Курт Берг был бледным и немного дрожал. Сегодня же казалось, что его собственное тело стало ему на размер велико. Небритая шея складками свисала с подбородка, как мятая салфетка. И он боялся – она это ощущала. Некоторые люди реагировали на стресс, как собаки, и выделяли кисло-сладкий запах. Курт определенно был из их числа.

– Похоже, нам придется дождаться фрау Карсов, – сказал он.

– Когда она вернется?

– Сложно сказать. Если нам повезет, через полчаса. А если нет – то лишь завтра утром или еще позже. Когда я пришел, она как раз собиралась уходить и позволила мне войти в дом. Сказала, что и так терпеть его не может и не знает, выдержит ли здесь еще одну ночь.

– То есть в худшем случае мы умрем здесь от голода?

– В худшем случае мы будем не первыми, кто вскоре умрет.

«Отлично».

Андра поискала свой телефон – рефлективное движение, она отлично знала, что Милан забрал его у нее.

– Это слив? – Она указала на серую трубу пошире, которая уходила во внешнюю стену.

Курт кивнул.

– Да. Это путь наружу. Но, как вы видите, труба недостаточно широкая, чтобы там смогла спрятаться даже кошка. А у нас нет инструментов, кроме моей связки ключей. Если вы вдруг подумываете…

Андра застыла.

– Постойте, что вы только что сказали?

– У меня в кармане связка ключей.

– Нет, я о другом.

«Спрятаться!»

Курт был настолько сбит с толку, что не ответил ей, но это было и не нужно.

– Значит, раньше это была прачечная?

– Да.

Ее взгляд скользнул к потолку, затем на стену напротив входа. Из-за множества грязных пятен на каменной кладке Андра до этого не заметила, что в одном месте вдоль всей стены, которая отделяла котельную, шла небольшая трещина. Она приняла ее за паутину.

– Прачечная с шахтой для сброса белья, в которой Милан застрял ребенком?

– Он вам об этом рассказал? – подтвердил Курт, кивая.

«Ладно. Шанс не велик. Но он наш единственный».

Андра опустилась на колено и расшнуровала ботинки.

– Что вы собираетесь делать? – удивленно спросил Курт.

– А на что это похоже? – ответила она вопросом на вопрос и через голову стянула свитер. Затем расстегнула ремень брюк. – Я раздеваюсь. Мне очень жаль. Вам сейчас придется увидеть меня голой. Но в одежде нам ни за что отсюда не выбраться.

62 Милан

«Актуальное время 16:43».

Милан не без труда крутил педали по мокрому снегу, пока Сири озвучивала ему время.

«Проклятье».

Не сглупи он в состоянии возбуждения, мог бы взять машину Андры. Ну хоть телефон у нее забрал. А вот ключ от автомобиля забыл. Но было уже невозможно за ним вернуться, после того как он специально обломил ключ от двери в подвал. Поэтому теперь ему приходилось продираться сквозь непогоду на велосипеде. И наушники казались ему кусками льда, которые с каждой секундой становились все холоднее.

Тем временем снег усилился. Крупные хлопья, которые в детстве непременно ловишь языком, тем сильнее закрывали ему вид, чем быстрее он пытался продвинуться вперед.

«У вас сегодня больше нет встреч».

Ну, конечно.

Возможно, программисты Эппла, Гугла и прочих компаний думали, что с Алексой, Сири – и как их там еще зовут – создали искусственный интеллект, который знал своих пользователей лучше их самих. В случае с Миланом они сильно ошибались.

У него очень даже была еще одна встреча. Возможно, последняя в его жизни.

К тому же управляемый программным обеспечением женский голос у него в ухе ничего не знал о том, что он покинул зону центральноевропейского времени в тот момент, когда взял из гаража старый женский велосипед и запрыгнул на седло. С этой секунды календарь Милана работал по часам зулу^[15].

Этим всемирно координированным временем пользовались военные во время боевых действий, чтобы избежать недоразумений. Находился ли ты в США, Ираке, России или Афганистане – на всей планете время зулу было одинаковым. И на Рюгене, где Милан отправлялся в бой с врагом, чьи намерения он понимал все меньше, чем больше с ним общался.

Пляжный кемпинг.

Это тоже не могло быть случайностью. Якоб сознательно выбрал это место для передачи денег.

Здесь, между Новым Мукраном и Пророй, он сблизился с Ивонн. Купался с ней в холодной, летом иногда бирюзовой воде, в первый раз поцеловал ее под душем на пляже. Покупал ей в киоске «У Фредди» колу, которую чуть разбавлял ромом, украденным из отцовского бара в гостиной. И здесь они уютно устраивались в плетеной пляжной кабине; старой, полусгнившей, на которую никто уже не претендовал, тем более весной, когда по вечерам было так прохладно, как в других регионах осенью. А для них было идеально – лицом к морю, завернувшись в покрывала, они читали книгу, которую Милан стащил из школьной библиотеки.

Г4A3С1С20A23С17, снова вспомнил он. Шифр для «Я люблю тебя».

Он сам это тогда расшифровал? После всего, что сказал его отец, было вполне возможно, что Карсов прав. Что действительно было время, когда он мог читать. Перед пожаром. Перед падением.

«Прежде чем меня искалечили».

Но как сильно Милан ни напрягался, он не мог вспомнить. Казалось, его мозг при этом работал интенсивнее, чем все мышцы тела, которые были необходимы, чтобы преодолеть дистанцию менее чем за полчаса.

Раньше, в хорошую погоду, это была бы не проблема. Ломе и Новый Мукран разделяли шестнадцать километров. Правда, он никогда не преодолевал их в снегопад и не тащил с собой багаж, как сейчас: уверенность, что его предали люди, которым он доверял больше всего.

Андра.

Его отец.

И – что хуже всего – возможно, он сам.

Может, он слишком рано сдался? Ему давно стоило вернуться сюда, чтобы во всем разобраться, вникнуть в суть?

«Почему я смирился со своей судьбой?»

Все эти годы он почему-то думал, что сам виноват в своей неграмотности. Слишком глупый, слишком ленивый, слишком не такой, как все «нормальные», которые не перепутают А и Б. Милан не успел упорядочить свои мысли, как свернул с шоссе на дорожку, которая раньше была финишной прямой к его самым большим надеждам.

Встречаться здесь на пляже с друзьями. Веселиться. Целовать девчонку.

Сегодня, четырнадцать лет спустя, этот ухабистый маршрут вел в тупик. И Милан, не сбавляя скорости, мчался туда, пусть только и в своих мыслях.

На самом деле он слез с велосипеда и небрежно отбросил его в сторону.

«Что здесь произошло?» – подумал он.

Это и правда напоминало военную сцену. Он приехал не в пляжный кемпинг, а на поле боя. «Вольво» перевернулся и лежал на боку, как подбитый танк. С распахнутой водительской дверью и открытым багажником он застрял на небольшой песчаной возвышенности. Его фары еще работали и освещали то, что когда-то находилось за тяговым автомобилем, а сейчас оказалось перед ним: трейлер. Он стоял на берегу вдоль линии моря. Кривовато, но на всех четырех колесах.

«Засада», – подумал Милан, и тут его взгляд упал на то, что окончательно превратило для него пляжный кемпинг в театр военных действий: раненые. На мокром песке, метрах в десяти от волн.

Правда, казалось, что помощь уже не нужна. Чем ближе Милан подходил к женскому телу, тем более безжизненным оно выглядело. Тот, кто еще дышит, не может так лежать. Тело перекручено, голова откинута на спину, ноги в немыслимой позе, когда бедро должно быть сломано в нескольких местах. И ни один живой не раскроет так широко единственный глаз, когда снежные и песчаные поземки шлифуют зрачок, словно наждачная бумага.

Милан наклонился к трупу, и его подозрение подтвердилось. Он знал эту женщину. Лишь утром встречался с ней. И хотя она ему не нравилась, хотя она презирала и оскорбляла его, ему было больно видеть ее здесь вот такой. Сольвейг!

«Видишь, папа. Я испытываю чувства. Я не злой. Не по своей природе».

Он услышал, как стукнула дверь трейлера. Наверное, от ветра хлопнула.

Хотя…

Разве она не была закрыта?

И разве он не заметил какую-то тень, когда наклонился к Сольвейг? Он решил, что это снежный заряд, от которого здесь на пляже стало еще темнее.

«Вероятно, он ошибся».

– Якоб? – Милан обернулся.

«Нет, – подумал он. – Не Якоб».

Не его тень скрылась в фургоне и хлопнула дверью.

Это просто не мог быть он.

Потому что Якоб стоял перед ним.

В мокрой одежде, пропитанной не снегом или дождем, а какой-то намного более темной густой жидкостью. Которая струями текла по лбу и щекам и по руке, державшей пистолет.

Из которого прогремел выстрел.

63 Линн

– Мама, пожалуйста, помоги мне.

Зои взмолилась шепотом. Так тихо, что ее было невозможно понять за шумом бьющихся о берег волн, который проникал сквозь тонкие стены трейлера. Но Линн, которая только что закрыла за собой дверь, считала это у нее с губ.

– Да что с тобой, плакса? Ты серьезно зовешь свою мать?

«Как отвратительно».

Невероятно, что она была ее плотью и кровью, или как там говорится. Нет, это было сложно представить.

Линн не хотела, чтобы кто-то в ее роду вел себя так, как Зои. В соплях и слезах сопротивлялся своему предназначению. Она происходила из семьи бойцов. Не проигравших, которые унижались перед лицом неминуемой смерти и, как Зои, дрожа всем телом, стояли на коленях. Складывая руки в молитве, словно Линн была спасителем, а не экзекутором.

– Вставай! – приказала она Зои.

В этот момент на территории кемпинга раздался выстрел. Зои, как раз пытавшаяся подняться, вздрогнула гораздо сильнее, чем Линн, которая рассчитывала на нечто подобное.

Якоб оказался крепким. Значит, он все-таки потерял недостаточно крови, которая капала с ее руки на ковер.

«Тоже хорошо».

Когда она вытащила нож из живота Якоба, кровь фонтаном брызнула на лобовое стекло. Вообще-то она думала, что он просто умрет, при этом убрав ногу с педали газа. Но в агонии он среагировал абсурдно и газанул как сумасшедший.

Они потеряли контроль над автомобилем и перевернулись. К счастью, трейлер отцепился еще раньше и, покатившись дальше по инерции, остановился всего в нескольких метрах от волн, бросавшихся на берег.

В фильме взорвалось бы все, а не только идиотские подушки безопасности, которые лишь усложнили выход через открытую пассажирскую дверь. При этой мысли Линн удовлетворенно улыбнулась – ведь в принципе все получилось неплохо. Потому что синяки и царапины были ей на руку. Потому что «вольво» не совсем вышел из строя и даже освещал ей фарами путь к трейлеру. К Зои.

И потому что на ее теле было столько крови Якоба, словно она в ней искупалась. Все шло по плану.

– Пожалуйста, пожалуйста, не делай этого, – в ужасе взмолилась Зои, когда увидела, что Линн принесла пневматический степлер. Ножа в заднем кармане брюк она еще не заметила.

– Якоб попал тебе справа или слева? – хотела знать Линн. – Я забыла его спросить, а сейчас, к сожалению, уже поздно, потому что он мертв.

– Он мертв?

– Да, – сказала Линн и увидела, что ошметки пластыря свисают с большого пальца на левой руке Зои. – Вообще-то не важно, справа или слева.

Линн сжала зубы и всадила себе скобу под ноготь левого большого пальца – так, как Якоб поступил с Зои.

Она почувствовала жжение, словно под кожу вошла раскаленная заноза; затем, после пережитого первого шока, по телу покатилась волна боли, от которой Линн громко вскрикнула.

«Черт, возможно, еще и в обморок упаду».

– Зачем ты это делаешь?! – крикнула Зои, все еще сидевшая на полу.

– Чтобы не выглядело так, будто Якоб пытал только тебя, – простосердечно ответила Линн. Ее зубы стучали, когда она говорила. Боль бушевала в ней, как лихорадка.

«Но ради семьи нужно приносить жертвы, разве нет?»

Она рассматривала свой большой палец и удивлялась, что он не такой огромный, каким ощущался – как минимум размером с медбол. Но нет, даже меньше шара для боулинга.

«Плевать».

Она ненадолго задержала воздух, затем попыталась «продышать боль», не совсем понимая, что это означает, а потом решила, что – мучайся не мучайся – у нее больше нет времени, и опустилась на корточки перед Зои.

– А теперь ты, – сказала Линн, отбросила степлер в сторону и вытащила из заднего кармана нож.

64 Яков

Он сумел их понять. Всех, кого раньше считал идиотами и лгунами.

Теперь он знал, что они имели в виду, рассказывая о том, как рассердились, когда их «вернули» обратно. Все эти обреченные на смерть реанимированные, которые уже видели яркий свет и поприветствовали своих умерших родственников, стоявших по обе стороны последнего пути.

Когда боль в животе неожиданно взорвалась ярким светом перед его закрытыми глазами и он больше ничего не чувствовал, кроме абсолютного мирного покоя, Якоб пережил опыт клинической смерти, который вернул его в одно из самых чудесных воспоминаний.

И вот уже все закончилось.

Теперь, когда он был снова вынужден терпеть холодное промозглое уродство жизни – снег в лицо, рука онемела от отдачи пистолета, – ему пришло в голову, что, возможно, ветер стал триггером для того, что в воображаемые последние секунды своей жизни он вспомнил именно эту поездку на скутере. Сольвейг, которая прижималась к нему, во время поездки поглаживала его бедра, ее рука была совсем рядом с тем местом, где штаны бугрились от эрекции. Они вместе ехали в Ломе. К ее дочери Ивонн. Которая так активно развлекалась с Миланом, что тот не подходил к телефону, и Сольвейг не могла сказать ей, что осталась без ключей.

«Какое счастье!»

Якоб посмотрел в сторону. На опрокинутый «вольво», на измазанные кровью, сработавшие подушки безопасности. Видимо, запах черного пороха, из-за которого они взорвались, вызвал воспоминание о дыме. И теперь фильм его клинической смерти перепрыгнул на ту секунду, когда Ивонн выбежала на улицу им навстречу.

– Останови-ка, милый, – попросила его Сольвейг, и слова ее звучали похотливо даже тогда, когда они поняли, что с ее дочерью что-то не так.

Ивонн не была голой, нет, но на ней не было блузки. Только бюстгальтер, что выглядело бы совсем неплохо при таких упругих грудях, если бы не было слишком холодно. К тому же она плакала.

Пока Сольвейг щебетала вокруг дочери: «Что такое, моя малышка? Что случилось? Он сделал тебе больно?» – и успокаивала ее, Якоб направился к дому, номер которого назвала ему Сольвейг.

Дом Курта и Ютты Берг.

В гостиной мерцал странный свет, а дверь была приоткрыта. Когда Якоб ступил в прихожую, там пахло горелым деревом, но дыма не было, по крайней мере в его воспоминании во время клинической смерти. Зато в дверях стоял Милан. Прыщавый, волосы намного длиннее, чем сегодня. Видимо, он хотел бежать вслед за Ивонн, босиком, в наспех натянутых джинсах.

– Кто ты? – спросил он Якоба. – Проваливай! – сказал он, когда Якоб не отреагировал.

Оскорбление, которого тот не мог стерпеть, поэтому ударил Милана кулаком в лицо.

А затем произошло самое лучшее: Милан упал назад. Не пытаясь ни за что ухватиться или защитить себя, он полетел через открытую дверь прямо в подвал этого чертовски маленького дома. С бесподобным хрустом, треском и скрежетом, за которыми последовал глухой удар, когда тело Милана приземлилось у подножия лестницы.

К сожалению, этот чудесный эпизод не крутился на повторе. И не переходил в другое воспоминание. Или в смерть.

Видимо, смерть еще не хотела забирать Якоба. Ветер, будто отхлестав мокрой тряпкой по щекам, снова привел его в чувство. Вернув боль, настолько невыносимую, что Якоб не представлял, как выдержать ее хотя бы секунду. Но еще меньше он мог представить себе жизнь в тюрьме.

Линн, эта алчная шлюха, хотела одна заполучить все деньги. О’кей. Но для этого ей нужно было сделать все правильно. Ударить его ножом два-три раза. А не так неумело поцарапать.

Останься он в машине, его найдут и, не дай бог, еще подлатают для тюрьмы.

«Ни за что».

Эта мысль придала ему сил, чтобы взять пример с Линн и выкарабкаться из «вольво».

А вид Милана, склонившегося над трупом Сольвейг, совершил чудо воскрешения. По крайней мере, на короткий момент и в том смысле, что Якоб действительно сумел выпрямиться, достать пистолет из кобуры на поясе и выстрелить Милану в грудь, едва тот обернулся к нему.

Неграмотного идиота отбросило назад, словно это была не пуля, а невидимый кулак, который схватил его, приподнял и швырнул на землю.

– Почему? – спросил Милан с искаженным от боли лицом, когда Якоб нагнулся к нему.

Он не понимал свою судьбу. Хотя бы этим Якоб мог довольствоваться.

– Потому что я не позволю Линн так со мной обращаться, – ответил Якоб и приставил Милану ко лбу пистолет. – Если я ничего не получу, то и она ничего не получит.

Он увидел вспышку до того, как нажал на спусковой крючок. И это была ошибка.

Такого не могло быть.

Якоб посмотрел сначала наверх, затем назад. Сделал шаг в сторону и понял, что вспышка была не электрическим разрядом.

Затем он улыбнулся.

Это началось снова. Клиническая смерть просто сделала небольшой перерыв. Хотя боль, исходившая из живота, продолжала бушевать с той же силой. Но он опять увидел свет.

Только в этот раз не он приближался к свету. А свет летел ему навстречу.

Быстро. Неумолимо. Со свистом.

И сейчас пути назад не было.

Потому что на этот раз свет был действительно смертельным.

65 Андра

Она врезалась в Якоба на полном ходу. Он стоял неподвижно. Как будто со свинцовыми ногами.

И свинцовыми манжетами на рукавах. Потому что даже не поднял руку, чтобы прицелиться в нее из пистолета. Или хотя бы выстрелить по колесам. Поэтому перед самым столкновением, в результате которого разбилось ее лобовое стекло, Андра раздумывала, не лучше ли ей вообще свернуть, объехать его или затормозить. Но она увидела, как он приставил пистолет Милану ко лбу.

«Это он. Убийца. Он хочет его убить».

Что бы ни помешало этому сумасшедшему с окровавленным лицом застрелить Милана сразу, это дало ей единственный шанс. Крохотное временное окно перед верным концом.

Не воспользоваться им означало бы подписать смертный приговор.

«Если не мне, то в любом случае Милану».

К тому же Якоб сделал ей одолжение и даже отступил на шаг в сторону – поэтому она действительно переехала только убийцу, но не своего друга.

Колени Якоба раздробились, его тело сложилось, как кукольное, а голова ударилась о лобовое стекло. И в то время как в салоне «мини» все незакрепленные предметы полетели вперед – дамская сумочка, пустая бутылка из-под воды, чертова книга, с помощью которой Милан расшифровал сообщения, – Якоб соскользнул под передние колеса.

– Милан?

Андра отстегнулась, распахнула дверь и снова и снова кричала его имя, сопротивляясь усиливающемуся ветру. На пути к нему она споткнулась о ноги. Ноги, которые не могли принадлежать Якобу, потому что он лежал под ее машиной.

«Господи, скольких же я переехала?»

На ногах были спортивные штаны, которые показались ей знакомыми, затем она узнала Сольвейг. Она тоже была мертва. Но Андра не могла сейчас отвлекаться на нее. Только не в этот момент. В который, возможно…

– МИЛАН?

Она бросилась перед ним на песок. Босиком, потому что в спешке надела лишь самое необходимое.

– Проклятье, не поступай так со мной.

Она посмотрела на огнестрельную рану в груди. Нет, скорее в плече, к тому же правом, что было хорошим знаком. Как и пульс, который она нащупала. Как и губы, которые пошевелились.

– Как?.. Откуда?.. – спросил Милан. Его веки дрожали.

«Как я выбралась из подвала? Откуда я знала, где найти тебя?»

– Потом. – Сейчас не было времени объяснять ему, что она вспомнила историю про шахту для сброса белья, в которой он, одиннадцатилетний, спрятался и вывихнул себе плечо. Труба была спрятана за тонкой гипсокартонной стеной. Курт расковырял ее из-под штукатурки. Для подъема вверх по шахте, которая соединяла этажи, Андра разделась до нижнего белья, чтобы не застрять, как Милан.

– Откуда?.. – снова начал Милан.

– Я заметила след от велосипеда в снегу перед гаражом, – все-таки ответила ему Андра, когда увидела, что вот-вот потеряет Милана. Нельзя было позволить ему заснуть. – Значит, место вашей встречи было недалеко. Я была уверена, что убийца направит тебя в место, которое для тебя что-то значит. Как и каждое из тех, где мы побывали за последние часы.

Курт назвал ей три места, которые были важны для Милана в детстве. И в одно из них при любой возможности он ездил на велосипеде.

– Здесь ты всегда встречался с Ивонн? – мягко спросила Андра.

Он кивнул и попытался подняться.

– Нет. Пожалуйста. Оставайся лежать. Я уже позвонила в полицию. Они со скорой помощью в любой момент…

Андра не договорила.

Как и Милан, она тоже услышала крик.

Пронзительный, захлебывающийся. Полный смертельного ужаса.

Крик юной девочки, который звучал бы намного громче и мучительнее, если бы его не заглушали стены трейлера, стоявшего на расстоянии десяти метров.

66 Милан

Андра вскрикнула при виде, который открылся им в трейлере.

«Проклятье, мы опоздали», – подумал Милан. Андра в шоке отступила обратно к двери, через которую он только что ввалился внутрь.

«Она этого не вынесет».

Милану тоже хотелось за ней. Прочь отсюда. Из трейлера. Из ада.

Кровь.

Даже на скотобойне не могло быть больше крови.

Милан видел тела, нож, волосы и кровь. Слишком много крови. Словно ее выплеснули из ведра на неподвижные фигуры, которые лежали друг на друге. Соединенные в смертельной схватке.

– Зои? – позвал он. Тихо, боязливо. Словно не хотел, чтобы она его услышала. Потому что, если бы закричал, а она ему не ответила, он бы понял, что надежды больше нет. Ни на спасение, ни на выяснение правды. Безумная одиссея завершилась необъяснимым кошмаром.

Но хотя он лишь прошептал, одна из фигур дернулась. Та, что лежала сверху. Она пошевелилась. Подняла голову и скатилась с другого тела, которое однозначно было трупом. В безжизненном теле, с левой стороны груди, по самую рукоятку торчал нож.

Милан невольно схватился за собственную рану. Сквозное ранение. Которое нуждалось в немедленной медицинской помощи, но в настоящий момент было кое-что поважнее. Человек, который еще шевелился. Дышал. Моргал. И смотрел на него.

– Зои?

Это была она. Однозначно. Несмотря на кровь. Несмотря на слезы и слюну на губах, несмотря на все муки, искажавшие ее лицо.

Милан с первого взгляда узнал бы ее среди тысяч.

Она выглядела точно так же, как на фотографии, которую он нашел рядом с телефоном в пустой вилле.

«Зои, лето на озере».

Конечно, она повзрослела; даже за сегодня постарела на несколько лет.

На вид тринадцать. А в душе – пережитые страдания, которых хватило бы на многие жизни.

Но в измученной оболочке все еще жила маленькая светловолосая девочка с меланхоличным взглядом и этим выражением в глазах, которое транслировало Милану душевное родство.

Эту общую связь, сотканную из психологических жестокостей.

Милан почувствовал ее в тот момент, когда увидел девочку в первый раз. Вчера. На заднем сиденье «вольво» на Гоцковском мосту. Не зная, что написано на листке, который она прижимала к стеклу, он прочел беду на ее лице. Но то, что она окажется такой большой, жестокой и безжалостной, он не мог предвидеть.

– Я здесь. Я здесь! – сказал он, склонился над ней, приподнял ее тело с пола и прижал к себе. Сильное сердцебиение в груди девочки приятно заглушило боль в его плече.

– Теперь все будет хорошо. – Он с удовольствием отказался бы от этих пустых фраз, но что еще мог сказать? Какие слова в этот момент могли уменьшить страдания, приглушить боль? Никакие.

– Господи, что он с вами сделал? Якоб? – Девочка плакала.

Он кивнул.

Этот подонок их всех убил.

Женщину в туалете для инвалидов на площадке для отдыха. Сольвейг. А под конец и…

– Это твоя мать? – спросил он и посмотрел на труп.

Она кивнула. И всхлипнула. И прокричала ему в плечо, выплескивая всю свою боль:

– Я… я…

– Ш-ш-ш, – попытался он ее успокоить. С тем же успехом он мог бы пригласить ее на танец. – Что ты? Что ты хочешь мне сказать?

Милан хотел выпустить ее из объятий, чтобы посмотреть, ранена ли Зои или на ней кровь ее матери.

Или его собственная.

– Я должна была… ножом…

Дыхание ее участилось, как после спринта. Или после марафона с психопатом.

– Что ты сделала ножом? Что ты хочешь мне сказать, Зои?

Девочка помотала головой.

А затем произнесла предложение, которое изменило все, только Милан в ту секунду этого не понял. Был даже не в состоянии понять.

– Меня зовут не Зои, – сказала она.

67

Милан моргнул. Его желудок сжался, на лбу выступил пот. Он списал эту реакцию тела на огнестрельную рану, которую больше не мог игнорировать.

– Меня зовут Линн.

«Как это возможно?»

На мгновение Милан подумал, что снова стоит перед неразрешимой загадкой, но в этот раз он сам нашел ответ.

Фотография! Они решили, что на оборотной стороне написано имя ребенка. Но зачем указывать то, что и так каждый может видеть? Поэтому почерк был таким детским. Девочка подписала на обратной стороне имя фотографа: своей матери Зои. Милан отстранился от девочки и отполз на коленях в сторону. К женскому телу на полу.

Взял труп за руку. Откинул окровавленные волосы с лица. Приподнял вуаль смерти и узнал ее.

«Нет!» – подумал он, не в состоянии закричать, настолько сильна была охватившая его скорбь.

Он не видел ее четырнадцать лет, и она изменилась за эти годы. Но несмотря на широко распахнутые мертвые глаза – удивленные, вопрошающие, кричащие, как и рот, – он ее узнал. Ивонн, его первая большая любовь. Девочка, позволявшая ему себя целовать, гладить и ласкать. Ивонн, которая отказалась от собственного имени и взяла себе новое. Зои – как героиня в книге. Подарившей им в юности любовный шифр, которым годы спустя она воспользовалась, чтобы позвать на помощь.

– Ивонн, – сказал он и снова притянул девочку к себе. – Я знал твою мать под другим именем.

– Я знаю, – всхлипнула Линн. – Она мне много о тебе рассказывала.

– О, милая! Линн, мне так жаль, – сказал Милан, полностью находящийся во власти своих чувств. Он мечтал закрыть глаза и отдаться обмороку, который все громче стучался в дверь его сознания. Но сейчас, когда он впервые назвал девочку ее настоящим именем, Линн не могла остановиться. Сначала сбивчиво, потом запинаясь и, наконец, с дикой злобой она сказала:

– Якоб нас пытал. Он отрезал моей матери палец, а мне вогнал скобу под ноготь. Вот. – Она подняла окровавленный большой палец. – Он злой, злой.

– Я знаю.

– Сегодня он заколол мою бабушку Сольвейг. И маму.

Линн хотела высвободиться из рук Милана, но тот не отпустил ее.

– Я должна была сидеть с ним впереди, – заплакала она. – Тут я нашла в машине нож и пырнула его в живот, поэтому мы перевернулись. Потом я искала маму и увидела, что она лежит здесь. Она мертва?

Девочка уперлась локтями ему в грудь. Боль в ране стала невыносимой, и Милану пришлось отпустить Линн.

– Мама умерла? – снова спросила она, разрывая ему сердце. – О боже, это я сделала? Я убила ее, потому что мы перевернулись?

– Нет, – ответил Милан. Он задумался. Следующие слова были бесконечно важны. Они должны прозвучать достоверно и убедительно, чтобы помочь справиться с неизбежной травмой.

Девочке была нужна надежда, что кто-то ей верит. Что она не виновата.

– Нет, Линн, – сказал он, различая приближающиеся сирены. Кавалерии спецслужб, которая опоздала. Битва уже завершилась. – Ты все правильно сделала.

Красно-голубые мигалки, озарившие кемпинг, заморгали через грязные окна трейлера. Стало светлее, когда дверь за ними распахнулась.

– Якоб убил твою мать, – успел произнести Милан, прежде чем почувствовал руку на своем плече. – К сожалению, она была уже мертва, когда ты нашла ее здесь в трейлере. Ты не виновата, – сумел добавить он. А затем потерял сознание.

68 Линн, 3 часа спустя

Кудрявая женщина-полицейский вошла в процедурный кабинет в сопровождении облака из свежего табачного дыма и влажного воздуха.

– Мне очень жаль, что приходится тебя беспокоить, Линн, – сказала она после того, как представилась двумя именами, последнее из которых, видимо, было все-таки фамилией. Аннегрет Фрауке. Следователь комиссии по расследованию убийств. Пока что все обращались с Линн очень бережно. Начиная с милых санитаров, которые сопровождали ее от машины до отделения скорой медицинской помощи, заканчивая полной женщиной-врачом с хриплым голосом, которая обработала ее большой палец и затем позволила ей смыть кровь с тела. Табачно-кудрявая Аннегрет тоже старалась начать допрос как можно осторожнее.

– Это займет не много времени, потом ты наконец сможешь поспать.

Очевидно, женщина сама почувствовала запах только что выкуренной сигареты, который впитался в ее кожаную куртку и волосы. Она откинула окно, в которое Линн еще ни разу не посмотрела. Снаружи все равно было темно, а она слишком отвлеклась на собственные мысли. Позитивные мысли, которые наполняли Линн счастьем.

– Можно?

Следователь придвинула стул, но затем поняла, что это была плохая идея. Линн сидела, болтая ногами и в одной ночнушке, на медицинской кушетке, и если бы Аннегрет села, то смотрела бы Линн на колени, а не в глаза. Поэтому она лишь повесила куртку на спинку стула и осталась стоять. С сострадательным выражением лица начала задавать осторожно сформулированные, но в принципе нелепые вопросы:

– Как у тебя дела?

«Хм, дай-ка подумаю. По официальной версии, я потеряла свою мать Зои и бабушку Сольвейг, которых жестоко убил мой дедушка-психопат Якоб. Что, по-твоему, я должна на это ответить?»

– Мы можем кому-то позвонить?

«Конечно, это свободная страна, звони, кому хочешь».

– У тебя есть родственники, которым мы могли бы сообщить о случившемся?

«О да. Но если я назову его имя, то могу сразу признаться вам, что это я убила свою мать. А не Якоб».

Само собой разумеется, Линн оставила ответы на эти вопросы следователя при себе, кроме одного:

– Ты знаешь, где мы можем найти твоего отца?

Здесь она не сдержалась. И грустно прошептала:

– Полагаю там, куда вы отправили все трупы.

Глаза женщины округлились, и она рассеянно начала теребить прядь волос над левым ухом. «Она была бы хорошенькой», – подумала Линн, если бы не портила себе курением кожу и зубы. Работа и стресс вряд ли могли так быстро повлиять на ее цвет лица. Линн была готова поспорить на что угодно – за всю свою полицейскую карьеру на острове у Аннегрет не было ни одного случая, который стоил бы ей столько нервов, как этот.

– Ты хочешь сказать, что…

– Якоб Энде – мой отец. Именно. Моя мать…

Линн пришлось прерваться на полуслове, чтобы не выдать себя хихиканьем. Следователь приняла ее трясущуюся нижнюю губу и дрожащий голос за признаки предстоящей истерики и взяла за руку, пытаясь успокоить.

– Моя мать мне это рассказала, – снова начала Линн. – Якоб ее тогда изнасиловал. Результат сидит перед вами.

Она шмыгнула носом и криво улыбнулась. Через откинутое окно дул холодный ветер, заставляя Линн дрожать. Это было хорошо, потому что соответствовало ее истории.

– Изнасилование Якобом и то, что было потом, я имею в виду, что ей пришлось жить с ним под одной крышей, окончательно добило ее. В какой-то момент мама просто сорвалась, во всяком случае, так мне сказала бабушка Сольвейг. Ни с того ни с сего она вдруг захотела, чтобы ее называли не Ивонн, а Зои. Думаю, это называется бегством от реальности, – не по годам рассудительно заключила она.

Следователь сделала глубокий выдох и наполнила воздух своим табачным дыханием. Затем извинилась и вышла из комнаты. Только дверь за ней закрылась, Линн начала хихикать и закусила ладонь, чтобы не вскрикнуть от ликования.

Невероятно, что ее план удался. С момента, когда в Берлине, сидя на заднем сиденье в «вольво», она прижала листок к стеклу, до мгновения, когда Милан сказал ей, что она не виновата. О’кей, один раз она немного перегнула палку и чуть все не испортила. В мотеле на автобане, когда позвонила Милану из ванной и разыграла перед ним бедную похищенную девочку. Чем довела Якоба до белого каления, но этому идиоту обязательно было подслушивать? Недаром говорят: ревность – это страсть находить себе новые страдания. Сам виноват, придурок.

В общем и целом – Линн должна была с удовлетворением это признать – она добилась всего, чего хотела.

Дверь открылась, и табачно-кудрявая фрау следователь вернулась. Вместе с доктором Паульсен, врачом, которая уже осматривала Линн – этакая заботливая мамочка с жирком на всех местах и двойным подбородком. Обе улыбались смущенной улыбкой обеспокоенных воспитателей, которые хотят уговорить своего подопечного на то, что в его интересах, но будет ему не по вкусу.

– Ты бы согласилась на тест на отцовство? – спросила следователь.

– Почему нет? – ответила Линн и снова подавила улыбку.

Вата во рту. Мазок взяли быстро и абсолютно безболезненно. Жаль.

В этом отношении Линн тоже отличалась от других, потому что ей ничего не стоило пожевать бумагу, вату или шерсть. Ей даже нравилось, когда у лора ее просили высунуть язык и врач деревянным шпателем вызывал рвотный рефлекс. Ей бы хотелось, чтобы доктор Паульсен поковырялась у нее в глотке ватной палочкой для сбора слюны.

– Результат теста будет готов через неделю, – сказала врач, вставляя палочку в пробирку. Линн пожала плечами.

– А что сейчас будет со мной? – спросила она, потому что решила, что от сироты ожидают такой вопрос.

Обе женщины, врач и следователь, грустно на нее посмотрели, и Линн снова пришлось взять себя в руки, чтобы громко не рассмеяться им в лицо. Вот бы посмотреть на их реакцию. Это испуганное непонимание, мелькнувшее в глазах Якоба, когда она воткнула ему нож в живот.

– Ах, моя малышка, – вздохнула доктор Паульсен и погладила ее по волосам. – Я даже представить себе не могу, что тебе пришлось пережить.

«В этом можешь быть уверена».

– И боюсь, это еще не конец, – добавила следователь.

«Очень надеюсь».

– Вероятно, сначала о тебе позаботится служба опеки. Мы ее уже проинформировали.

Линн кивнула. Внешне раздавленная горем, внутри она ликовала от радости.

Даже сейчас все продолжало идти по плану. Она не могла дождаться, когда сможет его завершить. Для этого нужно уже не так много, думала она, пока доктор Паульсен гладила ее по голове.

«Совсем не много».

Должен умереть всего один человек.

69 Милан, через 32 часа

«Но что же, в сущности, объединяет мир?»

В своем сне Милан лежал с разбитым черепом у подножия лестницы в подвале, и ему снова было четырнадцать лет. Какая-то фигура склонилась над ним – в руках книга, которая выглядела как та, что он стащил из школьной библиотеки.

Но, как всякий раз в его сновидениях, Милана охватил страх при взгляде на серый переплет. Потому что сейчас, в бессознательном состоянии, у него получалось то, что было недоступно его мозгу в нормальной жизни. Он мог читать.

«Подарок, – было написано на обложке. – Приключенческий роман».

Он даже помнил заключительное предложение на задней сторонке книги, которое его отец, возможно, сам того не зная, процитировал во время их последнего разговора: «Иногда неведение самый большой подарок на свете». Об этом шла речь в книге. Поэтому дети и придумали секретный язык. Чтобы другие оставались в неведении и только они могли делиться тайнами, которые их связывали.

История заканчивалась грустно. Потому что последняя тайна, которую Зои узнала от своего лучшего друга, была той, что он смертельно болен и покинет ее. И неожиданно речь больше не шла о других. В конце она сама мечтала о таком подарке неведения.

«Милан?»

Женщина (фигура была однозначно женской) раскрыла книгу и сунула ему под нос. «Фауст, трагедия, часть первая», – прочитал Милан. При этом он слышал собственный голос, резкий и острый, как осколок стекла, царапающий его рассудок. «Зои не интересовал урок немецкого и до банальности простые вопросы, что же, в сущности, объединяет мир. „Это зло, – ответила бы она Гете, будь у нее такая возможность. – И наша борьба с ним, которая нас связывает“».

«Ивонн?» – спросил Милан, потому что лицо женщины приняло знакомые очертания. Как и он сам, его подруга снова была подростком. Она улыбнулась и помотала головой.

«Меня зовут Зои», – сказала она и захлопнула книгу с глухим стуком, вызвавшим раскат грома. Он усиливался подобно лавине, становился все громче и громче, вибрации сотрясали тело Милана, пока его голова и пулевое ранение не начали кричать от боли так же громко, как и сам Милан, которого разбудил собственный вопль.

– Господин Берг?

Весь в поту, он открыл глаза. Над ним склонялось незнакомое лицо. Затем оно исчезло из поля зрения, и Милану пришлось закрыть глаза, потому что прямо над ним возникла лампа, которую до этого закрывала голова посетителя.

– Где я?

Он чувствовал, что лежит на кровати и под одеялом на нем нет ничего, кроме ночной рубашки. Даже при малейшем движении казалось, что кто-то срывает повязку у него с груди и льет кислоту на рану.

– В клинике «Сана». Вас прооперировали. Все прошло хорошо.

– Вы врач? – недоверчиво спросил Милан, потому что высокий мужчина с седыми, слегка вьющимися волосами был в дорогом, сшитом на заказ костюме в тонкую полоску. Его отполированные запонки – наверняка из платины, а не из презренного серебра – блестели. От него пахло парфюмом с древесными нотками, и лишь благодаря морщинам на лбу он не выглядел как прилизанный хлыщ, несмотря на ногти со свежим маникюром. К тому же под глазами темнели почти депрессивные синяки.

– Меня зовут Роберт Штерн. Я защитник по уголовным делам.

– Я не просил.

И судя по внешнему виду защитника, Милан абсолютно точно не мог его себе позволить.

– Меня нанял ваш работодатель. Харальд Ламперт.

«Халк?»

Милан закрыл глаза и задумался.

Он думал о своих отпечатках пальцев на женском трупе, который перевез в багажнике ее машины в Бранденбургский лес. О свидетелях, которые могли видеть его у Сольвейг, прежде чем она была убита. Об Андре, которая вряд ли будет лучшим свидетелем его защиты после того, как он связал ее, угрожал и вместе со своим отцом запер в подвале. Он думал о крови на своей одежде. И, конечно, о Якобе, который стрелял в него.

– Насколько я увяз в этом дерьме? – спросил он адвоката.

– Не настолько, чтобы я не сумел вас вытащить. У меня бывали и не такие клиенты.

«Выждать», – подумал Милан. Он прижал подбородок к груди – единственное более или менее терпимое движение – и убедился, что он в одноместной палате. Взгляд в окно ничего не прояснил. Стекло было черным, как выключенный телевизор. В это время года сейчас могло быть раннее утро, вечер или поздняя ночь.

– Послушайте, я сам еще не все понимаю, – сказал он.

– Может, будет лучше, если вы сначала ответите на вопросы, прежде чем я опишу вам свою версию.

– Что вы хотите знать?

Адвокат придвинул стул и открыл кожаный портфель.

– Кто такой Якоб?

«Кто тот садист, который сделал меня игрушкой в своих извращенных играх?»

– Я впервые увидел этого мужчину, когда он неожиданно появился передо мной и выстрелил в меня.

Штерн вытащил коричневую папку-скоросшиватель из сумки, заглянул туда, но доклад сделал по памяти.

– После смерти матери Якоб Энде в возрасте семнадцати лет переехал вместе с отцом из Берлина на Рюген – незадолго до того, как вы, наоборот, покинули остров. После пожара отец Якоба Франц-Эберхард Энде купил и отремонтировал ваш родительский дом, что является первой связью между вами. Собственным капиталом для финансирования послужила страховая выплата после смерти его жены.

– Какая еще связь имеется?

– Двенадцать лет назад Якоб Энде женился на Сольвейг Шлютер, что дало почву для разговоров. Во-первых, потому, что Сольвейг развелась ради этого со своим мужем, которого в городе очень любили, но прежде всего из-за разницы в возрасте. Всю свою жизнь Якоб был поденщиком. С трудом сводил концы с концами. Алкоголь и наркотики привели к тому, что вся семья скатилась на социальное дно. Сольвейг бросила работу на полставки в супермаркете и, став домохозяйкой, заботилась о своей беременной дочери Зои, которую вы знаете.

– Ее звали Ивонн, – задумчиво прошептал Милан.

– Согласно свидетельству о рождении, да. Но никто ее так больше не называл. Якобы после рождения своей дочери Линн она настаивала на том, чтобы к ней обращались по имени Зои. В пятнадцать ее поймали на краже подгузников, между прочим, ее первый и последний привод в полицию. Во время допроса она дала показания, что только отец ее дочери поймет настоящую причину, почему она стала называть себя Зои.

«Зои. Героиня библиотечной книги. На древнегреческом – простое проявление жизни, которое присуще всем живым существам».

Штерну пришлось заглянуть в папку, чтобы освежить свои воспоминания.

– Сначала они какое-то время жили в Заснице, но после развода с первым мужем Сольвейг была вынуждена переехать. В итоге социальное падение привело к жизни в кемпинге. Якоб, Сольвейг, ее дочь Ивонн, или Зои, с собственной дочерью Линн. Органам опеки были известны жалкие условия существования, но, очевидно, ситуация не была настолько плоха, чтобы забирать детей.

В коридоре заскрипели колеса какого-то прибора, который перевозили из одного отделения в другое. Может, аппарат вентиляции легких, передвижной установки ЭКГ или же просто стол-тележка.

– Судя по всему, с годами Якоб окончательно скатился по наклонной плоскости, – продолжил Штерн. – Я знаю одного следователя в полиции, и он по секрету сообщил мне актуальный статус расследования.

– И какой же он?

Еще один взгляд в папку.

– Якоб Энде заставил Зои и Линн участвовать в его плане по вымогательству у вас, господин Берг, абсурдной суммы денег. Чтобы заставить вас сотрудничать, он должен был доказать, что не шутит. И он начал поочередно пытать своих заложниц. Зои он ампутировал палец. Линн и Зои проколол пневматическим степлером ногти больших пальцев.

Милан в ярости сжал зубы. Один раз он даже был вынужден это слушать.

– Отрезанный палец он спрятал для вас на площадке для отдыха, где ему пришлось убрать свидетельницу. План выманить вас на Рюген сработал, но передача денег сорвалась в последний момент. Когда Якоб захотел расправиться со своими жертвами, между Линн и ее отчимом началась борьба. Девочка сумела нанести Якобу болезненное, но не смертельное ранение. Преступник потерял контроль над автомобилем. Из последних сил девочка добралась до трейлера, но раны ее матери были слишком тяжелыми. Она умерла на руках своей дочери.

Милан сжал правый кулак.

– Малышка прошла через ад, – сказал он с яростью и грустью одновременно.

– Наверняка. Помимо многих детальных вопросов, по которым вас скоро будет допрашивать следователь, один выделяется особенно.

– Какой же?

– У вас есть предположение, почему Якоб Энде выбрал именно вас?

– Да. Есть. К сожалению. Сольвейг думала, что я отец Линн, – ответил Милан.

Штерн сохранил свое адвокатское покерное лицо.

– Не только Сольвейг. В моей конторе заняты и частные детективы, господин Берг. Пока вас оперировали, мы не теряли времени даром и навели справки. В окрестностях еще живут некоторые люди, кто помнит пожар. Например, ваш бывший соученик Мартин Споковски.

«Слюнява. О да, – саркастично подумал Милан. – После моей ночевки в „Штубенкруге“ он даст обо мне лучшие показания».

– Он говорит, что ходили слухи. Ивонн, то есть Зои, утверждала, что вы изнасиловали ее в день пожара.

Милан попытался приподняться на локте. Вызванная этим волна боли не улучшила его настроение.

– Я в это не верю. Есть официальные документы? Я имею в виду, Ивонн обращалась в полицию?

– Нет. И расследования тоже не было. За исключением пожара. Поступила анонимная информация, что вы могли быть ответственны за возгорание и тем самым за смерть вашей матери. Экспертиза установила, что причиной пожара стала ваша толстовка. Но кто – и намеренно ли – бросил ее в камин, к тому же так, чтобы один рукав свисал из огня наружу, выяснить не удалось.

«Неудивительно».

– Это был несчастный случай, – сказал Милан. – На мне нет вины за смерть моей матери. И абсолютно точно я не отец ребенка.

– Очень хорошо.

Штерн сунул папку в портфель и поднялся.

– Да что во всем этом хорошего?

– Что часть ваших показаний совпадает с показаниями профессора Карсова.

– Карсова?

Милан удивленно наблюдал, как Штерн направился к выходу из палаты.

– Что сказал этот сумасшедший?! – крикнул он ему вслед.

Штерн подошел к двери, открыл ее и кивнул кому-то в коридоре.

– Входите, пожалуйста, – пригласил он и снова повернулся к Милану: – Профессор Карсов очень хотел сказать вам это лично.

70

Старик опирался на руку Штерна. Он выглядел таким слабым, что было удивительно, как врачи вообще позволили ему подняться с постели.

Он не успел произнести ни слова, а Милану было уже ясно, что его слабость – результат не только попытки суицида. Что-то съедало его изнутри. Ленточный червь по имени Вина сжирал все, что когда-то придавало этому человеку сил и укрепляло дух и волю.

Логично, что первым предложением, с которым он опустился на стул рядом с кроватью, было «Мне очень жаль». Штерн встал в стороне и прислонился к двери в туалет.

– Какого черта вам здесь нужно? – выдавил из себя Милан.

– Я совершил ошибку. Мне очень жаль. Бесконечно жаль.

– Вы сделали из меня калеку. – Он понял, что давно уже не испытывает той злобы, с которой говорит. А только изнеможение и усталость.

– Да, я был ослеплен, одурманен собственными теориями.

В этом проблема людей, подумал Милан. Они не знали, зачем вообще рождались на этот свет, но были уверены, что жизнь должна иметь смысл. И чтобы сохранить эту, как они надеялись, осмысленную жизнь, они разрушали жизнь других. Не злонамеренно, но методично. Потому что дорога в ад вымощена не только добрыми намерениями, но и ошибочными поступками тех, кто их реализует – причиняя страдания из лучших побуждений.

– Я действительно думал, что вы были подходящим кандидатом.

Зоосадизм.

Энурез.

Пиромания.

– Я сложил два и два, и у меня получилось пять.

Карсов дышал, но свитер, который он надел на ночную рубашку, не шевелился. Он был велик ему на несколько размеров. Как и жизнь, которой он больше не соответствовал.

– Я знаю, это было неэтично. И ничто никогда не оправдает моего поступка. То, что я усилил кровоизлияние в мозг… – Он не нашел подходящих слов и начал заново: – Я действительно верил, что помогу вам, господин Берг. Что нарушение, которое я вызову, компенсирует другое. Я хотел предотвратить плохое, а сделал еще хуже.

«Минус на минус все-таки не дает плюс».

– Почему вы изменили ваше мнение обо мне? – спросил Милан.

«В отличие от моего отца».

Мобильный Штерна запищал, но он отключил звук и проигнорировал звонок.

Карсов продолжал:

– В начале августа ко мне пришла Зои. В мой частный медицинский кабинет. Она страдала от головокружения и проблем с вестибулярным аппаратом, ничего драматичного. Сейчас я предполагаю, что это был только предлог.

– Для чего?

– К тому моменту она поняла, что Якоб хочет воспользоваться мнимым изнасилованием, чтобы получить деньги. Она сказала мне, что он собирается подать на алименты. А если это не сработает, то он найдет другой способ. Видимо, это послужило для нее толчком, чтобы наконец-то расставить все точки над «i». Мне кажется, за все эти годы она не смогла вас забыть, господин Берг.

«Да и как тут забудешь», – горько подумал Милан. Один только вид дочери Линн день за днем напоминал ей о ее лжи.

– Чувство вины мучило ее тогда, как сегодня мучает меня. Она сказала мне то, что я уже подозревал, но отогнал от себя. Она призналась, что солгала. Ивонн, как ее вообще-то звали, выдумала то изнасилование. – Карсов облизал сухие, потрескавшиеся губы. – Я был как громом пораженный, ведь при тех обстоятельствах заявление, что вы вступили с ней в половую связь против ее воли, стало толчком и для моих действий. Она сказала мне это лично. И вот я узнаю, что все было выдумано.

Милан повернул голову вправо и влево, чтобы ослабить напряжение в шее. От этого боль под повязкой снова усилилась.

– Почему Ивонн вам солгала? – спросил он.

Он всегда считал, что она больше не хотела общаться с ним после той ссоры в их последний вечер. Но ведь ссора была не такой сильной, чтобы Ивонн оклеветала его на весь остров?

В глазах у Карсова блеснули слезы.

– Она солгала не только мне. Но и своему отцу, своей матери. Всем. Ее любовь к вам переродилась в злобу. Ивонн была импульсивной и вспыльчивой. Сказала, что ссора произошла, потому что вы решили, будто она смеется над вами. Но все было не так. Ивонн разозлилась на себя за то, что своим глупым смехом испортила романтическую ситуацию, и в ярости выбежала из дома.

– Швырнув перед этим толстовку в камин, – произнес Милан. Как утверждение. Не вопрос.

Карсов кивнул:

– Она боялась, что все выяснится. В принципе, это она виновата в смерти вашей матери.

– И прежде чем ее уличили, она решила обвинить меня?

Профессор пожал плечами.

– Ее к этому подтолкнули. Когда месячные не пришли, мать Ивонн, Сольвейг, заставила ее свалить «позор», как она это назвала, на вас, господин Берг. Это было наверняка не желание самой Ивонн. Она вас любила. Любовь переросла в отчаяние. Сначала из-за самой себя, потом из-за вас, потому что вы переехали.

«С Рюгена в Берлин».

– Оглядываясь сегодня назад, я понимаю, что должен был разглядеть эти признаки. После вашего переезда, вероятно, в приступе самоотречения она отдалась первому встречному. Ивонн всегда считала себя виноватой. Не только в вашей ссоре, но и в смерти вашей матери. Потому что без ссоры ничего бы не случилось.

Нижняя губа Карсова дрожала. Он пытался совладать не со словами, а с самим собой.

Как и Милан.

– Беременность усилила ее депрессию, и она поддалась давлению матери. Полагаю, она сделала это, чтобы наказать и саму себя.

Милан заморгал.

– Не понимаю.

– Тем самым она отрезала путь к вам. Но благодаря лжи все-таки сохраняла связь.

Милан всегда считал смерть матери и последовавший переезд с Рюгена самым тяжелым событием в своей жизни. Он осознавал, что вместе с Ивонн и детством там осталось нечто важное. Но никогда не думал, что это была его собственная личность.

Он сжал кулаки и почувствовал, как мучившие его сомнения искали выход наружу и нашли его в злости на Карсова.

– А что за история с таблетками в Берлине? – спросил он врача, который оглядывался на Штерна. Очевидно, считал разговор завершенным.

– Вам следует их принимать, – ответил Карсов более уверенным голосом. Теперь, когда разговор зашел на медицинскую тему, он почувствовал себя увереннее. – Правда. Исследования стволовых клеток, которые раньше были направлены на лечение парализованных пациентов, показали, что смесь из протеинов может обновить разрушенную мозговую ткань. И у меня есть надежда, что в вашем случае задетые зоны мозга могут восстановиться.

«Если будете принимать эти таблетки, господин Берг, возможно, вы опять сможете читать».

– Это соломинка, за которую я хватаюсь. Помимо финансовой компенсации, которую я хотел предложить вам и вашему отцу, я также искал возможность исправить свою медицинскую ошибку.

«Протеины?»

Милан чуть было не рассмеялся. Исправить – это тоже прием, который выдумали люди, чтобы не лишиться рассудка. Это невозможно. Никогда. Нет такого способа, чтобы повернуть вспять изнасилование, травму или убийство.

– Прошу прощения, я чувствую слабость и хотел бы пойти, – сказал Карсов и поднялся.

Своим вопросом «Какое отношение ко всему этому имеет Андра?» Милан заставил его снова опуститься на стул.

– Эта девушка – дар божий, – ответил он и даже улыбнулся.

– Потому что тайком подсунула мне ваши таблетки?

– Судя по тому, что я услышал, она спасла вам жизнь на пляже, – возразил Карсов и тихо добавил: – В определенном смысле и мне тоже.

– Что вы имеете в виду?

– Я перестал принимать антидепрессанты. Когда ни ваш отец, ни вы не захотели принять мою компенсацию, я не видел смысла жить дальше.

Карсов посмотрел на свою руку, словно только сейчас заметил, что она у него есть. Неуверенным движением провел по волосам, снова облизнул губы и продолжил говорить:

– Ваша подруга посетила меня здесь в больнице. Она еще раз хотела убедиться, что я действительно уверен в вашей невиновности. И засунула мне в рот циталопрам. Для врачей она оставила упаковку таблеток с запиской, что я принимаю медикамент уже много лет и его нельзя отменять.

Он вытянул губы, как будто собирался свистеть, но по дрожанию в уголках глаз Милан заметил, что он напряг мышцы лица, чтобы сдержать подступившие слезы.

– Откуда вы друг друга знаете? Так хорошо, что она в курсе ваших медикаментов?

Карсов махнул рукой.

– О, мы встретились. Поговорили. Она умеет слушать. Из нее вышел бы великолепный психолог. Я рассказал ей много такого, чем обычно не делятся с незнакомцем, и разговор с ней пошел мне на пользу.

– Но как вы познакомились?

Он мягко улыбнулся.

– Мне жаль, но этого я вам сказать не могу. Мне нельзя. Я обещал Андре и не хочу снова злоупотреблять доверием человека. В этом смысле мой счет ошибок и так переполнен.

Профессор поднялся, и, хотя у Милана был еще миллион вопросов, он просто молча смотрел, как старик, поддерживаемый Штерном, покинул палату.

– И что будет дальше? – спросил Милан адвоката, когда тот закрыл дверь за профессором.

Штерн подошел к кровати.

– Карсов должен будет дать показания, и против него начнется уголовный процесс по делу о нанесении тяжких телесных повреждений.

– Я имею в виду, со мной.

– Мы дадим вам еще один день, затем полицейские вас допросят, больше откладывать не получится, господин Берг.

Он положил на ночной столик визитную карточку с благородным серебряным тиснением и пояснил Милану, что тот может звонить в любое время суток.

– Ах, вот еще что, – сказал он, уже взявшись за дверную ручку. – Для сопоставления у трупа Якоба Энде взяли материал на анализ ДНК. Вы могли бы тоже предоставить полиции образец слюны? Чтобы мы были абсолютно уверены, кто отец Линн.

71 Шесть недель спустя 22 декабря

В это чудесное зимнее утро солнце светило в большие окна старинного дома в районе Моабит и заполняло помещение частного кабинета с высокими потолками теплым ярким светом. Оно заставляло светиться большинство предметов обстановки – красные кресла, на которых сидели он и Андра, бронзовую женскую скульптуру рядом с дверью, ламинированные обложки книг на стеллаже, – но на Генриетту Розенфельз производило обратный эффект. Психотерапевт была белая как мел. С недоверчивым лицом она уже полчаса слушала повествование самых необычных пациентов, какие у нее когда-либо были. Как и на первом сеансе, у нее не получалось сохранять профессиональное бесстрастное выражение лица.

– Позвольте мне резюмировать, – сказала она в конце длинного монолога Милана. – Вы неграмотный и много лет скрывали это от вашей подруги. Как и она, – ее взгляд переместился на Андру, – скрывала от вас, что состоит в обществе, которое называется – как вы сказали?

– «Виноватый ангел», – ответила Андра. – Мы пытаемся искупить вину.

Милан улыбнулся. Наверное, он выглядел таким же ошарашенным, как и психотерапевт сейчас, когда Андра ему это объяснила.

Пять с половиной недель назад. Они встретились в кафе на площади Людвигкирхплатц, чтобы спокойно побеседовать, уединившись в нише. Долгое время молчали, затем – ее кофе уже остыл, пенка в его латте макиато осела – Андра взяла его за руку.

– Я ведь тебе объясняла, почему никогда больше не сяду в такси.

– Однажды ты перехватила такси у беременной, и ей пришлось самой сесть за руль. Из-за начавшихся схваток она спровоцировала аварию и погибла.

– Верно. Это объясняет, почему я чувствую себя виноватой в ее смерти. Но я не рассказала тебе, чья это была жена.

«О господи!»

Андра попыталась еще сильнее сжать его руку, но Милан вдруг понял, что она хотела ему сказать, и непроизвольно вздрогнул.

– Халка?

– Поэтому Ламперт каждую пятницу ходит на кладбище.

Казалось, все звуки в кафе смолкли.

Они с Андрой как будто сидели под невидимым куполом, который поглощал бормотание других гостей, визг кофемолки и звон посуды.

– Он ведь меня отыскал. Но не для того, чтобы накричать, избить или пригрозить судом. А чтобы дать возможность все исправить.

Она объяснила ему, что Ламперт сделал свое состояние на недвижимости и ресторанах.

– С помощью своих денег он хочет помочь людям, попавшим в беду не по своей вине. Но так, чтобы они ничего не узнали. И в этом ему должны посодействовать те, кто каким-то образом провинились. Не обязательно в юридическом, но в моральном смысле. Поэтому он называет нас своими виноватыми ангелами.

– Нас? – Милан задал первый из бесконечного ряда вопросов, которые у него возникли.

– У большинства сотрудников его ресторанов есть предыстория. Он нас нанял. Но моя работа официанткой, например, только предлог для налогового ведомства. На самом деле он платит мне за то, что я проверяю кандидатов. Я ищу души, которые заслужили, чтобы мы их спасли.

– Таких людей, как я?

Звуки кафе медленно возвращались, а с ними и осознание, что он был для Андры просто заданием. Не партнером, а жертвой.

– Честно говоря, Халк думал, скорее, о жертвах сталкинга или беззакония. Людях, которые подвергаются домашнему насилию. Несчастных, которые не могут постоять за себя. В общем, о людях, попавших в беду не по своей воле, которые время от времени заглядывают и в его рестораны. Абсолютно легально, через главный вход. А не как ты с балаклавой на голове.

Милан нащупал свой стакан, взял в руку, но не сделал ни глотка.

– Если мы считаем, что нашли нуждающегося в помощи, честного и достойного кандидата, мы его прощупываем. Гюнтер проверяет его прошлое так, чтобы тот ничего не заподозрил.

Гюнтер. Вот, значит, какая его настоящая специальность. Частный детектив, который ищет в людях не плохое, а хорошее.

– И если мы выясняем, что они действительно не виноваты в своем бедственном положении, то помогаем им. Но так, чтобы они этого не заметили.

– Значит, ты отработала на мне свою вину за смерть жены и нерожденного ребенка Халка?

Хотя Милан снова чувствовал себя обманутым Андрой, он не мог отрицать, что от ее рассказа исходило определенное обаяние. Все-таки, если она говорила правду, ее мотивы были бескорыстными и добрыми.

– Нет. По крайней мере, в начале это не было моей целью. Ты мне нравился. И я очень удивлялась, почему такой креативный человек бездарно растрачивает свой интеллект и становится уголовником. Когда я попросила Ламперта взять тебя на работу, он возражал. Все-таки ты был грабителем и противоположностью тех, кого мы обычно считаем подходящими кандидатами.

– Вы называете таких людей, как я, кандидатами? Как в телевизионной игре?

– Слово «жертва» тебе больше нравится?

«Нет», – подумал Милан и задался вопросом, с каких пор «жертва» воспринимается как ругательство, а «преступник» превратился в сериал на Neflix.

– Ламперт подверг тебя рутинной проверке, как и каждого своего сотрудника. Ею занимались мы с Гюнтером, и поиски несколько раз приводили нас на Рюген. К профессору Карсову и к твоему прошлому. Я встречалась с ним, последний раз летом. И да, благодаря нашему расследованию мы узнали, что ты тоже жертва. И помогли тебе.

Это были последние слова Андры, после которых Милан вскочил и оставил ее сидеть в кафе. Два часа он бесцельно блуждал по Шарлоттенбургу, в итоге оказался единственным посетителем в пустом кинотеатре, где показывали испанский фильм – как назло в оригинале с субтитрами, – но содержание Милана все равно не интересовало.

Ему потребовалось две недели, прежде чем он объявился у Андры, чтобы задать дополнительные вопросы. И еще десять дней, чтобы понять, что он по-прежнему испытывает к ней чувства и не готов разорвать отношения, не дав им еще один шанс. Вернувшись к парной терапии, он отлично осознавал, что их случай вряд ли по зубам доктору Розенфельз. Если быть честным, он согласился на эти сеансы отчасти и для того, чтобы увидеть реакцию психотерапевта собственными глазами. Пока что она держалась на удивление хорошо, не считая красных пятен на шее и дрожащего голоса.

– И ваши клиенты, как вы их называете, не замечают, что вы им помогаете? – спросила она Андру.

– Совершенно верно.

– В моем случае Андра обеспечила мне приличную работу и менее приличный секс, – сказал Милан. Последнее, однако, не осталось незамеченным.

– Говнюк. Из-за секса тебя чуть было не вычеркнули из списка. У Ламперта есть неписаное правило: никаких отношений между ангелом и клиентом.

Она показала пальцем на грудь Милана – примерно в то место, куда попала пуля Якоба. Рана хорошо зажила и болела, только когда он одновременно нес слишком много пакетов.

– Если хочешь знать точно, мы помогли тебе с работой, а твоему отцу с местом в доме престарелых.

– Что?

– Только не смотри на меня, как какающий павиан. Ты действительно думал, что фешенебельное заведение у парка «Косулий луг» предоставляет скидки бывшим сотрудникам больниц? Все это оплачивает Ламперт.

В комнате повисла гробовая тишина.

У Милана горели щеки, он чувствовал себя так, будто ему влепили оплеуху.

– Хм. Даже не решаюсь спросить, – сказала доктор Розенфельз, но все равно спросила: – У вас есть еще тайны друг от друга?

– Нет, – ответила Андра и примирительно подняла руки.

– Нет, – ответил и Милан, но потом смущенно кашлянул. – Наверное, за исключением результата ДНК-теста, который я уже несколько дней таскаю с собой.

72 23 декабря

«Закрытое мероприятие» – гласила табличка на входе в дайнер, и это несмотря на субботу и то, что трое мужчин за столиком номер 19 ни за что не смогут компенсировать потери оборота, которые понесет сегодня Халк из-за раннего закрытия ресторана. К тому же двое из гостей были его собственные сотрудники.

Милан пришел последним и даже хотел развернуться, как только увидел, кого Ламперт пригласил третьим на разговор.

– Садись! – прикрикнул на него директор и указал на свое место на скамье. – Занимай место. Я оставлю вас одних.

Непривычное для Халка красноречие не допускало возражений, и Милан сделал так, как велел шеф. Хотя ему не хотелось участвовать в этом разговоре.

Раны были еще слишком свежи. Не в плече, а прежде всего в его душе.

– Я даже не знаю, что хуже, – сказал Милан, когда его отец поднял голову и посмотрел ему в глаза. – Что ты позволил Карсову сделать это со мной. Или что ты по-прежнему считаешь, что был прав.

Курт потер руками лицо, как ребенок, умывающийся перед сном. Он выглядел еще более уставшим, чем Милан себя чувствовал.

– Да я так больше и не считаю. Сынок, возможно, я глупец. Но я не идиот.

– Как я?

Отец шумно втянул воздух.

– Не говори так. Никогда так не говори. – Курт посмотрел по сторонам, но если он хотел заказать напиток, то ему не повезло. Халк спустился к себе в кабинет. Милан знал, что Гюнтер курит снаружи, но тот скорее будет пить кофе прямо из-под кофе-машины, чем предстанет в роли официанта.

– Андра мне позвонила, – сказал Курт.

– Похоже, вы всегда были дружны.

Губы его отца дрогнули. Из уголка глаза скатилась слеза.

– Она рассказала мне о тесте на отцовство. Мне очень жаль.

– Тебе жаль, что я не отец Линн?

Никакого процента совпадения. Тест был отрицательным. В отличие от Якоба. Линн была его дочерью. Адвокат Роберт Штерн сообщил это Милану. Мерзавец сделал ребенка своей собственной падчерице. Возможно, даже изнасиловал ее.

– Мне очень жаль, что все эти годы я сомневался в тебе. Я действительно думал, что ты…

Грудь его отца содрогнулась, а последовавшие за этим громкие всхлипывания не позволили ему продолжить.

– Договаривай. Ты думал, что твой собственный сын насильник и поджигатель. Что он мучает животных. И мочится в постель. Психопат, которому лучше выколоть глаза, чтобы он не видел своих жертв. А если это не получится, тогда давайте сделаем его неграмотным. Можно считать, мне повезло, что у меня проблемы только с буквами. Ведь я мог остаться парализованным.

Собственный голос звучал в ушах Милана тем громче, чем дольше длилась тишина, наступившая после его слов. Обычно из музыкального автомата на входе раздавались хиты шестидесятых и семидесятых, но Халк выключил даже его.

– Я пришел не для того, чтобы ссориться.

– Тогда для чего?

– Чтобы отдать тебе подарок. Завтра Рождество, сынок.

То же место. Даже тот самый стол.

И снова старый мужчина хотел вручить ему что-то, о чем он не просил.

– Айпад? – спросил Милан. Отец все это время держал его рядом с собой на скамье, а сейчас положил на стол.

– Его ты тоже можешь оставить себе. Но вообще-то это только упаковка. Я снял это сам. Помнишь, той камерой, которую Ютта подарила мне на день рождения. Хотел вас удивить. Подшутить. Типа съемки скрытой камерой.

Куртик, приколист, который ради шутки перейдет границы приличия и хорошего вкуса. Милан помнил то время, когда отец не выходил из дома без своей камеры. Потому что ему нужно было собирать материал для «веселых» видео-вечеров. Неловкие съемки матери за мытьем волос или видео, как он утром сдергивает с Милана одеяло.

Под предлогом, что ему нужно в туалет, Курт поднялся из-за стола. Милан проводил его взглядом, затем коснулся сенсорного экрана – в середине появилась стрелка.

Play.

Милан выдержал секунд десять, потом нажал на значок проигрывателя.

В начале фильма камера дергалась, светлое пятно передвигалось по экрану, как огонь, сжирающий фотографию. Затем стало понятно, где стоит камера и что снимает. И Милана затошнило.

Его колени задрожали под столом, как и руки, которые не смогли больше держать планшет, и Милан положил его перед собой на стол.

«Надо же!»

Фильм был снят не менее четырнадцати лет назад. Ивонн выглядела как в последний день их юношеских отношений. На ней была блузка в горошек. Та самая, которую через несколько дней она сменит на его толстовку. Милан сидел рядом с ней, обняв одной рукой, в старой плетеной кабинке пляжного кемпинга.

Видимо, Курт надеялся подловить их за поцелуями. И наверное, был разочарован, когда увидел только раскрытую книгу на коленях у Ивонн. Никаких нежностей или поцелуев он не заснял, один лишь – на фоне тихого шума прибоя и криков чаек – юношеский голос Милана.

«…И с этим знанием она почувствовала себя счастливой и свободной», – сказал он на видео. Запинаясь, несколько неуверенно и без правильной интонации, как человек с дислексией. Невероятно. Милан делал то, от чего сегодня, четырнадцать лет спустя, его бросало в холодную дрожь. На глазах выступали слезы, а изнутри вырывался мучительный стон.

«Как такое возможно, что я этого не помню?»

В этом видео он не беседовал с Ивонн. Не высказывал собственных мыслей, и камера не поймала ни одного обрывка разговора. Только половину предложения, которое Милан прочитал.

«Карсов был прав», – подумал Милан.

Действительно, было время, когда он умел читать.

– Папа?

Он поднял глаза, но отец еще не вернулся. Вместо него от барной стойки отделился Гюнтер. Вместе с ним и запах недавно выкуренных им снаружи сигарет. Сунув руки в карманы своего сшитого на заказ спортивного костюма, он так близко подошел к столу, что Милану захотелось отодвинуться.

– Твой отец не в туалете.

Милан кивнул. Он так и думал.

Отец ушел.

Милан настолько погрузился в фильм, что не заметил ни ухода Курта, ни возвращения Гюнтера.

– Хочешь об этом поговорить? – Гюнтер показал на планшет. На мгновение Милан задумался, не цитирует ли тот строчку из какой-нибудь попсовой песни, но, видимо, даже Гюнтер понял, что Милану сейчас не до музыкальных загадок.

Милан помотал головой.

«Нет. Я не хочу ни с кем говорить».

– О’кей, нет так нет. С Рождеством.

Милан почти забыл, о чем попросил Гюнтера на прошлой неделе. Но когда тот положил перед ним на стол маленький сверток, снова вспомнил.

– Для Линн?

– Вы ведь завтра празднуете вместе? – спросил Гюнтер.

– Такой был план.

– Тогда все в порядке. Я достал тебе для нее подарок. Как ты просил.

Когда после больницы Милан вернулся домой и прокручивал в голове ужасы тех дней на Рюгене, ему в голову пришла мысль. На которую его натолкнула одна фраза Якоба.

– Ты уверен, что Линн пригодится этот подарок? – спросил Гюнтер.

– Не знаю, – ответил Милан и поднялся. – Я решу завтра по ситуации, буду ли ей его дарить.

73 24 декабря, Сочельник

У них была даже елка. Впервые. Милан предложил купить пластиковую, но Андра сухо возразила:

– Тогда празднуй с надувной куклой, а не со мной.

Поэтому в двухэтажной квартире Андры еще долго после раздачи подарков пахло еловыми иглами и свежей смолой, хотя голубая ель, которую они выбрали, была не очень большая. Между красной звездой на ее макушке и лепным потолком модернизированной квартиры девятнадцатого века легко поместился бы чемодан, который Милан получил в подарок от Андры.

– На случай нормальной поездки, – сказала она, удовлетворенно наблюдая, как девочки распаковывали под елкой подарки.

Хотя в детском приюте, куда отправили Линн, сказали, что это исключение, но ответственная за нее сотрудница не заставила себя долго уговаривать. Несмотря на то, что тяжело травмированная девочка попала к ним всего несколько недель назад, в принципе ничто не препятствовало тому, чтобы она провела Рождество с людьми, которые ее спасли.

Даже наоборот. Детский приют трещал по швам, и именно в праздники нужно было рассчитывать на всплеск семейных кризисов. То есть на еще большее количество малолетних детей, которых придется забрать из семей. Поэтому каждая свободная кровать была на счету.

И каждый, кто наблюдал бы за Линн во время обмена подарками и последующего праздничного ужина, пришел бы к тому же выводу, что и Андра: «Она счастлива с нами. Она даже ладит с Луизой».

Вначале Андра переживала, что ее дочь будет видеть в Линн конкурентку. Посторонний элемент в семье, куда даже Милан не сразу интегрировался. Но оба подростка смеялись, дурачились, показывали друг другу подарки и разделили последний кусок стейка, который Милан поджарил на гриле.

Погода в сочельник была такой мягкой, что он установил на балконе мангал на древесном угле. Милан все еще чувствовал пряный запах в носу, но сегодня ему не нужно было думать о пожаре. Во всякой случае, не в первую очередь.

После совместно выбранного фильма («Стражи Галактики») девочки задремали на диване. Поэтому было логично, чтобы обе переночевали в комнате Луизы. Даже в одной кровати.

Милан тоже собирался скоро наверх, к Андре, которая уже прилегла с легкой головной болью от непривычно большого количества вина.

Он хотел еще немного побыть один, наедине с собой и своими мыслями. И с подарком отца, который он снова достал, после того как его маленькая семья перенеслась в мир сновидений.

«…Иногда неведение самый большой подарок», – услышал он собственный, протянутый через время голос.

Он встал, подошел к книжному стеллажу, где Андра расставила авторов в алфавитном порядке, но не сумел ничего разобрать, как это было ему доступно четырнадцать лет назад.

«Я мог читать. Когда-то. В другой жизни».

Таблетки Карсова он, конечно, больше не принимал. Они были несбыточной фантазией. Бесполезной выдумкой. Отчаянной последней надеждой, за которую хватался Карсов. С тем же успехом можно принимать водоросли против рака. «Но даже если, – подумал он, – даже если они так активируют кровообращение, что мой мозг снова заработает правильно, – хочу ли я этого?»

Он взял в руки книгу, которая занимала почетное место на стеллаже рядом с их с Андрой совместной фотографией.

Единственная книга, которая для него что-то значила. Тогда, как и сегодня, она была ключом к правде.

Милан обожал ее запах. Хотя это было не то издание, которое он украл из библиотеки, книга пахла как раньше. Бумагой, углеродом, пылью и школой.

Между страницами был заложен маленький листок, и Милан не смог сдержать улыбку. Он узнал почерк Андры. Видимо, она предполагала, что он снова возьмет книгу в руки и спрятала для него сообщение.

Г20A8С1-2Г52A8С14-15Г59A13С5-6

К счастью, полиция вернула ему книгу, сначала конфискованную со всеми вещами из «мини» Андры, на котором она сбила Якоба. В трейлере нашли и экземпляр Зои, но тот был так сильно измазан кровью, что страницы склеились намертво.

Г20A8С1-2Г52A8С14-15Г59A13С5-6

Он расшифрует послание позже.

– Тебе тоже не спится?

Он так испугался, что нечаянно захлопнул книгу с листком внутри.

– Линн.

– Прости, я не хотела тебя напугать.

На девочке была шелковая пижама, которую она одолжила у Луизы. Ее светлые расчесанные волосы локонами ложились на плечи.

– У меня есть для тебя подарок. Я не хотела класть его под елку. – Она босиком пошлепала к нему, улыбаясь и пряча руки за спиной. Милан остался стоять у стеллажа.

– Что это? – спросил он, когда она протянула левую руку.

– Палочка. Не та самая палочка, но ты понимаешь символику.

Она посмотрела на елку справа от себя, на которой все еще горела электрическая гирлянда.

– Я не хотела, чтобы ты распаковывал это при всех.

– Что?

Линн улыбалась. Она казалась нежной и хрупкой, была дружелюбной и вежливой, но все это как-то не вязалось. Она сделала еще один шаг вперед и оказалась всего в полутора метрах от Милана.

– В клинике «Сана» они взяли у тебя образец слюны. Для теста на отцовство.

– И что?

– И у меня тоже, – сказала она. – Логично, им ведь нужно было сравнить.

– Я не понимаю, что ты мне хочешь сказать.

Милан чувствовал себя загнанным в угол. За спиной стеллаж, слева елка, перед ним Линн, которая, несмотря на свою хрупкую фигуру, вдруг стала выглядеть угрожающе. И то, что она сказала, усилило желание Милана обогнуть ее справа и выйти из гостиной. Через дверь. На лестницу. Наверх, чтобы…

– Они оставили меня одну с пробами, и я их подменила.

Каждое отдельное слово было как укол. И последний задел один из нервов Милана. Тот, который отвечал за чувство страха.

– Ты лжешь.

Линн улыбнулась:

– Радуйся, папа. Твоя проба была пробой Якоба. И наоборот.

Милан одновременно хотел сделать шаг вперед и максимально отдалиться от Линн. Но девочка стояла так, что могла без труда перегородить ему путь, стоило Милану пошевелиться.

– Ты мой отец, Милан. Я знала это с самого начала. Только поэтому пошла на все это.

– Что – все? – спросил он, не желая знать ответа.

Она засмеялась.

– Не прикидывайся дураком. Это был мой план. Якоб стал лишь инструментом. Это была моя идея прижать листок к стеклу. Я указывала Якобу, когда он должен тебе звонить и что говорить. Он думал, что все это ради денег. Но я всегда хотела только к тебе.

«Глупец. У тебя была надежда. Когда ты смотрел на нее сегодня. Такую милую с Луизой. За столом. На диване. Ты думал…»

– Мы семья. Мама так много мне о тебе рассказывала. Я должна была найти путь от всех избавиться.

От всех. Якоба. Сольвейг. Ивонн.

Внутри у него все сжалось. Он был потрясен шокирующей правдой.

«Господи, она действительно убила собственную мать».

– Чтобы мы были вместе. Как отец и дочь.

– Ты сумасшедшая.

Милан сказал это, но так не думал. Тот, кто настолько уверенно и хладнокровно просчитывал свои поступки, умел манипулировать и быть убедительным, тот различал Добро и Зло, Хорошее и Плохое.

– Я такая же, как ты, – ответила Линн. – Мы оба из одного теста, ведь так говорят? Нас никто не понимает. Не знает, как мы чувствуем.

Милан все еще держал в руке книгу, но она стала такой тяжелой, что ему пришлось ее отложить.

– Я не верю ни одному твоему слову.

– Я так и думала. Поэтому давай сделаем тест.

Он непонимающе заморгал, и она, должно быть, это увидела.

– Тест на отцовство. Здесь и сейчас.

– Каким образом? – спросил Милан, словно оглушенный осознанием того, что стоит перед убийцей своей первой большой любви.

Вместе с тем он недоумевал, почему Линн все это время продолжала держать правую руку за спиной.

– Я все устроила, – сказала она. – Это мой подарок тебе. Кстати, еще раз спасибо за шарф. Мой сюрприз для тебя намного более личный. Так сказать, сделанный своими руками. – Она подошла к столу. – Иди сюда.

Милан поразмыслил, не воспользоваться ли шансом и просто оставить ее стоять, но у Линн был план. Не имело смысла убегать от нее, пока он не знал, где расставлены ловушки.

– Ничего не замечаешь? – спросила она.

Теперь она стояла к нему спиной, правая рука перед собой, и смотрела через открытую дверь на балкон.

– Что?

– Когда ты был в ванной, а все другие уже наверху, я спустилась и забрала его.

Милан подошел к ней и встал рядом.

«Проклятье. Нет…»

Его бросило в жар, хотя балконная дверь была распахнута и в квартиру врывался поток холодного воздуха.

– Где он? – Милан повернулся к ней.

Куда она перенесла гриль?

– Он стоит в комнате Луизы. И нет!..

Милану, который бросился было к лестнице, пришлось остановиться, потому что Линн направила на него оружие.

Она больше не прятала правую руку.

– Спасибо, что открыто хранишь пистолет в ночном столике, – сказала она. – Это очень облегчило мне задачу.

– Чего ты хочешь? – спросил он, стоя всего в двух шагах от нее.

– Сделать тест. Я же сказала.

Она целилась Милану то в лоб, то в грудь. И не в состоянии повлиять на это, он чувствовал, как его шрамы на голове и плече поочередно давали о себе знать, в зависимости от того, куда был направлен пистолет.

– Дай-ка подумаю, – сказала Линн с дерзкой улыбкой на губах. – Гриль, который я снова разожгла, уже десять минут стоит в комнате Луизы. Думаю, у нее остается максимум час, прежде чем она умрет от отравления угарным газом. Как когда-то твоя дорогая мама.

«Боже!» Милан искал выход, но не находил.

– Линн, ты ведь не хочешь остаться сиротой. Если я действительно твой отец, ты же не застрелишь и меня тоже.

Она кивнула:

– Тебя нет. Нет. Это и есть тест. И он работает так.

Она приставила пистолет себе к подбородку и спокойно продолжила:

– Я выстрелю в себя, как только ты сделаешь шаг в мою сторону. Это твой тест. Давай выясним, на чьей ты стороне.

– Что еще за чертов тест?! – закричал Милан в надежде, что кто-нибудь наверху проснется и вызовет полицию.

– Кого ты выберешь, Милан? Меня, твою родную дочь, или Луизу, чужого ребенка?

Линн больше не улыбалась. Она стала серьезной. Серьезнее, чем должен быть четырнадцатилетний подросток.

– Будь честным, в глубине души ты знаешь ответ. Мы принадлежим друг другу. Ты, не раздумывая, бросился мне на помощь. Ты ведь почувствовал связь между нами? С того момента, как ты увидел меня в первый раз. Когда я прижимала листок к стеклу. Ты почувствовал это, как и я. Мы должны быть вместе.

– Да, – сказал Милан, потому что не видел другой возможности.

– Ты ведь это знаешь?

Он кивнул.

«Да». Он не был уверен. Не на сто процентов. Но догадывался.

Якоб сам ему это раскрыл. Уже несколько недель назад.

«Потому что я не позволю Линн так со мной обращаться», – сказал он, когда хотел его убить.

Он сказал Линн. Не Зои!

«Если я ничего не получу, то и она ничего не получит».

– Мы с тобой из одного теста, – сказал Милан, и на лице Линн снова появилась улыбка. Искренняя, открытая и облегченная.

Как выяснится, ее последняя улыбка.

Линн нажала на спусковой крючок, когда увидела, как Милан метнулся в ее сторону.

74 Сегодня

Тюрьма Тегель

– То есть ты ее убил?

Голос Зевса эхом отдавался от кафеля тюремной прачечной.

Он выглядел потрясенным.

– Я столько времени слушаю эту историю из тысячи и одного кошмара, чтобы в конце узнать, что ты действительно виновен, убийца ребенка?

– Она сама выстрелила.

– И я должен в это поверить?

Зевс позвал Катка и крикнул, чтобы тот не забыл свой утюг, но Милан не услышал никакого движения за дверью.

Зато Зевс подошел ближе.

Боже, как же ему надоели все эти старики. Отец, Карсов, а теперь и этот жалкий тюремный мафиози.

Милан решил, что напоследок собьет очки с этого самодовольного шута. Хотя бы это, прежде чем его снова изобьют или изнасилуют, а может, даже прикончат.

– Знаешь, что я думаю? – спросил Зевс. Его дыхание было затхлым, голос звучал хрипло, хотя все это время говорил только Милан.

– Я думаю, ты рассказываешь одну большую херню, которая стоила мне целой ночи. И сейчас Каток разорвет тебе за это задницу. «ГДЕ ТЕБЯ НОСИТ?»

Со словами «Ну наконец-то» он повернулся к открывшейся двери прачечной. И фыркнул на охранника с пивным животом, который неожиданно для него возник в дверном проеме:

– Ты почему уже здесь? Я забронировал помещение еще на два часа.

Охранник взялся за дубинку – настолько часто практикуемый ритуал проявления готовности к насилию, что он сам этого даже не осознавал.

– Его адвокат здесь, – сказал он и прищурился.

Похоже, то, что он увидел – окровавленное полотенце, на котором сидел Милан, и очевидные телесные повреждения, – ему не понравилось.

– Насрать на адвоката, чего он хочет?

– У него с собой документы. Видимо, Роберт Штерн серьезный парень, если сумел добиться освобождения в такую рань.

Охранник подал Милану знак, чтобы он поднялся, но Зевс покрутил пальцем у виска.

– Я слышал слово «освобождение»?

– Правильно. Девочка вышла из комы. Очевидно, она подтвердила версию этого типа.

«Линн».

В своих снах Милан видел снова и снова, как он в последний момент успевает и пуля задевает только нижнюю челюсть. К сожалению, действительность была намного более жестокой, чем его кошмарные ночные видения. В реальности он сумел отвести пистолет от ее подбородка, но лишь настолько, что ствол оказался чуть выше виска, когда произошел выстрел. Врачи сказали, что она не выживет. Очевидно, они ошиблись.

– Но его отпечатки пальцев! – запротестовал Зевс. – Это было его оружие.

– Откуда мне знать? – Обращаясь к Милану, пивной живот крикнул: – Встать!

Когда Милан с трудом поднялся, у него было ощущение, что кто-то играет с его кишками в перетягивание каната.

– Давайте, быстрее, Берг! – Охранник бросил ему тюремный комбинезон. – Или вы хотите еще побыть здесь внизу? Как вы вообще сюда зашли? – лицемерно спросил он.

Боль была сильная, но Милан все равно как-то натянул на себя комбинезон. Он натирал в паху и вообще везде, когда Милан прохромал мимо Зевса и охранника, босиком, балансируя как на горячих углях. Тюремщик шепнул ему:

– Мои люди искали вас всю ночь, Берг. Не буду подставлять вас и обвинять в попытке побега, если мы забудем случившееся здесь. Мы друг друга поняли?

75 Пятница, 17:00

Лесное кладбище

Не было другого места, где он стал бы их искать. И более подходящего для первой вылазки после его освобождения из тюрьмы. Все-таки он только что плюнул смерти в лицо; а где как не на кладбище одновременно осознаешь человеческое бытие и тленность?

Даже если Зевс с приспешниками не расправились бы с ним сегодня, это был лишь вопрос времени. У детоубийц в тюрьме нет шансов. Не важно, виновны они или нет.

Было пасмурно и холодно. После Рождества Берлин оказался под влиянием циклона, и температуры в порядке исключения снова соответствовали времени года. Милан приехал на такси и, подняв воротник, направился к входу на кладбище.

Он понятия не имел, где находилась могила семьи Лампертов, но найти ее оказалось не проблемой. Гюнтер, постоянный сопровождающий Халка, уже издалека привлекал внимание, возвышаясь монолитом в троице, которая собралась под плакучей ивой вокруг темного надгробного камня. Издали Гюнтер напоминал носильщика гроба, который отослал напарника домой, потому что и один мог справиться с работой.

Рядом с ним Андра и Ламперт выглядели почти коротышками.

Милан держался на расстоянии, метрах в десяти прислонился к стволу березы; но, похоже, инстинкты Гюнтера реагировали даже на взгляды, направленные ему в спину. Он отделился от группы и пошел к Милану. Его свирепое лицо подходило серому небу и кладбищенской обстановке. И оно не прояснилось даже тогда, когда Гюнтер встал прямо перед ним.

– Ich will leben bis zum letzten Atemzug^[16], – прошептал Гюнтер.

«Почему люди разговаривают на кладбище шепотом? Боятся разбудить мертвых?»

– Тим Бенджко. «Ich bin doch keine Maschine»^[17], Сони Мьюзик, 2016, – ответил Милан. – Тебя раздражает текст, потому что каждый человек живет до последнего вздоха. Хочет он этого или нет.

– Хм, – удовлетворенно хмыкнул Гюнтер. И показал на могилу, от которой пришел. – Ламперт не хочет, чтобы его здесь беспокоили.

Милан помотал головой.

– Я не к нему. Я к тебе.

– Зачем?

Если Гюнтер и удивился, то его выдала лишь слегка дрогнувшая бровь.

– Хочу еще раз поблагодарить тебя за подарок, который ты организовал для меня.

– Я думал, пистолет предназначался для Линн?

Милан заметил, что Андра смотрела в их сторону. На расстоянии показалось, что она что-то шепнула Ламперту – видимо, на прощание, потому что затем она направилась в их сторону.

– Не уверен, что сделал тебе одолжение, – сказал Гюнтер и пошел обратно к боссу.

Это выглядело как смена караула. Взгляды Андры и Гюнтера на секунду встретились, когда они проходили мимо друг друга по гравийной дорожке.

– Привет, – сказала Андра, подойдя достаточно близко, чтобы взять Милана за руку. Ее рука была теплее, чем его, хотя Андра гораздо дольше простояла на морозе.

– Я бы тебя забрала, но мне никто не сказал, когда…

– Все хорошо, все хорошо. У тебя есть минутка?

– Конечно.

Они прошли пару шагов вглубь кладбища. Мимо в основном ухоженных могил, лишь изредка Милану встречались замерзшие цветы или побуревшие вечнозеленые растения, которые изобличали лживость своего названия. Он с удовольствием почитал надписи на надгробиях На его будет стоять «Так и должно было случиться» – давно уже решил он в шутку. Сейчас ему даже казалось, что это вполне серьезно.

– Как дела у Линн? – спросила Андра. Дыхание застыло плотным облачком перед ее узким лицом. На ней была сероголубая шапка, натянутая на уши и по цвету подходившая к ее волосам. Кольцо в носу блестело, как льдинка, и, вероятно, было таким же на ощупь.

– Она выживет, говорит Штерн. Но навсегда останется слепой.

– О господи.

Андра остановилась и взглянула на Милана.

– Я даже не знаю, что сказать. Похоже, она убила собственную мать. – Андра с растерянным видом покачала головой. Гравий хрустел под ее ботинками, и казалось, что она давит ногами орехи. – Но все равно она ребенок.

– Она злая по натуре, – ответил Милан.

– Не говори так. Таких людей не бывает.

«Еще как бывает. Если бы ты знала».

Он остановился и взял Андру за вторую руку. Они стояли друг перед другом, как неуверенные школьники на первом уроке танца.

– Я это знал.

– Что?

– Что Линн мне солгала.

«Мне. Врачам. Полиции. У нее почти получилось».

Андра ничего не сказала. Дала Милану необходимое время, чтобы он объяснил, как осознанно подверг их жизни опасности.

– Знаешь, на Рюгене, когда Якоб хотел меня убить… Он уже приставил мне ко лбу пистолет. Если бы ты не приехала…

Он выпустил ее руки и пошел дальше.

– Тогда Якоб мне это сказал. Смысл был в том, что Линн обвела его вокруг пальца и поэтому не получит ничего из тех денег. Я не придал этому значения. Да я в тот момент вообще думать не мог. Но позже слова Якоба не шли у меня из головы.

– Почему ты мне не сказал?

Андра была возмущена. И это понятно. Она задержала его за руку, и даже это легкое прикосновение обожгло его плечо как клеймо.

– Господи, ты впустил ее в наш дом. В мою квартиру.

– Я обо всем позаботился.

– Как? – Ее нижняя губа дрожала. Андра не злилась, она была скорее сбита с толку.

Она всего этого не понимала, потому что не хотела понимать. «Это любовь», – подумал Милан. Она заставляет нас видеть лишь то, что мы хотим видеть. И отрицать правду, пока это возможно. А потом, как правило, уже слишком поздно.

– Гюнтер достал для меня оружие. С холостыми патронами. Я позаботился о том, чтобы Линн видела, как я прятал его в ночном столике.

– Ты шутишь.

Милан помотал головой.

– Я не был уверен. Я должен был ввести ее в искушение.

– Значит, поэтому она выжила, – сказала Андра. – Пистолет не был заряжен боевыми патронами.

У Милана разрывалось сердце от того, как Андра даже сейчас пыталась увидеть хорошее в его поступках. Как все-таки любовь могла ослеплять.

– Нет, он был правильно заряжен, Андра. Знаешь, я мог бы попросить Гюнтера вставить в него абсолютно безобидные пистоны. Но я хотел…

«…Я хотел, чтобы она ранила себя. Не насмерть, но так, чтобы травма сказалась на ее жизни. Настолько, что она уже никогда не смогла бы причинить зло другому человеку, потому что все ее силы будут направлены на компенсацию собственного увечья, которое по своей тяжести перевесит ее склонность к злу».

Таким образом, минус на минус все-таки дал плюс.

Но Милан всего этого не сказал, потому что одно дело – думать об этой ужасной правде, и совсем другое – делиться ею с человеком, которого любишь. Несмотря ни на что.

Поэтому он только произнес:

– Я хотел, чтобы она стала такой, как я.

– Я не понимаю, – со слезами на глазах сказала Андра. – Ты чудесный, любящий, добрый, отзывчивый человек.

– Нет. Я полная противоположность.

«Мой отец был прав. Все это время».

– Посмотри на меня. Ты знаешь меня как обманщика, бандита, того, кто прячет трупы, пытает людей. И да, это не прошло для меня бесследно.

Он посмотрел назад на плакучую иву и могилу, у которой уже никто не стоял. Халк и Гюнтер ушли.

– Ни один нормальный человек не ввязался бы в это безумие. Я мог бы проигнорировать ситуацию или обратиться в полицию, но случилось именно то, что Карсов хотел предотвратить. Как только моя голова освободилась и я перестал бороться с самим собой, Зло во мне отвоевало свое исконное место. Я стал вспыльчивым, мне захотелось драться, безосновательно избивать людей и…

– Перестать. Перестань! – почти закричала Андра. Дрожа и всхлипывая, она сказала: – Я люблю тебя, Милан. И ничто не может этого изменить.

Она упала в его объятия.

– Я люблю тебя.

Милан стянул с нее шапку, небрежно бросил на землю и поцеловал Андру в ухо.

– А что, если я тебе докажу? – прошептал он.

– Что?

– Зло существует и передается по наследству.

– Нет.

Она отстранилась от Милана и ударила его в грудь. Раз. Второй.

– Нет!

– Ты не можешь это отрицать. Мой дед был психопатом, и у меня его гены.

Третий удар.

– А если и так? Человек свободен в своей воле. Он может бороться. Даже с самыми большими трудностями. И с собой тоже. И ты это постоянно доказывал. Или ты смирился со своей неграмотностью? Нет. Она подтолкнула тебя к невероятным достижениям.

В последний раз Андра ударила его кулаком в грудь, затем утерла себе рукавом нос. Она больше не плакала. Она была просто без сил, как и Милан.

– Что, если я не смогу? Если проиграю в этой борьбе с самим собой? – спросил он ее.

– Значит, такова жизнь.

Три слова, такие лаконичные и простые, обезоружили его. Милан упал в объятия Андры и ощутил боль от всех бывших ран в своем теле одновременно. Плечо, вывихнутое в шахте для сброса белья, многократно проломленный череп, зарубцевавшаяся огнестрельная рана в груди и свежая резь в кишках от недавнего изнасилования. Симфония из разных видов боли, которая не позволила ему ни на миллиметр передвинуть руку. С лопатки Андры к своему карману брюк, где лежало письмо, которое он собирался ей вручить.

На прощание.

Он сам всего час назад достал его из почтового ящика. Сфотографировал и озвучил результат с помощью приложения-сканера в телефоне.

Формуляр состоял из большого количества предложений с непонятными терминами, но в итоге было важно одноединственное слово. В самом конце, в последнем абзаце.

– Я люблю тебя, – повторила Андра наверняка уже в десятый раз, не зная, кого прижимает к себе.

Милан не стал возражать. И не сказал ей правду.

Ни на кладбище, ни по дороге к машине, ни по пути домой, где их ждала Луиза. Перед телевизором, вместо того чтобы делать уроки.

А потом они вместе ужинали и говорили о школе, планах на отпуск и новом курсе для взрослых, задачей которого было помочь неграмотным людям. И Милан кивал и смеялся и пытался убедить себя, что у них все получится.

И пока свечи на столе медленно оплавлялись и вечер переходил в ночь, Милан принял решение.

Он извинился, оставил женщин сидеть на диване и направился в туалет. Там он разорвал письмо, которое хотел передать Андре сегодня днем на кладбище и содержимое которого сейчас смыло водой в берлинскую канализацию.

Положительный.

Он отправил две пробы. Свой волос и волос Линн, который он еще в сочельник тайком снял с ее расчески.

Результат теста: положительный.

Он не мог себе представить, что это слово когда-либо будет иметь такое негативное значение в его жизни.

Вероятность отцовства составляет 98,7 %.

Так что если будете биться об заклад, что забеременеть от разового секса и капли предэякулята нельзя, помните, что шансы столь же высоки.

Милан вымыл руки, посмотрел на свое усталое, изнуренное лицо и с мыслью, что в жизни у него бывали шансы и похуже, чем 1,3 %, вернулся в гостиную, погладил Андру по волосам, улыбнулся ей и Луизе и сделал вид, будто они семья.

Словно у них действительно был шанс.

Предпосылки создания романа и благодарность

Я не веду статистику, но один из самых часто задаваемых вопросов – сколько времени я трачу на поиск информации. (Разумеется, после вопросов, все ли у меня в порядке с головой и как моя жена по ночам вообще может спать рядом. На последний вопрос отвечаю – «как ребенок». С учетом того, что недавно у нас в ванной стояла канистра искусственной крови, которая была нужна Сандре, чтобы завершить ее образ для похода на рок-концерт, то скорее, это я, прежде чем заснуть, должен с вытаращенными глазами ждать, пока на другой половине кровати дыхание станет более ровным и глубоким… но я опять отвлекаюсь.)

Поиск информации (по крайней мере, у меня) не подчиняется какому-то стандартизированному рабочему процессу. Я даже заметил, что большая часть моей исследовательской работы происходит тогда, когда я занят чем-то другим. Например, однажды мой хороший друг и фитнес-мучитель Карл-Хайнц Рашке пригласил меня на боксерский поединок, где его сын Лерой (которого тренировал Калле) участвовал в профессиональном бое. Я хорошо знаю тренера и по блату получил место в первом ряду, где сидел по соседству с обильно татуированными мужчинами. Как любой писатель, я ужасно любопытный, поэтому спросил у них, что занесло их в потсдамский боксерский зал и чем они зарабатывают на жизнь. Они с улыбкой посмотрели на меня и пробормотали что-то типа «татуировками и всяким разным». Я тут же переключился в режим сбора информации и уточнил: «Я слышал, что нельзя просто так открыть тату-салон, а если и откроешь, то в Берлине-Бранденбурге нужно много платить за „крышу". Вы тоже платите?» Они посмотрели на меня, будто я спросил их, известно ли им уже о новом крутом тренде в татуировках под названием «оленьи рога». И, помотав головой, дали отрицательный ответ.

В перерыве между двумя боями я встретил своего приятеля Фрути (прообраз Дизеля в романе «23-й пассажир»), который похлопал меня по плечу и сказал: «Ну ты сел прямо с самыми психами в первом ряду». Я спросил, что он имеет в виду, и Фрути добавил: «А разве ты не понял по татуировкам? Это же Hells Angels».

И я подумал: «Мать честная, ты действительно спросил Hells Angels, чем они занимаются профессионально? И платят ли сами себе за „крышу“»?

К чему я это все? Думал, что пойду на боксерский турнир и выясню что-нибудь про боксерскую среду, а на деле ушел домой с контактами рокеров, потому что парней так развеселил писатель-дурачок, сидевший рядом с ним, что они сунули мне свои визитки на случай, если понадобится информация об их «среде». Ну или татуировка «оленьи рога».

То же самое произошло на Франкфуртской книжной ярмарке в 2017 году. Я думал, что встречу коллег-авторов и сотрудников издательств, и прежде всего вас, дорогие читатели. А вот на что я не рассчитывал, так это вступить в контакт с людьми, которые не умеют читать и писать, и все это на стенде общества взаимопомощи Alfa. Неграмотные на книжной ярмарке? То, что сначала казалось противоречием, стало интересным опытом, который в прямом смысле слова открыл мне глаза.

По последним данным, в Германии живет более 6,2 миллиона человек с «недостаточной письменной традицией», которых также называют функциональными неграмотными. (Между прочим, их больше, чем тех, кто раз в неделю берет в руки книгу!) Это взрослые, у которых не хватает навыков чтения и письма, чтобы принимать участие в общественной и профессиональной жизни так, как привыкли мы. Потому что они не могут прочитать указания на билетном автомате, формуляр для регистрации при смене места жительства или меню в ресторане. Не говоря уже об аннотациях к лекарствам, инструкциях, газетных статьях, книгах, письмах, электронных сообщениях или постах в соцсетях. Мы, умеющие читать, с трудом можем представить себе трудности, с которыми эти люди сталкиваются в нашем письменном мире.

Трудности, с которыми они справляются самыми креативными способами – все-таки 62,3 % неграмотных работают.

Методы, которыми Милан в романе «Подарок» пытается выполнять свою работу официанта и не быть раскрытым, взяты из реальной жизни. Хотя здесь я должен подчеркнуть, что такая тяжелая форма неграмотности – полная алексия – скорее исключение. Очень немногие люди не в состоянии прочесть ни одного предложения, как Милан. Но большинство не справились бы уже и с этим абзацем.

И как Милан, они живут в стыде и постоянном страхе, что их раскроют и будут считать сумасшедшими, идиотами, больными или недостойными. При этом неграмотность не болезнь, у нее нет какой-то одной причины, и она ни в коем случае не указывает на недостаток интеллекта.

И Тим-Тило Фельмер лучшее тому доказательство. Как и многим, школа ему ничего не дала. Несправляющиеся воспитатели, слишком большие классы, нехватка учителей. Если проблемы, возникшие в начальной школе, устраняются слишком поздно, то в более старших классах упущенного уже не нагнать. Хотя спустя одиннадцать лет Тим-Тило и получил аттестат об окончании школы, он все еще плохо читал и писал. Сегодня, пройдя длинный мучительный путь, он с огромным трудом этому научился. И стал не только автором, но даже издателем. Я познакомился с этим заслуживающим восхищения человеком, чья жизнь кажется голливудской сказкой, на Франкфуртской книжной ярмарке, где он, когда-то сам столкнувшийся с этими трудностями, хотел привлечь внимание к проблеме неграмотности в Германии.

Я сразу понял три истины. Во-первых: неграмотный человек – идеальный главный герой для романа. Я редко встречал более героических людей, чем у стенда общества взаимопомощи Alfa. Им приходится проявлять чудеса интеллекта, чтобы утвердиться в мире читающих. Во-вторых: я хочу поддержать волонтеров и очень рад, что мне позволили стать куратором общества Alfa, которое помимо всего прочего оказывает поддержку неграмотным людям и активно борется за их право на образование и доступ к различным курсам. И в-третьих… э-э-э… забыл.

Если вы интересуетесь этой темой, располагаете информацией или хотите поддержать работу общества, вы найдете подробные материалы и номер счета для пожертвований на моей странице www.sebastianfitzek.de.

И вот наконец по старой доброй традиции мы добрались до выражения благодарности, и в первую очередь – тоже по традиции – я хочу склонить свою бренную голову с залысинами перед вами. От имени всех читателей я должен еще раз поблагодарить Тима-Тило Фельмера, который прочитал первую версию манускрипта и существенно улучшил его ценными ремарками и советами из личного опыта. Как хорошо, что мы познакомились, Тим, и что своими орфографическими ошибками в мейлах я сумел тебя рассмешить.

Думаю, на этот раз достаточно традиционных благодарностей. «Подарок» – особая для меня книга, потому что показала мне, автору, как сильно любимый мною мир букв выглядит совсем с другого ракурса. Поэтому само собой напрашивается дальнейшее перечисление благодарностей в духе этого триллера. То есть в зашифрованном непонятном виде. Зато в алфавитном порядке! Ну, удачи вам с этими иероглифами. Я благодарю.

Г39Л6С1Г40Л4С3Б2 Г3Л2С11Б1С2Б6Б4С7Б3Г48Л16С22Б3-6 Г36Л2С8Б5-6Л1С13Б8-9

Г50Л5С30Б2-5Б8Г51Л5С25Б1-3С27Б2-3 Г3Л2С15Б8-10Л3С26Б1-2 Г7Л7С34Б1С15Б3-5 Г1Л2С3Б1-2Л3С4Б4Г13Л37С11Б11-14 Г5Л3С20Л9С58Б3-6 Г20Л7С2Б1С22Б5-9 Г5Л6С27Б1-2Л3С37Б3-4Б16Б15 Г4Л1С4Б4С5Б9-10С39Б5-6 Г5Л6С27Б1-2Л3С37Б3-4Б16Б15

Г21А4С6Б1С5Б1-5 Г5А6С27Б1-2А3С37Б3-4Б16Б15 Г3А2С13Б1-2А1С3Б3С11Б2-4А5С1Б3 Г9А3С91Б1-3С102Б5-6С1Б5 Г20А3С8Б7-10Г47А5С13Б2-4 Г51А1С13Б1-4Г54А1С51 Г28А2С10 Г19А13С24А6С2Б4Г34А2С28Б4-7 Г9А3С46Б8-12 Г42А1С34Б8-13А3С9Б7-8А4С3Б2-4 Г64А3С10Б1-3Г5А2С1Б4-6

Г35А69С15Б3-8А67С6Г23А23С18Б3-5Б9 Г3А2С11Б1-3Б1-2А1С8Б3-4 Г70А2С22Б1-4А1С3 Г69А4С8Б10-14 Г68А1С6Б3А1С2Б2-5 Г32А1С10Б5С37Б1-3С41Б3-5 Г32А9С10 Г13А14С10Б3-11 Г19А13С15Б1-2С24Б4-6А9С3Б1-2А11С6Б1-2 Г19А3С14Б2-3А12С1Б3-5 Г12А11С31Б8-10 Г18А1С10Б1-3А2С4Б5 Г16А4С3А1С1Б2 Г18А1С10Б1-3А2С4Б5 Г35А3С3Б1-3А1С27Б6-7 Г2А2С1А7С17Б3-4А5С3Б4-6 Г5А4С17Б1-3А3С16Б10 Г2А3С5Б9А5С1Б4А7С8Б1-2 Г2А1С3Б3-4А3С5Б11-13Г6А1С9Б3-4 Г47А1С8Б1-3Г60А7С2Б4-6 Г67А1С4Б1А7С24Б10-13 Г1А3С16Б12-15А4С1Б2Г3А1С17Б5-6А3С1Б4-5 Г9А3С1Б1А1С1Б2-3А2С1Б2-3

Г9А2С28Б3-5С13Б2-4С2Б1 Г9А3С1Б1А1С1Б2-3А2С1Б2-3 Г47А1С8Б1-3Г60А7С2Б4-6 Г56А3С2Г73А3С5Б5-7А4С2Б1 Г24А1С2Б1-3Г8А2С12Б5-7 Г10А2С1Б3-5Г67А7С20Б3-6 Г44А2С10Б1-2С13Б4Г12А4С8Б4-6Г20А7С11Б4-5 Г54А2С21Б6-9С23Б4С25Б21-2С27Б2 – Г11А7С2Б2-4Г12А9С33Б8 Г54А5С10Б1-3А1С9Б3-4

Г1А5С1Б1А4С3Б1Г62А8С23Б6-10Г16А1С1Б1С2 Г1А3С16Б3-4А6С19Б1-3А1С3Б1-2 Г75А5С8Б2-4Г7А2С40Б6-7 Г7А5С37Г61А2С25Б4-6С26Б2 Г33А6С5Б5-9С20Б4-5 Г7А2С11Б7-9Г18А4С7Б4-5 Г33А6С5Б5-9С20Б4-5 Г61А6С12Б1-5 Г62А8С15Б4-5А3С1Б1-3 Г72А7С2А1С2Б4-5 Г54А2С1Б6-8С23Б4-5 Г56А4С18Б2-4Б8 Г4А2С6Б1А4С14Б2-4А1С6Б1 Г15А3С1Б4А4С14Б3А8С23Б4-6 Г39А2С28Б5-9 Г65А4С7Б8-12А8С37Б4-5 Г68А1С1С3Б8Г3А5С16Б4-6 Г7А4С7Б1-8С2Б2 Г19А11С2Б1-3Г9А3С30Б2-5 Г71А1С3Б1-2А4С1Б7-11С6Б2-3 Г64А5С26Б3-6Г8А1С16Б2-3

Г76А14С29Б1-3Г74А12С38-40Г51А3Г13Г1А2С11Г23А2С15Б1-5 Г20А10С13Б7-9А6С7Б9-12Г48А22С3Б1-8А1С25Б4-9С19Б9-10 Г11А7С5С6Б2Б5С19Б1 Г8А2С29Б6-9А1С2Б3Г9А3С1Б5-7 Г71А2С33Б1-3С47Б2-4 Г32А26С22Б3-6С23Б1-2А29С2Б2-3 Г59А12С41Б1-3С19Б1-2С9Б1 Г16А7С45Б1-3С27Б4-5С32 Г34А23С6 Г43А4С6Б1-3Г2А10С31Б4-7

Думаю, на этом все. Если я кого-то забыл, тоже не страшно. Какой сумасшедший будет перепроверять этот салат из букв и цифр, чтобы узнать, действительно ли он там указан? А вот это действительно важно, поэтому открытым текстом: конечно, я, как всегда, благодарю сотрудников книжных магазинов, библиотек и всех других организаций, которые на ярмарках, фестивалях и литературных чтениях делают все для того, чтобы свести людей с самым прекрасным средством информации в мире.

До свидания, вы всегда можете написать мне на адрес fitzek@sebastianfitzek.de

Ваш Себастьян Фитцек

Берлин, начало мая, температура 4 °C.

Как хорошо, что вчера я поменял резину на зимнюю.

Примечания

1

Крупнейший торговый центр, один из символов Западного Берлина.

(обратно)

2

Прозвище жителей ГДР до объединения Германии.

(обратно)

3

Когда все наконец-то будет верно? Когда это будет иметь смысл?

(обратно)

4

«Я + Я», немецкая поп-группа.

(обратно)

5

«Так все должно остаться».

(обратно)

6

«Врачи» – немецкая панк-рок-группа. Имеется в виду их песня «Zu spat» («Слишком поздно»).

(обратно)

7

Немецкий актер.

(обратно)

8

Система регистрации нарушений правил дорожного движения в Германии, в г. Фленсбург расположено главное управление.

(обратно)

9

Серия соревнований по триатлону на длинную дистанцию.

(обратно)

10

Хассель Михаэль фон – современный немецкий фотограф и художник.

(обратно)

11

Энде (Ende) – конец (нем.).

(обратно)

12

От глагола laufen (бегать), но слово laufig означает «находящийся в состоянии течки» (о самках).

(обратно)

13

Кто не рискует, тот не пьет шампанского (англ.).

(обратно)

14

С видом на залив.

(обратно)

15

Zulu time – время в формате UTC (всемирно координированное время).

(обратно)

16

Я хочу жить до последнего вздоха (нем.).

(обратно)

17

Я ведь не машина (нем.).

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация