Библиотека :)

Зло в маске [Evil in a Mask][litres] (пер. Александра Александровна Бряндинская) 2423K - Деннис Уитли (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Деннис Уитли Зло в маске

EVIL IN A MASK

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Глава 1 На поле брани

Роджеру Бруку очень повезло.

Ему было уже под сорок, и добрую половину жизни, начиная с девятнадцатилетнего возраста, он провел на Континенте, выполняя миссию секретного агента всесильного британского премьер-министра Уильяма Питта Младшего. Однако всего один раз был он уличен, да и то другом, который разделял его взгляды на будущее Европы и не убил его, как поступил бы со шпионом любой другой. Он прошел неразоблаченным через горнило Французской революции, участвовал в осаде крепости Сен-Жан-д’Акр, в Египетской экспедиции, в сражении под Йеной и во многих других кровавых войнах. И только однажды, в сражении при Маренго, он был ранен.

Но на этот раз удача ему изменила.

При встрече с Роджером в светском салоне или на балу у многих дам начинали быстрее биться сердца. Он был немногим выше шести футов ростом, широкоплечий, узкий в бедрах. Откинутые назад пышной волной каштановые волосы открывали высокий лоб. У него был задиристый прямой нос и яркие голубые глаза. Годы опасной жизни ужесточили линию его рта, но мелкие морщинки в уголках губ выдавали смешливый нрав. Твердый подбородок и челюсти свидетельствовали о решительности характера; красиво вылепленные руки с длинными пальцами и стройные икры в шелковых чулках придавали изящество его фигуре.

Даже в то февральское утро 1807 года, когда он сел на своего боевого коня, в сапогах со шпорами и в длинном, подбитом мехом плаще от мороза, женский глаз безошибочно выделил бы его из толпы галантных фигур, сгрудившихся немного позади императора Наполеона. Но за последнее время его положение сильно изменилось, и он не рассчитывал пережить следующую ночь.

За пятнадцать месяцев до этого через короткие промежутки времени произошли два перелома в войне, которую последние четырнадцать лет вели между собой Британия и Франция – с коротким перерывом непрочного мира в 1803 году. В октябре 1805 года победа Нельсона в битве при Трафальгаре, наконец, освободила Англию от угрозы вторжения.

Но в том же самом месяце Наполеон нанес сокрушительный удар третьей коалиции, созданной благодаря твердой решимости Питта. Император уничтожил основные силы австрийцев в сражении при Ульме и в ноябре с триумфом вошел в Вену. Месяц спустя при Аустерлице он нанес еще одно сокрушительное поражение австрийцам и их русским союзникам. Потерпев окончательный разгром, Австрия запросила мира. В Прессбурге Наполеон заключил мир с Австрией. Но он стоил императору Францу трех миллионов подданных и шестой части его дохода.

Потеря владычества над многочисленными территориями привела в августе следующего года к отречению императора Франца и отказу от титула императора Священной Римской империи, и он остался только императором Австрии. Тысячелетняя Священная Римская империя распалась.

Тем временем Наполеон, стремясь сохранить Пруссию нейтральной, чтобы развязать себе руки в войне с Россией, вступил в переговоры с королем Фридрихом Вильгельмом III. Поскольку французские войска заняли британскую территорию Ганновер, император смог предложить ее как оплату за нейтралитет. Беспринципный, недалекий король согласился принять Ганновер в обмен на мирный договор, подписанный в Шённбрунне.

Но ни одна сторона в этом договоре не была честной с партнером. Наполеон втайне начал зондировать почву насчет мира с британским правительством, обещая вернуть им Ганновер, а Фридрих Вильгельм в свою очередь обманул Францию и вступил в тайные переговоры с царем Александром I. Когда император и король узнали о вероломстве друг друга, оба поняли, что война между ними неизбежна. В сентябре король, делая ставку на традиционную непобедимость прусской армии, направил Наполеону ультиматум. Но это оказалось бесполезным жестом, потому что армия энергичного императора была уже на марше и продвигалась с такой скоростью, что в середине октября обе армии сошлись.

Пруссия столь долго находилась в выжидательной позиции, что ее армия потеряла все сходство с великолепной военной машиной, созданной Фридрихом Великим, в то время как французские войска были воодушевлены нескончаемой вереницей побед и имели замечательное командование. В битве при Йене с помощью быстрого сосредоточения корпусов Ланна, Сульта, Ожеро и гвардии Наполеон одолел половину армии Фридриха Вильгельма. В это время у Ауэрштедта маршал Даву, хотя и с вдвое меньшими силами, чем у противника, одолел вторую половину армии пруссаков.

Преследуемые издалека кавалерией Мюрата, уцелевшие силы пруссаков отступили на восток. У Эрфурта шестнадцатитысячные остатки прусской армии сдались Мюрату. Сдавалась крепость за крепостью, и 25 октября Даву взял Берлин.

В ноябре, находясь в Берлине, император разработал новую стратегию, нацеленную на то, чтобы поставить Англию на колени. Эта стратегия известна под названием континентальной блокады; она запрещала доступ британским кораблям в любой порт, принадлежащий французам или их союзникам. К этому времени Англия была единственной страной, которая пережила промышленную революцию. Именно благодаря своей торговле она зарабатывала огромные богатства, дающие ей возможность субсидировать армии ее союзников на европейском материке. Таким образом, Наполеон надеялся, что, лишив ее европейского рынка, он не только не даст ей возможность субсидировать армии союзников в будущем, но и приведет ее к финансовому краху.

Тем временем его армии быстро двигались в северо-западные области Польши, при разделе перешедшие к Пруссии, и 19 декабря император устроил свою ставку в Варшаве. Вскоре после сражения при Йене Фридрих Вильгельм принялся нерешительно спрашивать об условиях перемирия, однако Наполеон отказался вступать в переговоры, пока неприятель не перейдет за Вислу, отдаст ему всю Западную Пруссию и станет его союзником в войне против России.

Только к Рождеству французы остановились на зимние квартиры, и передышка, данная императором своим войскам, была слишком коротка. В его неугомонном уме уже сложился новый план, как получить преимущество над русским царем.

До того как Польша потеряла свой статус суверенного государства после третьего происшедшего в конце прошлого века раздела ее территории между Пруссией, Австрией и Россией, она была могучей державой; ее народ славился своей храбростью. Император всячески стремился поднять поляков против их русского владыки, предлагая воссоздать независимую Польшу под своим протекторатом. Но Фридрих Вильгельм собирал в Восточной Пруссии другую армию, и, если ее удалось бы объединить с русской армией, она бы превзошла своей численностью французские войска. Поэтому Наполеон решил, что должен действовать быстро.

Однако русская армия, привыкшая к сражениям среди льда и снега, опередила его. Главнокомандующий царя генерал Багратион^[1]совершил смелый выпад на запад в надежде спасти Данциг от захвата французскими войсками. К несчастью, он наткнулся на корпус Бернадота. Узнав об этом, Наполеон повернул свои войска на север, намереваясь оттеснить русских к морю. От пойманного перебежчика Багратион узнал о намерении императора. Он потихоньку отступил к Кенигсбергу, но около маленького городка Эйлау^[2]повернул лицом к своим преследователям, и произошла самая кровавая за последнюю сотню лет битва.

Ночью 8 февраля Роджер лежал на поле сражения при Эйлау, и у него не оставалось надежды выжить.

Такой ужасной кампании еще не выпадало на долю Великой Армии. Еще не оправившись от тяжелых потерь после сражений при Йене и Ауэрштедте и напряжения от многочисленных схваток с преследуемыми пруссаками, она испытывала недостаток провианта и прочих ресурсов. Она продвигалась по обширной малонаселенной равнине, покрытой снегом, и по льду замерзших озер. Время от времени наступали внезапные частичные оттепели, и равнина превращалась в океан грязи, в которой вязли сапоги солдат, и их удавалось вытаскивать с большим трудом. Холода были мучительными, а рационы сокращены до минимума, войска находились в полуголодном состоянии. Офицеры уже даже не пытались предупредить мародерство и зверства своих солдат. Изголодавшие и полузамерзшие солдаты с крайней жестокостью обходились с нищим населением в каждой деревне, которая попадалась им на пути, они отбирали у людей пищу, пытали, чтобы заставить отдать спрятанные припасы, сносили их жалкие лачуги, чтобы разжечь костер и обогреться, а затем бросали их умирать и уходили.

В ночь на 7 февраля после нескольких схваток русские покинули маленький городок Эйлау и отступили на прочные позиции на склонах холмов, образовав неровную линию.

Сквозь темные, низко нависшие облака просачивался рассвет. Когда французские войска тронулись в путь, с обеих сторон вступила в дело артиллерия. Войска Даву теснили русскую армию слева, а в центре на них по приказу Наполеона принялись наступать войска Ожеро. Пробиваясь сквозь снежную бурю, его авангард достиг невысокой возвышенности, что могло дать французам важное преимущество. Но у русских были хорошие пушки. Их чугунные жерла выплевывали один залп за другим, осыпая противника крупной картечью, кося целыми рядами пехоту Ожеро и почти уничтожив ее. Когда пехота была отброшена назад, на уцелевших набросился отряд казаков и завершил их уничтожение. Корпусу Даву пришлось немного лучше, он был просто вынужден отступить под массированным огнем русских батарей.

К середине дня битва превратилась в дикую неразбериху. Повсюду небольшие группы пехотинцев вступали в храбрые, но бесполезные сражения с кавалерией противника. Ничуть не обеспокоенный этим, Наполеон был полон решимости одержать победу; он объединил восемьдесят кавалерийских эскадронов и бросил их против центра русских. С отчаянной смелостью кирасиры набросились на пехоту противника, откинули ее со своего пути и, добравшись до неприятельской пушки, принялись крошить саблями артиллеристов. Но Багратион еще не ввел в действие свои резервы. Огонь из второй линии его пехоты остановил французскую кавалерию. Через мгновение на нее обрушилась свежая казачья сотня, и французы были вынуждены в беспорядке отступить.

Тем временем отряд из четырехсот русских гренадеров, вырвавшись из гущи боя, с ожесточением, не уступающим фанатизму своего противника, проложил себе дорогу через их строй прямо к деревне Эйлау.

Там, посреди кладбища, находящегося на возвышенности, стоял император со своим штабом и наблюдал за сражением. Начальник штаба Бертье, испугавшись, что их всех убьют или захватят в плен, скомандовал: «По коням». Но Наполеон продолжал стоять и лишь подал команду вступить в бой своему мощному резерву – Императорской гвардии.

Весь день эти ветераны, закаленные в сотнях сражений, оставались в мрачном бездействии. Теперь же, отдохнувшие и сильные, эти самые привилегированные войска Великой Армии устремились в атаку, обрушились на русских гренадеров и уничтожили их.

Когда наступила темнота, исход сражения все еще был непонятен. Самые свои заветные надежды французы возлагали на Даву. Его войскам удалось закрепиться в деревне, которую они захватили этим утром. Оттуда они угрожали неприятельскому флангу; решительный удар по нему мог бы решить сражение в пользу французов. Но этого не произошло. По настоянию Шарнхорста прусский генерал Лесток во главе дивизии в восемьсот человек совершил форсированный марш из Кенигсберга. Они подоспели как раз вовремя, чтобы остановить атаку Даву.

В самом начале сражения корпус Нея находился в нескольких милях от основной армии. Услышав пушечную канонаду, он также совершил форсированный марш в направлении сражения. Подоспей он вовремя, он смог бы спасти почти обессилевшие войска Даву от уничтожения прибывшими силами прусского генерала.

Вовлеченные в сражение силы противников были почти равными: приблизительно по 75 тысяч человек с каждой стороны. Из-за снега наступившая ночь не принесла темноты. На больших пространствах снежная равнина была взвихрена или утоптана на местах, где находились позиции батарей, проходила атака кавалерии или марш пехоты. Повсюду были видны пятна крови людей и животных. Тут и там белый покров прерывался и уступал место беспорядочным грудам мертвых тел в несколько футов высотой. Множество тел были рассеяны по всей площади, парами или по одному, где они встретили смерть или были ранены. Здесь на снегу полегли 15 тысяч человек; одни были мертвы, другие при смерти или тяжело ранены. Одним из них был Роджер.

В течение всего дня он, как и другие адъютанты, проскакал не одну милю, развозя приказы императора войскам и дивизионным командирам. Многие из адъютантов не вернулись, некоторые истекали кровью от ран, полученных, когда скакали с приказами императора. Роджер оставался невредим почти до самого конца сражения. Уже наступила ночь, когда прискакал гонец от Даву и сообщил о безнадежном положении, в котором находился корпус маршала. В течение всего дня Ней слал сообщения о том, что его корпус движется к месту боя. Спасти Даву могло только его прибытие. Наполеон оглядел стоящую перед ним поредевшую группу офицеров. Его посыльный должен был бы либо сделать большой крюк, либо проехать через лес, в котором закрепились русские, но дорога была каждая минута. Его взгляд упал на Роджера. Поскольку его лично знали все старшие командиры во всей Великой Армии, было излишне давать ему письменный приказ. Подняв руку, император позвал его на своем грубом французском языке с итальянским акцентом:

– Брюк! К Нею! Скажите ему, что я рассчитываю на него. И что без него сражение может быть проиграно.

Роджер немедленно пришпорил своего коня. Он не был трусом и обладал репутацией лучшего фехтовальщика Франции. На его счету было много дуэлей, и он готов был сразиться с кем угодно в честном бою со шпагой или с пистолетом. Но он ненавидел сражения; ведь во время сражения ты всегда беззащитен от выстрела из мушкета или пушечного ядра. Как бы то ни было, благодаря удаче, а порой и умышленному обману, вызванному его деятельностью секретного агента, он прослыл героем, совершившим множество подвигов, и получил известность во всей Великой Армии под именем «храбрый Брюк». Наполеону была известна его репутация совершенно бесстрашного человека, и именно поэтому он избрал его для этой опасной миссии. Как бы хотелось Роджеру сделать крюк и объехать деревню Эйлау, но у него не было выбора: он должен был спуститься по склону холма напрямик, через позиции, еще удерживаемые русскими.

Прижавшись к спине коня, он ехал зигзагом, ему приходилось объезжать изуродованные орудия, иногда он заставлял своего коня перепрыгивать через тела и кочки. Когда он приблизился к лесу, его сердце забилось сильнее.

В постоянном напряжении он подстегнул коня бежать, и тот пошел рысью. Вдоль края леса заблестели вспышки мушкетных выстрелов, над его головой засвистели пули. С него сорвало украшенную перьями шапку. Весь в холодном поту от страха, он прибавил хода. Внезапно его конь покачнулся. Роджер понял, что его ранило. Самого его выбросило из седла. Но было уже слишком поздно. Пуля попала животному в сердце, конь рухнул, увлекая Роджера за собой и подмяв под своей тушей ногу всадника, которую он не успел вынуть из стремени. Он почувствовал непереносимую боль в лодыжке и понял, что зажатую между обледенелой землей и боком лошади ногу сломало металлическим стременем.

Несколько минут он лежал неподвижно, затем попытался освободиться. Если бы он не сломал лодыжку, ему, возможно, удалось бы высвободить ногу из-под коня. Но как только Роджер попытался это сделать, он потерял сознание от боли.

Когда он пришел в себя, в него уже больше не стреляли, и он слышал только отдаленные одиночные выстрелы. Он снова попытался освободить ногу из-под туловища мертвой лошади, но с каждой попыткой боль становилась все сильнее, она отдавалась в его сердце, и, несмотря на ужасный холод, он весь покрылся потом. В конце концов Роджер был вынужден смириться с тем, что, если его никто не вызволит, он так и останется здесь пленником.

Он не имел понятия, успел ли Ней прийти на помощь Даву и кто вышел победителем из этого кровавого сражения. Насколько он мог судить, битва закончилась вничью, поэтому любую претензию на победу могла бы предъявить та сторона, которая не отошла в течение ночи на более укрепленные позиции. По крайней мере, было похоже на то, что в русских Наполеон нашел равных себе соперников, но они были более упорными бойцами. Он сам так о них говорил: «Русского солдата мало убить, его нужно еще и повалить».

Но Роджера больше не касался исход битвы. Это была не его ссора, и теперь он лежал, проклиная себя за то, что ввязался в нее. После Трафальгара он прекрасно мог бы остаться дома в Англии и обосноваться в деревне в качестве помещика. Будучи храбрым по природе, от своей матери-шотландки он унаследовал бережливость и смог скопить почти все свое жалованье. Эти накопления вместе с наследством, полученным от его отца адмирала, составили приличное состояние. Он отправился снова за границу не по велению долга, а из-за неудовлетворенности и беспокойства.

Лежа здесь на снегу, укрыв голову от пронизывающего холода меховым капюшоном своего плаща, он снова перебирал в уме события, которые побудили его принять такое решение. Он признавал, что в этом нельзя было винить одну Джорджину, однако непостоянство этой прекрасной, своенравной, горячей женщины привело к тому, что он снова тайно проник во Францию.

Он был женат дважды и имел много любовниц; но Джорджина, ныне вдовствующая графиня Сент-Эрминс, была его первой женщиной и оставалась великой любовью всей его жизни. К ее возмущению, он часто упрекал ее в том, что она соблазнила его в ранней юности, но это произошло давным-давно, совсем незадолго до его побега из дома в курсанты военно-морского училища. Только через четыре года вернулся он с европейского материка. К тому времени она была уже замужем, но это не помешало им стать любовниками. В прошедшие с того времени годы он много раз подолгу находился за границей, но в каждый свой приезд домой он возобновлял страстную связь со своей возлюбленной. Случилось так, что оба заново вступили в брак, но затем с нечестивым восторгом снова стали спать вместе. После того как они оба вторично овдовели, при каждом своем возвращении с материка он умолял ее выйти за него замуж. Но она заявляла, что не в его природе склонность к оседлой жизни, и даже если забыть об этом, то их долгое пребывание вместе в новом качестве жены и мужа неизбежно привело бы к утере остроты волшебной радости, которую они приносили друг другу, когда на месяц или два объединялись после долгой разлуки.

В конце концов он согласился с этим; поэтому, возвратившись после Трафальгарской битвы, он не стал настаивать. Но он рассчитывал, что будет желанным гостем в ее хлебосольном доме в «В тихой заводи», неподалеку от Рипли, где они так часто были счастливы вдвоем.

Однако его ожидания не оправдались. Непредсказуемая и импульсивная Джорджина внезапно стала серьезной. Подобно тому как она могла в какой-то момент пожаловаться на то, что устала от балов, приемов и толпы поклонников, постоянно пытающихся затащить ее в постель и превратить в образцовую жену, интересующуюся лишь деревенскими занятиями, – теперь она заявляла, что все в долгу перед флотом, который спас Англию от ужаса вторжения, и что свой долг она намерена заплатить.

В ее планы входило купить большой дом неподалеку от Портсмута и превратить его в санаторий для выздоравливающих, способный приютить от пятидесяти до сотни моряков. Она намеревалась нанять врача и штат сестер милосердия и взять на себя роль сестры-хозяйки. Под ее наблюдением несчастные, немощные и раненые герои должны полностью выздороветь и научиться какому-нибудь ремеслу, которое в дальнейшем помогло бы им зарабатывать на жизнь в гражданском обществе.

Роджер сердечно одобрил ее мысль, потому что в те дни британские власти обращались с людьми, ставшими инвалидами в результате ранений, полученных на военной службе, просто возмутительно. Как только они могли передвигаться на костылях или, полуослепшие, обучались различать дорогу, их выпускали из госпиталей без копейки за душой и бросали на произвол судьбы. Тысячи таких несчастных наводняли улицы городов, прося милостыню.

Огромное богатство Джорджины дало ей возможность немедленно приступить к осуществлению проекта. Роджер помог ей найти подходящий большой дом, обставить его подобающим образом и нанять персонал. К февралю в доме появились первые постояльцы, и Джорджина, отказавшись от своих драгоценностей, без которых она обычно не появлялась за границей, и сменив свои блестящие и пестрые наряды на более строгое убранство, приступила к выполнению своей роли ангела-хранителя.

Все шло хорошо. Однако Роджеру это скоро наскучило. Прошли те счастливые годы в «Тихой заводи», когда Джорджина устраивала роскошные приемы и Роджер мог общаться с множеством гостей, среди которых были государственные деятели, послы, художники и драматурги; ушли в прошлое обеды на пятнадцать человек с танцами и игрой в карты до поздней ночи. Закончились безмятежные будни, которые они проводили вдвоем, до полудня нежась в огромной кровати, а потом устраивая пикник в лодке на прекрасном озере.

В санатории жизнь была полна трудов; состояние питомцев приводило в отчаяние. Напрасно пытался Роджер примириться с ролью утешителя и советника, когда ему приходилось терпеливо выслушивать рассказы раненых моряков. А Джорджина кинулась выполнять свои обязанности с такой решимостью, что зачастую к ночи настолько уставала, что у нее не было сил заниматься любовью.

Чтобы как-то нарушить однообразие утомительного распорядка жизни, Роджер совершил несколько поездок в Лондон. Но они тоже не смогли его удовлетворить. Он был членом клуба консерваторов, но он так много времени провел за границей, что у него почти не осталось друзей. Все чаще он скучал по компании тех веселых паладинов, с которыми разделял опасности в Италии, Египте и за Рейном.

В Англии он был никем: просто сыном покойного адмирала сэра Кристофера Брука. Во Франции он был «храбрым Брюком» и адъютантом императора, близким другом императрицы Жозефины и всех членов семьи Бонапарта. Он был одним из нескольких полковников, которым за личные заслуги Наполеон присвоил второй ранг в его новом табеле о рангах. Роджер имел звание командора ордена Почетного легиона, и как рыцарь в новой наполеоновской иерархии был удостоен титула шевалье де Брюк.

В мае ему уже порядком надоели санаторий Джорджины и Лондон, в котором он не получил никакого продвижения, и он решил вернуться во Францию.

В 1800 году, когда Талейран послал его в качестве полномочного чрезвычайного посла в Англию с предложением мира, он поссорился со своим начальником Питтом из-за того, что тот не принял это предложение. С тех пор он уже больше не служил правительству Британии, хотя и выполнял иногда поручения премьер-министра и, когда было возможно, старался блюсти британские интересы.

Он собирался поехать к Питту в мае 1806 года и узнать, какие сведения о британском неприятеле смог бы он раздобыть. Но в январе этого года новость об Аустерлице и крахе Третьей коалиции разбила сердце этого великого и смелого человека, который на протяжении двадцати лет служил главным оплотом сопротивления заразе Французской революции, распространившейся по всей Европе, и сэр Питт скончался.

На смену его министерству пришло так называемое «Министерство всех талантов», возглавляемое Чарльзом Фоксом. Этот великий виг был одним из друзей Джорджины, так что Роджер часто встречал его в «Тихой заводи» и находил, что противиться его личному обаянию очень трудно. Но было известно, что Фокс проявлял явные симпатии к Французской революции и активно содействовал тому, чтобы Англия тоже стала республикой. Многие годы он последовательно противодействовал и пытался сорвать планы Питта, направленные на поражение Наполеона, и в короткий период мира 1803 года был принят во Франции с большой помпой. Такого предательства Роджер простить не мог, и ничто не могло бы заставить его служить под началом этого человека.

Поэтому без особого восторга, но веря, что если и не принесет пользы, то не нанесет вреда англичанам, участвуя в войнах Наполеона на материке, Роджер снова отправился на службу, где был тепло принят императором и своими французскими друзьями.

И вот теперь, погребенный под тяжестью своей павшей лошади, околевающий от сильного мороза, он понял, какую большую глупость совершил, рискуя жизнью в одном из сражений Наполеона, вместо того чтобы вести безопасную, хотя и однообразную жизнь в Англии.

У него почти не было шансов выжить. Возможно, французские санитары-носильщики случайно наткнутся на него; но их было сравнительно мало, а раненных в сражениях было много тысяч. Была столь же слабая вероятность, что его найдут русские; но, скорее всего, он станет добычей мародеров – стервятников поля боя – и будет ими убит.

В те дни за всеми армиями тащились толпы сопровождения: женщины, которые зарабатывали на жизнь как войсковые проститутки, и мужчины, которые после каждой стычки выходили ночью на поле боя, чтобы грабить раненых, лишая их всего, чем они владели, и даже сдирая с них одежду. Но, судя по всему, он будет лежать здесь в снегу, пока не замерзнет до смерти.

Ему казалось, что он пролежал под тушей уже много часов, но было лишь немного за полночь, когда до него донеслись голоса. Откинув меховой капюшон плаща, он услышал резкий голос, который произнес по-французски:

– Вон еще один. Судя по его лошади и плащу, подбитому мехом, он, должно быть, офицер, так что это будет хорошая добыча.

В поясе, который Роджер всегда носил с собой, у него было около сотни золотых монет. Он понимал, что предлагать их в обмен на свою жизнь было бесполезно. Эти стервятники только посмеются, убьют его и заберут луидоры. Изогнувшись, он достал свой пистолет из кобуры, находящейся на седле его лошади.

Его движение насторожило мародеров, и один из них воскликнул:

– Быстрее, Жан! Этот еще жив. Стукни его по голове своим железным стержнем и пошли его вслед за остальными, которых мы уже прикончили.

С бешено бьющимся сердцем Роджер повернулся. Над ним нависли две высокие фигуры, показавшиеся ему огромными из-за меховых одежд, которые они украли у нескольких убитых и накинули на себя. Подняв пистолет, он прицелился в ближайшего к нему. Молясь про себя, чтобы порох не оказался отсыревшим, он нажал на спуск. Сверкнула вспышка, и раздался грохот, прорезавший тишину ночи. Мужчина, в которого он целился, приглушенно вскрикнул, согнул колени и замертво упал в снег.

С бешеными проклятиями другой бросился на Роджера. Пистолет был однозарядным, поэтому он не смог еще раз выстрелить. Несмотря на свою застрявшую ногу, он все еще мог рассчитывать на свои мускулистые руки и торс; поэтому он отчаянно вцепился в нападавшего, притянув его к себе.

Мужчина был сильный и жестокий. Схватив Роджера за глотку, он принялся его душить. В таких случаях обычно Роджер ударял коленом в пах, но его положение не позволяло ему это сделать сейчас. Ловя воздух, чтобы не задохнуться, он сжал пальцы и сильно ткнул ими своему обидчику в лицо. Один его палец попал противнику в левый глаз. С криком боли тот ослабил захват на шее Роджера и отскочил вверх. Понимая, что его жизнь висит на волоске, Роджер не упустил этого мгновенного преимущества. Он быстро схватил мужчину за глотку. Произошла ожесточенная схватка. Противник яростно бил Роджера кулаками по лицу, стремясь освободиться от него. Как в кошмаре Роджер ощущал, что ему подбили глаз, разбили рот, губы его распухли, и он чувствовал солоноватый вкус крови, текущей из носа. Но, не обращая внимания на боль, он не разжимал рук.

Постепенно получаемые им удары слабели, затем прекратились. В лунном свете, отраженном снегом, он увидел, что лицо нападающего посинело. Глаза его выкатились, между неровных зубов был виден язык. Через некоторое время, показавшееся Роджеру вечностью, мародер потерял сознание, удушенный, и упал рядом с Роджером.

Обессилевший, едва сдерживающий стоны, Роджер слабо оттолкнул от себя свою жертву. Задыхаясь от напряжения, он лежал, все еще не в силах освободиться от трупа лошади. То, что ему удалось отразить это нападение, было чудом. Бешеная схватка на время согрела его, но была еще ночь, заметно холодало, и это не оставляло ему надежды дожить до утра.

Глава 2 Счет представлен

От нападения мародеров Роджер даже получил некоторую выгоду: оба были одеты в толстые меховые тулупы, которые они, по всей видимости, сорвали с других своих жертв, найденных на поле боя. Хотя зажатая тушей нога не позволяла Роджеру двигаться, он ухитрился стащить большой грубый медвежий тулуп с мужчины, которого он задушил. Тот, которого он застрелил, лежал вне пределов досягаемости, но Роджер смог воспользоваться медвежьим тулупом, чтобы укрыть от холода тело и свободную ногу, почти окоченевшую.

Через некоторое время его мысли снова вернулись к Джорджине. Без сомнения, цыганская кровь, унаследованная ею от матери, позволяла ей довольно точно предсказывать будущее и установить с Роджером странную психическую связь, которую он сам объяснял их полным взаимопониманием и долголетней привязанностью. Случалось, когда он переживал опасные моменты, а она находилась за много миль от него, он ясно слышал ее голос, предостерегающий его и подсказывающий, как ему спастись. Однажды, когда она чуть не утонула в Карибском море, он, находясь в Париже, потерял сознание и упал с лошади, а позднее узнал, что его дух пришел к ней на помощь и дал ей сил доплыть до берега.

Теперь же он гадал, знает ли она о его отчаянном положении и сможет ли каким-нибудь образом помочь ему. Однако он не представлял, как это возможно, поскольку перепробовал уже все способы освободиться, и ему не нужно было никакого предупреждения о приближении стервятников, пока он мог удержаться от сна.

От Джорджины его мысли перешли к другой красавице – графине Марии Валевской, последней любовнице Наполеона.

Когда Наполеон женился на Жозефине, он любил ее отчаянно, а она была к нему равнодушна, она лишь позволила своему прежнему любовнику, в то время всемогущему члену Директории Баррасу, уговорить себя согласиться на этот брак. Она была настолько равнодушна к нему, что не скрывала своей измены с красивым армейским интендантом по имени Ипполит Шарль, случившейся, пока Наполеон участвовал в Итальянской кампании. Ее супруг узнал об этом, но он находился под властью ее чар, поэтому простил ее. Потом, когда он отправился в Египет, Жозефина позволила себе другие любовные связи.

Семья Наполеона ее ненавидела и, когда он вернулся, представила ему точный и подробный отчет о ее неверностях в надежде, что он от нее отделается. Находясь в Египте, Наполеон имел страстную связь с неотразимо очаровательной женщиной, известной под именем Беллелотта, и теперь был склонен уступить требованиям семьи, но дети Жозефины от первого брака, Эжен и Гортензия Богарне, которых Наполеон любил как своих, со слезами заступились за мать, и так убедительно, что и на этот раз супруга была прощена.

Но с этих пор Наполеон без всяких угрызений совести овладевал любой женщиной, которую желал, а безразличие Жозефины к нему, к несчастью для нее, сменилось вдруг любовью. В интервалах между интрижками с красотками из «Опера» и «Комеди Франсез», которые проводили одну-две ночи в его постели, были более длительные романы: с Грассини, итальянской певицей; мадемуазель Жорж – Нелл Гуин^[3]его сераля, которая искренне любила его и часто поднимала ему настроение своими остроумными замечаниями; с талантливой драматической актрисой Терезой Бургуэн; своевольной и заядлой картежницей мадам де Водей, которая была одной из придворных дам Жозефины; и, наконец, с мадам Дюшатель, восхитительной блондинкой с васильковыми глазами, еще одной придворной дамой Жозефины.

В этот период сообщения об изменах Наполеона вызывали у Жозефины бурные истерики. Чуть не сходя с ума от ревности, она порой врывалась в комнату, где ее супруг развлекался с Дюшатель. А он гневно заявлял, что не таков, как остальные мужчины, и выше пошлых супружеских условностей, потом выставлял Жозефину из комнаты.

Однако он продолжал испытывать к ней большую привязанность. Он по-прежнему часто спал с ней, а когда Наполеон находился в тревожном настроении, она читала ему на ночь. Ему сильно недоставало ее во время Прусской кампании, и он часто писал ей нежные письма, уговаривая ее ради него броситься навстречу северным ветрам и суровой зиме и приехать к нему.

Но вскоре после его приезда в Варшаву тон писем к Жозефине изменился: их основным мотивом становится уверение, что климат здесь слишком суров для нее и ей лучше остаться в Париже.

Причина такой резкой перемены настроения была известна всем, кто находился поблизости от него. 1 января по пути в Варшаву его карета была окружена огромной толпой, приветствующей легендарного полководца, который, по слухам, собирался вернуть Польше ее былую славу. В гостинице, куда вкатили его карету, две дамы умолили Дюрока, старшего адъютанта Наполеона и его гофмейстера, позволить им воздать честь герою. Дюрок вежливо согласился. Одной из этих дам была светловолосая, голубоглазая восемнадцатилетняя графиня Мария Валевска.

Наполеон, пораженный ее красотой, конечно, узнал ее, когда она появилась на большом балу, данном в его честь через несколько дней в Варшаве, где он обосновался в древнем дворце польских королей. Но от застенчивости юная девушка отказала ему, когда он пригласил ее на танец. Вне всякого сомнения, это разожгло его аппетит, и он преследовал ее несколько дней, с досадой и разочарованием получая отказы в ответ на письма и приглашения.

Мария Валевска, юная жена семидесятилетнего дворянина, была невинна, чрезвычайно сдержанна и набожна. Мысль о том, чтобы завести любовника, пугала ее. И хотя Наполеон не привык слышать «нет» в ответ на свои домогательства, в этом случае ему пришлось прибегнуть к посторонней помощи.

Князь Понятовский, глава движения за освобождение Польши, объяснил ей, сколь важно было бы для дела ее родины, если бы она стала любовницей всемогущего императора. Взволнованная до слез подобным обращением к ее патриотическим чувствам, она все еще упорствовала в своем отказе.

Эту историю стали обсуждать в городе; мужчины и женщины, знакомые и родственники объединились, чтобы выклянчить у бедной маленькой Марии согласие выполнить свой патриотический долг. Доведенная до отчаяния, бедняжка наконец позволила Дюроку проводить ее в покои Наполеона. Дюрок, который был одним из ближайших друзей Роджера, впоследствии рассказал ему, что, хотя эта пара провела наедине три часа, Мария все это время была в слезах и покинула комнату столь же невинной, какой вошла в нее.

Доведенный до крайнего отчаяния, Наполеон выложил свою козырную карту – послал своего драгоценного министра иностранных дел Талейрана поговорить с ней. Сей элегантный аристократ, бывший при прежнем режиме епископом, лидером либералов во время революции и ссыльным в годы Директории, в последние восемь лет стал одним из самых могущественных после Наполеона людей во Франции и недавно был наделен титулом князя Беневентского; он был не только хитрым как змей дипломатом, но и непревзойденным мастером в обольщении женщин. После того как все потерпели неудачу, он убедил Марию, что Бог благословил ее, подарив ей возможность послужить своей родине и в то же самое время согреть любовью самого могущественного человека на земле.

Наполеон всегда был добр и вежлив с женщинами и необыкновенно великодушен и щедр со своими любовницами. Его благородство и обаяние вскоре завоевали сердце Марии. Их счастливый союз длился несколько лет. Она была одной из немногих женщин, которых он по-настоящему любил, и с течением времени она родила ему сына.

Шарль Морис де Талейран-Перигор, внук графа Шале, не мог наследовать от своего отца титул маркиза, потому что, перенеся в молодости неправильно сросшийся перелом лодыжки и оставшись на всю жизнь хромым, был непригоден к службе в армии. Он сыграл самую значительную роль в жизни Роджера.

В девятнадцатилетнем возрасте Роджер был сильно избит и без сознания принесен в дом Талейрана. Прислушавшись к тому, как бредил его гость, Талейран узнал, что тот не был, как он предположил, французом, родившимся в Страсбурге и после смерти матери воспитанным ее сестрой в Англии, но на самом деле был сыном леди Мэри Брук и британского адмирала. Он сохранил секрет юноши и в течение многих лет верил, что Роджер, как это было довольно распространено в те дни, был иностранцем, решившим сделать карьеру в другой стране и полностью лояльным к ней.

Но в конце концов Талейран узнал, что Роджер оставался лояльным по отношению только к своей родине, и уже в 1798 году благодаря связям, которые у него были во Франции, он работал шпионом на британского премьер-министра. Но у Талейрана были две важные причины, которые удерживали его от того, чтобы арестовать Роджера. Во-первых, в годы Террора Роджер раздобыл для Талейрана документы, которые помогли ему сбежать из Франции. Во-вторых, с самого начала своей дипломатической карьеры Талейран имел тайную цель примирить Британию и Францию; он был убежден, что не может быть прочного мира в Европе, пока эти две могущественные державы окончательно не перестанут воевать.

Для своей эпохи Талейран был человеком уникальным: аристократ по рождению и воспитанию, он сохранил привычку одеваться в шелка и надевать на приемы пудреный парик, но при этом ухитрялся повелевать толпой решительных, выбившихся из низов людей, которых революция привела к власти. Циничный, корыстный, аморальный, он невозмутимо пробивал себе дорогу на поле боя и при дворе, хотя и ненавидел отправляться вслед за Наполеоном в его военные походы – на пути в Варшаву его карета на целую ночь застряла в снегу.

В Париже он жил в величайшей роскоши и, чтобы оплачивать колоссальные расходы, домогался огромных взяток от иностранных послов; однако эти подношения он взимал лишь за то, чтобы выслушать их просьбы, а не содействовать их удовлетворению – подобная практика была на протяжении многих столетий распространена в министерствах иностранных дел в каждой европейской стране. Он никогда не отрицал того, что он аморален, он мог насчитать множество красивых женщин, с которыми в то или иное время он ложился в постель. Но он был человеком огромной прозорливости, чьим постоянным стремлением было добиваться прочного мира и процветания Франции.

У большинства людей, придерживающихся подобных взглядов и находящихся на службе у господина, для которого война является жизненной необходимостью, давно бы уже опустились руки. Но не таков был Талейран. Снова и снова спокойно, хладнокровно, даже с явной охотой он склонялся под ударами бурь и вел переговоры о заключении соглашений, разработанных вопреки его советам; в нем не угасала надежда, что если он останется на своем посту, то придет время, когда он сможет упрочить положение Франции в ее естественных границах и добиться от других государств Европы дружеского к ней отношения.

Еще в октябре 1805 года Талейран направил из Страсбурга Наполеону тщательно продуманный документ. Его смыслом было то, что разрушение Священной Римской империи может только навредить Европе. Оставшись сильной, она могла бы служить противовесом Пруссии и противостоять диким варварским ордам России. После того как Наполеон с триумфом вошел в Вену, Талейран принял его политику, умоляя императора позволить поверженным австрийцам потихоньку уйти, а затем заключить с ними союз и таким образом избежать отделения Венгрии и ее объединения с царем.

Депеша Талейрана попала к императору сразу после Аустерлица; в этом сражении он нанес последний решающий удар по Австрии, а также разгромил русскую армию. Воодушевленный двойной победой, он отверг мудрый совет своего министра иностранных дел и наложил суровый штраф на императора Франца, забрав у него его венецианские и далматинские территории, а также и другие обширные земли, чтобы отблагодарить немецких князей, которые послали свои войска сражаться на стороне французов.

Тем летом он объединил тридцать шесть немецких князей и образовал под своим протекторатом Рейнский союз. Талейран послушно заставил их подчиниться, хотя воротил от них свой слегка курносый нос. Он и его австрийский коллега князь Меттерних прекрасно понимали, что такая разноперая рыба, собранная в одном котле, не может служить заменой сильной Австрийской империи.

Тем же летом Талейран снова попытался заключить мир с англичанами. Всю свою жизнь Чарльз Фокс был таким непоколебимым франкофилом, что его приход к власти этому способствовал, но переговоры зашли в тупик из-за будущего Сицилии.

Это была эпоха, когда Наполеон принялся разбазаривать старинные троны Европы. Совсем недавно он сделал своего старшего брата Жозефа королем Неаполя, своего младшего брата Людовика – королем Голландии, а своего зятя Иоахима Мюрата назначил великим герцогом Берга. Но до тех пор Жозеф владел землями в половине Королевства двух Сицилий. Король Фердинанд Бурбонский убежал из Неаполя на остров и под защитой британского флота удержал его. Наполеон настолько ненавидел королеву Каролину, жену Фердинанда, – старшую сестру-интриганку Марии-Антуанетты, – что решил отвоевать остров при первом же удобном случае и объявил его частью королевства Жозефа. Торжественно поклявшись защищать Бурбонов и связав себя этим словом, британцы не могли бросить их на произвол судьбы. Тогда же, в сентябре, страдающий чрезвычайным ожирением Фокс последовал за своим предшественником и многолетним оппонентом Питтом в могилу.

Затем развернулась стремительная Прусская кампания. После поражения при Йене и Аустерлице Фридрих Вильгельм стал просить о переговорах. И снова Талейран настаивал на том, чтобы император проявил милосердие к побежденным и связал их с собой союзом. Наполеон об этом и слышать не захотел. Союз – да, но не раньше, чем Пруссия отдаст половину своих территорий. Напрасно Талейран настаивал на том, что после полного поражения Пруссии и Австрии не останется силы, способной противостоять полчищам русских, которые заполонят Центральную Европу и вторгнутся во Францию. Но Наполеон, ставший к тому времени властелином Европы от Южной Италии до Балтики и от Карпатских гор до Северного моря, был слишком уверен в своем могуществе и способности разобраться с любой и каждой ситуацией, отказался его слушать. Пруссаки мрачно отступили на север и оказывали царю любую помощь, какую могли.

Снова пошел снег большими, пушистыми, тяжелыми хлопьями. Роджер еще плотнее закутался в свои меха и подумал, что скоро всему придет конец. В этот день при Эйлау французы получили ужасную взбучку, но никто не мог оспаривать военный гений Наполеона. Роджер поспорил бы на годовое жалованье, что еще до конца года с помощью одного из своих молниеносных маневров войск император застанет русских врасплох и нанесет им ужасное поражение. Но что потом?

Одна только Великобритания останется в боевой готовности, чтобы противостоять мощи европейского владыки. Но она находится в гораздо худшем положении, чем раньше, в начале войны. Так называемое «Министерство всех талантов» почти полностью состоит из слабых, некомпетентных людей, у которых нет твердой политики, и они постоянно ссорятся между собой.

Если наполеоновская континентальная блокада окажется действительно серьезной угрозой для британской торговли, интересы промышленников могут вынудить теперешнюю никчемную шайку правителей согласиться на унизительный мир. А если Наполеон добьется успеха в войне против русской армии, то у него не останется врагов, кроме Англии, и он переместит Великую Армию назад, в Булонь. В данный момент благодаря поражению при Трафальгаре вторжение наполеоновской армии в Англию немыслимо; но, получив в свое распоряжение любую верфь Европы, император сможет за год или два построить достаточно сильный флот, чтобы противостоять британским военно-морским силам. Великий Нельсон умер. Сможет ли его преемник нанести поражение французскому флоту, или – эта мысль невыносима! – гусары Лассаля и гренадеры Удино будут жечь и разорять мирные фермы Кента или Сассекса?

По мере того как падающий снег покрывал толстым слоем скрюченное тело Роджера, он понимал, что скорый конец неотвратим; но он старался подбодрить себя и посмотреть на вещи оптимистически.

Имеется и другая возможность. За последний год у императора развилась мания величия. Он полностью поверил в свою звезду и возомнил себя высшим существом, которое никогда не ошибается. Поэтому он резко сменил политический курс, отказавшись от дальновидной политики Талейрана. Недаром говорится, что гордыня до добра не доводит. Не только армии и правители Австрии и Пруссии были унижены поражением. Народы этих стран, бесчисленные тысячи людей внезапно стали гражданами иностранных государств, и были крайне возмущены судьбой, которую уготовил им Наполеон.

По крайней мере, есть шанс, что в патриотическом порыве они обратят свой гнев на угнетателей. Именно народ Франции в период с 1792 по 1796 год не только сверг монархию, но и бросил вызов, а затем нанес поражение хорошо обученным армиям Австрии, Пруссии, Пьемонта и Испании. Если Наполеон отвернется от них, – например, отвлечется на вторжение в Англию, – не могут ли немцы и астрийцы объединиться, вырезать французские гарнизоны, оставленные в их городах, и отвоевать свою свободу?

Фанатизм, присущий в прошлом республиканской армии, а также храбрость, позволявшая добиваться поразительных побед, навели Роджера на мысли о теперешней Франции, управляемой милостивой, но твердой рукой императора. В 1799 году, когда он стал первым консулом, страна находилась в состоянии анархии. Правосудия не существовало. У каждого муниципалитета был собственный закон, и каждого гражданина, который не сбежал за границу, откровенно грабили любыми возможными средствами. Дороги не приводились в порядок и постепенно стали почти непроезжими. Страна наполнилась шайками дезертиров, которые безнаказанно убивали и грабили. Церкви в городах превратили в игорные дома и бордели, половина домов была разрушена и кишела крысами, а улицы были завалены мусором и отбросами.

За год благодаря своей неистощимой энергии, преодолевающей любое препятствие, первый консул навел порядок во всей стране. Продажные муниципалитеты были заменены префектами, отчитывающимися только перед ним. Дороги были отремонтированы, снова стали ходить дилижансы по расписанию, города были очищены, открылись тысячи новых школ, правосудие было восстановлено, финансы упорядочены. То, что один человек смог достичь такого в столь короткий срок, было чудом. Наполеон-администратор вызывал у Роджера искреннее восхищение. Но не цена, которую пришлось заплатить стране за его услуги. Французский народ потерял свою с трудом завоеванную свободу. Благодаря ряду быстрых, ловких изменений в Конституции Бонапарт стал диктатором, чья воля не могла быть никем оспорена. Однако из-за того, что Наполеон навел порядок в этом хаосе и снова дал народу безопасность, французы безропотно приняли это новое иго.

Когда Роджер вспоминал те дни лихорадочных попыток вывести Францию из ужасающего беспорядка, в который она впала за десять лет революции и Директории, в его голове возникал образ еще одной личности.

Он вспомнил Жозефа Фуше. Если не считать Наполеона, именно он, наравне с Талейраном, в течение многих лет был одним из самых могущественных людей Франции. Он также был тем вторым человеком, который знал, что Роджер на самом деле сын английского адмирала.

Фуше был полной противоположностью Талейрана. Он начал свою карьеру как мирской учитель в религиозном ордене, тесно сдружился с Робеспьером и стал депутатом от Нанта в революционном Конвенте. В 1793 году он оказался самым жестоким и безжалостным среди якобинцев. Будучи комиссаром Невера, он разграбил кафедральный собор и отправил на гильотину бесчисленное множество буржуа. В Лионе он подавил мятеж либералов, заставил вырыть вокруг города траншеи, затем выстроил в ряд пойманных мятежников – мужчин, женщин и детей – вдоль этих траншей и расстрелял их шрапнелью из пушек.

В годы реакции во время Директории ему посчастливилось бегством сохранить свою жизнь. Находясь в сорока лье от Парижа, он зарабатывал на жизнь, разводя свиней. Каким-то образом ему удалось стать вербовщиком в армию, накопить небольшое состояние, а затем внезапно выплыть наверх в должности начальника полиции.

С первого года пребывания во Франции и до осени 1799 года между Роджером и Фуше существовала жестокая вражда. Оба имели друг на друга зуб и не упускали случая, чтобы позлословить друг о друге. Но во времена Брюмера, когда Наполеон попытался завоевать власть, их интересы совпали, и они прекратили вражду.

Роджер втайне объединял аристократа Талейрана и грубого демагога Фуше, потому что он знал, что Бонапарт станет «человеком с мечом», способным расчистить авгиевы конюшни, в которые превратилась Франция. Талейран тщательно готовил государственный переворот в Сен-Клу, а в это время Фуше закрыл ворота Парижа, предотвратив тем самым вмешательство войск, все еще лояльных Конвенту и Революции.

Получив от Бонапарта подтверждение своей должности начальника полиции, Фуше стал творить чудеса. Его шпионская сеть была всеобъемлющей. Его досье содержали подробные отчеты о каждом заметном французе на территории страны и за ее пределами. Он работал по восемнадцать часов в день и окружил себя обширным штатом высококвалифицированных подчиненных. Он знал о каждом зарождающемся заговоре и о каждом более или менее значительном любовном романе. Сам будучи якобинцем, он безжалостно уничтожал своих прежних коллег, если они были против Бонапарта. Он управлял огромной армией агентов, и его могущество возросло до такой степени, что его слово стало законом на всей территории Франции. Тем временем он успел сколотить себе огромное состояние.

К осени 1802 года он стал таким могущественным, что даже Наполеон его побаивался, и поэтому он снял его с должности и разделил его министерство на два. Но к лету 1804 года император неохотно начал понимать, что, когда он уезжает в свои военные походы, Фуше единственный мог бы предотвратить беспорядки во Франции, и поэтому он восстановил прежнее министерство полиции и предоставил Фуше чрезвычайные полномочия на случай любых непредвиденных событий.

Фуше был высок, мертвенно-бледен и выглядел как живой труп. Обычно он избегал смотреть в глаза собеседнику. У него были глаза дохлой рыбы, и, поскольку он всегда страдал от простуды, у него постоянно текло из носа. В отличие от Талейрана он был безразличен к одежде, его сюртук часто был покрыт пятнами. И в отличие от Талейрана он не проводил ночи в кровати с красивыми женщинами. Он был абсолютно верен своей скучной супруге, такой же уродливой, как он сам.

В 1804 году, когда Наполеон начал создавать новую аристократию для поддержки своего трона, он дал Фуше титул герцога д’Отранто.

Хотя Талейран и Фуше объединились, чтобы помочь генералу Бонапарту прийти к власти в качестве первого консула, их взгляды на жизнь различались, как вода и масло, и они ненавидели друг друга. Но Роджер, который испытывал глубокую привязанность к первому, восхищался вторым за его необыкновенную расторопность и деловитость и уже давно находился в наилучших отношениях с обоими.

По мере того как непрерывно идущий снег наметал большой сугроб над его меховыми шубами, конечности Роджера постепенно коченели. Ему очень хотелось спать, но он знал, что, если заснет, это будет конец. Он никогда не проснется. Он смутно сознавал, что менее безболезненной смерти не бывает. Но несмотря на это, пока мог, он инстинктивно продолжал бороться за жизнь в своем теле. Время от времени он сильно тер уши и лицо и молотил руками себя по груди, махал свободной ногой. Но постепенно он двигал ими все реже, а его память перепрыгивала с одного отрывочного эпизода на другой.

Он вспоминал свою божественную Джорджину в постели: вот она просит покусать ей ухо – она это обожала; он вспоминал себя, сердито говорящего с Питтом, который в 1799 году отказался от условий мира, предложенных Бонапартом; Роджер тогда заявил, чтобы тот оставил себе его жалованье и раздал его солдатам и морякам, раненным на войне; вспомнил тот вечер, когда на островке в Венецианской лагуне он без посторонней помощи спас Наполеона от шайки заговорщиков, которые намеревались его убить; ему вспомнилась сестра императора, прекрасная принцесса Полина, обнаженная, в своей парижской гостиной, умоляющая Роджера не побояться гнева ее брата и попросить ее руки; он вспомнил свой ужас и бешенство той темной ночью в Индии, когда он застал Клариссу умирающей в результате сатанинского культа, которому подверг ее злодей Мальдерини; Роджер вспомнил солнце и цветы Карибского моря, которые он так полюбил, когда женился на своей второй избраннице Аманде, там он некоторое время был губернатором Мартиники. Снова перед его внутренним взором возник образ Джорджины, весело играющей со своим сыном Чарльзом и дочерью Роджера Сьюзан, которая воспитывалась в раннем детстве вместе с юным графом. Потом к нему пришли воспоминания его собственного детства – вот он поит молоком из блюдечка ежика в саду их дома в Лимингтоне. Но вдруг воспоминания потускнели, и он заснул.

Он проснулся с криком оттого, что кто-то грубо тряс его за плечо. Голос что-то произнес на странном незнакомом языке. У Роджера было чутье к языкам. Он научился говорить по-русски от своей первой жены, прекрасной кошечки с нравом тигра Натальи Андреевны, жениться на которой его заставила Екатерина Великая; а в последние два месяца он стал немного понимать по-польски. Но этот язык не был похож ни на тот, ни на другой, но казался ломаным немецким. Он понял, что человек сказал:

– Здесь есть один живой.

Над ним склонились еще три человека. Они оттащили труп лошади с его ноги и проверили руками, целы ли его конечности, вероятно ища ранения. Когда они его отпустили, он оперся своим весом на больную ногу. Она подогнулась под ним, и с криком боли он рухнул рядом с лошадью.

Все его спасители были по глаза закутаны в меха. Один из них возвышался над другими, его рост был около двух метров. Нагнувшись, он поднес флягу ко рту Роджера и налил водки ему в горло. Огненная жидкость заставила его содрогнуться, но его сердце бешено застучало, восстанавливая кровообращение.

Выпрямившись, гигант заговорил с остальными на понятном немецком, но с сильным акцентом:

– У него сломана лодыжка. Но это пройдет. Отнесите его в фургон.

Оглядевшись, Роджер увидел, что снегопад прекратился. Вместо поля боя, испещренного темными фигурами убитых и раненых, перед ним была бесконечная белая равнина. Пока его то волокли, то тащили к фургону, он смог разглядеть холмики, под которыми лежали трупы русских и французов.

На опушке леса стоял крытый фургон. Совершенно не обращая внимания на его сломанную лодыжку, мужчины подняли и затолкнули его внутрь. Внутри была кромешная тьма, но Роджер почувствовал какое-то движение и понял, что, кроме него, там находится кто-то еще. Через мгновение хриплый голос произнес по-французски:

– Добро пожаловать в нашу компанию, товарищ. Ты здесь уже третий. Из какого ты полка и какое у тебя звание?

Наученный богатым опытом попадания в опасные ситуации, Роджер ответил не сразу. Но потом он решил, что ничего не выиграет, утаив свое имя, а правдивое признание может обеспечить ему лучшее обращение, поэтому он ответил:

– Полковник де Брюк, адъютант императора.

– Черт подери! – воскликнул другой голос. – Тот самый храбрый Брюк?

Роджер издал вялый смешок.

– Да, так меня называли. А вы кто?

– Сержант Жюль Фурнье, шестой батальон Императорской гвардии.

– Я рад, что попал в компанию старого солдата. А кто ваши товарищи?

Другой, более молодой голос тихо прозвучал в темноте, в его французском чувствовался немецкий акцент.

– Я Ганс Хоффман, полковник, рядовой 2-го Пехотного полка Нассау.

В ближайшие несколько минут Роджер узнал, что сержанту повредило коленную чашечку, а у рядового пулевое ранение в бедро. Оба страдали от сильной боли, но считали, что им повезло, что их спасли от неминуемой смерти от холода. Роджер разделял их чувства, и, как ни тяжело ему было сознавать себя военнопленным, он считал, что лучше быть подобранным немцами, чем русскими.

Через несколько минут в фургон втолкнули четвертое тело. Это был французский капрал стрелковой роты. В одной из атак Мюрата ему отстрелили большой палец на правой ноге, и он был сброшен с лошади. Он тоже сильно страдал от боли и, устраиваясь в фургоне, изрыгал проклятия в адрес своей жалкой судьбы. Они узнали, что его зовут Франсуа Витю и он родом из Марселя.

Двое из их спасителей, похожие на медведей в своих меховых тулупах, забрались в заднюю часть фургона, и он тронулся. Путешествие казалось нескончаемым, и каждый скачок неповоротливого экипажа доставлял раненым мужчинам мучения, так что они с трудом сдерживали стоны.

Наконец в предрассветных сумерках они смогли рассмотреть друг друга. Через полчаса фургон остановился. Четверых пленников бесцеремонно вытолкали на улицу и кинули в снег.

Посмотрев по сторонам, они увидели, что находятся на лесной поляне, в дальнем конце которой был виден небольшой мрачный замок. По обе стороны от него стояли большие сараи и конюшни. Роджер слегка удивился, не найдя лагеря для военнопленных, но он предположил, что под него отвели этот замок.

Волоча по снегу и подталкивая, пленных внесли в сарай, а не в замок. Посреди земляного пола в углублении мерцали раскаленные докрасна камни. По углам сарая были стойла с коровами. В одном конце сарая был чердак, забитый сеном.

Из кучи, наваленной у большой лестницы, один из мужчин подбросил на камни несколько веток, и огонь быстро разгорелся. Обрадованные теплом, исходящим от него, четверо пленников сгрудились вокруг огня.

Появились две женщины. Одна из них была высокая блондинка с грубыми чертами лица, с большой грудью, другая – сморщенная старая ведьма. Они принесли с собой тазы с водой и свертки грубого перевязочного материала. Они промыли и перевязали раны Роджера и других пленных. Затем гигант отнес их по очереди на чердак, развязал несколько тюков ароматного спрессованного сена и сделал им из него ложа.

Роджер был чрезвычайно изумлен. Во время той ужасной битвы много наполеоновских бойцов, должно быть, были взяты в плен; однако их не было видно. Когда гигант вместе со своими помощниками вошли в сарай и расстегнули свои меховые тулупы, под ними он не заметил никакой военной формы. Не находя ответов на свои недоуменные вопросы, Роджер заснул с дурным предчувствием испытаний, которые уготовила им судьба.

На следующий день пленники проснулись поздно, после полудня. Их разбудили высокий мужчина и странная женщина с большой грудью, поднявшись по лестнице к ним на чердак. Вместо меховой шубы на нем был кафтан. Он был не только высок, но и широкоплеч. Его соломенные волосы были взлохмачены, вздернутый подбородок был гладко выбрит. Глядя на французов сверху вниз, он ухмыльнулся, ударил женщину по заду и сказал на своем грубом немецком:

– Я барон Герман фон Знаменский, а это моя жена Фрида. Она будет перевязывать ваши раны, так что через некоторое время вы снова станете здоровыми людьми. На это уйдет несколько недель; но это не важно. К этому времени все ваши армии будут находиться глубоко на территории России либо царь отбросит их назад. В любом случае они будут слишком далеко отсюда, чтобы дать вам шанс быть спасенными одной из ваших армий.

Он на мгновение замолчал, затем, с ненавистью поглядев на них своими светло-голубыми глазами, выпалил:

– Вы, французские свиньи, и ваш самозваный император разорвали мою страну на части. Без всякой причины и обоснования вы наводнили ее полчищами саранчи, которая пожрала наши припасы. Вы украли на моих отдаленных фермах каждую голову скота, каждый центнер пшеницы.

Но вы четверо мне за это заплатите. Отныне вы мои рабы и будете работать на меня весь остаток своей жизни под приглядом моего надсмотрщика, восполняя ущерб, нанесенный мне и моим подданным вашим императором.

Глава 3 Беспросветное будущее

Сказанное им было столь ужасным, что его даже трудно было осмыслить. Одно дело, когда тебе не повезло, и ты стал военнопленным, но стать навсегда рабочим скотом этого белобрысого великана – совсем другое.

Некоторое время Роджер молчал. Бесполезно было обнаруживать свою ярость, поэтому он заговорил спокойным голосом:

– Я понимаю ваши чувства, барон, по поводу потерь, которые вы понесли во время этой кампании; но существуют лучшие способы восполнить их, чем задерживать нас здесь для работы на ваших землях. Я офицер и…

– Были, – презрительно усмехнулась женщина. – А теперь вы ничем не лучше любого другого мужчины, и, когда ваша лодыжка срастется, вы будете пахать и мотыжить землю для нас.

– Gnдdige Frau^[4]. – Роджер заставил себя улыбнуться. – Я не просто офицер. Я адъютант и личный друг императора. Прошу вас, сообщите ему, что я здесь. Я ничуть не сомневаюсь, что он захочет выкупить меня и трех мужчин, которых вы взяли в плен вместе со мной, за гораздо более крупную сумму, чем мы смогли бы наработать для вас за десять лет.

Барон хрипло засмеялся.

– Сообщить вашему кровожадному, помешанному на войне императору? А что потом? На следующий день он пришлет сюда эскадрон гусар, изнасилует женщин, уведет скот, меня повесит, а сарай и замок сровняет с землей. Вполне возможно, не правда ли? Нет, мой дорогой воробышек, вы останетесь здесь, а когда ваша лодыжка заживет, мы будем давать вам столько брюквенной похлебки по вечерам, сколько пота вы потеряете за день работы.

В данный момент, вероятнее всего, не о чем было больше разговаривать. Под неусыпным взором барона Фрида, энергично сотрясая своей огромной грудью, перевязывала им раны. Когда она закончила, по лестнице поднялся один из людей барона с огромной лоханью овощной похлебки. Лишь только он разлил ее по оловянным мискам, четверо пленников жадно набросились на пищу, несмотря на ее неаппетитный запах.

Глядя на них, барон дружески похлопал своего помощника по спине и сказал с улыбкой:

– Это Кутци, мой надсмотрщик. Будете его слушаться, как меня самого, иначе вам будет худо.

Кутци был небольшим худощавым мужчиной. У него была придурковатая усмешка, при которой обнаруживалась нехватка двух верхних зубов. За поясом он носил кнут с длинной кожаной плетью. Вытащив его, он шутливо огрел по очереди каждого пленника. Роджер почувствовал ожог от удара кнутом по икре и еле сдержал крик. Сержант перенес удар стоически. Молодой Ганс Хоффман громко застонал, а капрал Витю в ответ разразился бранью.

Барон и баронесса от души расхохотались; затем в сопровождении Кутци они спустились вниз и отправились в замок.

Немецкий был родным языком Хоффмана, а во время последней кампании Фурнье и Витю достаточно выучили немецкий, чтобы понять смысл сказанного бароном. Когда их тюремщики удалились, сержант пробормотал:

– Дьявол их всех побери. Что нам делать, полковник?

– Разработать план побега, – мрачно ответил Роджер.

– Вашей светлости легко это говорить, а как быть нам, мы ведь безнадежно изувечены ранами? – сказал Витю.

– Заткнись! – оборвал его сержант. – Иначе, когда мы вернемся, я накажу тебя за неуважение к офицеру.

Роджер временно решил не обращать внимания на нахальство капрала.

– Нам следует быть терпеливыми, – сказал он. – Ждать, пока наши раны заживут. Сейчас лучшей тактикой будет не доставлять этим людям никакого беспокойства и позволить им поверить, что мы смирились с нашей долей. Уже стемнело, и чем больше мы будем спать, тем быстрее выздоровеем. Обсудим все утром.

Больше они ничего не обсуждали, каждый остался наедине со своими мрачными мыслями. Каждый из них зарылся в сено, стараясь устроиться как можно более комфортабельно.

Все они проснулись рано. В первый раз Роджер принялся критически оценивать своих товарищей по несчастью и начал расспрашивать об их прошлом.

Сержант Фурнье был типичным старым солдатом, у него было отстрелено одно ухо, а его густые усы свисали вниз. Как заядлый санкюлот он сражался у Келлермана при Вальми, это сражение было поворотной точкой истории: французы просто с помощью быстрого маневра и точной пушечной стрельбы отбили атаку австрийцев, что привело в замешательство их командование и заставило отказаться от попытки вторжения во Францию. Во время победоносной Итальянской кампании 1796 года Фурнье служил в армии маршала Ланна, затем был переведен в Рейнскую армию, отличился в ходе великой победы генерала Моро при Хогенлиндене. Получил повышение и был переведен тогда в Консульскую, а теперь в Императорскую гвардию и с тех пор участвовал во всех сражениях Наполеона. Ему было сорок два года, но из-за множества морщин он выглядел гораздо старше. Он был семь раз ранен и награжден орденом Почетного легиона. Он был революционером старой закваски, однако боготворил Наполеона, а своего командира Императорской гвардии юного маршала Бессьера обожал. Роджер понял, что на него можно положиться.

Ганс Хоффман был ничтожеством. Он был один из многих тысяч подростков из Рейнской области, чьи земли были завоеваны Наполеоном, а они сами были призваны на военную службу и отправлены помогать Наполеону в его армию. Ганс втайне ненавидел французов, и, если бы ему представилась возможность, он бы дезертировал из армии, но ему не хватало смелости.

Капрал Витю был совсем не таков. Сын адвоката, известного в самом начале революции, он был хорошо образованным человеком под тридцать лет, женатым, успевшим обзавестись сыном. Но все это не помогло ему избежать внеочередного призыва в армию, который объявил Наполеон для пополнения поредевших рядов в своих войсках. У Витю были тонкие губы и горькая линия рта, длинный нос. Он много говорил, много знал и был агрессивен. Роджер вскоре понял, что по характеру он настоящий смутьян.

Когда они обсуждали свое положение, Витю заявил:

– Вот придет время, я рискну и попробую убежать. Но я не вернусь в армию.

– Вернешься! – сердито вскричал Фурнье. – Это твой долг, и я прослежу, чтобы ты это сделал.

– К черту долг! – заявил капрал. – Если бы речь шла о защите Франции, я бы снова воевал, как вы это делали при Жемаппе и Ватиньи. Но здесь, в этих чужих краях, какого черта мне здесь делать?

– Эти пруссаки сразу бросились бы через Рейн, если бы мы не дали им жару при Йене, а русские вслед за ними. Только дураки стали бы ждать, пока они смогут сражаться на своей родине, вместо того чтобы разбить врага на его территории.

– Ерунда! Никто из них не стал бы на нас нападать! Что бы они выигрывали, если бы начали войну? Ничего! С 1799 года Франции не угрожает никакая опасность. С тех пор мы являемся жертвой неуемных военных амбиций Наполеона. Он вытащил нас из наших домов и бросил в поход, заставил умирать с голоду, сражаться во всех частях Европы единственно ради своей славы, и мне все это надоело.

Роджер знал, что капрал выражает мнение большей части солдатской массы, но, как старший офицер, он не должен допускать таких замечаний, поэтому он сказал:

– Довольно, капрал! И Пруссия, и Россия – монархии. Если бы это было в их силах, они снова поставили бы во главе нашей страны короля. Если мы хотим удержать наши свободы, их следует победить.

– Свободы! – ухмыльнулся Витю. – Должно быть, вы ослепли за последние десять лет, полковник! Эпоха «Свободы, Равенства, Братства» так же далека от нас, как век обскурантизма. Все законы, введенные Конвентом, отменены или изменены, и новая Конституция VIII года, которую дал нам Бонапарт вскоре после того, как короновался в соборе Парижской Богоматери, превратила нас в расу рабов. А что касается Равенства, то, если бы люди, которые завоевали его для нас в девяносто третьем, могли увидеть, что происходит теперь, они перевернулись бы в своих могилах. Народные представители сделали из него императора, а из его братьев – королей. Его приспешники были большими сановниками, принцами, герцогами и тому подобное. Они украшали себя золотыми галунами, драгоценными камнями и перьями. Они жили в роскоши и добыли себе состояния, разграбив все страны, которые завоевали, в то время как нам, беднякам, платили только несколько франков в день и заставляли рисковать жизнью, чтобы они могли и дальше обогащаться.

– В ваших словах есть доля правды, – согласился сержант. – Но тем не менее я душой и телом предан императору. Он знает, что для Франции лучше, и никогда не даст пропасть своим людям.

– К тому же, – вмешался юный Хоффман, – я не думаю, что это правильно – заставлять людей из других стран сражаться за него. Там, где я родился, люди ни с кем не ссорились, голландцы тоже жили мирно, и итальянцы, и баварцы, но тем не менее нас в этой армии тысячи, мы годами сражаемся и находимся в походе, тогда как могли бы счастливо работать на наших фермах и виноградниках, могли жениться и содержать семью.

– Да, вам не повезло, – согласился Роджер. – Но вспомните, Франция освободила вас от вашего старого феодального строя, при котором все, кроме ваших дворян, были крепостными ваших наследных принцев. Франция дорого заплатила за это, лишившись за последние пятнадцать лет большей части своей молодой рабочей силы. Чтобы восполнить эту потерю, императору ничего не оставалось, как рассчитывать на своих союзников.

– Да, прежде все было вполне честно, – согласился Витю. – Тогда нам нужен был каждый человек, чтобы сражаться в Италии или на Мозеле. Но с тех пор все переменилось. Что Рейнская область или Голландия могут выиграть от того, что будут помогать завоеванию Польши? И что это была за кампания! Мы брели шатаясь, в грязи, в истрепанной в лохмотья форме, с трудом находя дорогу из-за метели. Это для вас, полковник, все хорошо и для штабных офицеров. Вы размещаетесь на постой в лучших домах городов, берете из каждого обоза с продовольствием все, что вам нужно, – еду и вина, ходите по роскошным балам, бегаете за женщинами. А тем временем нам приходится вытрясать душу из этих несчастных крестьян, чтобы раздобыть хоть немного пищи, чтобы унять урчание в животе, и спать в таких холодных сараях, что порой наши товарищи за ночь замерзают до смерти.

Роджер знал, что все это правда, но он также понимал, что единственную надежду на побег может дать только признание всеми остальными его лидерства, поэтому он сдержанно согласился, что последнее время армия переживает особые трудности, отметив, что в этом нет вины императора, а виновата чрезвычайно бедная и малонаселенная страна, в которой они ведут бои.

В последующие дни нелюбезная баронесса Фрида регулярно приходила, чтобы перевязать их раны, а Кутци приносил два раза в день бадью с похлебкой, в которой иногда попадались куски мяса, и по их сладковатому запаху Роджер предположил, что это была конина. Поскольку сильный холод сохранял дохлых животных от разложения, он не сомневался, что крестьяне во всей округе, а также уцелевшие из всех армий, оставшиеся в этой местности, питались этим мясом.

На третий день их пребывания на чердаке обнаружилось, что от глубокой раны в ногу у юного Хоффмана началась гангрена. Поскольку врача найти было невозможно, то с этим ничего нельзя было сделать. В течение нескольких часов он бредил по-немецки и на четвертый день умер.

Большую часть времени, пока они залечивали свои раны, они разговаривали в основном о тех кампаниях, в которых им пришлось участвовать, и о маршалах, под началом которых они служили. Все восхищались Ланном, Неем и Ожеро, которые неизменно вели свои войска в бой в полном обмундировании, на груди у них блистали звезды и ордена.

Бесспорно, Ланн был мастером самых славных штурмов в армии. Он был ранен дюжину раз, но при виде крепости, которую нужно было занять, размахивал саблей и был первым, кто взбирался по приставной лестнице на бастион неприятеля.

Рыжеголовый Ней был не только наиболее способным тактиком, но у него не было иных стремлений, как завоевать славу, и, чтобы добиться этого, всякой мало-мальски важной атакой он руководил сам.

Ожеро, крупный мужчина, неразборчивый в средствах, вышедший из рядов «гамэнов» революции, заядлый дуэлянт, которого уже никто не решался задирать, завоевал обожание своего корпуса. Они с Ланном оставались закоренелыми революционерами. Они слыли сквернословами и прилагали нечеловеческие усилия к тому, чтобы скрыть свое неодобрение Бонапарта за то, что он стал императором. Однако он слишком ценил их военные способности, чтобы избавиться от них.

Мнения о толстом гасконце Бернадоте, который отказывался подчиняться требованиям новой моды и продолжал носить длинные волосы, разделились. Он был единственным старшим генералом, который отказался поддержать Бонапарта во времена переворота. А во времена Итальянской кампании они откровенно выражали недовольство друг другом. В теперешней кампании он уже несколько раз опаздывал ввести свой корпус в действие; но бесспорно он был очень способным военачальником, и его любили и офицеры, и солдаты за то, как он о них заботился.

Ни Фурнье, ни Витю не смогли найти для Даву ни одного доброго слова. Он был холодный, жесткий человек и поддерживал самую строгую дисциплину во всей армии. Его единственным удовольствием, если представлялась возможность, были танцы. Все остальное время он тратил на то, чтобы вешать подозреваемых в шпионаже и раздавать наказания всем кому попало, в особенности старшим офицерам, которые как-либо нарушили его правила.

В течение короткого времени Роджер сам натерпелся от Даву, поэтому ему было за что его не любить. Но, несмотря на это, он уважал и восхищался этим самым непопулярным из маршалов. Как бы все другие ни были компетентны и фантастически храбры, Роджер пришел к убеждению, что единственным их преимуществом над прусскими или австрийскими генералами, которым они нанесли поражение, была их молодость и энергия. Даву же был исключением. Он не только был абсолютно предан императору, но и всесторонне изучил новые методы ведения войны Наполеона, освоил их и применял.

Император, всегда ревновавший к военным успехам своих подчиненных, в депешах в Париж описал сражение при Ауэрштедте как простой отвлекающий маневр во время битвы при Йене. Но Роджер был знаком с фактами. Хотя Даву находился в полной изоляции, он блестяще управлял своим корпусом и нанес поражение половине прусской армии. И тем самым продемонстрировал свой талант руководителя и солдата.

О ярком, цветистом Мюрате Фурнье и Витю сошлись во мнениях. Военная форма, недавно разработанная великим герцогом Берга для себя самого, возможно, была слишком эксцентричной, но и весь расшитый золотыми галунами, с развевающимися над головой перьями, он без малейших колебаний несся впереди своих кавалерийских полков против превышающей их численностью пехоты или против батарей, ведущих массированный огонь. Он был ранен несколько раз, но не слишком тяжело, и это не мешало ему гарцевать впереди своей конницы и добывать Наполеону все новые победы.

Роджер считал его пустоголовым, тщеславным глупцом, чьим единственным достоинством была беззаветная храбрость; и в политическом отношении он был бы ничем, если бы не женился на умной и болезненно тщеславной сестре Наполеона Каролине.

Героем Витю был Массена. Быть может, на пристрастия капрала повлиял тот факт, что маршал тоже родился на юге Франции – в Ницце. Но бесспорно, это был один из величайших солдат наполеоновской армии. В 1799 году, когда Наполеон все еще не вернулся из Египта, Массена удержал бастион в Швейцарии от натиска превосходящих сил, разбил врагов Франции и спас ее от вторжения неприятеля. Затем вместе с Сультом и Сурье, которые были его заместителями, он осадил Геную, гарнизон которой страдал от голода, а население было настроено враждебно, к тому же, изнуренный английским флотом, он не отступал ни на шаг в течение многих недель. Таким образом он удержал за пределами города сильную австрийскую армию, дав возможность Наполеону выиграть решающую битву при Маренго.

Массена все еще находился в Италии. Наполеон присвоил своему приемному сыну Эжену Богарне титул вице-короля, но господствовал на севере маршал, он требовал от городов большие суммы для поддержания своих войск, большая доля от этой дани осела в карманах маршала. Тем временем благодаря его обаянию и щедрости в раздаривании краденых драгоценностей у него не было отбоя от красивых итальянских женщин, желающих разделить с ним ложе.

В Центральной Италии маршал Макдональд господствовал над тем, что прежде называлось Папской областью. Ниже на юге слабоумный король Фердинанд и его вечно интригующая супруга, королева Каролина? опрометчиво пригласили в Неаполь англо-русские силы численностью в 20 тысяч человек, тем самым разорвав договор, по которому Франция соглашалась отвести свои войска.

Наполеон, сам будучи коварнейшим человеком, выл от ярости из-за того, что на этот раз ему отплатили его собственной монетой, и приказал талантливому Гувьену Сен-Сиру свергнуть Бурбонов с их трона. Последний поспешно сделал это, вынудив их сбежать на Сицилию.

К тому времени Бонапарт решил, что недостаточно ему одному носить корону для того, чтобы повлиять на древние династии Габсбургов и Романовых или даже не столь древние, как Гогенцоллерны и англо-германские Гвельфы. Поэтому он уговорил своего старшего умного, доброго, лишенного честолюбия брата-юриста Жозефа стать королем Неаполя.

Можно себе представить, как завидовали французские войска, участвующие в холодной кампании в Польше с ее покрытыми льдом озерами, обедневшими деревнями и ужасными метелями, своим собратьям, до бесчувствия напивающимся вином и греющимся на солнце в Италии. Однако, куда бы ни заставляла императора идти его решимость стать владыкой Европы, у них не было выбора, как только следовать за ним.

Сколько бы Роджер и его товарищи по несчастью ни оплакивали свою судьбу, они вынуждены были ей покоряться. Во всяком случае, им повезло, они остались живы, а по мере того, как их раны заживали, у них появилась надежда, что они смогут найти способ сбежать, перехитрив белобрысого великана барона Знаменского, который держит их в плену.

Баронесса Фрида слабо разбиралась в медицине, но ее знаний хватало для того, чтобы содержать их раны в чистоте, перевязывать расколотую коленную чашечку сержанта и держать в лубке сломанную лодыжку Роджера.

Поэтому через две недели они уже могли кое-как передвигаться. Основание оторванного пальца Витю зажило, хотя иногда и побаливало. Таким образом, все трое ужасно хромали. Но барон Знаменский решил, что они уже достаточно поправились, чтобы приносить пользу, поэтому их заставили работать: пилить бревна на первом этаже сарая.

Кутци стоял рядом и, когда их усилия ослабевали, с удовольствием подбадривал то одного, то другого быстрым ударом кнута по спине. Фурнье и Витю разражались бранью и оскорбляли его. Роджер переносил наказание молча. По натуре он не был мстительным, но, потея над пилой, он обещал себе, что рано или поздно придумает для Кутци ужасную смерть.

Но как это устроить? Смерть барона и его прихвостней – это была непростая задача. Бежать из замка было почти невозможно с их ранами, барон с его людьми легко бы их догнали.

Днем и ночью обдумывал Роджер эту проблему, пока не пришел к выводу, что нет никакой надежды ему с его двумя товарищами победить полдюжины немцев; но если получилось бы поймать барона, то у них появился бы шанс обмануть остальных, лишенных руководства, и добиться их покорности.

Наконец в начале марта ему пришла в голову мысль, как устроить ловушку для барона. Пилы, которыми они делили на поленья стволы сосен и лиственниц средней величины, могут в руках умелых людей стать опасным оружием, но, когда ими пользуются едва пришедшие в себя полуинвалиды, с трудом волочащие ноги, опасности никакой нет, поэтому, когда заканчивался рабочий день, пилы вешались на стену на первом этаже сарая.

Будучи почти калеками, они не смогли бы далеко уйти от своих преследователей, поэтому на ночь их оставляли без охраны, и им ничто не мешало взять пилу и поднять ее наверх, на свой чердак. План Роджера был таков: они должны были выпилить в полу чердака часть досок, образовав люк, который держался бы на задвижке; если бы ее убрали, крышка люка открылась бы вниз.

При таких ограниченных средствах задача была весьма сложной. К тому же, чтобы люк не обнаружили, надо было места спилов и снизу и сверху замаскировать грязью и упрятать устройство, открывающее люк, и веревку, идущую от люка к потолку.

На все это у них уходило по нескольку часов три ночи подряд, и, когда все было закончено, Роджер вовсе не был уверен, что план сработает. Он рассчитывал на то, что барон испытывает особое удовольствие, издеваясь над своими пленниками и делая оскорбительные замечания об их стране. Очень часто во время обеда или ужина Знаменский поднимался по лестнице на чердак и проводил там минут десять, дразня их и насмехаясь по поводу того, что они никогда больше не увидят своего дома; он с ухмылкой разглагольствовал о том, что, поскольку всем известно, что французские женщины – шлюхи, они могут не сомневаться, что их милашки прекрасно проводят время с целой кучей любовников.

Люк был пропилен на том месте, где обычно стоял барон, ухмыляясь до ушей, тряся клочьями своих пшеничных волос и произнося свои глумливые монологи. Вопрос состоял в том, что произойдет после того, как Роджер отпустит веревку и крышка люка упадет вниз.

Из-за проходящей балки они могли сделать люк шириной около 76 сантиметров, а Знаменский был высоким и крупным человеком. Однако, поскольку у него не было толстого живота, были шансы, что он не застрянет в отверстии; но сколь серьезно он покалечится, упав на твердый пол сарая? Хотя он свалится с высоты около четырех метров, трудно надеяться, что он свернет себе шею, ведь ясно, что он упадет на ноги. Но он может сломать ногу или, если повезет, спустившиеся вниз пленники смогут вывести его из строя, пока на его крики не сбегутся люди.

На следующий день после того, как они закончили люк, пленники ждали с почти непереносимым волнением, когда придет барон Знаменский, чтобы по обыкновению насмехаться над ними. Но их ожидание не оправдалось. И на другой день он не появился во время обеда, и они уже начали опасаться, не надоело ли ему их дразнить. Наконец настал вечер, и они с бьющимся сердцем услышали его тяжелые шаги на лестнице. Однако и тут оказалось, что какой-то злой рок предупредил его об опасности. Вместо того чтобы занять свою обычную позицию, с широко расставленными ногами и руками на бедрах, то ухмыляясь, то злобно глядя на них, он без устали ходил взад-вперед, изредка что-то бормоча. Ясно было, что у него что-то нехорошее на уме, и через некоторое время он все им выложил.

– Слушайте, вы, французские собаки, – выпалил он на своем гортанном немецком языке. – Если вы услышите всадников, скачущих в сторону замка, и много голосов, не воображайте, что это ваши люди, и не поднимайте шум, зовя на помощь. В окрестностях много казаков, и это могут быть только они. Если они найдут вас здесь, они заберут вас в лагерь военнопленных. Но я этого не допущу. Вы будете работать на меня. Работать, пока не упадете. Поэтому я пришлю Кутци с ружьем. Он теперь будет ночевать здесь. Если появятся казаки, первый из вас, кто начнет их звать, получит горсть свинца в живот.

Кончив говорить, он остановился посреди люка. Роджер сильно дернул за конец невидимой веревки, которую держал в руках, и крышка люка с шумом обрушилась.

Барон широко разинул рот, вытаращил глаза, и его светлые волосы, казалось, отделились от черепа, когда он рухнул вниз. Но, широко расставив руки, он сумел удержаться над дырой.

Пленники тайно запаслись чем-то вроде коротких дубинок из неотесанного дерева. Понимая, что исполнить свой план они могут либо теперь, либо никогда, они одновременно бросились на барона. Сержант первым нанес удар, затем Роджер. Каждый из этих ударов мог бы наповал убить человека, но тевтонский череп обладал железной прочностью и к тому же был защищен копной волос. Знаменский лишь издал крик, дико заморгал и, чтобы защитить себя от третьего удара, который ему готовился нанести Витю, он внезапно перестал опираться на края люка локтями и исчез из вида.

– За ним! – закричал Роджер и вместе со всеми бросился вниз по лестнице.

Они нашли барона на коленях на полу сарая. Он старался подняться, но, очевидно, у него была сломана нога. С воплем ярости и боли, с ненавистью в бледно-голубых глазах, он вытащил большой охотничий нож из-за пояса кафтана. Было ясно, что он еще не побежден, а любой из них, кто подойдет близко, чтобы прикончить его, не сможет увернуться от удара его ножа.

Решение пришло капралу Витю. Схватив трехметровый ствол лиственницы, он воспользовался им как копьем и ринулся на скорчившегося Знаменского. Заостренный конец ствола вошел ему в горло. Из шеи хлынула кровь, он упал назад. Фурнье наклонился над ним и принялся наносить удар за ударом своей дубинкой по черепу, пока барон не замер неподвижно.

Хромая на бегу, Роджер добрался до двери сарая и, приоткрыв ее, выглянул наружу, боясь, что крики барона всполошили Кутци или кого-нибудь еще в замке. Но никого не было видно.

– А теперь что, полковник? – прокричал сержант, все еще задыхаясь от напряжения.

– Когда Знаменского хватятся в замке, кто-нибудь придет, чтобы посмотреть, что его задержало, – быстро проговорил Роджер. – Кто бы это ни был, мы нападем на него и прибьем. Вероятнее всего, это будет женщина или Кутци. К тому времени остальные усядутся ужинать, потом пойдут спать. Если повезет, они до утра не узнают о том, что произошло. Но Кутци придет сюда наверняка. Барон приказал ему ночевать здесь и стеречь нас с ружьем.

Наступили сумерки, и, напряженно прислушиваясь, они стояли в тени, один с одной стороны двери, двое с другой. Время тянулось нескончаемо, и все трое понимали, что, возможно, их отчаянная попытка не удастся. Кутци может прийти с одним-двумя приятелями для компании, и нет никакой надежды, что им удастся захватить более одного человека врасплох. У всех людей барона были ножи, и они не колеблясь воспользовались бы ими. Трое искалеченных мужчин, вооруженные лишь дубинками, имели мало шансов выйти победителями из подобной схватки, и они знали, какую цену заплатят в случае своего поражения. Несомненно, за убийство своего мужа баронесса прикажет их убить, и, скорее всего, это будет мучительная смерть.

Им показалось, что они ждали целый час, однако прошло не больше пятнадцати минут, когда они услышали звук приближающихся шагов и свист. Они с облегчением поняли, что к сараю направляется Кутци – его щербатость придавала свисту особое звучание. Но был ли он один? От этого зависело все. Но они не осмеливались выглянуть наружу, потому что он мог бы это заметить и понять, что они спустились с чердака и устроили ему засаду.

Откуда-то сверху в сарай пробился луч света. В следующий момент, ничего не подозревая, вошел Кутци. Он нес под мышкой ружье, а в левой руке зажженный фонарь. Он даже не успел вскрикнуть. Ему на голову с одной стороны опустилась дубинка сержанта, а с другой стороны – дубинка капрала. Хотя на нем была меховая шапка, удар сбил его с ног. Колени его подкосились, он бросил ружье, фонарь и упал.

– Что нам делать с этой свиньей? – спросил сержант. – Редко я встречал подобных подлецов. Грех было бы убивать его на месте. У меня до сих пор побаливают раны от его кнута. Я предлагаю дать ему прийти в себя, а затем забить до смерти.

– Я с вами согласен, – поддакнул Витю. – Однако было бы лучше положить его ногами на раскаленные камни и держать, пока он не потеряет сознание, а затем бросить его всего в огонь и сжечь дотла.

– Нет, – резко ответил Роджер. – Если мы станем всем этим заниматься, на его крики сбегутся его сотоварищи. К тому же мы не можем понапрасну тратить время. Хотя я согласен, что негодяй должен умереть.

– Придумал! – воскликнул Витю. – Мы заткнем ему рот, свяжем, привяжем его руки за спиной к коленям и бросим его свиньям.

Фурнье засмеялся:

– Отличная мысль. Свиньи любят человечину. Я слышал о детях, которые падали в хлев, и эти твари съедали их в один миг, прежде чем кто-нибудь успевал их хватиться.

Без лишних слов двое подчиненных принялись срывать с находящегося без сознания Кутци его одежду.

Роджер хотел было вмешаться, но он понимал, что его товарищи возмутятся любым проявлением милосердия с его стороны к этому пруссаку, который с восторгом бил кнутом всех троих; он решил, что быть сожранным свиньями – менее болезненная смерть, чем быть заживо сожженным. Поэтому он предоставил младшим чинам осуществить их замысел.

Раздетого, связанного Кутци, с кляпом во рту, не способного издать даже тихого бормотания, выволокли из сарая и бросили в хлев к хрюкающим свиньям. Никогда в жизни не доводилось Роджеру присутствовать при более жестоком зрелище, но он прекрасно понимал, что его собственное выживание зависит от желания капрала и сержанта подчиняться его приказам, а тут, даже если бы он был самим архангелом Гавриилом, он был бы бессилен против их стремления убедиться, что смерть Кутци будет медленной и ужасной. Подобный метод сведения старых счетов вызывал у них радость и счастливый смех; нужно было смириться, чтобы они были готовы в дальнейшем безропотно выполнять приказы Роджера.

Отделавшись от барона и Кутци, они снова несколько минут напряженно прислушивались. В противоположной от замка стороне, но несколько ближе к нему, находилось помещение, в котором, как они знали, жили крепостные. Оттуда слабо доносились звуки печальной, но мелодичной песни.

Удовлетворенный этим, Роджер направился к другому сараю, в котором находились лошади. Там было семь лошадей. Выбрав из них три, он подсыпал им овса, а затем запряг их в тройку; упряжь они притащили из соседнего каретного сарая.

У него не было ни малейшего представления, где находится французская армия, но, сориентировавшись по звездам, он решил направиться на юго-запад, понимая, что, если им удастся в этом направлении избежать встречи с неприятельским патрулем, они рано или поздно доберутся до своих соотечественников.

Отвязав колокольчики, которые висели под дугой над шеей средней лошади в тройке и позванивали при езде, они влезли в повозку. Роджер взял в руки вожжи, и они поехали.

Взошла почти полная луна, и в ее отраженном от снега свете было все видно почти как днем. Когда тройка быстрой рысью выехала из-за деревьев, окружавших замок, Роджер увидел вдалеке черное пятнышко, быстро продвигающееся через белую замерзшую равнину. Почти сразу он сообразил, что это отряд всадников и они едут в их сторону. С внезапным ужасом он понял, что, по-видимому, казаки, которых опасался барон, решили навестить замок. В тот же самый момент Фурнье закричал:

– Это казаки! Я узнал их по малорослым лошадям!

Сильно натянув ближайшую к нему вожжу, Роджер заставил тройку почти развернуться вокруг собственной оси, желая сделать поворот и уехать в противоположном направлении, пока они не столкнулись нос к носу с русскими. Он мог только надеяться, что на фоне темных деревьев их тройка останется незамеченной. Пустив лошадей галопом, они мчались под прикрытием деревьев.

Казалось, что их маневр удался. Но вдруг сзади него Витю закричал:

– Боже мой! Они нас увидели. Они тоже сменили направление.

Роджер бросил быстрый взгляд через плечо. С рыси отряд перешел на легкий галоп. Их было около двадцати всадников, и на некотором расстоянии впереди ехал высокий офицер, который кричал, чтобы тройка остановилась.

Мгновение Роджер думал выскочить из повозки и броситься в лес, но далеко бы они не убежали со своими увечьями, если бы, конечно, казаки захотели их преследовать. А если и нет, долго бы они продержались без пищи и убежища, неспособные к пешей ходьбе в этом промерзшем лесу?

Поняв, что им не сбежать, Роджер отпустил поводья и остановил тройку. Он гневно ожидал, пока казаки, низко склонившись над своими малорослыми лошадками, с дикими криками радости неслись к их тройке. Отлично владея верховым мастерством, они резко осадили своих лошадей и замерли как вкопанные.

Наклонившись со своего седла, офицер спросил у Роджера по-русски:

– Кто вы такие? Почему хотели от нас убежать? Куда вы направляетесь?

Роджер достаточно хорошо знал русский, чтобы ответить ему:

– С вашего позволения в Вильно, господин.

Сколь ни испачкана и ни изорвана была их военная форма, в них легко было опознать французов.

Хлопнув себя по бедрам, офицер от души расхохотался:

– Что? По направлению к главному штабу неприятеля? Вы думаете, что я этому поверю? Вы французы и мои пленники.

Глава 4 Отчаянная попытка

Спорить было бесполезно. Если Роджер мог бы в крайнем случае сойти за литовца или украинца, который снял французскую форму с мертвого воина, он никак бы не смог объяснить, кто его спутники.

Поскольку он смиренно опустил голову, офицер сказал:

– Мы направляемся в замок барона Знаменского. Это не такое уж плохое место для ночлега. Поверните вашу тройку и езжайте за нами.

Роджер сделал, как им было велено, но, когда их маленькая кавалькада направилась в просвет между деревьями, ведущий к въезду в замок, ему внезапно пришла в голову мысль, которая заслонила собой все остальное. Она настолько испугала его, что мгновенно кровь отхлынула от его лица.

Отказаться от надежд вырваться на свободу и попасть в плен к русским было само по себе достаточно неприятным. Но возвращение в замок неизбежно приведет к обнаружению тела барона, и ни у кого не будет сомнений в том, кто его убил. Фрида, тряся огромным задом и грудью, будет вопить и требовать отмщения, и Роджер был убежден, что офицер казаков не откажет ей в этом, немедленно приказав расстрелять Фурнье, Витю и его самого.

Спустя десять минут, когда они оказались около замка, Роджер увидел, что его наихудшие ожидания, по-видимому, оправдываются. Несколько зарешеченных окон нижнего этажа были освещены, и кучка людей с фонарями двигалась по направлению к большому сараю.

Как только кавалькада остановилась около Фриды, грудь которой вздымалась от рыданий, а прекрасные длинные волосы развевались на ветру, она подбежала к офицеру, отчаянно ругаясь на немецком языке. Следом за ней шли двое мужчин, неся грубые носилки, на которых лежало тело барона. Указав на него, а потом на Роджера и его товарищей, женщина объявила, что они убийцы ее мужа, и потребовала, чтобы их отдали ей для наказания, которое полагается за такое чудовищное преступление.

Большую часть ее требований русский офицер не понял, потому что она обращалась к нему по-немецки, но труп и тирада Фриды, направленная против пленников, вместе с тем фактом, что он поймал их убегающими из замка, не оставили у него сомнения в том, что произошло.

В подобной ситуации, когда их вина была столь очевидна, у Роджера было лишь одно слабое преимущество. По крайней мере, он мог говорить на неплохом русском языке и таким образом свободно общаться с человеком, в руках которого была их судьба. Когда баронесса наконец замолчала, чтобы набрать воздуха, он спокойно сказал офицеру:

– Конечно, мы убили эту свинью-пруссака. И я даже не буду оправдываться, говоря, что мы сделали это в целях самозащиты. Мы преднамеренно поймали его в ловушку и убили. Если бы вы попали в наше положение, вы бы сделали то же самое. Никогда не встречал подобного чудовища, он заслужил свою участь.

Русский удивленно посмотрел на него:

– Значит, вы признаетесь, что убили его? Я полагаю, вы понимаете, что, если вы не представите какое-то необыкновенное оправдание вашему поступку, я прикажу вас повесить.

– Офицеров, – спокойно заявил Роджер, – не вешают, а расстреливают.

– Верно, – согласился казачий офицер. – И хотя ваши эполеты и галуны сорваны с вашей формы, по вашим манерам и речи я могу понять, что вы не простой солдат. Но чин не дает права на убийство. Я гетман Сергей Дутов. А вы кто?

Роджер наклонил голову, чтобы скрыть блеск надежды, появившийся в его глазах. Значит, он имеет дело не с простым, вышедшим из низов казачьим офицером, но с гетманом – дворянином, с которым он может найти общих знакомых. Что ж, это поможет перевесить чашу весов и спасти его от расстрельной команды. Он поднял голову и гордо произнес:

– Я полковник шевалье де Брюк, командор ордена Почетного легиона, адъютант его величества императора Наполеона.

– В самом деле! – воскликнул гетман. – Значит, вы очень важный пленник. Настолько, что можно оставить в стороне это дело с убийством барона Знаменского.

– Я не ожидал, что так получится, – пожал плечами Роджер. – С вашего позволения, я предложил бы всем проехать в замок и там обсудить все за бутылкой вина.

– Клянусь святым Николаем Угодником! – засмеялся русский. – Вы, однако, хладнокровный человек. Но вы подали отличную идею. Мне не повредило бы что-нибудь согревающее.

Баронесса и ее слуги ни слова не поняли из их разговора. Она снова принялась кричать на Роджера, указывая на тело своего мужа. Роджер повернулся к ней и резко сказал:

– Замолчи, женщина! Этот русский дворянин требует пищи и вина для себя и своих людей. А потом он намерен расследовать обстоятельства смерти вашего мужа. А после этого, возможно, он расстреляет меня и моих товарищей.

Смягчившись от таких слов, баронесса повела их в замок и отдала приказания своим слугам подать еду и вино. Фурнье и Витю, оба очень встревоженные, были помещены казаками в высокий, скудно обставленный центральный зал, в котором единственным украшением были изъеденные молью головы оленей, медведей и рысей на стенах. Гетман и Роджер последовали за баронессой в смежную с залом столовую. Там была ужасная мебель из желтой сосны, и стоял застарелый запах пищи и собачьей мочи.

Неуклюжий слуга принес графин франконийского белого вина. Затем под неусыпным взглядом баронессы мужчины начали свой разговор. Русский дал понять, что намеревается вынести окончательный приговор, если Роджеру не удастся убедить его, что у него были достаточно веские основания самому свершить правосудие над бароном. Никогда прежде Роджер так ясно не сознавал, что его жизнь зависит от ловкости его языка. Если он не сможет убедить гетмана, что он не убивал Знаменского, а казнил его, Фурнье, Витю и он еще до наступления утра встретят свою смерть.

Но прежде всего Роджер постарался как можно дольше оттягивать расследование; он расспрашивал Дутова, когда тот в последний раз видел князя Петра Ивановича Багратиона, главнокомандующего русской армией, по происхождению немца^[5].

Дутов хорошо был знаком с Багратионом; к его удивлению, оказалось, что Роджер тоже хорошо был с ним знаком. Затем он стал справляться о других друзьях и знакомых, которых он завел во время своего последнего пребывания в Санкт-Петербурге: о графе Александре Воронцове, брате русского посла в Лондоне, о капитане Мизянове из Семеновского полка Императорской гвардии, о бывшем премьер-министре графе Палене, в чьем загородном имении он провел целый месяц, и даже о самом царе Александре I, которому был представлен.

На Дутова не могло не произвести впечатления, что этот загнанный, изможденный француз был вхож в круг наивысшей знати его страны, а Роджер принялся описывать, какому ужасному обращению подвергался он и его сотоварищи у барона Знаменского. Но баронесса, которая мрачно и со всевозрастающей яростью взирала на то, как гетман с сочувствием выслушивает рассказ Роджера, внезапно вмешалась с бешеной руганью на исковерканном немецком. Поскольку она не умела объяснить дела словами, она указывала пальцем на Роджера и жестом пыталась изобразить, что его надо повесить.

Русский ободряюще покивал в ее сторону, погладил свои пышные усы и сказал:

– Полковник, все, что вы мне рассказали, не оставляет у меня сомнений в том, что вы жили в Санкт-Петербурге, пользовались там дружбой многих могущественных и знатных людей и что вы являетесь аристократом и в то же время храбрым солдатом. Кроме того, я испытываю к вам глубокое сочувствие за то грубое обращение, которому вы здесь подвергались. Но все же остается факт, что всего несколько часов тому назад вы вместе с вашими товарищами заманили в ловушку владельца этого замка и предали его чрезвычайно мучительной смерти. За такое преступление, как бы мне лично ни было жаль, вас и ваших товарищей придется расстрелять.

Роджер вздохнул и развел руками типично французским жестом.

– Поскольку вы подобным решением выполняете свой долг, мне не на что жаловаться. Во-первых, готовы ли вы признать, что как частное лицо барон был вправе удерживать меня, сержанта Фурнье и капрала Витю в качестве пленников?

Дутов отрицательно покачал головой:

– Нет, ни в коей мере. Он должен был сразу же передать вас и ваших товарищей в ближайший прусский или русский штаб.

– Хорошо. И вы готовы согласиться, что мы имели право совершить побег, если бы нам это удалось?

– Любой военнопленный, который не дал слова, имеет такое право, но способом получения свободы не должно быть совершение преступления.

– Но обстоятельства сложились чрезвычайные, – пытался спорить Роджер. – Это чудовище заставило своих людей подобрать нас на поле боя в ночь после битвы при Эйлау. Он действовал не как сознательный патриот Пруссии, стараясь подобрать как можно больше пленных неприятелей, пока их не нашли и не спасли соотечественники. Он пришел туда собирать людей, чьи раны не могут в дальнейшем лишить их трудоспособности, и намеревался их удерживать в качестве своих рабов всю оставшуюся жизнь.

Нахмурившись, русский откинулся назад, выпил глоток вина и сердито сказал:

– Подобное поведение непростительно. Совершенно ясно, что барон опозорил все дворянское сословие. Но эти тевтонские рыцари еще большие варвары, чем считаемся мы, русские.

Он помолчал некоторое время, а затем добавил:

– Все равно, полковник, убийство есть убийство. Ваша попытка совершить побег полностью оправдана; но это не дает вам права хладнокровно заманивать в ловушку и убивать людей. Каковы бы ни были причины вашей ненависти к нему и страха перед ним, ничто не может извинить вас за то, что вы отняли у него жизнь. Хотя я очень плохо понимаю, что говорит баронесса, очевидно, что она требует справедливости, и мой долг проследить, чтобы ее требование было удовлетворено. Хотите ли получить отсрочку до рассвета, или приказать сержанту немедленно покончить с этим неприятным делом?

Роджер выложил все свои козырные карты: связи в высшем петербургском обществе, незаконное пленение, описание истязаний кнутом, которым их подвергали. Ему казалось, он ясно изложил причину, по которой они применили силу против человека, обрекшего их на пожизненное рабство. Но все безрезультатно.

Теперь у него остался всего один неразыгранный козырь, и он был самым опасным. Однако они уже были приговорены к смерти, и он подумал, что хуже им уже не будет. Их стаканы с вином были пусты. Он обернулся к злобно смотрящей на него баронессе и сказал по-немецки:

– Этот русский намерен меня расстрелять, но прежде я должен кое-что ему рассказать, поэтому прикажите вашим людям открыть еще бутылку вина.

Ошеломленная подобным нахальством и явным безразличием перед лицом близкой смерти, она позвала слугу, и он открыл бутылку и наполнил их стаканы. Повернувшись к гетману, Роджер сказал:

– Прежде чем вы прикажете меня расстрелять, я хочу, чтобы вы узнали, что побудило нас убить барона. У него был надсмотрщик по имени Кутци – твердый орешек, но неплохой парень. Хотя они обыскали нас после того, как подобрали на поле боя, у меня в поясе были припрятаны около пятнадцати наполеондоров, и мне удалось утаить их. Когда наши раны несколько зажили, мы начали строить планы, как убежать. Поскольку все трое были искалечены, мы понимали, что не сможем уйти от преследования без лошадей. С помощью денег мне удалось подкупить Кутци, он должен был прийти к нам этой ночью, как только стемнеет, и помочь нам сбежать на тройке.

Роджер немного помолчал, а потом продолжал:

– Но барон как-то узнал об этом. Вы не поверите, что он сделал с несчастным Кутци. Но пойдемте со мной, и я покажу вам.

Поднявшись, Роджер направился из комнаты. Его сердце отчаянно стучало, ведь он не имел ни малейшего представления о том, что стало с Кутци после того, как его бросили голым к свиньям. Поэтому он делал ставку на свой счастливый жребий.

Ведь возможно, Кутци удалось развязать веревки и убежать, и он притаился где-нибудь в темноте, ожидая случая отомстить французам, которые обрекли его на такую жестокую смерть. Или свиньи не стали его трогать, тогда он мог все еще находиться там, живой и отбивающийся от свиней, а когда у него вынут кляп, он как-нибудь сможет рассказать гетману правду о том, что с ним произошло.

Если окажется так, то Роджер не сомневался, что очень скоро он вместе со своими товарищами будут поставлены к стенке с завязанными глазами и расстреляны.

Несмотря на сильный мороз, пот тек с его лба, когда он шел по направлению к скотному сараю. Хотя Дутов, очевидно, испытывал к нему симпатию, он был офицером, для которого долг был превыше всего. Роджер готов был спорить на все свое состояние до последнего пенни, что, если Кутци окажется жив, он, Фурнье и Витю могут считать себя уже мертвыми.

Из хлева раздавалось хрюканье, это свидетельствовало о том, что свиньи не спали. Вряд ли Кутци мог уцелеть среди них. Но что, если он все еще жив и способен рассказать правду о том, как он туда попал? Это был жизненно важный вопрос.

Подняв фонарь, который он прихватил из замка, Роджер наклонился над невысоким барьером, отделяющим свиней. С большим облегчением он убедился, что Кутци не способен издать ни звука. Он был почти неузнаваем; его тело было изуродовано и кровоточило, в то время как свиньи со свирепым хрюканьем пожирали его мясо.

Баронесса, сопровождавшая их, издала вопль и невольно закрыла глаза руками, затем отняла их от лица, посмотрела на Роджера и закричала:

– Значит, это еще одна из ваших отвратительных проделок. Вы признались в этом только потому, что вас уже приговорили к смерти, и вы, по-видимому, гордитесь своей жестокостью.

Он покачал головой и ответил по-немецки:

– Nein? Gnдdige Frau Baronin. Это дело рук вашего мужа. Я подкупил Кутци, чтобы он помог нам бежать, но барон узнал и решил вот таким образом наказать несчастного слугу.

– Это ложь! – завопила она. – Кутци никогда бы не предал своего хозяина!

Почувствовав приступ тошноты, Дутов отвернулся. Не обращая внимания на баронессу, Роджер сказал ему:

– Ну, гетман, что вы теперь скажете? Можно ли нас обвинять в том, что мы уничтожили это чудовище после того, как он бросился к нам, намереваясь разрушить наш план побега, и рассказал нам об ужасной мести, которую он сотворил над несчастным надсмотрщиком?

Русский кивнул.

– Вы выиграли дело, полковник. Было бы противно человеческой натуре не воспользоваться случаем и не воздать этому животному по заслугам. Конечно, вы все трое останетесь моими пленниками, но я напишу рапорт, в котором будет объяснено, как барон, узнав, что мы направляемся сюда и можем забрать вас у него, в своей ненависти к французам зашел так далеко, что решил вас казнить; но вы убили его в порядке самообороны.

Почувствовав величайшее облегчение, Роджер принялся благодарить. Поняв, что ей не дадут отомстить, баронесса снова разразилась яростными проклятиями, но Роджеру повезло, что Дутов и казаки не понимали ни слова из того, что она выкрикивала. Он утихомирил ее, сказав, что гетман намерен отвезти их завтра в штаб, где их будет судить военный трибунал, и не остается никаких надежд на то, что им удастся избежать смертного приговора.

Затем, снова перейдя на русский, он перевел Дутову сказанное женщине и добавил:

– Все равно, она вся полна ядом, и, если я и другие заночуем в замке, я думаю, она способна приказать своим слугам объединиться и попытаться захватить нас, чтобы убить. Поэтому, если вы были бы так любезны, я бы предпочел занять наш чердак в сарае, а вы поставите охрану. Хотя я дам вам слово, что мы не попытаемся бежать.

Гетман ответил согласием. Через двадцать минут Роджер присоединился к сержанту Фурнье и капралу Витю. Последние два часа они были уверены, что у них нет шансов избежать смерти. А как они были бы напуганы, если бы им довелось участвовать в ужасной игре, которую затеял Роджер, когда повел Дутова в свинарник! Когда он рассказал им, что ему удалось приписать смерть Кутци барону и что теперь они будут взяты лишь в качестве военнопленных, старый сержант в приливе чувств расцеловал Роджера в обе щеки; у капрала Витю на глазах выступили слезы облегчения.

На следующее утро Дутов распорядился взять лучшую лошадь в конюшне, чтобы Роджер смог ехать верхом вместе с ним. Баронесса была в ярости, но он только пожал плечами в ответ на ее протест и настоял на том, чтобы она приняла реквизиционную расписку, в которую он также включил тройку для двух других пленников.

Оставив замок, казацкая сотня направилась не на юг, откуда они приехали, но по дороге через лес, которая вела на север. Проехав милю или больше, они выехали из леса и приблизились к предместью Знаменска, которое дал барону его родовое имя. Это было захудалое место, состоящее из сотни одноэтажных деревянных домов. Немногие люди, которых они встретили, выглядели полуголодными и были закутаны в грубые овчинные тулупы. С порога своих темных хижин они следили мрачными, враждебными взглядами за казаками, проезжавшими по главной улице к реке Прегель. Большую часть года для переправы через нее использовался большой деревянный паром, привязанный веревкой, но сейчас река была скована льдом, и они, не боясь, что он расколется под тяжестью всадников, переехали ее.

На том берегу реки дорога свернула на восток, и они отправились по ней на Инстербург, как сказал Роджеру Дутов. Пока офицеры ехали вдвоем во главе всей кавалькады, они беседовали самым дружеским образом о кампаниях, в которых участвовали, сплетничали об общих знакомых в Санкт-Петербурге.

Последний раз Роджер был там в 1801 году, но до этого он провел некоторое время в русской столице в 1788 году, когда еще царствовала Екатерина Великая. Поскольку Дутов был на несколько лет моложе Роджера, он не был знаком с этой самоуверенной, прекрасной, образованной и распущенной женщиной и с большим интересом слушал рассказ Роджера о великолепных балах, о роскоши, вольных нравах и веселости ее двора. Сам он знал только нравы мрачного и скучного двора ее сына, ненормального царя Павла I, и спокойный, респектабельный двор нынешнего государя Александра I.

То рысью, то переходя на шаг, они проехали расстояние в двадцать с чем-то миль между Знаменском и довольно большим городком Инстербургом за три с лишним часа и прибыли туда немного раньше полудня.

Остановившись у лагеря военнопленных для нижних чинов, состоящего из группы хижин на краю города, Дутов передал Фурнье и Витю дежурному офицеру. Прежде чем расстаться со своими товарищами по несчастью, Роджер записал имена и адреса их ближайших родственников и обещал, что если он найдет способ, то сообщит домой, что они живы и были только легко ранены.

Когда он вернулся к Дутову, гетман сказал:

– Полковник, к моему огромному сожалению, я должен отвезти вас в здание, где помещаются военнопленные высших чинов. Но я не вижу причин, по которым я должен сделать это сразу. По крайней мере, я могу предложить вам позавтракать вместе с моими товарищами.

– Вы очень любезны, – ответил Роджер, – и я принимаю ваше предложение с большим удовольствием.

Они подъехали к одному из лучших домов в городе, передали своих лошадей ординарцу и через просторную прихожую прошли в комнаты гетмана, где Роджер, по крайней мере, смог умыться и попытаться расчесать свои спутанные волосы. Затем Дутов провел его в комнату, где несколько казацких офицеров беседовали за бокалом вина.

Умывания было недостаточно Роджеру, чтобы привести себя в приличный вид. Утром перед сражением под Эйлау на нем была блестящая военная форма. Но Знаменский сорвал с нее все золоченые галуны и его шарф адъютанта. Один его сапог был разрезан так, чтобы можно было перебинтовать сломанную лодыжку; вместо него ему дали потрепанный деревянный башмак. Барон также отобрал у него меховой плащ, а нынче утром ему не могли подыскать ничего лучшего, чем рваную медвежью шкуру. Его сюртук и брюки, в которых он работал и спал пять недель не снимая, дополняли его оборванный и грязный туалет. Поскольку со времени сражения у него не было возможности побриться, он отрастил длинную бороду.

Поэтому не было ничего странного в том, что офицеры не смогли скрыть своего удивления при появлении гостя Дутова, столь неприглядно и неопрятно одетого. Но когда гетман представил его и вкратце изложил его историю, они стали более дружелюбными.

Дар ладить с людьми быстро помог Роджеру завоевать симпатию своих хозяев. Они сочли его необычным. Тот факт, что он был адъютантом легендарного корсиканского бандита, заставил их смотреть на него с восхищением. Многие из этих казацких офицеров были выходцами из далеких областей и никогда не бывали в Санкт-Петербурге. Во время завтрака он был вынужден рассказать, что в ранней юности был приглашен пообедать наедине с императрицей Екатериной II и еще о том, как однажды ночью они вместе с великаном, прославленным адмиралом князем Алексеем Орловым, одним из многочисленных фаворитов Екатерины, напились вдвоем допьяна.

После Эйлау обе армии были столь ослаблены, что не было и речи о наступлении в ближайшее время, поэтому казаки находились здесь только в качестве заслона и лишь изредка совершали вылазки, чтобы пополнить запасы. В конечном итоге они просидели за завтраком до пяти часов, и компания разошлась уже в сумерках.

Роджер храбро налегал на спиртные напитки, но все время помнил об одном важном деле, которое он надеялся уладить прежде, чем расстанется с Дутовым, и поэтому ухитрился не опьянеть. Когда они встали из-за стола, он подошел к гетману и сказал:

– Гетман, у меня к вам просьба. Я уверен, вы согласитесь, что ни один военнопленный не желает оставаться в плену дольше, чем вынужден. Я имею счастливую привилегию быть хорошо знакомым с императором Наполеоном еще с тех пор, как он снискал свои первые лавры в качестве храброго артиллерийского офицера при осаде Тулона. Если ему сообщат, что я не умер, но нахожусь в плену, я уверен, что он устроит мой обмен на офицера такого же звания. Не будете ли вы столь любезны, не сообщите ли князю Багратиону, что я нахожусь здесь, в Инстербурге, и не попросите ли его послать сообщение об этом во французский Генеральный штаб при следующей же оказии?

– Конечно, сообщу, – ответил Дутов, – и очень охотно. Я искренне надеюсь, что ваш обмен будет согласован.

Выйдя во двор, он потребовал привести лошадей. Они проехали на лошадях около трех четвертей мили к большому дому, находящемуся в дальнем конце города. Он был окружен садом и огородом, отгорожен забором, снаружи которого лениво патрулировали часовые. У главных ворот находилась сторожка, переделанная в приемный зал. Здесь Дутов сдал своего пленника, вместе с подробным отчетом о всех его обстоятельствах. А после этого Роджер и Дутов сердечно распрощались.

Сопровождаемый лейтенантом, который немного говорил по-французски, Роджер, спешащий познакомиться со своим новым местожительством, пересек сад и вошел в большой дом. Внутри, в большом зале, собралось около дюжины угрюмых офицеров. Некоторые дремали, сидя на старых диванах, некоторые вяло беседовали, другие играли в карты. Они удостоили Роджера ленивого взгляда, когда лейтенант провел его через зал сразу наверх, где распахнул перед ним дверь бедно обставленной спальни и сказал:

– Месье, вам повезло, потому что сейчас у нас не слишком много пленных офицеров. И поскольку вы полковник, вам отведена отдельная комната. Один из денщиков принесет вам предметы туалета и, может быть, найдет вам одежду получше. Ужин будет накрыт примерно через час. Если желаете, можете спуститься вниз и познакомиться с остальными.

Поскольку у Роджера не было никакого багажа и ему не надо было распаковываться, он сел на край кровати и, осмотревшись, решил, что, если бы комната не была такой холодной, у него не было бы к ней никаких претензий.

Через несколько минут пришел денщик и принес мыло, бритву и очень маленькое полотенце. Затем он знаками объяснил, что умывальная находится в конце коридора.

Он был очень удивлен, когда Роджер поблагодарил его по-русски и попросил раздобыть ему еще одно одеяло и сапоги.

Мужчина пообещал это сделать. Он подумал, что сможет найти подходящую медвежью шкуру, а утром сходить в госпиталь. Иногда тяжело раненные офицеры, попавшие в плен, умирали в госпитале, и их одежда поступала в распоряжение других, которые в ней нуждались.

Снова оставшись один, Роджер посмотрелся в маленькое зеркальце, которое, если не считать распятия, было единственным украшением голых стен. Роджер ужаснулся, увидев свое отражение. Из-за недоедания его щеки запали; волосы, несмотря на то что он расчесал их перед завтраком, выглядели как воронье гнездо, а нижняя часть его лица была покрыта темной дюймовой щетиной.

Захватив туалетные принадлежности, он собрался идти в умывальную комнату, чтобы сбрить щетину, но передумал. Когда-то он носил бороду, и, учитывая обстоятельства, может быть, борода теперь ему не повредит. В настоящее время даже неплохо принять несколько другой облик, чем тот, к которому он привык.

С материнской стороны у него был кузен почти такого же возраста, как он сам, который унаследовал титул графа Килдонена. Родственники его матери были приверженцами Якова II, и они страшно разгневались, когда его мать вышла замуж за его отца, адмирала, решительного сторонника Ганноверской династии. Они ее не признавали, и после неудавшейся попытки принца Чарльза Эдуарда снова завоевать трон для своего отца в 1745 году они отправились в ссылку в Рим, сопровождая двор претендента из династии Стюартов. Поэтому кузен Роджера был настолько далек и от Франции, и от Англии, что Роджер иногда выдавал себя за него.

Сделав еще одну попытку пригладить волосы, он спустился вниз. И снова компания унылых офицеров, собравшаяся в большом гулком зале, не обратила на него внимания, только некоторые поприветствовали его кивком. Они решили, что новенький не представляет для них особого интереса – просто еще один несчастный, обреченный влачить их жалкое существование. Но один из них, молодой человек, встал и, улыбаясь, произнес:

– Месье, есть немало поводов, чтобы приветствовать вас здесь, но, по меньшей мере, нам приятно видеть новое лицо в нашей несчастной компании. К вашим услугам, капитан Пьер Эсперб из полка конфланских гусар.

Роджер улыбнулся ему в ответ:

– Вы и впрямь должны быть храбрым малым, если получили этот чин у такого строгого командира, как бригадир Жерар. Рад с вами познакомиться. Меня зовут Брюк, и я имею честь состоять в свите его императорского величества.

Внезапно в комнате среди офицеров возникло ощутимое напряжение. Те двое, которые дремали, приподнялись. Четверо за карточным столом прекратили играть, и один из них воскликнул:

– Не тот ли храбрый Брюк, совершивший сотни подвигов и спасший императора от смерти, когда мы были в Венеции?

– Так меня называли, хотя я считаю это нелепым прозвищем, – скромно ответил Роджер. – Уверен, все, что мне удалось сделать, любой из вас, попади он на мое место, сделал бы столь же охотно.

Все встали и сгрудились вокруг него, забросав его вопросами:

– Давно ли вы в плену?

– Как им удалось вас захватить?

– Вы хромаете, кажется, вас ранило в ногу?

– Вы, наверно, из госпиталя?

– У вас есть новости с театра военных действий?

– Как случилось, что с вашего мундира сорваны все знаки отличия, так что вас можно принять за младшего офицера?

В следующие двадцать минут Роджер отвечал своим новым товарищам на все интересовавшие их вопросы. Затем их позвали на ужин. Ужин был накрыт в длинной, плохо освещенной комнате. Пищи было достаточно, но она была очень простая. Вина не подавали, что для французов, которые сопровождают всякую пищу вином, было весьма мучительно. Однако каждому полагалась порция водки.

Во время ужина и после него, когда они перешли в зал, Роджера осаждали вопросами об императоре. В огромной новой французской армии очень немногие из молодых офицеров удостоились чести разговаривать с императором или с членами семьи Бонапарта; поэтому им было очень интересно услышать что-нибудь о нем и его окружении.

Роджер рассказывал с большим восхищением об администраторских и военных способностях своего господина. А когда он перешел к рассказу об императорской семье, он старался, чтобы его критика не была слишком резкой.

Мать Наполеона, Летиция, сказал он, была женщиной огромной воли, но ограниченного ума. Оставшись вдовой, она преодолела множество трудностей, чтобы воспитать своих восьмерых детей честными и богобоязненными. Будучи типичной корсиканкой, Летиция однажды заметила, что, если бы дело дошло до вендетты, она смогла бы рассчитывать на две сотни родственников, которые встали бы на ее защиту с оружием в руках.

Ее родным языком был диалект итальянского; по-французски же она говорила с большим трудом. Летиция категорически отказывалась принимать участие в самовозвеличивании Наполеона; так что ему пришлось смириться с ее титулом «госпожа матушка». Когда другие ее дети ссорились между собой, она всегда принимала сторону слабейшего. Мать Наполеона решительно не одобряла роскоши, которой ее сын, став императором, окружил себя. Она не верила в долговечность его невероятного успеха и приберегала большую часть денег, которые он настойчиво посылал ей, «на черный день». В случае краха, который могли потерпеть он или многочисленные короли, принцы и принцессы – такие титулы раздал новоиспеченный император своим братьям и сестерам, – у нее будет достаточно денег, чтобы поддержать их всех. Она была религиозна, аскетична, но при случае, давая волю своему нраву, могла нагнать страха даже на своего великого сына.

Единственный человек, к чьим советам «госпожа матушка» прислушивалась, был ее сводный брат, Жозеф Феш, простой аббат, который во время первой победоносной Итальянской кампании Наполеона на время покинул церковь, заделался армейским подрядчиком и разбогател на продаже обмундирования сомнительного качества армии своего «племянника». Затем он вернулся к исполнению своего религиозного призвания. Когда Наполеон заключил соглашение с папой, в сделку было включено возвышение «дядюшки» Феша до архиепископа Лиона. Очень жадный и изобретательный, когда дело шло о деньгах, он стал владельцем обширных имений и разбогател.

Жозеф, самый старший из сыновей Летиции, получил юридическое образование, он был очень способным человеком. Толстый, добродушный и честный, он доставлял Наполеону меньше неприятностей, чем его младшие братья. Но он не был дипломатом, был никудышным солдатом и плохим администратором. Несколько месяцев тому назад императору буквально силой пришлось заставить старшего брата принять титул короля Неаполя, ведь тот предпочитал вести спокойную, безответственную жизнь.

Люсьен, высокий нескладный парень с болтающимися руками, был l’enfant terrible^[6]всей семьи. С ранней юности он был пламенным революционером – даже принял новое имя Брут. Люсьен был депутатом Конвента, и, судьба распорядилась так, что в период, предшествующий государственному перевороту, он оказался председателем Конвента и как мог способствовал избранию своего брата первым консулом. Но он всячески пытался помешать энергичным мерам, которые предпринимал его брат, чтобы стать диктатором. Хотя Люсьен и объявил себя подлинным народным избранником, он не колеблясь, занимая пост министра внутренних дел, положил миллионы франков из казны в свой карман и, используя свою власть, увеличил состояния целой группы честолюбивых людей. А в качестве платы за это требовал, чтобы их жены становились его любовницами, удовлетворяя его прирожденную тягу к разврату. Со временем, нахватав достаточно золота, чтобы стать на всю оставшуюся жизнь независимым от своего брата, он бурно поссорился с ним и поселился в Италии как частное лицо. Роджер откровенно заявил, что ненавидит его и презирает.

Когда Наполеон был бедным учеником военной школы, он послал за своим братом Людовиком, чтобы тот разделил с ним скромное жилье и чтобы иметь возможность заняться его воспитанием. Многие годы император питал тщетные надежды на то, что у Людовика есть задатки военных талантов. Но Людовик ненавидел войну и разочаровал своего брата. Императрица Жозефина, желая упрочить свои позиции в семье супруга, которая ее ненавидела, заставила свою дочь Гортензию де Богарне выйти замуж за Людовика. Поскольку оба супруга испытывали взаимную неприязнь, брак оказался явной неудачей. У Людовика развились болезненная ревность и ипохондрия. Полный непреклонной решимости возвеличить свою семью, Наполеон присвоил ему титул короля Голландии. Но Людовик ненавидел всех, кто с ним соприкасался, и, будучи по своей природе человеком неблагодарным, старался всеми силами насолить своему знаменитому брату.

Жером, самый младший сын Летиции, тоже причинял массу беспокойства. Его определили во флот. В 1803 году, во время визита вежливости его корабля в Соединенные Штаты, он сошел на берег в Балтиморе, где его так приветствовали в качестве брата легендарного консула, генерала Бонапарта, что он остался там без разрешения. Влюбившись в дочь торговца мисс Элизабет Петерсон, он женился на ней.

Наполеон, уже строивший планы о браках своих братьев и сестер с европейскими принцами и принцессами, пришел в ярость. Тщетно пытался он заставить римского папу аннулировать их брак; не успокоившись, он расторг его специальным императорским декретом, когда стал императором. Крайне недовольный, Жером вернулся во Францию и совсем недавно, прошлой осенью, мрачно покорился приказу своего всемогущего брата жениться на принцессе Екатерине Вюртембургской.

Брак самой старшей из его сестер Элизы тоже вызвал недовольство Наполеона. В 1797 году, когда он был в Италии, его мать за его спиной выдала ее замуж за корсиканского землевладельца по имени Бачокки, слабоумного парня, которому потребовалось пятнадцать лет, чтобы дорасти в армии от младшего лейтенанта до капитана. Поняв, что от него не будет никакой пользы, Наполеон дал Бачокки выгодную административную должность на Корсике и отправил туда супружескую пару.

Неумная и некрасивая, Элиза, однако, обладала не меньшим эротическим зарядом, чем все ее братья и сестры, и жадно цеплялась за всякую возможность расширить свой сексуальный опыт. Но, будучи прирожденным синим чулком, она питала честолюбивые планы стать знаменитой хозяйкой литературно-художественного салона. Она уговорила своего брата разрешить им вернуться в Париж, где и открыла салон.

Однако она смогла привлечь туда лишь второстепенных представителей мира искусства и сделала себя посмешищем, введя для всех членов своего литературного кружка униформу. Тем временем император Наполеон, он же король Италии, хотя и не любил ее, даровал ей княжества Пьомбино и Лукка; она управляла ими с такой ловкостью, что позднее он сказал о сестре, что она его лучший министр.

Что касается Полины, самой красивой из сестер Бонапарт, признанной самой красивой женщиной Парижа, то Роджер высказывался о ней сдержанно, умолчав о том, что ее красота равнялась ее распутству. Когда она была совсем молоденькой девушкой, Наполеон одобрил ее брак с генералом Леклерком, потому что он был аристократического происхождения. Но Леклерк умер от желтой лихорадки на острове Доминика.

Затем Полина стала любовницей Роджера, но во время его вынужденного отсутствия в Париже снова вышла замуж, на этот раз за князя Боргезе – не потому, что любила его, но из-за его огромного богатства и для того, чтобы носить его знаменитые семейные изумруды. Боргезе оказался никудышным партнером в постели, но, даже если бы он был в ней гением, он не смог бы удержать прекрасную Полину от искушения проводить все свое время в обществе красивых молодых людей – так было и до, и после ее второго замужества. Наполеон передал в ее полное распоряжение княжество Гастальское, но она была столь пресыщена, что совсем этому не обрадовалась. Она не желала покидать роскошный дворец в Париже, на украшение которого с восхитительным вкусом потратила уйму денег, к тому же она постоянно испытывала недомогание.

Младшая из сестер, Каролина, обладала, если не считать Наполеона, самым острым умом в семействе Бонапарт. Так же как и он, она была наделена неуемным честолюбием и жестокостью, но ей не хватало его доброты и лояльности к друзьям. Когда совсем молодой она влюбилась в ослепительного Мюрата, Каролина упрямо сопротивлялась всем попыткам Наполеона уговорить ее принять другие предложения, которые более соответствовали его планам. Сразу после окончания школы она вышла замуж за этого знаменитого кавалерийского генерала.

Став императором, Наполеон присвоил звания императорских величеств жене Жозефа Жюли и жене Людовика Гортензии, но он не присвоил таких же титулов своим сестрам. На праздничном семейном обеде, когда он объявлял об этих своих милостях, Полина отсутствовала, она была в Италии. Остальные двое с трудом сдерживали свою ярость из-за того, что он ими пренебрег; на следующий день они отбыли в Тюильри. У всех Бонапартов был крайне взрывной темперамент, и они устраивали отвратительные сцены всякий раз, когда им приходилось испытать разочарование. Обе женщины осыпали бранью своего брата, пока он не пообещал сделать их и Полину императорскими величествами.

За 1806 год император полностью перекроил карту Германии. Прежде всего он объединил многочисленные маленькие княжества в Рейнский союз. Он отнял у многих государств значительные части их территорий и создал великое герцогство Берг-Клевское, сделав Мюрата его сувереном. С тех пор Каролина не успевала тратить свои доходы, но ее честолюбие оставалось неудовлетворенным, и она отправила своего глупого, храброго мужа в Польшу в надежде, что Наполеон сделает его королем этого государства.

Остался еще приемный сын императора, Эжен Богарне. Наполеон всегда испытывал к нему большую нежность и, когда тот был еще подростком, брал с собой в военные походы в качестве своего адъютанта. Хотя Эжен не блистал умом, он был честным, способным и преданным своему отчиму. В 1805 году Наполеон подарил ему титул вице-короля Италии, а в следующем году заключил очень важный союз, женив его на принцессе Августе Баварской.

Большая часть всего, что он рассказывал, была уже известна аудитории Роджера, но офицеры пришли в восторг от его описаний членов семьи Бонапарта, их привычек и того, как они наживались благодаря своему знаменитому брату. Обходясь нации в сотни миллионов франков, они тратили деньги с вульгарным ожесточением в тщеславной надежде, что смогут этим произвести впечатление на семьи прежних суверенов Европы и заставят смотреть на себя, как на настоящих принцев крови.

Пожилой майор заметил:

– «Маленький капрал» так много сделал, чтобы вернуть Франции ее величие, что не стоит ставить ему в упрек то, что он облагодетельствовал своих родственников. Но мне не по вкусу, что он дал такие вольности своим маршалам.

– Они тоже имеют какие-то права на Францию, – ответил Роджер, – потому что многие из них внесли значительный вклад в победы императора.

– Совершенно верно. Ней при Ульме, Даву при Ауэрштедте, а в прежние времена Ожеро при Кастильоне и Ланн в Арколе, а это значит, что в некотором отношении причастны и мы все. На наших войнах они сделали себе большие состояния, но нам не досталось ни крупицы. Наша участь – сражаться за небольшое жалованье. А оно часто задерживается.

– Мне почти нечего на это возразить, – сказал юный драгунский капитан, – лишь бы только войны прекратились и мы смогли вернуться домой.

В ответ на это послышался хор одобрительных возгласов, и Роджер знал, что это мнение подавляющего большинства в армии. Некоторые пожилые люди сражались или служили в отдаленных гарнизонах уже более десяти лет. Только в случае везения их полки изредка возвращались во Францию, что давало им возможность получить отпуска и провести короткое время с семьями.

Роджер сочувствовал им, но понимал, что его положение требует, чтобы он, по крайней мере, поддержал их моральный дух, и поэтому он сказал:

– Я знаю, вам тяжело, господа. Но император не сможет установить мир, пока не победит пруссаков и русских полностью и окончательно. Без этого через год или два нам пришлось бы снова становиться под знамена, чтобы защитить Францию от вторжения неприятеля, вместо того чтобы воевать с ним на чужой территории.

– А если бы нам пришлось сражаться дома? – возразил лейтенант инженерных войск. – Естественная граница Франции проходит по Рейну, и мы смогли бы удержать ее без труда. Если уж надо сражаться, то пусть это будет, по крайней мере, там, где между битвами мы могли бы селиться в удобных домах, питаться сытной едой и пить хорошее вино, да и женщины были бы, стоило только захотеть. В то время как в этой богом забытой стране мы замерзаем, умираем с голоду и живем не лучше, чем вшивые местные крестьяне.

– Весной будет лучше, а теперь уже до весны недалеко, – сказал Роджер, считая своим долгом подбодрить их. – Когда кампания будет продолжена, понадобится всего одна победа императора, и неприятель будет вынужден принять его условия, включающие в себя пункт, по которому все военнопленные будут отпущены на свободу.

– А что дальше? – вмешался драгунский капитан. – Это будет хорошо для вас, полковник. Вы и весь золотой штаб весело поедете верхом в Париж вместе с императором. Но большинство из нас будут оставлены здесь, в гарнизонах городов и крепостей, которые мы заняли.

– Это так, – подхватил пожилой майор, – и насчет золотого штаба верно. В старые времена они проходили путь от рядового до офицера и были крепкими, храбрыми парнями, которые с готовностью делили с нами невзгоды военной жизни. Но с тех пор как Бонапарт в соборе Парижской Богоматери надел корону, он все это изменил. Он приветствовал возвращение бывших эмигрантов и окружил себя толпой молодых хлыщей – аристократов из бывших, которые предпочитают ухаживать за красивыми женщинами на балах, а не рисковать своей шкурой на поле боя.

Роджер нахмурился, наклонился вперед и резко спросил:

– Не хотите ли вы сказать?..

– Нет, нет! – поспешно перебил его майор. – Я не хотел вас обидеть, полковник. Всей армии известны подвиги храброго Брюка. А благородное происхождение – не преступление. Но старые солдаты Республики вроде меня обижаются, когда им приходится выполнять приказы бывших аристократов, которые жили в праздности в Англии или Кобленце, пока мы сражались на Рейне, в Италии и Египте.

Пожав плечами, Роджер решил не заострять вопрос, он понимал, что многое из сказанного майором верно. Многие тысячи лучших бойцов Франции не вернулись из прежних, ранних кампаний, и хотя до сих пор ядром армии являются они, младшие офицеры и сержанты, рядовой состав по большей части – молодые и часто не по своей воле попавшие в армию новобранцы; в то время как политика Наполеона, состоящая в том, чтобы соединить новую Францию со старой, привела к тому, что он назначил на высшие должности значительное число неопытных юнцов из благородных семейств, многим из которых не хватало смелости и порыва тех людей, которыми он раньше окружал себя. По своей численности армия была даже больше, чем раньше, но значительно хуже качеством.

На следующее утро русский солдат-денщик принес Роджеру пару полевых сапог, которые были ему великоваты, но достаточно удобны, и китель с кивером гусарского офицера, который недавно умер в местном госпитале. Следующие шесть дней Брук провел в более приличном виде в компании своих мрачных сотоварищей, они совершали прогулки по двору или подремывали в креслах со сломанными пружинами и беседовали о прежних сражениях. И все это время, собрав все свое терпение, он ждал каких-нибудь признаков того, что гетман Дутов выполнил свое обещание попросить генерала Багратиона устроить его обмен.

На седьмой день его надежды оправдались. Офицер, распоряжающийся пленными, сообщил ему, что пришел приказ о его переводе в Тильзит, где находился штаб главнокомандующего. Днем он распрощался со своими товарищами по плену, не говоря им ничего о причинах своего перевода, а затем, сопровождаемый пехотным младшим чином, он отправился в хорошо снаряженных санях в штаб главнокомандующего русской армией.

Тильзит находился на Немане, в тридцати с лишним милях от Инстербурга, поэтому путешествие оказалось длительным и холодным и проходило среди скованных морозом равнин, скрашивалось оно только тем обстоятельством, что Роджеру дали меховую шубу, а сопровождающий его молодой офицер предусмотрительно захватил с собой полдюжины больших булок, начиненных черной икрой, несколько яблочных штруделей из сдобного теста и бутылку трофейного французского коньяка.

К вечеру они приехали в более крупный город, и вместо того, чтобы привезти его прямо во дворец, занимаемый Багратионом, его отправили в большой лагерь для военнопленных, что вызвало у него дурные предчувствия.

Лагерь состоял из нескольких хижин. В них жило около тысячи солдат, а около семидесяти офицеров жили в обнесенном изгородью доме. Среди последних он увидел трех своих знакомых, которые встретили его приветливо, но были столь же подавлены, как и те, которых он оставил в Инстербурге. На самом деле они были даже больше удручены своими перспективами, так как им стал известен исход битвы при Эйлау.

В лице русских император впервые встретил равного себе противника. В этом кровавом сражении французы не одержали победы, но Наполеон заявил, что он победил. Но он смог это сделать только потому, что удержал свои позиции, в то время как более осторожный Багратион, не послушавшись совета своих генералов, в течение ночи снялся со своих позиций. В действительности кровавая бойня закончилась вничью.

И снова, опасаясь вызвать среди своих товарищей по несчастью ненужную зависть, Роджер не стал распространяться о скором конце своего заключения, о возможном обмене. Но теперь он был уверен, что на следующий день будет вызван в Генеральный штаб, где ему сообщат о продвижении переговоров о его освобождении. Но ничего не произошло…

Он был этим сильно раздосадован, и еще несколько дней ему пришлось выслушивать нескончаемые жалобы своих собратьев на судьбу, пославшую их в эту ужасную кампанию, с ее метелями, недоеданием, непослушанием рядового состава, нехваткой обмундирования – ведь все это подорвало их дух более, чем необходимость вступать в бой с противником. Охваченные ностальгией, они вспоминали о своей родной Франции, или о солнечной Италии, или даже о Египте, который находился за две тысячи миль от их дома и был отрезан от родной страны английским флотом, – но благодаря неусыпным заботам Бонапарта Каир был превращен в некое подобие Парижа на Ниле.

На четвертый день пребывания Роджера в Тильзите комендант лагеря собрал пленных офицеров и обратился к ним.

– Господа, – начал он. – Наступает весна. Уже начинают вскрываться реки. Ваш император не даст травке вырасти под ногами, то есть мы должны предвидеть, что он скоро продолжит кампанию. Естественно, что наш государь надеется нанести ему поражение. Но никогда нельзя предсказать превратностей войны. Поэтому князь Багратион решил, что будет разумно отправить всех пленников этого лагеря – и офицеров, и рядовых – в центр России. Мы постараемся сделать все, чтобы вы не подверглись плохому обращению, но нам негде раздобыть для вас транспорт, поэтому вы отправитесь к месту назначения пешком, часто останавливаясь на отдых. Пожалуйста, будьте готовы завтра отправиться в путь.

Его сообщение было принято гробовым молчанием. Все понимали, что возражать бесполезно. Немного погодя Роджер выступил вперед и обратился к офицеру по-русски:

– Господин, можно поговорить с вами наедине?

Кивнув, офицер вывел Роджера наружу и спросил:

– Ну, что вы хотите мне сказать?

Роджер вкратце сообщил ему, что по его просьбе гетман Дутов должен был обратиться к Багратиону с предложением организовать его обмен; затем попросил его о встрече с генералом и о разрешении остаться в Тильзите, пока не будет достигнута договоренность об обмене.

Комендант покачал головой:

– Сожалею, полковник, но не могу оказать вам эту услугу. Мне никто не сообщал о предстоящем обмене; а сегодня генерал Багратион в отъезде, он инспектирует войска к югу от Тильзита. Я же имею ясный приказ. Исключений я не могу делать, и завтра, когда ваши соотечественники военнопленные отправятся на север, вы пойдете с ними.

Глава 5 Превратности судьбы

Роджер в ужасе смотрел на коменданта. Было неудивительно, что офицер его положения мог и не знать о готовящемся в Генеральном штабе обмене заключенными. Но приказ об отправке военнопленных в отсутствие главнокомандующего генерала Багратиона и невозможность связаться с ним оказались слишком сильным ударом судьбы.

Это означало крах надежд Роджера на скорое освобождение. В России так плохо работает связь, что за исключением крупных городов письма целыми месяцами идут до места назначения, а по всей видимости, пленных отправят в далекую глубинку. Его перевод из Инстербурга в Тильзит указывал на то, что Дутов выполнил свое обещание попросить генерала вступить в переговоры с французским Генеральным штабом об обмене Роджера и его перевод произошел в предвидении того, что обмен состоится. Но такие вопросы не улаживаются за один день, и может пройти некоторое время, пока придет ответ.

Одним из достоинств Наполеона была его лояльность по отношению к своим друзьям. На самом деле он был настолько добр, что часто отменял наказания офицеров, которые служили вместе с ним в его ранних кампаниях, даже когда секретная полиция Фуше представляла неопровержимые доказательства того, что те вступали в сговор против него. Самое худшее, что он мог сделать, – это отправить служить в отдаленный гарнизон, чтобы предупредить какие-либо неприятности, которые такой человек может причинить в Париже. Поэтому Роджер не сомневался, что, как только император узнает, что он жив, он тут же предпримет меры, чтобы «храбрый Брюк» и дня лишнего не провел в плену.

Но у князя Багратиона много других забот, кроме улаживания обмена пленными, и, когда ему сообщат, что Роджера уже нет в Тильзите, он, возможно, забудет о нем. Да и у Наполеона тоже много других проблем, и, как только откроется весенняя кампания, император будет так сильно занят, что могут пройти месяцы, прежде чем он снова вспомнит о Роджере. Даже если Багратион и пошлет приказ о его возвращении, сколько времени пройдет, пока он попадет в лагерь военнопленных в глубине России?

Подобные отчаянные мысли набегали одна на другую в его возбужденном мозгу, но вдруг он подумал, что если генерала Багратиона нет в Тильзите, то некоторые члены его штаба знают о готовящемся обмене и могут за него вступиться. Он тут же стал умолять коменданта сходить в штаб и навести там справки. Комендант, пожилой любезный мужчина, сразу согласился это сделать.

В этот предвечерний час пленные офицеры угрюмо готовились к завтрашнему этапу. Их всех снабдили ранцами, дали им фляжки с водкой, раздали прочную обувь и теплую одежду тем, у кого ее не было. Пока они укладывали свои вещи, жаловались друг другу на свою печальную судьбу. Если бы они остались в Тильзите и Наполеон завершил разгром русских, о чем они все молились, это бы приблизило их освобождение; но если они будут находиться за сотни миль отсюда, на Украине или, может быть, в Эстонии, их положение будет совсем другим.

У французов не было способов узнать, жив ли каждый из них или погиб на поле боя в Эйлау, поэтому, если император не одержит решительную победу, у него не будет возможности потребовать, чтобы их отпустили. Следовательно, если царь захочет возобновить войну после того, как ему удастся собрать новую армию, он может, чтобы ослабить противника, отпустить только ограниченное число пленников, и, если они не окажутся в числе счастливчиков, это будет означать для них вечный плен.

Ожидая вестей от коменданта, Роджер провел беспокойные часы. Если Генеральные штабы уже ведут переговоры о его обмене, он может считать себя почти свободным, но если нет, он опасался, что не позже чем через неделю он будет мертв. Комендант сказал, что они будут двигаться пешком легкими переходами, и заверил, что примет меры, чтобы пленные не испытывали ненужних лишений. Все это очень хорошо, но с начала зимы Роджеру приходилось встречать французские войска на марше, и печальное зрелище этих этапов напоминало игру в «зайца и собаку» с бумажным следом, но вместо обрывков бумаги оставались на земле тела людей. Не полностью оправившиеся от недавних ран, ослабленные голодным содержанием люди без сил падали на землю. Поскольку не было транспорта для перевозки больных, их так и оставляли умирать под тихо падающим снегом.

Комендант казался ему порядочным пожилым человеком, однако офицер, под чье начало они попадут во время перехода, может оказаться совсем другим. Живое воображение Роджера вызвало в памяти казаков, подгонявших кнутом несчастных отставших, их заставляли идти до последнего вздоха, пока они не падали замертво. Возможно, офицеры избегнут такого обращения, но его плохо сросшаяся сломанная лодыжка сделала его калекой и до сих пор доставляла ему боль, когда он переносил тяжесть тела на больную ногу. Он сильно сомневался, сможет ли пройти более трех миль и не упасть. И что дальше? У русских мало причин любить французов, и оставленный тут или там на обочине дороги француз так и умрет, не вызвав у них большого сожаления.

Он также знал, по какой местности им придется идти, потому что он пересек ее однажды в противоположном направлении, не заезжая в Тильзит, из Санкт-Петербурга через Псков, Двинск, Вильно, Гродно, Варшаву и Бреслау прямо в Дрезден – восемьсот миль равнин, плоских, как океан, вплоть до самой саксонской столицы. Тогда он путешествовал днем и ночью, с максимальной скоростью, какую может развить частный экипаж, передвигался на перекладных и получал на станциях лучших лошадей, и, проехав следующие пятьсот миль до Парижа, он чувствовал себя полумертвым от усталости. Но, по крайней мере, он был защищен от непогоды каретой и согревался под кучей меховых шуб, в то время как, двигаясь пешком по нескончаемым дорогам, он и его товарищи по несчастью не смогут укрыться от метели и ледяного ветра.

Наконец наступил вечер, а он все продолжал ждать коменданта. Но тот не пришел и не послал за Роджером. Как обычно, в восемь часов пришел солдат и запер их на ночь. В отчаянии Роджер попросил отвести его к коменданту, но солдат сказал ему, что комендант ночует на своей даче в миле или более отсюда и его нельзя будет увидеть до следующего утра.

За многие годы военной службы Роджер часто попадал в сложные положения и провел много тревожных ночей, но он не смог припомнить такого случая, чтобы ему за всю ночь не удалось хоть на час-другой задремать. Он изо всех сил старался гнать дурные мысли, но не смог заснуть ни на минуту. Заснуть и замерзнуть во сне считается легкой смертью, но не от страха подобной смерти он ворочался всю ночь. Это было сильное чувство обиды и несправедливости: он избежал горькой судьбы на поле боя в Эйлау и еще более ужасной – в имении барона Знаменского, и вот теперь, когда удача, казалось, улыбнулась ему, из-за своего увечья он был обречен в числе многих других пасть на обочине дороги во время этого ужасного движения на север.

Наступило утро, и колокол в обычный час прозвонил пленникам подъем. Умывшись и съев горячий завтрак, военнопленные собирали свои вещи, ожидали, когда будет дан сигнал к отправлению, и прождали до десяти часов.

Наконец пришел приказ, и они выстроились на перекличку. Появился комендант и направился прямо к Роджеру. Более изможденный от бессонной ночи, чем обычно, Роджер сделал шаг вперед и приветствовал его, затем затаил дыхание в надежде, что сейчас ему дадут отсрочку. Закрутив свой седой ус, пожилой офицер сказал:

– Я подумал, что, возможно, генерал Багратион приедет сегодня утром из своей инспекционной поездки, поэтому я пошел в штаб только полчаса тому назад. Я сожалею, но он еще не вернулся, а старший офицер уехал с ним. Так как никто ничего не знает о вашем обмене, мне ничего не остается, как отправить вас на север вместе с остальными.

Усилием воли Роджер скрыл свое разочарование при крахе своих надежд и извинился перед комендантом за доставленное ему беспокойство, затем снова отступил в строй.

Под конвоем конной охраны из казаков длинная колонна пленников вышла из главных ворот лагеря; группа из семидесяти офицеров шла впереди. Держась прямо и шагая в ногу, чтобы продемонстрировать хорошую выучку, они вышли на главную улицу города под взглядами толпы любопытных. Когда французы приблизились к центральной площади, они поняли, почему их отправка задержалась до полудня. Группа офицеров в блестящих мундирах, верхом на конях, наблюдала за их маршем. По всей видимости, генерал, замещавший Багратиона в его отсутствие, решил проинспектировать их в этот час.

Когда голова колонны поравнялась с группой конных офицеров, прозвучала команда: «Равнение направо!» Роджер автоматически повиновался. Внезапно его отсутствующий взгляд загорелся от удивления. В двух ярдах от основной группы на гнедой лошади сидел мужчина примерно тридцати лет в простом военном мундире с единственной звездой на груди. Это был царь Александр.

На мгновение Роджер совсем растерялся. Он был представлен царю в 1801 году. Но ведь прошло семь лет. Можно ли ожидать, что монарх припомнит одного из многих сотен человек, которых он принимал при дворе? Возможно ли приблизиться и заговорить с ним, так чтобы казаки, охраняющие колонну, не успели его убить? Но смерть ждет его и на краю дороги, ведущей на север.

Как один из высших чинов, Роджер находился с краю колонны. Все его товарищи смотрели в другую сторону, потому что они все еще выполняли команду. Отскочив от идущего рядом с ним офицера, он нырнул под шею казацкой лошади и пробежал двенадцать ярдов, отделяющих его от царя.

Зная, что русский суверен привык к божественному поклонению, он схватился за царский сапог двумя руками и поцеловал его в носок. Чтобы сделать это, он нагнулся, и это спасло ему жизнь. Ближайший казак бросился за ним и ударил его копьем. Вместо того чтобы пронзить тело Роджера, оно лишь задело кожу на его плече. Прежде чем казак смог снова поднять его для следующего удара, Роджер закричал:

– Ваше императорское величество! Умоляю, выслушайте меня! Я был среди тех, кто кричал: «Слава Александру Павловичу!» утром 12 марта 1801 года. Я друг графа Палена и приехал к вашему двору с дипломатическими верительными грамотами. Поскольку я калека, пеший марш на север убьет меня. Прошу вас, сжальтесь надо мной.

Быстрым жестом поднятой руки царь остановил казака, который собирался вонзить копье в спину Роджера. Глядя сверху на пленного, он сказал:

– Ваше лицо мне слегка знакомо, но без бороды. Кто вы?

Этот вопрос поверг Роджера в замешательство, и, охваченный внезапным порывом, он рискнул жизнью, чтобы получить шанс спасти ее. Он колебался всего лишь мгновение, прежде чем ответить.

– К вашим услугам, ваше императорское величество. Я пользовался доверием и господина Талейрана, и покойного господина Питта. Будьте столь любезны, окажите мне честь и предоставьте короткую аудиенцию, и я уверяю вас, что вы поймете, что я способен сослужить вам боYльшую службу, чем иной батальон гренадер.

Александр холодно улыбнулся.

– Тогда я предоставлю вам шанс доказать, что вы можете выполнить свое хвастливое обещание. – Повернувшись в седле, он сделал знак одному из своих адъютантов и добавил: – Отведите этого джентльмена во дворец. Проследите, чтобы ему дали возможность принять более презентабельный вид и сменить одежду. Затем охраняйте его, пока не получите моих дальнейших указаний.

Беспорядок, внесенный Роджером в ряды пленных, остановил колонну всего на минуту. Увидев, что она снова тронулась в путь, он почувствовал к своим бывшим сотоварищам жалость, которая смешалась с радостью оттого, что его отчаянная попытка спасти свою жизнь удалась. Совсем непросто будет объяснить тот факт, что, когда он в последний раз видел царя, он называл себя Роджером Бруком, секретно аккредитованным полномочным представителем британского премьер-министра, а некоторое время спустя он оказывается пленным русской армии полковником шевалье де Брюком. Но, по крайней мере, ему больше не нужно бояться лютой смерти на обочине дороги под снегом. С гораздо более жизнерадостным прихрамыванием он прошел короткое расстояние до дворца вслед за адъютантом, которого к нему приставили.

Во дворце Роджер насладился горячей ванной. Слуга перевязал ему легкую царапину на плече, избавил его от вшей и постриг волосы по современной моде; затем ему дали тонкую рубашку и галстук, чулки, пару башмаков с пряжками и синий почти новый костюм. Он не спрашивал, откуда эта одежда, но, поскольку он был приблизительно такого же роста, как и царь, решил, что, возможно, это что-то из обносков императора. Для членов королевских семей было обычным делом брать в путешествия гардероб из двух сотен костюмов; будучи близко знаком с Полиной, ставшей теперь принцессой Боргезе, он знал, что у нее было около тысячи пар обуви.

Позднее днем, впервые после долгого недоедания, он отдал дань отличному обеду, который ему накрыли в отдельной столовой, в обществе адъютанта, графа Антона Чернышева, красивого молодого человека, не слишком умного, но с приятными манерами. За едой они обсуждали теперешнюю кампанию и другие интересующие их вопросы. Хотя Роджер и был обеспокоен тем, что в своей отчаянной попытке получить защиту царя он наобещал ему больше, чем мог выполнить, но этой ночью, впервые после того, как он покинул Варшаву, он смог отдохнуть и заснуть в удобной кровати. Перед сном он поблагодарил всех богов за то, что он больше не лежал на соломе в сарае или в вонючей хижине нищего крестьянина, что как раз и было участью его товарищей-военнопленных, бредущих вглубь России.

Но как только рассвело, он проснулся, и в его голове зашевелились новые сомнения. Когда в Санкт-Петербурге он познакомился с царем, он был английским дворянином. Обычно не в правилах дворянина становиться шпионом. Даже если безденежье или пламенный патриотизм, столь сильный, что заставил преодолеть условности, толкнули его к тому, чтобы стать секретным агентом, можно ли счесть благовидным, что через несколько лет он настолько решительно внедрился в ряды французов, что был назначен одним из адъютантов Наполеона и таким образом завоевал положение, позволившее ему быть посвященным во многие секретные планы императора?

Постепенно он пришел к мысли, что наилучший выход для него – сказать правду, и будь что будет – или, по крайней мере, как можно ближе придерживаться истины, чтобы рассказ был правдоподобным. Но прошло еще одиннадцать часов, прежде чем его позвали для разговора, от которого зависело его будущее, а может быть, и жизнь.

Он провел приятный день у потрескивающей изразцовой печки, то беседуя с Чернышевым, то просматривая русские и немецкие газеты, которые принес ему адъютант. В десять часов он лег спать, а двумя часами позже Чернышев его разбудил и сказал, что его императорское величество в данный момент ужинает, но, когда закончит, пожелал видеть Роджера.

Вспомнив о странном обычае русских заниматься делами посреди ночи, Роджер поспешно оделся и в сопровождении адъютанта отправился через целую галерею комнат и коридоров в свободную библиотеку. Там им пришлось подождать около двадцати минут, затем появился царь.

Александр был красивым мужчиной, с густой кудрявой шевелюрой и залысинами у лба, бакенбардами, прямым носом и красиво очерченными губами. На нем снова был простой мундир, но с расшитым золотом четырехдюймовым стоячим воротником, доходящим сбоку до ушей и даже частично их закрывающим, а плотный шелковый шарф был завязан под подбородком.

Не считая Наполеона, Александр обладал самым интересным и оригинальным характером среди современных им монархов. Он был воспитан при либеральном дворе своей бабки, Екатерины Великой, а воспитателем его был швейцарец Лагарп. Благодаря ему Александр проникся основополагающими принципами Французской революции о человеческих правах, и если бы не объединенное противостояние знати, которое он не смог преодолеть при восхождении на трон, то император освободил бы миллионы крепостных рабов, которые составляли большую часть его подданных.

Екатерина настолько ненавидела и презирала своего сына Павла, что решила сделать молодого внука Александра своим наследником, но умерла, не успев подписать составленное уже новое завещание. Однако в жены ему она предназначила очаровательную принцессу Марию Луизу Баденскую, и молодые люди влюбились друг в друга с первого взгляда. Результатом этого было то, что их двор считался самым респектабельным в Европе.

Великий князь Павел в царствование своей матери был весьма эксцентричен, все свое время он проводил в муштровании и обучении бригады солдат, которую предоставили в его распоряжение, чтобы отвлечь от каких-либо проказ, а когда он взошел на трон, то начал проявлять все более явные признаки душевного нездоровья. Его часто охватывали неконтролируемые вспышки гнева, и в такие моменты он без всякого повода ссылал придворных в Сибирь. Одержимый идеей, что против него готовится заговор с целью его устранения, он счел необходимым удалиться от жены, сыновей и своих министров, хотя семья была абсолютно лояльна по отношению к нему. Однако этого нельзя было сказать о министрах, которые, опасаясь за свое положение, решились на его убийство.

Если учесть, что все эти восемь лет царствования Павла I его наследник беспрестанно находился под угрозой пожизненного заключения в крепость, было поразительным, что, взойдя на престол, Александр не превратился в мрачного тирана. Напротив, он сохранил свои высокие идеалы, и хотя на некоторое время он оставил на местах министров своего отца, позже собрал вокруг себя группу своих друзей: Виктора Кочубея, Николая Новосильцева, Павла Строганова и Адама Чарторыжского, которым не терпелось ввести широкие реформы для облегчения положения русского народа. Однако вопреки своей склонности к демократии Александр продолжал ощущать себя самодержцем, чье мнение неоспоримо и окончательно.

Коротким кивком он ответил на глубокий поклон Чернышева и Роджера, затем отпустил адъютанта. Сидя перед прекрасным столом в стиле Людовика XV, царь несколько минут изучал Роджера, прежде чем начать разговор.

Роджер стоял по стойке смирно. Он подумал, что, наверное, когда на тебя так внимательно смотрит император, стоит опустить глаза. Но по опыту он знал, что дерзость всегда бывает вознаграждена, поэтому не отвел взгляда от царя, хотя и придал ему выражение, в котором читалось глубокое восхищение.

Наконец Александр холодно произнес:

– Я заглянул в ваши документы. Оказывается, вы полковник, командор Почетного легиона и член персонального штата императора Наполеона. Теперь, когда вы сбрили бороду, я без сомнения узнаю в вас англичанина, который был в Санкт-Петербурге весной 1801 года и был замешан в смерти моего отца. Что это значит? Я не понимаю, кто вы на самом деле. Объясните, если сможете.

Роджер знал, что Александр непричастен к убийству отца, он даже упал в обморок, когда ему сообщили об этом. Помнится, он с большой неохотой согласился не казнить убийц; так что первое препятствие, которое Роджеру надо преодолеть, – это объяснить, что он не один из них.

– Государь, – торжественно сказал он. – Вы помните, что отец вашего императорского величества из ненависти к вашей венценосной бабушке отказался от всей ее политики. В то время как она была готова присоединиться к державам, вошедшим в Первую коалицию, чтобы уничтожить банду террористов, которые тогда господствовали во Франции, царь Павел Первый заключил с ними соглашение. Это было такой серьезной угрозой интересам Англии, что я был послан премьер-министром Питтом поддержать царских министров и других влиятельных людей, которые опасались потерять свое положение и состояние, в выступлении против вашего отца. Я клянусь, что не убивал его, но вынудил его отречься, чтобы сделать вас регентом – подобно тому, как у нас в Англии назначили принца Уэльского, когда король Георг Третий стал душевнобольным. Это верно, что я был среди полусотни других заговорщиков, которые собрались в доме графа Палена в эту роковую ночь, что позже я пришел во дворец вместе с генералом Беннигсеном и братьями Зубовыми; но ни генерал, ни я ни в коей мере не причастны к убийству вашего отца. Все происходило в полном мраке, неведомо для нас, после того как отец вашего императорского величества отказался подписать отречение.

Александр кивнул:

– Да, это я допускаю, я получил в свое время объяснения генерала Беннигсена. Но это не ответ на вопрос, почему вы, аккредитованный всего несколько лет тому назад как секретный представитель британского премьер-министра, возникаете сейчас как член штаба императора Наполеона.

Пожав плечами, Роджер развел руками и ответил:

– Позвольте сказать, ваше императорское величество, я был лишь игрушкой в руках обстоятельств. На самом деле я англичанин, сын адмирала сэра Кристофера Брука, но сестра моей матери вышла замуж за дворянина из Страсбурга, и у них был сын примерно моего возраста. В юности я был зачарован новым идеалом «Свобода, Равенство, Братство», рожденным либеральной революцией во Франции. Я убежал из дома к своей тете в Страсбург и, живя в ее семье, научился свободно говорить по-французски. Я мечтал поехать в Париж и внести посильный вклад в дело революции. Случилось так, что мой кузен погиб, а затем Британия вступила в войну с Францией. Поэтому я приехал в столицу как француз, сменив мое имя на «де Брюк» и выдав себя за него.

Роджер замолчал, и царь кивнул:

– Это очень интересно. Продолжайте.

Роджер поклонился.

– Я прожил там всю Директорию и понял, что революция сменилась кровавой анархией. Разочарованный и недовольный тем, что увидел, я вернулся в Англию. Отец направил меня к премьер-министру, чтобы я как очевидец описал ему, что происходило в Париже. И тогда господин Питт предложил мне вернуться туда и информировать его о том, что происходит во Франции.

Царь нахмурил брови. Откинувшись назад, он спросил с мрачным неодобрением:

– Вы хотите сказать, что вы, дворянин, согласились стать шпионом?

– Государь, – Роджер пожал плечами, – я стал им. Я был убежден, что это самая ценная услуга, которую я могу оказать моей стране. И мне не стыдно за ту роль, которую я играл эти последние шестнадцать лет. Мне повезло, что я познакомился с генералом Бонапартом, когда он был неизвестным артиллерийским офицером во время осады Тулона. С тех пор я выполнил много миссий как под моим собственным именем Роджера Брука, так и под именем шевалье де Брюка, которые дали возможность Англии срывать планы Наполеона. Не последнюю роль сыграл я в том, чтобы ускорить ваше вступление на трон, что привело к разрыву союза между Францией и Россией и вашему союзу с Англией. То, что время от времени мне приходится предавать императора, который считает меня своим другом, много лет помогает моей военной карьере, награждает меня, часто противно моей натуре, потому что во многих отношениях я им восхищаюсь. Но для меня на первом месте стоят интересы моей страны. И я могу только просить у вашего величества понимания моей странной судьбы, приведшей меня сюда в качестве французского пленного, который на самом деле много лет служит Англии как секретный агент.

Лицо Александра смягчилось, и он произнес с легкой улыбкой:

– Господин Брук, хотя ваши этические принципы остаются на вашей совести, я не могу не выразить своего восхищения человеком, который много раз рисковал своей жизнью, чтобы достать для своей страны важные сведения. Состоите ли вы, или, вернее, состояли ли перед пленением, в связи с британским правительством?

Роджер покачал головой:

– Нет, государь, после смерти господина Питта у меня нет склонности служить его бездарным преемникам. Я вернулся на европейский материк только из-за скуки. Мне надоело вести праздную жизнь в Англии, и, поскольку во французской армии я человек известный и у меня там больше друзей, чем в моей родной стране, я решил вернуться в штаб императора. После Трафальгара Англия больше не опасается вторжения наполеоновской армии, так что теперь она находится в стороне от центра конфликта. Я никогда особенно не любил пруссаков, так что не возражал повоевать против них, просто из-за того удовольствия, которое я испытываю от деятельной жизни. Но стоит только Англии вновь почувствовать какую-нибудь угрозу, я, разумеется, сделаю все, чтобы помочь ей.

Немного помолчав, царь сказал:

– Господин Брук, мне кажется, вы не осознаете реального положения дел. Я союзник Англии. Стоит моим армиям потерпеть поражение, храни нас Николай-угодник, Бонапарт тут же воспользуется тем, что у него развязаны руки для нанесения вреда вашей стране. Хотя, быть может, он больше не будет в состоянии вторгнуться в Англию, он всегда вынашивал честолюбивые замыслы стать вторым Александром Македонским на Востоке. Вполне возможно, что он направит свои легионы против Турции и Персии, затем изгонит Англию из Индии и лишит таким образом вашу страну одного из главных источников богатства. Желаете ли вы, как вы заявили позавчера, когда, нарушив строй, бросились к моим ногам, служить мне, как вы служили господину Питту, помогая готовить поражение Франции?

И снова Роджер поклонился.

– Мне понятно, что вы имеете в виду, ваше императорское величество. Если вы устроите дело так, чтобы меня обменяли на русского офицера такого же звания, я сделаю все, что смогу, чтобы быть вам полезным.

– Хорошо, – кивнул царь. – Тогда завтра мы продолжим наш разговор. – Взяв со стола серебряный колокольчик, он позвонил в него.

Вошел Чернышев, который ждал снаружи, он проводил Роджера обратно в его комнату. Было уже около часа ночи. Удовлетворенный тем, какой оборот приняли его дела, Роджер разделся и повалился на кровать.

На следующий день, в воскресенье, после окончания службы в большой православной церкви, царь послал за Роджером. На этот раз Александр был вместе с князем Адамом Чарторыжским и секретарем, сидящим за маленьким столиком и готовым записывать. Князь Адам, хотя и поляк по национальности, был министром иностранных дел и близким другом царя. Он много путешествовал, два раза подолгу бывал в Англии и бегло говорил по-английски.

Александр был совсем не так прост, и, по-видимому, он решил убедиться, что Роджер и в самом деле был англичанином, а не французом, говорящим по-английски и втайне преданным Наполеону. Поэтому разговор начал Чарторыжский, который задал ему ряд вопросов о лондонских клубах и хозяйках известных салонов.

Это слегка позабавило Роджера, ведь он был членом клуба консерваторов и легко сумел убедить князя, что ему хорошо известен лондонский свет; вскоре выявилось, что у них много общих знакомых, включая ближайшего друга Роджера лорда Эдуарда Фицдеверела, которого близкие друзья называли Друпи^[7]Нед.

Полностью удовлетворенный проверкой, Александр пригласил его сесть и выпить вместе с ними бокал вина, а затем начал задавать ему вопросы о французской армии.

Роджер сказал, что, по его мнению, ее численность достигла 75 тысяч человек и среди них только половина французов. Но схватка под Эйлау, длившаяся целый день, была столь кровавой и жестокой, что на треть сократила численность воинов за счет убитых, раненых и пленных.

В ответ на это царь улыбнулся:

– Мы тоже очень тяжело пострадали, но мои владения более просторны, чем у Франции, Австрии и Пруссии, вместе взятых. Мобилизовать солдат и доставить их на фронт занимает много времени, но со дня на день пополнение прибудет. Кроме того, в ближайшее время я уезжаю в Мемель для встречи с прусским королем, и я очень надеюсь, что мы вместе сможем выставить армию значительно более многочисленную, чем французкая.

Роджер покачал головой:

– Я бы на это не рассчитывал, государь. Главным козырем Бонапарта всегда являлись его организаторские способности и быстрота выполнения своих планов. Вы должны знать, что в течение двенадцати часов после того, как ему оказали сопротивление при Эйлау, его начальник штаба разослал множество курьеров в страны, находящиеся в данный момент под владычеством Франции, – в Польшу, Ганновер, Рейнский союз, Голландию, Пьемонт, Венецию, Далмацию и Италию, а также и во Францию, – с требованием немедленной присылки подкреплений. Меня не удивит, если численность его армии удвоится к следующему генеральному сражению с вами.

– Может быть, – заметил Чарторыжский. – Но тогда его войско будет состоять из плохо обученных новобранцев. Если судить по поведению некоторых полков при Эйлау и по пленным, которых мы там взяли, то ясно, что Великая Армия уже не та неодолимая сила, что при Ульме и Аустерлице.

– Совершенно верно, князь, – ответил Роджер. – Инородные элементы, естественно, недовольны тем, что им приходится воевать за величие Франции, да и французы больше не проявляют тот пыл, что раньше, кроме тех случаев, когда на них смотрит император или когда их привлекает легкая добыча. Многие из них мечтают поскорее покончить с кампанией и вернуться домой. Это относится и к некоторым маршалам. Они бы не слишком огорчились, если бы им больше не пришлось рисковать жизнью, а вместо этого довелось бы оставшиеся годы провести в роскоши, богатстве и почестях.

Царь взял щепотку нюхательного табака.

– Должно быть, они очень необычные люди, сведения о неприятельских генералах никогда не бывают лишними. Расскажите мне, что вам о них известно.

Роджер улыбнулся.

– Единственное, что у них у всех общего, государь, – их сравнительно молодой возраст и большой военный опыт. Из тех, кто активно действует в настоящее время, за исключением Бертье, начальника штаба императора, и тупоумного Монси, шефа жандармерии, все возрастом чуть выше сорока. Это вздорная, упрямая компания, и они так болезненно завидуют друг другу, что только один Наполеон может держать их в узде. Вероятно, самый талантливый из них – это Массена, но, когда их в 1804 году всех произвели в маршалы и друзья поздравляли его, он с отвращением воскликнул: «Не вижу, чему тут радоваться – всего лишь один из четырнадцати».

– Я думал, их было восемнадцать, – вставил князь.

– Так и было, но четверо из них – Келлерманн, Лефевр, Периньон и Серюрье – были только почетными маршалами, с учетом их заслуг в революционных войнах. Как вы знаете, политикой императора было преодоление враждебности самых влиятельных якобинцев, которые не могли простить ему, что он стал монархом. Ланн, Ожеро, Журден и Бернадот были пламенными республиканцами, но после этого стали послушными. Последнему, хотя он и был злейшим врагом Наполеона, он присвоил титул князя де Понто-Корво, почти все остальные носили титулы герцогов.

– А кто из них, по вашему мнению, самый смелый? – спросил царь.

– Ней, Ланн и Мюрат могут разделить эту честь, государь. Как командующий кавалерии Мюрат неподражаем. Он сам руководит каждой крупной атакой, в им самим придуманном мундире, усыпанном золотом и драгоценными камнями, украшенном кивером со страусовыми перьями длиной в фут.

– А самый способный?

– Массена, Сульт, Мортье и Даву. Когда им всем присвоили звания маршалов, все презрительно усмехались, услышав имя Даву, но с тех пор он не раз оправдал это звание.

При Ауэрштедте без помощи и руководства императора он одержал большую победу над армией, вдвое превышавшей численностью его корпус, а после этого, я уже говорил об этом, он спас французов от разгрома при Эйлау. Быть может, я должен включить и Бертье, не как генерала, а за особые таланты. В его большой голове просто живая картотека. Он сможет в любой момент сообщить вам, где находится какое-либо армейское подразделение и сколько потребуется времени, чтобы переместиться из одного места в другое. Он бесподобен в качестве начальника штаба.

– Вы не упомянули Бессьера и Брюна.

– Продвижение Бессьера тоже многим не понравилось, ваше высочество, из-за его молодости. Но как командующий Императорской гвардией он превосходен – я не хочу ничего дурного сказать о вашей Дворцовой гвардии! – он превратил свой корпус в самую слаженную военную машину во всей Европе. Что же касается Брюна, то он полное ничтожество и получил свой маршальский жезл только потому, что победил англичан, когда они послали свой экспедиционный корпус в Голландию незадолго до того, как Наполеон вернулся из Египта. Но любой болван мог бы превзойти в военном искусстве такого глупого человека, как наш герцог Йоркский.

– А что вы можете сказать об остальных? – спросил князь. – Судя по тому, что я слышал, Мармон, Макдональд, Сюше, Виктор и Жюно были не хуже многих других.

Роджер рассмеялся:

– Это надо было видеть, чтобы поверить, – ярость, которую они проявляли по целым неделям. Мортье фактически был назначен вице-королем Далмации, и я не знаю, почему он не получил свой маршальский жезл. Макдональд, Сюше и Виктор также заслужили жезлы за свои подвиги в Италии. Но Жюно – другое дело. Наполеон понял, что он не годится в командующие корпусом, но император никогда не забывал своих старых друзей, а ведь много лет назад Жюно фактически содержал его, когда у Наполеона было очень мало денег. Поэтому он успокоил старого друга, сделав военным комендантом Парижа.

Они беседовали около часа о военных кампаниях Наполеона и его административных способностях. Наконец царь сказал:

– Хоть он и выскочка, я не могу не восхищаться человеком, который вывел Францию из состояния анархии и установил в ней порядок, а также его кодексом законов, воплотившим в жизнь многие послабления, которые я хотел бы дать своему народу. По очевидным причинам, господин Брук, я должен обращаться с вами как с военнопленным, но, как только будет возможно, договорюсь о вашем обмене, и питаю надежду, что в течение месяца после того, как вы будете освобождены, вы найдете способ передать мне информацию о наиболее важных намерениях Наполеона.

– Это будет нелегко сделать, государь, – задумчиво сказал Роджер. – Не могли бы вы назвать хоть один способ, которым я смог бы воспользоваться?

На это ответил Адам Чарторыжский:

– Вы составили неверное мнение о польском народе по тому, что вы видели. Моя нация разобщена сейчас. Половина верит смутным обещаниям Бонапарта, что если поляки помогут нанести поражение России, то он восстановит независимость Польши. Другая половина, которая включает большинство наших знатных семейств и просвещенных людей, не верит расплывчатым посулам самозваного императора, который не раз нарушал свое слово. Они предпочитают довериться его императорскому величеству, который обещает, что под защитой России они получат независимое правительство. Вам нетрудно будет познакомиться с несколькими польскими офицерами, служащими в настоящее время во французской армии; прощупайте их на предмет их взглядов, если вы найдете одного или нескольких, которые неохотно воюют с Россией, убедите их дезертировать при первой же возможности и передайте с ними любую полезную информацию, которая у вас будет для нас.

Роджер знал, что он еще жив потому, что за исключением тех редких случаев, когда у него не было выбора, он никому не рассказывал о том, что он секретный агент; поэтому он сразу решил, что не может принять план князя. Тем не менее он ответил:

– Без сомнения, эту мысль надо использовать. Но если возникнут благоприятные обстоятельства, при которых я смогу, не подвергая себя ненужному риску быть убитым, позволить снова взять себя в плен, я воспользуюсь этим; тогда я смогу представить вам намного более полную картину состояния армии французов, чем если б доверился любому посыльному.

Аудиенция была закончена. Царь попрощался с Роджером, и тот удалился с поклоном и был препровожден Чернышевым обратно в свою комнату.

Прошли две недели, в течение которых он имел три долгие беседы с князем Чарторыжским о состоянии французской армии; но все остальное время Роджер был обречен на праздность, он проводил время за чтением французских книг, которых немало оказалось в дворцовой библиотеке.

Утром последнего дня марта Чернышев приветствовал его веселой улыбкой и приятной новостью.

– Вопрос о вашем обмене улажен. Я получил приказ сопровождать вас в деревню на реке Алле, в нескольких милях выше Алленштейна^[8], и там произвести обмен.

Это означало, что предстоит путешествие более чем в сто десять миль, но уже установилась оттепель, и вместо саней они смогли использовать хорошо обитую изнутри карету. Их сопровождали форейторы, которые выполняли функции слуг, у них был запас продовольствия, так что слуги могли приготовить еду в любом месте, где путешественники пожелали бы остановиться и пообедать.

Во многих местах снег растаял очень быстро, и вода стекала ручьями, образуя маленькие озера и реки; в других местах сугробы еще были целы и лежали ледяными горами в несколько футов высотой, через которые карету приходилось провозить с осторожностью. Таким образом, они достигли Алленштейна лишь через четыре дня и там заночевали.

Рано утром пятого дня Роджер распрощался с Чернышевым, и с некоторым риском был перевезен через стремительную речку Алле под белым флагом. На другом берегу его ожидал русский полковник, который его тепло приветствовал. Пожав взаимно руки, они поздравили друг друга с близкой свободой; затем русский полковник взошел на паром и отправился на другую сторону реки, в расположение русской армии.

Встретивший Роджера французский офицер рассказал ему, что, проведя неделю в окрестности Эйлау, чтобы закрепить за собой победу в той битве, император отвел армию за реку Пасленку и верхнее течение реки Алле, где теперь армия и находится на зимних квартирах. Главной базой армии стал Торунь, находящийся сзади, на Висле, но штаб разместился в Остероде, в двадцати милях отсюда.

Получив верховую лошадь и четырех гусар в сопровождение, Роджер отправился в Остероде, а когда приехал туда, узнал, что император в данный момент находится на некотором расстоянии, в замке Финкенштейн.

Добравшись туда, он обнаружил, что этот замок совсем не похож на замок Знаменского, который был просто старым укрепленным помещичьим домом. Финкенштейн был огромным, мрачным, обнесенным зубчатой стеной зданием, в котором могли бы разместиться несколько сотен человек, во внутреннем дворе толпились конные офицеры, постоянно прибывали и уезжали ординарцы.

Справившись о герцоге Фриульском, Роджер был рад узнать, что его старый друг находился здесь. В прежние времена, до Империи, герцог был просто полковником Дюроком, главой адъютантов Наполеона. Затем, когда образовался двор, ему присвоили звание генерала и назначили обер-гофмейстером империи. Однако Наполеон неоднократно посылал его с дипломатическими миссиями – он часто таким образом использовал самых умных членов своего штаба.

Мишель Дюрок встретил Роджера с распростертыми объятиями, сочувственно выслушал рассказ о его злоключениях последних двух месяцев, а затем рассказал ему все последние новости, касающиеся положения во французской армии.

Битва при Эйлау оказалась еще большим несчастьем, чем предполагал Роджер. Корпус Ожеро, потеряв дорогу во время метели, попав под обстрел русских пушек, был полностью разбит, его остатки расформированы, и уцелевшие солдаты переведены в другие полки. Наполеон обычно преуменьшал французские потери в официальных бюллетенях, которые он выпускал после крупных сражений. На этот раз он определил их как 1900 убитых и 5700 раненых; но в действительности боевой состав сократился почти на 30 тысяч человек, а 45 тысяч оставшихся находились в очень трудном положении.

Мяса почти невозможно было раздобыть, и они еле-еле существовали на голодных пайках из сухарей и корнеплодов. Их мундиры изодрались, многие из них замерзали по ночам, линия фронта все время менялась, они жили в постоянном страхе перед рейдами казаков, поскольку их собственная кавалерия была неспособна их защитить из-за крайнего истощения лошадей, которые едва передвигали ноги.

Пораженный, Роджер воскликнул:

– Но ведь это не в правилах императора – позволить своей армии дойти до такого жалкого состояния. Разве он ничего не сделал за эти два месяца, чтобы исправить положение?

Дюрок пожал плечами.

– После Эйлау Наполеон послал полномочных представителей к прусскому королю Фридриху Вильгельму с предложением вернуть часть его территорий, он воздержался от прежнего своего предложения Пруссии стать его союзником против России. Но царю удалось уговорить этого несчастного, нерешительного монарха не соглашаться с нашими предложениями, – ответил он, а затем продолжил: – Бертье, или, как теперь его надо называть, маршал князь Невшательский, работает не жалея сил, собирая резервы в Польше, Баварии, Саксонии, на Рейне, он даже шантажировал испанцев, вынудив их послать корпус для удержания Ганновера для нас, чтобы забрать оттуда французский гарнизон и перевести сюда. Во Франции объявили новый призыв восьмидесяти тысяч мужчин, или, вернее, мальчиков. Это уже третий за последний год, и этих мальчиков призвали за одиннадцать месяцев до того, как они достигли призывного возраста. Мортье, я имею в виду герцога Тревизского – никак не могу привыкнуть к этим новым именам, – был отозван со своего наблюдательного поста в шведской армии, который он занимал в Стралсунде. Неделю тому назад шведы перешли в наступление, так что он двинул свой корпус назад, чтобы помешать их продвижению. Тем временем Австрия снова стала неспокойной, и стоит ей объединиться с нашим неприятелем, как мы будем отрезаны от Франции.

– Ну и картина, – сказал Роджер, напустив на себя обеспокоенный вид. – А что с Англией? Я предполагаю, что она не бездействовала в такой благоприятный момент и сделала сильный выпад против своего безжалостного врага?

Дюрок засмеялся:

– Напротив, впервые за многие годы она перестала демонстрировать свой агрессивный нрав. Наша разведка сообщила нам, что было предложение послать экспедиционный корпус на помощь шведам в Стралсунд. Но она может собрать не более двенадцати тысяч человек, хотя это ниже ее достоинства – делать такой ничтожный вклад в войну против нас на Континенте. Говорят, Англия вызывает у русского царя недовольство как союзник, который никогда не оказывает ему военную помощь и даже не выделяет достаточных субсидий, чтобы платить жалованье собственным войскам. Все, что их бездарное правительство сделало до сих пор, – это послало флот, который в феврале ворвался в Дарданеллы, потом появился у Константинополя с той целью, чтобы вынудить султана Селима уступить в споре с Россией, так чтобы царь смог отвести несколько своих дивизий с Дуная и использовать их здесь для войны с нами; они также хотели потребовать сместить нашего посла генерала Себастьяни. Но Себастьяни так успешно держал Селима в руках, а народ Константинополя был настолько разгневан нахальными требованиями англичан, что всего лишь за день они подтащили к Босфору тысячу пушек, нанесли неприятельскому флоту большой урон и заставили его с позором удалиться.

Нахмурившись, Роджер перевел разговор на другую тему.

– Все, что ты говоришь мне о здешнем положении, кажется мне совершенно странным. Всем известна способность Бертье доставлять подкрепление так, что подводы никогда не приходят на место вовремя и скапливаются, загромождая пути. Но что ты скажешь об императоре? Почему он, со своим выдающимся умом, не выработал политику, которая привела бы к раздору между нашими врагами, так чтобы они не выступили сообща, чтобы их можно было разбить по отдельности?

– Друг мой, тебя так давно не было в штабе. Хочешь верь мне, хочешь нет, но Наполеон потерял всякий интерес к ведению войны. Он здесь с Марией Валевской. Я допускаю, что она очаровательное юное существо – благородная, скромная, лишенная честолюбия. Теперь она отвергнута своим престарелым супругом и беззаветно полюбила нашего государя. Он же стал совершенно другим человеком. Он как будто сбросил с себя годы, стал как юноша-подросток. Он полностью находится во власти ее чар. Иногда он целыми днями не выходит из ее покоев и не желает обсуждать дела. Десять дней тому назад, или немного больше, у нас здесь были миссии от турок и персов. И только раз он согласился принять этих дипломатов. А они оба могли бы оказать нам неоценимую помощь, изматывая русские войска. Естественно, что они обиделись и стали неуступчивы, но я ничего с этим не мог поделать.

Роджер выразил свое сочувствие, но в глубине души он порадовался, что, по-видимому, злейший враг Англии теряет свою хватку и через несколько недель будет разбит русскими и пруссаками; его мишурная империя распадется на части, Европа восстановит свои прежние границы.

Попросив Дюрока, чтобы тот договорился об аудиенции у императора как можно скорее, Роджер отправился в столовую для высшего офицерского состава. Там его с восторгом встретила группа старых товарищей, но многих уже не было в живых, и он с огорчением узнал, что они погибли при Эйлау.

Три дня ждал Роджер, не получая никакого ответа от своего суверена, и с каждым днем он становился все более нетерпеливым, потому что лелеял мысль о том, как бы поскорее уехать из Польши.

Много лет тому назад Роджер купил себе маленький замок неподалеку от Сен-Максима, на юге Франции. Под предлогом слабых легких и пули, которую он поймал при Маренго, он часто получал отпуск зимой и уезжал туда; это давало ему возможность незаметно посетить Англию и лично доложить господину Питту о положении дел во Франции.

Но в этом году он попал в водоворот событий. После того как в мае прошлого года он вернулся во Францию, он с удовольствием провел лето в Париже. Не в его правилах было просить об отпуске раньше декабря, так что, естественно, он сопровождал императора, когда тот начал в сентябре кампанию против Пруссии. После двойной победы при Йене и Ауэрштедте он с удовольствием воспользовался возможностью попутешествовать: Роджер посетил Берлин и Варшаву, где раньше не бывал. Таким образом, когда настал декабрь, он больше не состоял на службе британского правительства, да к тому же ему не о чем было докладывать. Что могло бы пойти на пользу его ныне отживающей свой век стране? Он вместо того, чтобы попросить об отпуске, остался при штабе императора. Наполеон снова начал военные действия в январе, намного раньше, чем ожидалось, и это поставило Роджера в неловкое положение. Он уже не мог попроситься в отпуск, чтобы провести остаток зимы на юге Франции, это было бы воспринято его товарищами как трусость, потому что они не знали о его искусно придуманной болезни. Поэтому он принял участие в войне, и это закончилось для него в Эйлау.

Однако сейчас, когда только начиналась весна, еще предстояло несколько недель холодов и несколько недель слякоти, он передумал и принял решение при первой же встрече с Наполеоном просить у него отпуск на два месяца, чтобы избежать ужасного положения, которое ожидало армию еще некоторое время. Он решил как можно скорее уехать из Польши на берег Средиземного моря, где никто не думает о войне, разве что в тех случаях, когда проходят торжественные праздники в честь побед императора с роскошными обедами и реками шампанского. Там Роджер сможет вести праздную жизнь богатого и блестящего офицера, расцвеченную веселыми торжествами в компании элегантных мужчин и красивых женщин не очень строгой морали.

У него не было ни малейших угрызений совести из-за того, что он не сможет послужить Александру. Он всегда придерживался правила «на войне и в любви все дозволено» и считал, что его полностью оправдывает то, что он получил свободу, введя в заблуждение царя.

Утром четвертого дня в замке Финкенштейн он шел по коридору и внезапно увидел, что к нему приближается император.

Лицо Наполеона засветилось от радости, и он воскликнул:

– А! Мой храбрый Брюк! Я боялся, что вас убили. Когда мне сообщили, что вы попали в плен к этим чертовым русским и вас можно обменять, я по-настоящему обрадовался. А в данный момент вы мне здесь очень нужны. И турки, и персы послали ко мне свои посольства. Это побудило меня придумать план, как ударить этому дураку Александру в спину. Поэтому я посылаю генерала Гардана с миссией сначала в Турцию, потом к шаху. В нее войдут много офицеров. Но мне нужен хоть один, который был бы мне лично предан, чтобы он частным образом держал меня в курсе продвижения дел.

Внезапно Наполеон поднял руку, схватил Роджера за ухо и дернул его.

– Вы, Брюк, с вашим знанием Востока, как раз для этого подходите. Собирайтесь, берите с собой все, что сможете, за мой счет и готовьтесь отправиться в Константинополь.

Глава 6 Величайший политик своей эпохи

Роджер сморщился от боли: ведь хотя этот жест Наполеона всегда означал его расположение, он был далеко не безобидным.

В тот же момент он понял, что эта идея императора угрожает его планам. Прощайте мечты о беззаботном, праздном отдыхе на солнцепеке на Ривьере; прощайте теплые воды и песчаные пляжи Средиземноморья; прощайте приятные поездки в Сен-Тропез и в Ниццу, где он смог бы познакомиться с какой-нибудь очаровательной дамой, стать ее любовником и скрасить свои дни и ночи восторгом и экстазом. А вместо этого его ожидают нескончаемые переезды по плохим дорогам, остановки на ночь в дрянных гостиницах, путешествие по полуварварским Балканам в страны, где всякая мало-мальски смазливая женщина строго охраняется в гареме, а пища, должно быть, отвратительна на вкус. Он обязательно должен тем или иным способом отговорить императора посылать его в эту миссию, грозящую разрушить мечты Роджера, которые он лелеял вот уже несколько недель.

Придя в себя, он ответил:

– Ваше величество, мне необыкновенно повезло, что при моей слабой груди мне удалось избежать пневмонии и смерти в плену у русских; но мне здорово досталось, как вы можете увидеть по моему изможденному виду. Я как раз собирался просить у вас двухмесячный отпуск, так чтобы я смог подлечиться на юге Франции.

Наполеон пожал плечами:

– Но, дорогой Брюк, миссия, которую я вам предлагаю, может с таким же успехом послужить этой цели. Вспомните, что зимой 99-го года по вашему же собственному желанию вы, вместо того чтобы поехать в ваш замок в Сен-Максиме, поехали как мой тайный личный представитель на острова Карибского моря, чтобы проверить правдивость донесений моих жалких адмиралов об их неуспехах с английским флотом. Эта поездка в Турцию и Персию мало отличается от той. Вы сможете сбежать от холодов и туманов этой проклятой страны в теплые края, где целыми днями светит солнце, которое так вам необходимо.

На самом деле у Роджера тогда были свои важные причины согласиться отправиться в Вест-Индию. Но он не мог в этом признаться. Поэтому он попытался действовать по-другому.

– Ваше величество, я боюсь, что смогу принести мало пользы в качестве члена такой делегации. Я никогда не был ни в Турции, ни в Персии и не говорю на их языках.

Наполеон сделал нетерпеливый жест, чтобы отмести его возражения.

– Это не имеет значения. В вашем распоряжении будут хорошие переводчики, а также большой запас подарков, чтобы подкупить там посредников между Гарданом и пашой, и эти люди будут вас информировать об их разговорах; так что вы сможете мне сообщать об успехах миссии и о правдивости посылаемых мне донесений. А то иногда они имеют целью сохранять мне хорошее настроение.

Роджер был не в восторге от такого задания, он не хотел шпионить за своими же товарищами-офицерами. Его донесения об эффективности французского флота в Вест-Индии имели своей целью дезориентировать Наполеона и таким образом помочь его стране. Но зная, что у императора отсутствуют угрызения совести, Роджер не стал ему рассказывать о своих. Он просто сказал:

– Я очень сомневаюсь, что смогу судить о ходе таких переговоров, потому что ничего не знаю о политике этих стран, о том, как их государственные деятели ведут свои дела.

Наполеон тут же отверг эти его возражения.

– Вы проедете через Варшаву. Талейран находится сейчас там, и он сможет вам все рассказать о планах турок и персов. А что касается повадок их государственных деятелей, – Восток есть Восток, а вы в моей свите самый крупный знаток в этой области.

Опять Роджер попался в ловушку. Своим назначением в адъютанты он был обязан тому, что он путешествовал в Индию и обратно через Красное море и Египет. Наполеона всегда притягивал Восток; и случилось так, что после своей триумфальной Итальянской кампании он снова обратил внимание на Роджера, который только что возвратился из Индии. Бонапарт, который уже видел себя владыкой Нила и вторым Александром Великим, провел несколько вечеров, с увлечением слушая рассказы Роджера о его путешествии. Затем, поняв, что тот обладает многими ценными качествами, генерал сделал его постоянным членом своего штаба.

Роджер воскликнул в отчаянии:

– Ваше величество, вы не можете смешивать в кучу все восточные страны, как если бы они были населены одним и тем же народом. В одной Индии больше различных народностей, чем в Европе; и ни одна из них не похожа на персов или турок.

Внезапно лицо императора сделалось хитрым.

– В этом, без сомнения, вы правы. Но я хочу, чтобы эти страны начали причинять беспокойство русскому царю, в этом цель моей миссии. Одна из задач Гардана во время переговоров в Персии – нащупать пути, с помощью которых позже, после того, как я нанесу поражение России в союзе с шахом, мы смогли бы быстро добраться до Индии. И вы, Брюк, с вашим знанием Индии, способны лучше любого другого помочь ему в достижении этой цели.

Напрасно стал бы Роджер убеждать его в том, что, хоть он и был одним из немногих европейцев, пересекших страну от Калькутты до Бомбея, он не знал ни одного из сотни городов и десятков рек на этой территории. Император считал его авторитетом в этой области, как счел бы знатоком Испании человека, проскакавшего от Сан-Себастьяна до Гибралтара. А если уж Наполеон что-либо вобьет себе в голову, разубедить его в этом невозможно.

Сохраняя свою обычную почтительность и веселость, которую он взял за правило демонстрировать своему императору, но внутренне кипя от ярости, Роджер удалился, понимая, что, если не произойдет ничего непредвиденного, его надежды на жизнь в роскоши под солнцем Южной Франции испарятся как дым и через несколько дней он будет находиться на пути в Константинополь.

Ничего непредвиденного не произошло. Наоборот, на следующее утро за Роджером прислали от Бертье. Подобно Мюрату, маршал имел пристрастие к расшитым мундирам, которые он сам придумывал, но, в отличие от красавчика-кавалериста, безобразный низкорослый начальник штаба, со слишком крупной для его тела головой, достиг лишь того, что стал явно смешным. Поздравив Роджера с тем, что он получил свободу, Бертье сказал:

– Его величество сообщил мне, что приказал вам присоединиться к делегации генерала Гардана, которая отправляется на Восток. Он желает, чтобы я проинформировал вас о тамошней ситуации и о том, чего он желает достичь. Англичане пытаются отколоть Турцию от союза с нами. Пока им это не удается, но у султана возникли осложнения с его собственным народом, поэтому он хочет, чтобы мы помогли ему укрепить его положение, тем самым мы еще крепче привяжем его к нам. Этого мы надеемся достичь тем, что снабдим его современным оружием и затем пошлем французские войска ему в поддержку. Но у одной Турции не хватит сил доставить серьезные неприятности России на этом театре военных действий, поэтому приезд сюда делегации от шаха подсказал императору идею заключить Тройственный союз между Францией, Турцией и Персией. Поскольку персы хорошо к нам относятся, – продолжал маршал, – а с Россией они враждовали веками, есть большие шансы, что им понравится идея объединиться с турками и отнять у царя большие территории, пограничные с ними, в то время, когда он полностью занят войной с нами здесь, на севере.

– С другой стороны, – сказал Роджер, – наш государь намерен создать для русского царя сложности на юге, чтобы отвлечь часть его войск отсюда, с севера.

Бертье кивнул своей массивной головой:

– Да, таково намерение, и, поскольку у персов имеется значительная армия, состоящая из воинов с репутацией упорных бойцов, оно, возможно, осуществится.

– Очень хотел бы, чтобы вы оказались правы. Однако, по-моему, у них только что закончилась эра «лука со стрелами», я предвижу, что несколько русских полков дисциплинированных гусар отобьют нападение такой орды.

– Я не согласен с вами. Если существуют в мире конные воины, равные по силе казакам, то это персы. Кроме того, в намерения императора входит послать войска не только султану, но и шаху. А с ними и офицеров, которые смогут научить генералов этих восточных суверенов самым современным методам ведения войны.

Роджер заметил с несколько циничной усмешкой:

– Рад услышать, что новый образ жизни нашего государя не лишил его способности заботиться об успехах своих блестящих замыслов, поддерживая их практическими мерами.

Лишенный чувства юмора, Бертье только нахмурился.

– Его величество без отдыха трудился на благо Франции, он, как никто иной, заслужил несколько недель отдыха. Теперь мы перейдем к вопросу об Индии.

– Да. Император упомянул мне о своих замыслах относительно этой страны.

– Он так мне и сказал, но не входя в детали. Персы вели войну против северных индийских штатов еще дольше, чем против России. Как только мы уладим наши дела с царем, его величество рассчитывает использовать силы персов, чтобы прогнать англичан из Индии.

– Офицеры Гардана должны разведать пути до Дели из Египта, Сирии и Персии, а также осмотреть портовые города на Красном море и в Персидском заливе, чтобы можно было отправлять войска и сухопутными путями, и по морю. Следует убедить шаха создать корпус из двенадцати тысяч отборных воинов, вооруженных французским оружием, они должны будут атаковать русских в Грузии, а за это Персии обещано присоединение Грузии. Впоследствии к этому корпусу должны подойти двадцатитысячные французские войска, и образованная таким образом армия продвинется на Восток. Возможно также, к ней присоединится принц Махратта. Если это произойдет, то у нас хватит сил победить не только британские войска, но и армию любого другого правителя, которому вздумается выступить против нас.

Услышав о таком грандиозном замысле, Роджер понял, что, сколько бы времени ни тратил император на развлечения с маленькой польской графиней, он все же оставался гениальным стратегом, способным захватить неприятеля врасплох с помощью хитроумного плана.

После недолгого молчания Бертье продолжал:

– Генерал Гардан весьма способный человек, и он очень подходит для того, чтобы возглавить такую миссию. Но его величество считает, что вы сможете оказать ему существенную помощь.

– В этом он совершенно ошибается, – печально сказал Роджер, – и я умоляю вас, маршал, переубедить его. Верно, что я однажды путешествовал по Индии, но о Персии и Турции я ничего не знаю.

– Ох, ладно уж, дорогой полковник! Как вы можете такое говорить? Ни я, ни император не жалуемся на свою память. Я припоминаю, что, когда вы были в Каире, он посадил вас под арест, потому что вы ворвались в гарем паши и выкрали оттуда красавицу гурию, которая оказалась не больше не меньше дочерью покойного султана. Но фортуна покровительствовала вам, и вам удалось с ней близко… познакомиться.

– Верно, – согласился Роджер, – но мать принцессы Занте была французская дворянка родом с Мартиники, а сама Занте в ранней юности вышла замуж за наместника султана в Египте. Когда она жила в Константинополе, она не имела права одна покидать гарем, поэтому от нее я не смог ничего узнать о турецком народе – уж не говоря о взаимоотношениях султана с другими странами. Кстати, она была кузиной теперешнего султана, Селима Третьего, но это ничем не выделяет ее из толпы бесчисленных родственников султана из-за распространенного в этой восточной державе многоженства.

Бертье пожал плечами и развел свои короткопалые руки с неухоженными ногтями.

– Это убеждает меня, Брюк, что вы против того, чтобы сопровождать генерала Гардана на Восток. Но Наполеон уже издал приказ, и вы должны туда ехать, поэтому нам нечего обсуждать. Посылайте ваши отчеты мне как можно чаще, в них описывайте, как продвигаются дела. А теперь вы должны простить меня, я заканчиваю наш разговор, у меня еще тысяча всяких дел.

Поскольку последняя надежда Роджера избежать этой поездки исчезла, он покинул маленького деловитого начальника штаба и отправился искать генерала Гардана, с которым он раньше несколько раз встречался, но был плохо знаком.

Генералу уже сообщили, что Роджер будет его сопровождать. Ему, естественно, и в голову не приходило, что этот дополнительный член делегации будет посылать о нем секретные донесения, поэтому генерал разговаривал с ним свободно и на равных, зная, что Роджер является членом личного штаба Наполеона. За несколькими стаканами ароматизированной травами водки они проговорили целый час о положении на Востоке, и познания генерала в этой области произвели на Роджера большое впечатление. Генерал был несколькими годами старше него и, хотя он не слишком много путешествовал, казался хорошо информированным о странах Восточного Средиземноморья. Он был сильным, хорошо воспитанным и любезным человеком, и это подтвердило мнение Роджера о том, что обычай Наполеона посылать вместо дипломатов своих наиболее умных генералов с дипломатическими миссиями (когда эти миссии имели военные цели) был вполне разумен.

К удивлению и огорчению Роджера, когда они стали прощаться, генерал сказал:

– Конечно, вам известно, что мы отправляемся завтра рано утром?

Это был окончательный крах надежд Роджера, что ему еще удастся найти способ избежать этого нежелательного для него путешествия. Ему оставалось только поклониться и ответить:

– Мой генерал, я с удовольствием ожидаю нашего совместного путешествия.

Поспешив в расположение генерал-квартирмейстера, он реквизировал там все, что могло ему оказаться полезным в таком путешествии. Позже он снова нанес визит Бертье и получил от него ордер в казну. Там ему выдали две сотни золотых наполеондоров. Их он сложил в денежный пояс. И еще чек на оставшуюся тысячу франков французскому банкиру в Константинополе.

Тем вечером, недовольный, но не смирившийся, он рано пошел спать, раздумывая о том, какой еще сюрприз припасла ему судьба.

12 апреля делегация генерала Гардана отправилась в путь. Она насчитывала не менее пятидесяти членов; среди старших офицеров были Роджер; полковник инженерных войск Кутон, долговязый мрачный мужчина; полковник Ладу из артиллерийских частей, бойкий парень с озорным чувством юмора; подполковник Ридо, бородатый ветеран Египетской кампании, и подполковник Мондальон, который несколькими годами раньше сопровождал генерала Себастьяни в его разведывательной миссии 1802 года, целью которой было создание неприятностей англичанам в Алжире, Египте, Сирии и на островах Ионийского моря. Было еще около дюжины младших офицеров, а остальные были повара, конюхи, слуги и переводчики, отозванные из Турецкой и Персидской миссий. Все они продвигались медленно, делая частые остановки для отдыха.

Через два дня миссия Гардана достигла Варшавы, где предстояло переночевать и пополнить скудные запасы продовольствия, которые им удалось получить в замке Финкенштейн. Отпросившись у Гардана, Роджер направился прямо в старинный дворец, сотни лет служивший резиденцией польских королей, где после отъезда Наполеона хозяином стал Талейран.

После недолгого ожидания Роджер был тепло встречен бывшим епископом, а ныне его высочеством принцем Беневенто. В безукоризненном костюме синего шелка с кружевными манжетами и воротником, с квадратным моноклем в золотой оправе, висящим на шее, опирающийся на украшенную драгоценными камнями трость из ротанга, этот самый могущественный пятидесятитрехлетний представитель прежнего режима направился, прихрамывая, навстречу Роджеру и сказал с улыбкой:

– Дорогой друг, только позавчера я узнал о том, что вы пережили Эйлау. Не могу и сказать, как я был рад. Но что я вижу – вы тоже начали хромать?

Роджер улыбнулся ему в ответ:

– Если бы только я смог научиться это делать так же элегантно, как и вы, ваше высочество, я не стал бы жаловаться. Я пережил множество страданий во время плена, но самое главное – это то, что я жив и снова свободен. А как вы живете?

– Не слишком-то счастливо. До сих пор я теоретически являюсь главой министерства иностранных дел его императорского величества, но фактически я превратился в его главного армейского маркитанта. Не проходит и недели, чтобы он не отказывался от моих рекомендаций в области внешней политики. «К черту дипломатию. Шлите мне хлеб, мясо, все, что вы сможете раздобыть для моих войск, и фураж для лошадей».

Роджер, смеясь, ответил:

– Уверен, что вас это вполне устраивает. Подобные контракты очень способствуют увеличению вашего и без того значительного состояния.

Талейран вздохнул.

– Увы, нет. В отличие от нашего друга Фуше мои принципы не позволяют мне обогащаться, продавая негодный товар нашей же армии. Чтобы удовлетворить мои скромные вкусы, мне приходится время от времени принимать подношения от того или другого нашего союзника за обещание отстаивать их интересы – если, конечно, они не противоречат интересам Франции.

Роджер огляделся, стараясь оценить, что его друг понимает под «скромными вкусами». Комната представляла собой высокий салон шестидесяти футов длиной, с синими стенами, позолоченными панелями и замечательно расписанным потолком, с которого свисали две хрустальные люстры. Ковер из мастерских Обюссона и кресла, накрытые вышитыми чехлами, дополняли меблировку. На огромном булевском столе, рядом с одним из двух шестисвечных канделябров, стояла открытая обитая бархатом шкатулка, в которой переливалось бриллиантовое ожерелье – несомненно, предназначенное в подарок какой-нибудь красивой польской даме, ставшей недавно любовницей утонченного царедворца.

Предполагалось, что он стоит в реквизированном «жилище», но роскошь этой комнаты не уступала той, которой он обычно себя окружал; к тому же было хорошо известно, что состояние, которое он сколотил на поборах с иностранных послов, за последние десять лет достигло нескольких сотен миллионов франков.

Позвонив в серебряный колокольчик, Талейран произнес:

– Я надеюсь, вы согласитесь пообедать со мной и ночевать у меня. Так вы сможете рассказать мне все, что с вами случилось, а потом мы обсудим, каким образом я смог бы быть вам полезен. Вы, без сомнения, помните, насколько я не люблю работать, но, увы, я все же должен пробежать несколько писем, прежде чем они будут отправлены. Мои секретари весьма компетентны в составлении их для меня, но иногда они не могут уловить точные нюансы смысла. А тем временем вас проводят в ваши покои и принесут вам вина, чтобы вы могли освежиться после долгой дороги.

Пока Роджер выражал свою благодарность, появился слуга. Он повел гостя в красиво меблированную комнату, где Роджер с удовольствием нежился некоторое время в огромной мраморной ванне, затем выпил пару стаканов шампанского и уничтожил целое блюдо сэндвичей со страсбургским паштетом.

За обедом он оказался за столом в компании примерно двадцати пяти человек, с некоторыми из которых он был знаком. После долгого времени, проведенного на спартанском рационе, он отдал должное эпикурейским блюдам и тонким винам. В конце обеда пили императорский токай, который Талейран недавно получил в подарок от императора Австрии. После того как все встали из-за стола, хозяин дома уделил остальным гостям всего полчаса, затем вежливо извинился и, взяв Роджера под руку, увел его в маленькую библиотеку.

Талейран не приезжал в Берлин и Варшаву, когда Роджер находился в этих городах, поэтому они встречались последний раз очень давно, и им было о чем поговорить. Роджер вкратце описал свои злоключения после Эйлау, затем добавил:

– Я был бы вам очень благодарен, если бы вы мне сказали, может ли быть успешной эта миссия, в которой мне против моей воли пришлось принять участие.

– Насколько хорошо вы осведомлены о Турции и Персии? – спросил Талейран.

– О Персии я ничего не знаю, о Турции – очень мало. Возможно, вы помните, что я вам рассказывал, как в Египте и Сирии у меня завязался роман с турецкой принцессой по имени Занте. От нее я узнал, что со времен ее детства при дворе султана произошли необыкновенные перемены. Ее матерью была Эме Дюбук де Ривери, молодая французская дама с Мартиники, кузина императрицы Жозефины.

Талейран кивнул:

– Я часто слышал рассказ о необыкновенном пророчестве, которое сделала этим двум молодым женщинам предсказательница, – о том, что им суждено стать королевами. Получив воспитание во Франции и возвращаясь на Мартинику, она была похищена пиратами, а затем послана алжирским беем своему суверену, султану Абдулхамиду Первому, в качестве подарка.

После паузы Роджер продолжил:

– Судьба распорядилась так, чтобы она попала к нему в очень удачный для нее момент. Наследником Абдулхамида был Селим, сын черкешенки Кадин, старшей над всеми женщинами гарема. Одна из жен Абдулхамида, женщина злобная и завистливая, пыталась убедить султана, чтобы он убил Селима, чтобы ее собственный сын, Мустафа, смог стать наследником. Черкешенка Кадин приметила Эме и обучила ее, как завоевать расположение Абдулхамида, и той удалось этого добиться; ей также удалось защитить Селима, и теперь он султан.

И снова Талейран кивнул:

– Эме не только стала старшей женой Абдулхамида, но с тех пор Селим стал ее преданным другом. Сын Эме Махмуд стал бесспорным наследником. В прежние времена султаны имели обычай держать своих наследников заключенными в специальных покоях из страха перед тем, что они могут устроить заговор с целью их устранения. Но доверие Селима к Эме было столь велико, что он предоставлял ее мальчику полную свободу и вообще был для него как родной отец. Кроме того, она убедила Селима провести множество реформ, постоянно переписываясь со своей кузиной Жозефиной. Эме была причастна к установлению союза между Турцией и Францией. Этот союз пострадал после того, как Наполеон захватил Египет в 1798 году и лишил Турцию одной из ее самых богатых провинций. Затем при Абукире он полностью разбил турецкую армию, посланную против него. Но в 1801 году он вернул Египет Турции, так что наш союз с ними был восстановлен. Благодаря этой поразительной женщине за последние двадцать лет двор султана проникся французской культурой.

Роджер пожал плечами:

– Я вижу, князь, что вы так же хорошо информированы относительно царствующей турецкой семьи, как и я. Но я совершенно ничего не знаю о положении и чаяниях турецкой нации. Я буду благодарен, если вы меня в этом вопросе просветите.

Откинувшись на спинку кресла, Талейран ответил:

– Ключом к турецкой политике всегда были и до сих пор продолжают быть ее отношения с Россией. Много лет русские бросают алчные взгляды на владения султана на Балканах, стремясь получить доступ к Средиземному морю. Со времен Екатерины Второй их надежды завоевать европейские земли султана все возрастают, потому что Турецкая империя больше уже не является великой державой, какой она была раньше, при Абдулхамиде, она все больше приходит в упадок.

Он помолчал немного и продолжал:

– Как вам известно, из-за многоженства, которое дает возможность султану иметь много сыновей, возникла ужасная, но довольно распространенная практика, при которой каждая жена султана стремится уничтожить сыновей своих товарок по гарему, чтобы именно ее сын стал наследником. Абдулхамиду повезло, что он избежал смерти, но и их отцы тоже боялись, что сыновья постараются их убить, чтобы поскорее занять место правителя. Поэтому несчастный принц был заточен своим предшественником, Мустафой Третьим, в золоченую клетку, где его продержали сорок три года.

– Господи, как ужасно! – воскликнул Роджер.

– Малоприятный опыт, – кивнул Талейран. – И согласитесь, едва ли можно рассчитывать, что страна получит умного и сильного правителя после этого. Поэтому за шестнадцать лет правления он потерял контроль над большей частью своих владений. Мамелюки перестали повиноваться его наместнику в Египте и постепенно стали править страной сами. В верховьях Дуная князья, платящие ему дань, господари Валахии и Молдавии, отказались исполнять его указы, а потом и сербы взбунтовались.

Такова была ситуация, – продолжал дипломат, – когда Селим Третий взошел на трон. Благодаря покровительству и дружбе матери вашей… хм… очаровательной подруги он не испытал тех трудностей, которые выпали на долю его предшественников и привели к потере ими воли и сообразительности. Наоборот, он проникся западными идеями о долге суверена перед своими подданными и провел потом множество реформ, которые должны были облегчить их судьбу.

Не следует, однако, забывать, сколь обширна его империя. Она простирается от Марокко до Красного моря, от Южной Аравии до Дуная и включает в себя все Балканы. Только римский император, обладающий мудростью Марка Аврелия и железной волей Адриана, мог бы руководить губернаторами таких колоний, управляющими столь громадными территориями, расположенными так далеко от столицы.

Таким образом, не удивительно, что попытки султана провести реформы всегда расстраивались его пашами, которые постепенно подчинили себе королей самых отдаленных колоний. Естественно, они сопротивлялись всякому ограничению своей власти. Ему удалось с огромным трудом справиться с мятежом Вахабиса в провинции Неджд. Сербы потребовали независимости, а один из их лидеров-патриотов по имени Карагеоргий стал владыкой Белграда. На севере господари Валахии и Молдавии обратились за помощью к России, чтобы освободиться от него.

И последнее, но совсем не самое незначительное – это неприятности с янычарами. Вам должно быть известно, что это самые отборные войска и их численность достигает многих тысяч; по большей части они состоят из черкесов, которых забрали у матерей при рождении и воспитали с единственной целью сделать их замечательно выученными и абсолютно лояльными личными воинами султана, готовыми в любой момент пожертвовать жизнью за своего повелителя.

Давно прошло то время, когда они были дворцовой стражей. Абдулхамид послал большой отряд янычар для укрепления своей армии в дальних провинциях. В последние несколько лет многие из этих профессиональных воинов перешли на сторону пашей, которые восстали против Селима. Даже его личная преторианская гвардия в Константинополе была настроена против него, потому что им не нравились реформы, которые он начал проводить.

Он применил хитрый прием, противопоставив им вновь созданный корпус, известный как Низам-и-джедад. Он состоит в основном из турок, которые заявили о своей преданности Селиму, но каждый год он укрепляет этот корпус, переводя в него некоторое число отборных янычар и предоставляя им особые привилегии. Я сомневаюсь в том, что это мудро с его стороны.

Чтобы укрепить свое влияние, ему нужна поддержка либо Англии, либо Франции. Теперь Англия является союзницей России, и русские помогают восставшим пашам на Дунае; поэтому в последнее время он больше, чем когда-либо, настроен профранцузски. Эме по-прежнему имеет на него большое влияние, а недавно она получила поддержку со стороны генерала Себастьяни, который в августе прошлого года приехал в Константинополь в качестве нашего посла. Вы должны помнить, что в 1803 году Бонапарт послал его на разведку в Алжир, Египет, Сирию и на острова Ионийского моря и его данные тогда оказались очень ценными. Он отличный человек: очаровательный, проницательный и смелый. В нем вы найдете очень ценного сотрудника. Между прочим, он женился на очаровательной Фанни Куаньи, отца которой вы, должно быть, встречали в прежние дни в Версале – он был близким другом Марии-Антуанетты.

Роджер кивнул, а политик продолжал:

– Из всего, что я сказал, вы поймете, что миссия генерала Гардана будет нелегкой. У султана Селима слишком мало средств, чтобы поддерживать порядок в своих доминионах, и у меня имеются серьезные сомнения насчет того, что он сможет собрать достаточную армию, чтобы начать такое наступление на царя, которое вызвало бы у него серьезную озабоченность.

– А что по поводу персов? – спросил Роджер.

– Персы вызывают у меня безмерное восхищение, – ответил Талейран. – Персидская цивилизация была одной из самых ранних в мире, а много веков спустя именно этой нации удалось нанести поражение римским легионам. – Внезапно улыбнувшись, он добавил: – Если не считать народа, к которому принадлежит ваша матушка, – шотландцев. Но мне говорили, что большей частью они обязаны этим такому обилию чертополоха в этой стране, что он нанес серьезный вред босым ногам легионеров, – и к тому же они зашли так далеко на север, что в этой стране уже нечего было завоевывать.

Роджер рассмеялся:

– Шотландцы тоже были босыми, должно быть, они просто были крепче. Но со времен Древнего Рима Персия потерпела не одно поражение.

– Верно. Конечно, ее победили в седьмом веке полчища арабских завоевателей, которые внедрили исламскую религию во всей Северной Африке и на Ближнем Востоке, а потом в двенадцатом веке их завоевали полчища монголов. Но она никогда не теряла своего лица. Даже ее религия отличается от большинства магометанских религий, подобно тому как протестантизм отличается от католичества, а в отдельных районах сохранился древний зороастризм.

Велик был вклад Персии в искусство и науку. В то время как Афины были всего лишь государством-городом, Кир и Дарий жили во дворцах, соперничавших своей роскошью с дворцами Вавилона. В то время, когда Европа переживала век обскурантизма, исламские нации славились своими учеными, философами, врачами и астрономами. Самый крупный из них, Авиценна, был персом. Их поэты, Фирдоуси, Саади и Хафиз, написали самые прекрасные стихи из всех пришедших с Востока, и народ относился к ним с боYльшим почтением, чем к генералам. В эпоху итальянского Возрождения в Персии тоже происходило Возрождение, однако они не были связаны друг с другом. Их живопись по слоновой кости, узоры для ковров и мозаик того времени не были никем превзойдены; мечети и храмы, построенные ими, являли собой чудеса мастерства и совершенного вкуса. Они были искусными садоводами, и мы обязаны им культурами многих прекрасных цветов. Поверьте мне, я считаю, что вам повезло, что вы едете в страну шелков и роз.

– Безусловно, вы меня очень утешили перед этим долгим и утомительным путешествием, – заметил Роджер, – но вы говорили о прошлом. А что в настоящем? Продолжается ли их развитие, и как вы думаете, хорошо ли они примут французскую делегацию?

– Насколько мне известно, жизнь в Персии мало изменилась со времен великого шаха Аббаса. Он царствовал двести лет тому назад. Именно благодаря ему возродилась Персия: он покровительствовал талантливым людям своего поколения и был первым правителем, который открыл свою страну для европейцев. Вскоре после того, как португальские мореплаватели обогнули мыс Доброй Надежды, они построили укрепления на острове Ормуз в Персидском заливе. Обладая более совершенным флотом и вооружением, они представляли серьезную угрозу Персии, они совершали набеги в их порты и чрезвычайно грубо обращались с населением. Естественно, что шах смотрел на них очень враждебно. Затем, сто лет спустя, когда великий Аббас взошел на трон, на сцене появились англичане и прогнали португальцев.

Аббас выразил свою благодарность, дав им торговые привилегии к величайшей выгоде обеих наций. Позже пришли французы, и нашим влиянием мы в большой мере обязаны основанию монастыря ордена капуцинов в Исфахане. Теперешняя ситуация благоприятна для нас. Вы, должно быть, помните, что в 1800 году Наполеон добился расположения царя Павла Первого. Они согласовали между собой план вторжения в Индию через Персию и обратились за поддержкой ныне царствующего шаха Фатх-али. Англичане прослышали об этом проекте и послали в качестве агента из Индии капитана Джона Малколма. Он был способным человеком и убедил шаха не соглашаться на этот проект. Однако он в любом случае провалился бы по причине убийства Павла Первого, к тому же его наследник Александр Первый был настроен против Франции. Теперь же, учитывая, что самая горячая мечта Фатх-али – отвоевать Грузию у России и что Гардан не столкнется с внешней оппозицией, – велики шансы, что шах согласится стать союзником Франции.

– Я искренне благодарен вашей светлости за столь блестящую лекцию, – сказал Роджер. – За последний час я узнал больше, чем мог почерпнуть из книг, которые собирался купить и изучить во время путешествия.

Некоторое время они молчали, потом Талейран спросил:

– Поскольку вы вернулись на службу к императору в мае прошлого года, продолжаете ли вы поддерживать связь с британским правительством?

Роджер отрицательно покачал головой:

– Нет. Вы, конечно, понимаете, если бы был какой-нибудь способ служить моей родине, я бы им воспользовался. Но поскольку ею теперь управляет кучка трусливых дураков, я не вижу у них никаких планов, которым можно было бы помочь заранее собранными сведениями.

– Верно. Экспедиция, которую они послали в Египет и против турок, была напрасной тратой сил. Но я вижу, что вы не в курсе событий. В прошлом месяце так называемое «Министерство всех талантов» было послано в отставку королем Георгом, потому что они все же сделали еще одну попытку нарушить закон об освобождении от дискриминации католиков. Теперь премьер-министром стал герцог Портлендский, а министром иностранных дел стал Каннинг.

– Неужели! Вы пробуждаете во мне надежду. Каннингу покровительствовал господин Питт, и мы с ним хорошо знакомы. Он способный и волевой человек, и можно ожидать, что Британия теперь выберет более твердую политику.

– Согласен. Можно ожидать еще одного десанта в Голландию или более успешной экспедиции для помощи шведам в Штральзунде. Если им удалось бы нанести поражение Мортье, они смогли бы обойти войска императора с фланга на севере. К тому же Ганновер, Гессе-Кассель и Западная Пруссия могут подняться в его тылу и отрезать его от Франции.

Роджер поднял брови.

– Вы считаете, что немцы уже подумывают о том, как сбросить французское иго, и только ждут подходящей возможности?

– Полагаю, что да. И если они это сделают, то нашему императору некого будет в этом винить, кроме себя самого. Я умолял его быть более снисходительным к этим народам и постараться сделать их друзьями Франции. Но он не желал меня слушать. Навязав им жестокие условия, он лишь вызвал у них раздражение, и теперь они думают только об отмщении. То же самое можно сказать и об Австрии. После Ульма, и особенно после Аустерлица, он бы мог согласиться на условия, которые сделали бы Австрию его союзницей против России. Но, будучи по характеру корсиканским бандитом, он настаивал на том, чтобы ограбить ее, отняв Тироль и ее венецианские и швабские территории. В результате венский двор с затаенной злобой вынужден довольствоваться ролью зрителя. Я уверен, что граф Стадион, который в прошлом году сменил Кобенцля в роли главного министра императора Франца, одобряет возобновление войны против России. Только советы эрцгерцога Карла, который также считается их лучшим генералом, заставляют воздерживаться, пока армия не оправилась от своих потерь в последней кампании, помогают держать в руках Франца; и мне предлагали взятку за то, чтобы я убедил Наполеона не лишать Австрию ее «Польских земель» в случае, если он восстановит независимость Польши.

– Вы думаете, что он на самом деле превратит Польшу в королевство?

– Это возможно. Мюрат надеется на повышение, его уже не устраивает титул великого князя Клеве и Берга. Людовик тоже метит выше, хотя этот наиболее глупый, тщеславный и бездарный из братьев Бонапарт предпочел бы этот титул титулу короля Голландии, он уже явился с сотней костюмов для подкрепления своих претензий. Но поляки быстро разочаровались в «добрых намерениях» императора по отношению к ним. Считая его своим спасителем, они приветствовали его с распростертыми объятиями, но теперь они пришли к заключению, что он всего лишь их использовал.

– Значит, несмотря на многочисленные победы Наполеона, его будущее предстает не в таком уж радужном свете.

Талейран взял понюшку табака, стряхнул несколько крошек со своих шелковых отворотов кружевным платком и только тогда ответил:

– Далеко от этого. По-моему, он достиг уже вершины власти и славы – и вряд ли сможет еще что-нибудь сделать для Франции. Вы знаете обстоятельства моей жизни лучше, чем кто-нибудь другой. Хотя я человек знатного происхождения, я стал лидером либеральной революции в 1789 году, целью которой было лишить доброго, но глупого короля Людовика Шестнадцатого абсолютной власти и обеспечить высшим и средним классам голос в делах нации. Короче говоря, мы стремились к демократическому правлению, подобному тому, которое сделало Англию такой богатой и могущественной.

Экстремисты погубили лучших из нас и развязали террор. Именно вам, мой друг, я обязан тем, что сумел бежать из Франции и спасти свою жизнь. Окруженный ненавистью и презрением своих собратьев-эмигрантов за то, что помог началу революции, я должен был ждать, когда Террор закончится. Как только стало безопасно, я вернулся во Францию и, продолжая надеяться на лучшие времена, предложил свои услуги той презренной хунте карьеристов, которая была у власти шесть лет во время Директории.

Когда Бонапарт вернулся из Египта, я понял, что это тот человек, который может спасти Францию, навести порядок, прекратить хаос. Мы оба с вами помогли ему взять власть, и наши надежды осуществились – он даже согласился предложить мир Англии. Ведь мир, мир! – прочный мир – вот в чем так отчаянно нуждается Европа. Превыше всего – и мы всегда с вами понимали – это честное согласие между нашими двумя странами, это единственный способ обеспечить мир и процветание во всем мире. Нашей общей трагедией было то, что Питт, Гренвил и ваш король оказались слишком подозрительными и отклонили попытку примирения.

Но я не потерял надежды. Первый консул обратился ко мне и посвятил бесчисленные часы тому, чтобы усвоить начала дипломатии, которые я ему преподавал и в которых он, будучи солдатом, ничего не понимал. Снова и снова предостерегал я его от поспешных действий, когда речь шла о внешней политике Франции. Однако со временем он все чаще пренебрегал моими советами. За несколько последних месяцев я столько раз оставлял без внимания взрывы его дурного характера, позволял ему ругать меня в площадных выражениях. Все это я выносил только по одной причине. Потому что я верил, что, пока я сохраняю свой пост министра иностранных дел, я могу лучше, чем кто-нибудь другой, руководить политикой во благо Франции.

Все мои усилия, все унижения, которые я вынес, оказались напрасными. Ему вскружили голову его фантастические успехи. Здравый смысл, которым он когда-то обладал, был вытравлен его нездоровым стремлением стать повелителем всего мира. Его уже не интересует благосостояние Франции. Его бессмысленные кампании обескровили ее. Цвет двух поколений нашей молодежи погиб на полях сражений, заплатив этим за его личную славу.

Я намерен продолжать уверять его в своей преданности. Я надеюсь дождаться времени, когда мой опыт и мое влияние понадобятся Франции. Поскольку я знаю о вашей деятельности, вы целиком в моих руках. Но даже если бы это было не так, я доверился бы вам, считая вас близким другом со взглядами, совпадающими с моими собственными, поэтому я с вами так откровенен. Начиная с сегодняшнего дня я буду работать во имя падения Наполеона, потому что я отлично понимаю, что, только разрушив власть этого сумасшедшего, можно спасти Францию от уничтожения.

Глава 7 Снова тайный агент

На следующий день, когда вместе с кавалькадой экспедиции генерала Гардана Роджер уехал из Варшавы, ему было о чем подумать. Ему уже давно было известно мнение Талейрана о том, что прочного мира в Европе не может быть, пока Франция и Англия не придут к приемлемому для обеих стран соглашению. Это было понятно, но совершенно неожиданным было заявление министра о том, что от пассивного сопротивления политике Наполеона он собирается перейти к таким действиям, которые станут причиной падения императора. От такого могущественного человека следует ожидать невероятных поступков.

Однако в тот момент Роджера больше занимали его собственные проблемы. Мало того, что уже полтора года он не отправлял секретной информации британскому правительству. Но после смерти господина Питта он совсем не был расположен делать этого. Чтобы его донесениям поверили, он должен был бы сообщить, что они исходят от него. А это могло оказаться чрезвычайно опасным, поскольку он издавна слыл верным сторонником Питта, в то время как члены «Министерства всех талантов» были его злейшими врагами. Поэтому было слишком рискованно доверить хотя бы одному из этих людей секрет своей двойной жизни. Роджер мог подвергнуть себя такому риску, только если бы счел посылаемые им сведения чрезвычайно важными для своей страны.

Но теперь прежнее министерство пало. Вместо него там Джордж Каннинг, что полностью меняет ситуацию. Он знает о прежней службе Роджера, они встречались много раз по разным поводам и не раз спорили о ходе войны за обеденным столом в доме Питта в Уимблдоне.

Проект Наполеона заключить союз с турками и персами, чтобы изматывать русских на юго-востоке, не наносил прямого урона Британии, но любое действие, которое вызвало бы трудности у России, вредило общему делу союзников. Если Каннинг узнал бы о намерении императора, он смог бы оказать достаточное давление на султана и шаха, чтобы заставить одного из них, а может быть, и обоих, соблюдать нейтралитет. Поэтому накануне вечером Роджер решил, что он каким-то образом должен отправить эти сведения в Лондон.

Вся проблема заключалась в том, как это сделать. Маршрут, по которому должна была продвигаться миссия Гардана, был намечен до отъезда из Финкенштейна. Поскольку Франция была в состоянии войны с Россией, они не могли двигаться через Варшаву, Львов, Одессу и оттуда через Черное море. Поэтому из Варшавы они должны направиться на юг через Краков на Будапешт, потом по Дунаю до Констанцы, а оттуда на корабле до Константинополя.

Вопрос в том, как найти человека, с которым можно отправить в Лондон эти сведения. Польша была под контролем Франции, Саксония выступала в последней войне вместе с Пруссией, но сдалась, и Наполеон обещал ей приемлемые условия, таким образом, она стала одним из его союзников.

Австрийская империя теперь соблюдала нейтралитет, но Будапешт, будучи столицей Венгрии, подчинялся Вене, поэтому там не было ни одного дипломата. Чем дальше к востоку, тем меньше возможностей; а пока он приедет в Константинополь и свяжется с британскими дипломатами, аккредитованными при дворе султана, пройдет много недель, а потом еще много – пока посланное им сообщение попадет оттуда в Лондон.

После долгих размышлений Роджер решил, что единственная возможность – попытаться это сделать в Вене. До распада третьей коалиции Британия и Австрия были союзниками. Хотя австрийцы потерпели поражение от французов, и император Франц переехал из столицы, но после подписания мира с французами он и его двор вернулись туда. Пожалуй, если Роджер попадет в Вену, могут появиться шансы решить эти проблемы.

Но Вена находится в ста сорока милях от Будапешта, а Роджер знал, что Гардан уже выслал вперед верхового, чтобы раздобыть судно и приготовить его к их приезду для дальнейшего продвижения по Дунаю; так что в венгерской столице они, скорее всего, не задержатся более двух дней.

На ночь они остановились в единственной гостинице какого-то маленького скучного городка. Старшие офицеры разместились в комнатах, младшим пришлось занять близлежащие дома, а их слугам – сараи и конюшни. Поскольку они захватили с собой пищу и поваров, то еда была сносной. После ужина Роджер обратился к Гардану:

– Мой генерал, я большой любитель путешествий и побывал в большинстве европейских столиц, но не был в Будапеште. Поэтому хотел бы провести там четыре или пять дней. Скорость передвижения вашей миссии, естественно, ограничена – все вместе мы доберемся туда еще не скоро. Поэтому я уверен, что вы не станете возражать, если я поеду завтра вперед. Тогда я смогу провести несколько лишних дней в Будапеште.

Хотя формально Роджер и принадлежал к миссии Гарда-на, у него не было постоянных обязанностей, а тот факт, что он был членом личного штаба Наполеона, ставил его в привилегированное положение. Генерал был слишком здравомыслящим человеком, чтобы конфликтовать с кем-нибудь из приближенных императора. Да и зачем противиться такой вполне безобидной просьбе. Поэтому он ответил с улыбкой:

– Разумеется, Брюк. Я желал бы и сам покинуть свою экспедицию и провести четыре или пять вечеров в Будапеште, пошлепывая по попкам красивых венгерских девушек.

В этот первый после Варшавы день они проехали около сорока миль, и Роджер прикинул, что до Будапешта они доедут не ранее чем через неделю. А он нередко скакал по сто миль в день, так что легко сможет проделать это путешествие за три дня. Таким образом, он получит четыре свободных дня и успеет съездить из Будапешта в австрийскую столицу и вернуться назад еще до того, как Гардан со своей миссией прибудет туда.

На следующий день он поднялся в четыре часа утра, оставил своего денщика следить за вещами и отправился налегке в направлении Кракова, куда приехал в тот же вечер. Самый лучший постоялый двор в этом большом городе был вполне удобным, и он с удовольствием поужинал там. Долгая дорога утомила его боевого коня, и Роджер оставил его главному конюху с тем, чтобы его передали миссии, когда она прибудет, а сам отправился дальше в почтовой карете.

Следующую ночь ему пришлось провести в жалкой гостинице; он прибыл в Будапешт в полдень 19-го числа. Решив, что он заслужил так необходимый ему отдых, он сразу же лег в постель и проспал пять часов. Проснувшись и одевшись, он сделал приготовления для следующего дня.

Еще в Финкенштейне он раздобыл у квартирмейстера мундир – один из многих, оставшихся от офицеров, умерших от ран; он был не менее элегантным, чем тот, который Роджер надел утром перед битвой под Эйлау, но совершенно новым и совсем ему впору. Но не было и речи о том, что он может нанести визит английскому дипломату в мундире французского офицера. Поэтому, достав несколько золотых монет из своего пояса, он поручил владельцу «Головы турка», где он остановился, достать ему подержанный штатский костюм хорошего качества.

К тому времени, когда он поужинал раками, сваренными с укропом, гуляшом из телятины и паштетом из гусиной печенки, обильно орошенными крепким красным вином «Бычья кровь», хозяин гостиницы успел принести множество разных предметов туалета ему на выбор. Роджер выбрал бежевые брюки для верховой езды, сюртук сливового цвета с медными пуговицами – не потому, что он ему понравился, а потому что лучше всего подошел по размеру, – желтый жилет в цветочек и серую шляпу, затем попросил разбудить его в три часа утра и отправился спать еще до десяти часов.

Отдохнув после второго пятичасового сна, задолго до рассвета на почтовой лошади он отправился в Вену. В его путешествии это был самый трудный день, потому что австрийскую столицу от венгерской отделяли сто сорок миль. В десять часов он позавтракал на почтовой станции, пока меняли лошадь. В четыре часа дня он пообедал на другой станции, а затем немного подремал в кресле. На последнем перегоне он очень устал, но, подкрепившись из фляжки с абрикосовым венгерским бренди, Роджер в восемь часов вечера въехал в Вену.

Соскочив с коня во дворе «Двуглавого орла», он бросил повод конюху, подождал слугу, чтобы передать ему маленький чемодан, который был при нем, затем ворвался в эту замечательную гостиницу. Слишком усталый, чтобы думать о еде, он заказал кварту глинтвейна и направился в сопровождении слуги прямо в свой номер. Ароматный горячий напиток принесли как раз в тот момент, когда он, скинув с себя одежду, нырнул в постель. Выпив только половину, он задул свечу и погрузился в глубокий сон.

Когда он проснулся на следующее утро, у него все болело, но ему не нужно было спешить, поэтому он сел в поясную ванну и вылил туда дюжину кружек горячей воды. Горячая ванна расслабила его мышцы, и, проведя в ней около четверти часа, он почувствовал себя совершенно готовым к предстоящему трудному дню. Он также ощутил зверский голод и заказал себе хороший завтрак. Затем попросил принести бумагу и чернила и сел писать письмо господину Каннингу.

Поздравив министра с его недавним назначением, Роджер выразил уверенность, что с его приходом министерство иностранных дел Британии будет проводить более энергичную политику, чем это было при прежнем беспомощном правительстве.

Затем он рассказал о том жалком состоянии, в котором находилась Великая Армия после Эйлау, и кратко описал цели миссии Гардана, ее возможные последствия в том случае, если миссия окажется успешной.

Вместо того чтобы подписать бумагу, он написал следующее:

«Это письмо написано тем, кто сопровождал Вас обратно в Лондон после обеда в Уимблдоне той ночью, когда соскочило одно из колес Вашей кареты и когда Вас сильно бросило в сторону, помните? – вы сильно поранили себе щеку».

Он был уверен, что Каннинг не забыл этого случая и что никто больше, в чьи бы руки ни попало это письмо, не может знать, что спутником Каннинга в тот вечер был Роджер Брук.

Посыпав песком и запечатав свое письмо, он справился о дороге в Хофбург и пошел в город.

Столица большой империи Вена давно соперничала с Парижем за репутацию самого красивого города Европы, поэтому его не удивило обилие красивых зданий, роскошных экипажей с ливрейными кучерами и форейторами и хорошо одетой публики на улицах. Дойдя до Хофбурга, он попросил одного из привратников указать ему дорогу в министерство иностранных дел. Как он и предполагал, оно находилось в одном из флигелей огромного дворца. Пройдя через два внутренних дворика, он нашел его и спросил у служащего, сидящего в высоком вестибюле, где находится английское посольство. Узнав, что оно расположено недалеко, в конце площади Марии-Терезы, он решил идти туда пешком и по пути наслаждался зрелищем прекрасных садов, окруженных замечательными домами.

Придя в посольство, он узнал, что в настоящее время английский посол не аккредитован при венском дворе, но последние десять месяцев должность полномочного представителя занимает господин Роберт Адлер. Назвав себя Джоном Хиксоном, Роджер сказал, что он английский подданный и был бы благодарен, если представитель согласится на короткое время принять его по очень важному и срочному делу.

Подождав около десяти минут, Роджер был препровожден дородным мажордомом вверх по большой мраморной лестнице в высокую квадратную комнату, богато украшенную позолотой. За большим столом сидел мужчина средних лет с пышными бакенбардами. При виде Роджера он встал. Они обменялись приветствиями, и мужчина спросил:

– Что я могу для вас сделать, господин Хиксон?

Роджер вынул письмо и произнес:

– У меня всего-навсего простой вопрос, милостивый государь: не могли бы вы переслать эту бумагу безопасным путем и как можно быстрее господину Каннингу?

Адлер поднял свои густые черные брови и сказал:

– Пересылка частной корреспонденции не является для нас принятой практикой, но поскольку ваше письмо адресовано министру иностранных дел… Могу ли я спросить, вы с ним знакомы?

– Нет, мой господин, – убедительно солгал Роджер, – но содержание письма будет, я уверен, представлять для него значительный интерес.

Посланник сделал Роджеру рукой знак сесть в кресло.

– Может быть, вы будете так любезны и объясните мне, почему вы так думаете.

Роджер сел и, улыбаясь, сказал:

– Я не хотел отнимать у вас драгоценное время и утомлять вас, господин посланник, подробностями о себе. Но поскольку вы того желаете, то объясню вам мое положение. Я являюсь главой одной из фирм, которая имеет свою долю в большом предприятии, называемом «Английский Завод», в Санкт-Петербурге. В основном мы ведем торговлю мехами; одним из лучших наших рынков является Будапешт. Недавно я там был по делам. Я свободно говорю на нескольких языках, так что, путешествуя по землям, оккупированным французской армией, я выдавал себя за немца. Однажды вечером, обедая в гостинице в Восточной Пруссии, я увидел трех французских офицеров, по всей видимости, высоких чинов, которые сидели за соседним столом. Поскольку я говорил с официантом по-немецки, они, должно быть, решили, что я не знаю их языка, и разговаривали между собой весьма свободно. Они обсуждали некий план императора Наполеона, который мог бы нанести значительный вред союзникам. Поэтому я счел своим долгом сообщить об услышанном министру иностранных дел.

– В самом деле! – Интерес посланника заметно возрос. – Но есть ли какая-нибудь причина, по которой вы не можете рассказать об этом мне?

– Никакой, господин посланник. Но поскольку дело касается Ближнего Востока, очень мало шансов, что вы сможете помешать этому проекту здесь, в Вене. Поэтому я решил, что разумнее переслать эту информацию непосредственно господину Каннингу.

С минуту посланник оставался задумчивым, затем сказал:

– Ну, раз вы приняли такое решение, я не буду вас отговаривать. Но очевидно, господин Хиксон, вы занимаете высокое положение, что позволяет вам составить свое суждение о международных делах, и очень сознательно относитесь к своему долгу перед родиной. Мне бы очень хотелось подольше поговорить с вами, поэтому я прошу вас остаться на завтрак.

Роджер поднялся. Положил письмо на письменный стол, улыбнулся и поклонился.

– Своим приглашением вы оказали мне большую честь, господин посланник, и я был бы счастлив его принять. Но с большой неохотой я вынужден отказаться, потому что я сделал крюк в сто сорок миль, чтобы отправить это письмо в Лондон; по деловым причинам я должен как можно быстрее вернуться в Будапешт. Я планирую отправиться сегодня же после полудня.

Они сердечно распрощались, и Роджеру показалось, что он достиг своей цели. Никто не узнает, что господин Роджер Брук, или полковник шевалье де Брюк, посетил Вену. Он не хотел открывать посланнику содержание своего письма, чтобы через него или его сотрудников раньше времени не стало известно, что Англия знает о планах Наполеона относительно Турции и Персии. Даже если оно будет вскрыто над паром или попадет в чужие руки по пути в Лондон, он, по крайней мере, сделал все, чтобы не узнали о его авторстве.

Покинув посольство, он бродил час или два по старой части города, на минуту зашел в великолепную церковь Св. Стефана да заглянул в ювелирную лавку.

На пути из Варшавы он провел значительное время, обдумывая, как ему следует действовать, когда он попадет в Константинополь. Отослав письмо Каннингу, он мало надеялся на то, что ему удастся как-то помешать планам Наполеона. Он ломал голову над тем, как найти источник информации о ходе переговоров, чтобы знать больше, чем может сообщить ему Гардан. Если возможно, хорошо бы узнать, как турки смотрят на предложения генерала. Это, скорее всего, будет отличаться от того, что об этом думает сам Гардан, в силу особенностей восточной дипломатии.

Роджер полагал, что, если повезет, он сможет установить прямую связь с советниками султана; но чтобы завязать отношения с ними, он должен предложить хороший подарок. Поэтому у ювелира он купил пару не очень больших, но очень красивых золотых подсвечников.

Сразу после полудня он пообедал в «Двуглавом орле» и с большой неохотой – ему не хотелось покидать этот красивый город, не познакомившись с ним поближе, – он расплатился в гостинице и пустился в обратный путь в Будапешт. К вечеру он доехал до Прессбурга, где поел и подремал; там же он остался ужинать и на ночевку. На следующий день ему надо было проехать всего сто миль. Вечером 22-го он прибыл в Будапешт.

Отлично проспав всю ночь, он потребовал свой мундир, который хранился у хозяина гостиницы, затем с унаследованной у шотландской матери финансовой осмотрительностью он договорился, чтобы в качестве оплаты по счету приняли его гражданское платье.

Следующим его действием было переселение в другую гостиницу, «Храбрый Мадьяр», так он хотел избежать вероятности, что кто-нибудь из миссии Гардана узнает, что он раздобыл себе гражданское платье и три дня отсутствовал в Будапеште.

Когда Роджер в первый раз прибыл в город, он сразу лег спать и не покидал гостиницы до четырех часов следующего утра, так что он почти не видел города. Теперь же, имея в своем распоряжении почти весь следующий день, он решил воспользоваться случаем, чтобы поездить по Будапешту. Как ему уже было известно, на самом деле здесь было два города: на правом берегу широчайшей реки Дунай – триста ярдов шириной – стоял город Буда, на левом берегу – Пешт.

В последнем он нашел мало интересного для себя, потому что там находились скучные, в основном коммерческие кварталы, населенные по большей части немецкими евреями, чья торгово-промышленная деятельность вносила ощутимый вклад в благосостояние венгерского государства, поскольку чистокровные венгры считали ниже своего достоинства заниматься торговлей. Но правый берег круто поднимался вверх, и на склонах холмов стояли дворцы и особняки – городские резиденции венгерских магнатов. Невысокие сводчатые ворота, выходящие на улицу, за ними обширный двор, далее дом, из верхних окон которого, судя по всему, открывался замечательный вид на реку.

Эти сводчатые ворота напомнили Роджеру, что в старые времена Дунай был пограничной рекой Римской империи и Офен, как тогда назывался холм Буда, был важным бастионом, где размещался гарнизон римских легионеров, которые охраняли империю от набегов варваров-скифов. Таким образом, подобно Франции и Англии, в отличие от германских земель, Венгрия смогла воспользоваться наследием древней цивилизации.

Поднявшись высоко над лабиринтом узких, мощенных булыжником улиц, красовался королевский дворец, построенный императрицей Марией-Терезией в середине восемнадцатого века, а с другой стороны на сорок футов возвышалась церковь Св. Матвея, построенная в тринадцатом веке. Дальше в том же направлении Роджер увидел бастионы Фишера и оставил свою коляску, чтобы взглянуть на открывающуюся оттуда роскошную панораму. Внизу, на дальнем берегу, подобно пятнистому ковру, раскинулись бесчисленные крыши Пешта, слева Дунай расширялся и разделялся на два рукава, огибая остров Маргариты – красивый зеленый участок – по словам кучера-немца, частное владение одного из австрийских эрцгерцогов.

Этой ночью Роджер лег спать вполне довольный собой. Он не только успешно выполнил взятую на себя миссию, но достаточно хорошо изучил Будапешт, чтобы при беседе с Гарданом убедить его, что он провел здесь несколько дней.

Его расчеты скорости продвижения миссии оказались почти точными: она приехала в Будапешт утром следующего дня. Приезд такой многочисленной делегации французов не мог остаться незамеченным. Поскольку Роджер заранее попросил сообщить ему о приезде миссии, ему доложили, что миссия обосновалась в «Ягерхорне», одном из самых больших постоялых дворов Будапешта. Он сразу поехал туда и доложил о себе генералу.

За колоссальным обедом из венгерских блюд: кукурузы в початках, сочной балатонской рыбы, цыпленка с паприкой, жареных гусиных грудок и огромного количества гусиного паштета – Роджер потчевал генерала и других офицеров перечислением удовольствий, которые они смогут получить в городе. Товарищи слушали его с завистью и с некоторым сожалением, что им на развлечения выделен всего один вечер. Ведь Гардан уже узнал от французского агента, к которому был послан его передовой гонец, что их ждет полностью оснащенное судно, на котором они продолжат свое путешествие по Дунаю. Поскольку о необязательной задержке может быть доложено императору, что, конечно, вызовет его гнев, у генерала не было сомнений, что на следующее утро они все должны погрузиться на корабль.

После лишений, которые они испытывали в Польше и во время скучного и тяжелого восьмидневного путешествия из Варшавы, офицеры, конечно, провели бурную ночь; когда утром они неохотно собрались на пристани, то представляли собой толпу людей с усталыми, затуманенными глазами.

Им было предоставлено три удобные баржи – на двух должны были путешествовать офицеры со своими слугами, третья была предназначена лошадям и конюхам. Над палубами на баржах для членов экспедиции находились маленькие каюты для старших офицеров, для остальных – скамейки и помещение, в котором можно было укрыться в плохую погоду. Баржи были оснащены мачтами и парусами; в передней части их находились лошади, которые при безветрии спускались на берег и тащили баржу.

Таким образом, они могли путешествовать без задержек, не останавливаясь на ночлег в гостиницах и постоянно двигаясь вниз по реке. Они сделали единственную остановку на час в маленьком городке, чтобы купить цыплят, гусей, яиц и свежих овощей. В дальнейшем они проезжали больше восьмидесяти миль в день и к 1 мая прибыли в маленький город Чернаводэ. Отсюда было не больше двадцати пяти миль до Констанцы, порта на Черном море, но в этой точке Дунай поворачивает на север и течет много миль до Галаца на границе Молдавии, здесь снова поворачивает на восток и несколько сот миль течет, извиваясь через озера и болота, пока наконец великая река не впадает в море.

В эту ночь они остановились в большом караван-сарае и впервые ощутили запахи и краски Востока; хотя они все еще оставались в Европе, Румыния была провинцией Турции. На следующий день они бродили по Констанце, наслаждаясь хорошей погодой, разминали ноги после вынужденной недельной неподвижности на барже, где их единственным занятием была игра в карты. Но вскоре после того, как они высадились на берег, возникло первое препятствие в их путешествии. Их турок-переводчик сообщил генералу, что в порту он узнал, что в данное время нет достаточно большого судна, чтобы вместить их всех и их лошадей, и прибудет оно только через несколько дней.

Кляня свою судьбу за то, что эта задержка произошла в грязном, скучном маленьком портовом городке, почти целиком застроенном обветшалыми деревянными домами, а не в веселом и прекрасном Будапеште, они всеми силами старались убить время.

Во второй вечер местный паша, который управлял этим городом, занимая старинный полуразрушенный замок, пытался их развлечь, но устроенный им прием оказался скучным. Он мог говорить только по-турецки, а среди офицеров Гардана лишь некоторые знали одну-две фразы на этом языке, в основном те, кто участвовал в Египетской экспедиции Наполеона и сумел запомнить несколько слов.

Роджер представлял собой исключение, потому что он научился почти свободно изъясняться по-турецки за те месяцы, когда прекрасная Занте была его любовницей; но он оставался таким же немым, как все остальные, решив, что будет полезнее вытащить эту козырную карту из рукава в тот момент, когда он сможет как можно выгоднее ею воспользоваться. Он сможет услышать что-нибудь важное, если все будут думать, что он ничего не понимает. Поэтому единственным способом разговора было обращаться к переводчику, который переводил паше то, что сказал генерал Гардан, и наоборот.

Поданная им еда на французский вкус показалась странной: некоторые блюда были столь сильно наперчены и приправлены пряностями, что прошибали гостей до слез, к тому же было очень неудобно есть сидя по-турецки на низеньких диванах. И что разочаровало их более всего – это отсутствие танцующих девушек, был здесь только маленький оркестр, игравший странную, непривычную музыку. Они раскланялись, как только позволили приличия, после того как много раз обменялись через переводчика комплиментами, и вернулись в караван-сарай.

Гардан жестоко заблуждался, думая, что офицеры, которых нужно было оставить в Турции в качестве инструкторов, обучающих турок пользоваться современным оружием, были подобраны так, что могли хотя бы немного говорить по-турецки. Очень расстроенный тем, что они оказались почти полностью бесполезными, он распорядился, чтобы по нескольку часов в день подчиненные проводили за занятиями языком под руководством переводчика. Роджер, для которого занятия были необязательны, все же на них присутствовал. Прошло уже семь лет с тех пор, как он расстался с Занте, и он успел забыть то, чему она его научила. Он проявил себя как плохой ученик, но занятия хорошо освежили его память.

Единственной радостью, которой смогли насладиться члены экспедиции во время вынужденного пребывания в Констанце, было ласково сияющее солнце; это стало компенсацией неудобств, приносимых вшами и клопами. К огромному их облегчению, на четвертый день пребывания в порту было нанято достаточно большое судно для следования в Константинополь.

5 мая они вошли на борт и подняли парус. Роджер ненавидел морские путешествия, потому что в плохую погоду он всегда страдал морской болезнью; к тому же каюты на палубе были неудобными и тесными. Ему повезло, погода оставалась ясной, но не всегда ветер был попутным, поэтому их судну потребовалось девять дней, чтобы пересечь юго-западный угол Черного моря. Во время путешествия уроки турецкого продолжались, и к тому времени, когда вошли в Босфор, его знание этого языка полностью восстановилось, Роджер чувствовал, что у него не возникнет никаких трудностей при разговоре на турецком.

Все в восхищении созерцали прекрасный вид, открывающийся перед их взором, пока судно пробиралось по узкому проходу, который разделяет Европу и Азию. Во второй половине дня 14 мая, когда они вошли в бухту Золотой Рог и бросили якорь в гавани, французы были очарованы зрелищем роскошного дворца на противоположном берегу.

За высокой стеной на оконечности мыса поднимались вверх террасами сады и высокие кипарисы, два десятка павильонов образовывали ансамбль дворца султана. Над ним и над дальним островом высились купола огромной мечети, а на фоне голубого неба вырисовывались стройные башни минаретов.

Тех из них, кто не был лишен воображения, волновала интригующая мысль о том, что там, за узенькой полоской воды, лежит Константинополь, место, где две тысячи лет назад была греческая колония, а затем после падения Рима – легендарная Византия, которая в течение тысячи лет служила столицей Священной Римской империи, а в последние четыреста лет здесь могущественный центр, откуда завоеватели-турки до сих пор правят империей, своими размерами примерно в двадцать раз превышающей любое европейское королевство.

Тотчас же после того, как корабль пристал, Гардан послал двух офицеров и французского переводчика во французское посольство. Они вернулись вместе с послом, генералом Себастьяни. Мужчина тридцати пяти лет был превосходно сложен и необыкновенно красив и был известен в армии своим неисчерпаемым обаянием и добрым нравом. К удивлению Роджера, Гардана и некоторых членов свиты генерала, знакомых с послом, он показался им постаревшим на десять лет. На лице появились морщины, в глазах пропал блеск; он приближался к ним, уныло сгорбившись.

Роджер подумал, что посол, возможно, заболел чумой, эпидемии которой время от времени посещали Константинополь, а сейчас выздоравливает, но первые же слова Себастьяни объяснили его печальное состояние.

Он обратился к Гардану:

– Генерал, я в плохом состоянии, и мне трудно приветствовать вас и этих господ. Несколько недель тому назад моя глубоко любимая жена Фанни родила ребенка. Вскоре после этого она заболела горячкой, и я ее потерял. Это несчастье меня совершенно убило. Я стал совсем другим человеком и ни на что не гожусь. Мое единственное желание – как можно скорее вернуться во Францию и остаться наедине с моим горем. Я остался здесь в ожидании вашего прибытия только для того, чтобы представить вас при дворе султана.

Выразив свое глубокое соболезнование, они последовали за ним на сушу, и в паланкинах по крутому склону их подняли до посольства. Оно находилось в бывшем дворце паши и было весьма просторным, но не настолько, чтобы вместить всех. Себастьяни был предупрежден первым курьером о приезде миссии. Он снял поблизости два дома для младших офицеров.

Гардан, Роджер, Кутон, Ладю, Ридо и давний приятель посла по путешествиям Мондальон стали его личными гостями. Попробовав освежающих напитков и получив достаточно времени, чтобы устроиться в своих новых комнатах, офицеры, оставшиеся жить во дворце, позже спустились вниз к обеду с послом. По всей видимости, он, сделав усилие, взял себя в руки и во время трапезы рассказал им о ситуации в Константинополе. Глядя на Гардана, он произнес:

– У меня нет никаких соображений относительно успеха вашей миссии в Персии, но здесь все благоприятствует вашим целям. – Очень удачно для нас, что англичане прошлой зимой совершили грубую ошибку: ворвались в Дарданеллы и стали угрожать Константинополю. Турки были оскорблены, по моему предложению они собрали все имеющиеся в городе пушки, подтащили их к берегу и поставили вдоль береговой линии, чтобы обстреливать английский флот. Обнаружив, что их перехитрили, англичане с позором увели свой флот. Британский посол, преподобный Чарльз Арбатнот, после того как его уведомили, что он persona non grata, получил свой дипломатический паспорт и уехал, чтобы присоединиться к флоту в Тенедосе. С тех пор здесь больше нет представительства от Сент-Джеймсского двора, поэтому вы можете не опасаться противодействия.

Роджер предвидел что-нибудь в этом роде. Это подтвердило его опасения, что он не получит ни помощи, ни совета и должен будет полагаться только на самого себя.

Тем временем Себастьяни продолжал:

– Что бы ни думали многие – султан не всемогущ. Селиму Третьему исключительно повезло, что, в отличие от своих предшественников, он не провел в заключении всю молодость. Поэтому он накопил больше знаний о государственных делах и международных отношениях, чем многие из тех, кто правил до него. Но даже если и так, – продолжал он, – ему мешают старинные традиции, которые должен соблюдать султан, если он хочет сохранить свой трон. Прежде всего, он не должен обидеть янычар. Как, без сомнения, вам известно, они первоначально представляли собой корпус, созданный из черкесов, взятых в детстве от матерей и воспитанных как профессиональные солдаты. Этот корпус стал охранять султана. Но со временем они превратились в стотысячную армию. Составленные из янычар образцовые полки посланы в провинции для усмирения взбунтовавшегося против турецких наместников населения, но по меньшей мере тысяча этих воинов осталась здесь для охраны гарема, и многие из них теперь не согласны с древними законами, запрещающими янычарам жениться и пить крепкие напитки. Когда султан издал фирман, против которого они возражали, они вынесли из своих жилищ суповые кастрюли и принялись гневно бить по ним ложками. Это один из самых ужасных и зловещих звуков, какой я когда-нибудь слышал. Пока султан не отменил этот указ, он рисковал принять смерть от их рук. – Себастьяни на мгновение замолчал, чтобы сделать глоток вина. – Но не только с янычарами по тысячелетней традиции султаны вынуждены держаться подобострастно, – продолжил он. – На политику в большой мере влияет воля женщин. Не поймите меня превратно. Я не хочу сказать, что они попадают под очарование любимой жены или наложницы. Конечно, в мелких домашних делах, таких как выбор лучшего места жительства, раздел драгоценностей и так далее, их кадины^[9]могут на них влиять, но, в то время как султан может иметь сколько угодно жен и наложниц, мать у него только одна. Она и носит титул Мать султана. Чтобы получить такой уникальный статус при столь фанатической конкуренции, женщина, очевидно, должна быть волевой и умной. Поэтому, как только ее сын получает трон, ее власть становится почти неограниченной. В согласии с Кизлир-агой – главой черных евнухов, которого мы знаем под именем его черное превосходительство, – она полностью управляет гаремом. Ничто не может быть сделано без согласия Матери султана. Более того, ее власть простирается за пределы гарема. Ее считают покровительницей всех женщин под чадрой в Турецкой империи. Без ее согласия страна не вступает ни в какую войну. Все, что связано с международными отношениями, входит в ее компетенцию, и ни один султан до сих пор не решился отвергнуть совет своей матери.

Откинувшись назад, Себастьяни печально улыбнулся и добавил:

– Господа, в этом боги посылают нам удачу. Теперешняя Мать султана – рожденная Эме Дюбук де Ривери, французская женщина и кузина императрицы. Многие годы она преданно служит интересам Франции. Она мать принца Махмуда, который наверняка станет наследником трона. После смерти Матери султана в 1805 году она была удостоена Селимом этого титула некоронованной королевы. Сколь ни короток был срок моей службы в чине посла – только около десяти месяцев, – моя… моя любимая Фанни завоевала ее привязанность и сделалась ее постоянной компаньонкой. Увы, теперь вы лишены помощи моей жены и той, которую я мог бы вам оказать. Но даже в этом случае вы можете рассчитывать на то, что Мать султана тепло вас примет и сделает все возможное, чтобы помочь вам в вашей миссии.

Благодаря своей связи с Занте Роджер уже знал об ограниченной власти султана и об устройстве гарема. Единственное, что он так жаждал узнать, – это то, что Эме все еще жива и получила титул Матери султана. Именно на этом основывались его весьма расплывчатые планы, поэтому он так рад был услышать, что с ней не произошло ничего дурного.

Ему было забавно сознавать, как были бы поражены собравшиеся здесь люди, если бы он поведал им о том, как изменило его жизнь решение Бонапарта в 1799 году тайно покинуть свои войска в Египте. Он разработал свой план в глубокой тайне и, поставив в известность лишь небольшую часть своей свиты, отправился в ее сопровождении на фрегате. Занте, сочтя себя покинутой, впоследствии вышла замуж за Ахиллеса Сародопулуса, сына сказочно богатого банкира, жившего в Александрии. Если бы этого не произошло, Роджер смог бы называть Мать султана своей тещей.

Себастьяни продолжал говорить, рассказал о том, что он сегодня днем послал запрос великому визирю о представлении миссии Гардана султану; но, по его словам, ждать приема придется несколько дней. Он предупредил, что, хотя они свободны совершать выходы в город, не рекомендуется делать этого без сопровождения. У европейских торговцев здесь в Константинополе принято выходить в город в восточном платье, поскольку человек, одетый в европейское платье, привлекает всеобщее внимание, вокруг него на улице собирается целая толпа, что само по себе очень неприятно. Поэтому посол приставил к каждому офицеру по янычару, которых можно будет нанять для такого случая. Эти янычары смогут служить проводниками и в случае необходимости несколькими короткими словами расчистят дорогу для своих подопечных.

На следующее утро приставленный к Роджеру янычар появился у него. Все турки оставляют выше затылка пучок волос, сбривая все остальное, но большинство из них еще отращивают бороду; однако янычарам запрещено носить бороды. Вместо этого они отращивают довольно длинные усы, которые иногда доходят им до груди. Приставленный к Роджеру человек был одет в длинный черный кафтан, из-под которого высовывались длинные рукава рубахи, а на голове его был тюрбан, из которого торчала двенадцатидюймовая суповая ложка – таков был старинный обычай этого полка. Над тюрбаном развевалось перо райской птицы. На поясе у него висели ятаган, кинжал и маленький топорик. На нем была обувь черного цвета. Как впоследствии узнал Роджер, это выдавало принадлежность к низшему разряду; янычары высшего разряда носили желтую обувь, а самого высокого – красную. Для непривычного взгляда он являл собой живописную и свирепую фигуру, но Роджер заметил, что глаза турка глядели кротко и он был уже преклонного возраста. С глубоким поклоном он представился как Ахмет Зухаир и заявил, что «как пожелал Аллах – да будет благословенно его имя и имя его пророка», он будет защищать Роджера от воров, карманников, людей с дурным глазом и больных женщин.

Роджер подумал, что если он станет свободно объясняться с Ахметом по-турецки, то сведения о внезапном улучшении его турецкого языка вряд ли дойдут до других членов миссии. Он поблагодарил турка, немного поговорил с ним о городе, а потом сказал, что хочет посмотреть район Пера.

Во время долгого путешествия из Финкенштейна Роджер отбоя не имел от друзей, поскольку «храбрый Брюк» был одной из легендарных фигур Великой Армии; особенно его любили молодые члены миссии, и он провел с ними много приятных вечеров в беседах о прежних кампаниях императора. Поэтому Роджер опасался, что ему трудно будет освободиться от их общества с приездом в Константинополь, однако, к счастью, они жили в снятых по соседству домах, а никого из старших офицеров не было поблизости, когда Роджер и Ахмет вышли из дома.

Около часа они бродили по лабиринту лестниц и кривых улиц. Роджер вполне искренне восхитился Белой Башней, построенной сотни лет тому назад генуэзцами, видом на Константинополь через бухту Золотой Рог и через Босфор на азиатский берег. Затем он сказал Ахмету, что хочет купить балканскую одежду, которую можно будет носить, пока он живет в Константинополе, а потом забрать с собой во Францию в качестве сувенира. Ахмет ответил, что наилучшие цены на Большом базаре.

Через Золотой Рог тянулся мост, составленный из вереницы лодок, связанных друг с другом, поверх которых был положен дощатый настил, причем центральная часть его легко убиралась, давая проход кораблям. Пока Роджер шел по этому мосту, он с интересом обнаружил, что, если со стороны Перы берег был почти спрятан за лесом мачт тесно стоящих кораблей, демонстрирующих, какую огромную торговлю ведет Константинополь с другими средиземноморскими портами, всего несколько богато золоченных барж стояли на якоре со стороны Константинополя. Ахмет объяснил ему, что это потешный флот султана, на котором он временами возит своих женщин из гарема в другие свои владения на Босфоре: в Скутари или за остров, в Мраморное море. На берегу стояли два огромных павильона. За ними была высокая стена с бойницами, окружавшая огромные владения султана. За ней можно было видеть многие акры поднимающихся террасами садов, а выше сгрудившиеся здания, образующие дворец Топкапи.

Пройдя по мосту Галата, они миновали роскошную мечеть Фатимы и могилу Сулеймана Великолепного, затем вошли в муравейник узких проходов, в которых толпились женщины в темных одеждах и в чадрах, уличные торговцы и мужчины, продающие хлебцы. Вскоре они приблизились к Большому базару.

Он представлял собой крытую территорию, на которой, как объяснил Ахмет, находилось более тысячи лавок. Все проходы между ними были параллельны и пересекались с другими под прямым углом. Между магазинами не было никакой разницы, так что даже Ахмет признался, что с трудом находит дорогу. Любые мыслимые виды восточной пищи, одежды, мебели, тканей и предметов искусства можно было купить здесь: духи, пряности, оружие, кухонная утварь и товары из Китая, Персии, Индии, Африки и Европы.

Прежде всего они отыскали менялу. Роджер переложил пригоршню золотых монет – наполеондоров из своего денежного пояса в карман брюк. Он небрежно выложил их на стойку. Ахмет стал торговаться и через десять минут взаимных убеждений и оскорблений сумел обменять их, как показалось Роджеру, по вполне разумному курсу. После этого они приступили к покупкам. Для начала купили большую цилиндрическую плетеную корзину, чтобы складывать в нее покупки; затем, предмет за предметом, сложили в корзину полный комплект того, что носит балканская знать и богатые торговцы.

Когда они вернулись обратно в комнату Роджера в посольстве, он положил руку в карман, улыбнулся и внезапно с криком «Лови!» бросил Ахмету одну золотую монету, добавив:

– Это твоя плата за сегодняшний день.

Ахмет поймал монету, посмотрел на нее и охнул от удивления. Это было больше, чем он мог заработать за месяц. Почти потеряв дар речи от признательности, он, заикаясь, поблагодарил Роджера и выразил свою вечную преданность такому щедрому хозяину.

Роджер жестом успокоил его и сказал спокойным, твердым тоном:

– Я кое-что должен сделать в этом городе, что не касается его высочества посла или кого-нибудь из офицеров, с которыми я сюда приехал. Служи мне верно и ни слова не говори своим приятелям янычарам о том, куда я хожу, и ты будешь получать каждый день по такой монете. Но я тебя предупреждаю: у меня в гареме могущественные друзья. Если до моих ушей дойдет, что ты обсуждаешь мои действия, мои друзья позаботятся о том, чтобы тебе вырвали язык.

Сделав паузу, чтобы дать своим словам дойти до сознания Ахмета, Роджер продолжал:

– А теперь возьми корзину, в которой лежит купленная одежда. Снова пойди в город и сними для меня комнату в доме скромного человека, где я смогу переодеваться в балканский костюм; мне нужно, чтобы он не болтал ни о чем с соседями. Вот тебе, – протянул он ему еще две монеты, – деньги на уплату вперед за комнату и благоразумие хозяина.

Кланяясь, Ахмет взял деньги, прихватил корзину и с бесконечными выражениями готовности сделать так, как от него требуют, удалился.

К полудню стало так жарко, что Роджер снял с себя мундир, оставшись лишь в нижнем белье, и пару часов лежал на кровати, наслаждаясь сиестой. Позже, после полудня пришел живительный бриз с северо-запада, характерный для константинопольского климата, в городе стало немного прохладнее. Поднявшись, Роджер оделся и вышел поискать секретаря, который служил в посольстве казначеем. Его путешествие в Вену, покупка двух золотых подсвечников и приобретения сегодняшнего утра почти лишили его денег; он предъявил чек и получил в турецких золотых монетах эквивалент двухсот наполеондоров.

На следующее утро Ахмет сообщил, что он снял для Роджера комнату над лавкой портного, который шьет мундиры для янычар и является его старым другом, на которого можно положиться в том, что он не будет болтлив.

Однако была пятница, 16 мая, и Роджер понимал, что мусульманский выходной – неподходящий день для приведения в действие его планов. Поэтому, присоединившись к группе офицеров, он отправился с ними на прогулку по Босфору.

В субботнее утро вскоре после завтрака он вышел с Ахметом и снова пересек Золотой Рог. Прибыв в лавку портного, он провел краткую беседу с хозяином, намекнув ему на некую любовную историю.

Затем он достал из своего, по мнению пораженного Ахмета, неисчерпаемого запаса еще три золотые монеты, которые портной с благодарностью принял, поклявшись на Коране ни слова не говорить о деятельности своего нового постояльца.

В комнате наверху с помощью Ахмета Роджер переоделся в восточный наряд, затем, приказав, чтобы Ахмет ждал его, он ушел.

Незамеченный, в толпе мужчин в тюрбанах и женщин в чадрах, он дошел до ворот в дворец Топкапи. Публику допускали в его первый большой двор. Только чиновники высшего ранга могли въезжать туда на лошадях. Тишину поддерживали там множество стражей с алебардами. Пройдя через двор, Роджер подошел ко вторым воротам, носящим название Ортакапи. Их охраняли пятеро янычар, один из которых, в желтой обуви, выступил вперед и спросил, какое у Роджера дело.

– Я, – ответил Роджер, – греческий торговец, и мой торговый дом находится в Венеции. Когда я был там несколько недель тому назад, я познакомился с французским офицером в большом чине. Он направлялся в Константинополь с подарком от императора Франции для – да сохранит ее Аллах, да будет благословенно его имя и имя его пророка! – нашей любимой Матери султана. Бедняга заболел лихорадкой, которая свела его в могилу, но перед смертью он, зная, что я собираюсь сюда вернуться, поручил мне выполнить то, что должен был сделать сам, – передать подарок ее императорскому величеству.

Это была правдоподобная история, и после минутного раздумья янычар сказал:

– Не так-то просто получить аудиенцию у Матери султана.

Роджер улыбнулся:

– Я понимаю это. – С этими словами он сунул две золотые монеты в руку янычара, а затем добавил: – Но я обещал доставить подарок лично и думаю, ее императорское величество будет рада его получить. Пожалуйста, посмотрите, что вы можете для меня сделать.

Янычар пожал плечами, ввел Роджера в маленькую комнату слева от ворот, под аркой, и сказал:

– Ждите здесь.

Янычар отсутствовал больше часа. Он привел с собой огромного, жирного мужчину с угрюмым выражением лица, одетого в дорогую меховую одежду и в островерхий тюрбан двухфутовой высоты. Роджер подумал, что это должен быть Капи-ага, главный белый евнух, который много лет тому назад был отстранен от работы в гареме и переведен в Селамлик – часть дворца, предназначенную для мужчин, которые служили носильщиками, учителями и выполняли другие работы в соответствии с их рангом. Этому чиновнику Роджер отвесил глубокий поклон и повторил свою историю.

Евнух смерил Роджера холодным взглядом, отрицательно покачал головой, от чего заколыхалась его жирная шея, и ответил:

– Ее величество Мать султана не принимает людей подобного сорта. Дайте мне подарок от французского султана, о котором вы говорили, и я представлю его пред очи ее императорского величества.

Роджер еще раз поклонился и торжественно произнес:

– Эфенди, я поклялся на Коране перед умирающим французом, что я лично преподнесу подарок Святой Деве, покровительнице всех женщин под чадрой. Я прошу вас, разрешите поговорить с вами наедине.

Поспешным жестом Капи-ага отослал янычара. Когда тот покинул комнату, Роджер вытащил кошелек, который держал наготове. В нем было двадцать пять золотых монет. Протянув их безобразному толстяку, он сказал:

– У вашего превосходительства множество благотворительных обязанностей. Позвольте мне внести этот скромный вклад…

Маленький рот с поджатыми губами на огромном одутловатом лице скривился в подобии улыбки. Слегка подбросив тяжелый кошелек в своей унизанной кольцами руке, толстяк сказал:

– Мы приветствуем подобные пожертвования от богатых торговцев. Будьте здесь завтра в это же время. Принесите два таких же кошелька с золотом. Я ничего не обещаю, но черная свинья, которая распоряжается всем, что находится за Вратами Блаженства, алчен, он может дать себя уговорить принять ваше пожертвование. Да будет с вами благословение Аллаха – благословенно будет его имя и имя его Пророка!

В комнате над лавкой портного Роджер снова надел свой мундир, затем вернулся с Ахметом во французское посольство. Чтобы проникнуть в гарем, ему пришлось истратить много денег, но он предвидел, что так и будет, и был вполне доволен успехами, которых достиг.

На следующий день он снова подошел к первым воротам, неся с собой на этот раз красивый ларец, купленный по его просьбе Ахметом, в котором лежали подсвечники. Сунув еще два золотых в руку янычара, он попросил сообщить Капи-аге о своем приходе. Через четверть часа главный белый евнух пришел в комнату ожидания. После обмена приветствиями Роджер передал ему два кошелька с золотом. Капи-ага сунул один в карман, а другой вернул со словами:

– А этот вы передадите высокому черному евнуху у Врат Блаженства. Я все уладил, и он проводит вас до покоев ее великолепия, носительницы тайной Короны.

Приказав Роджеру следовать за собой, белый евнух вышел из комнаты и двинулся вперед, указывая Роджеру дорогу во второй двор, большое открытое пространство, разделенное аллеей кипарисов, по обеим сторонам которой было огромное количество клумб с цветущими розами.

Пока Роджер шел за ним, у него появилась мысль, что он вел себя с непростительной неосторожностью. Он спокойно мог бы оставаться во французском посольстве и отдыхать, но не в его характере было не попытаться получить свидание с Матерью султана.

Поговорив с ней, он сможет выполнить одну из двух задач. Он может дать понять, что императору нетрудно нанести царю поражение без посторонней помощи. Следовательно, из-за беспорядков в европейских провинциях Турции было бы разумно оставить в них свои гарнизоны в полном составе, а не сокращать их, чтобы послать свои войска против русских. Так бы он помог делу союзников. Но, с другой стороны, если из-за своей преданности Франции она настроена на то, чтобы помочь императору войсками, Роджер сможет упрочить свое положение при Наполеоне, заставив его поверить, что, если бы он не вел личных переговоров с султаншей, миссия Гардана закончилась бы неудачей.

Но тут ему пришло в голову, что он сильно рискует. Чтобы придать себе больше веса в ее глазах, Роджер должен объявить, что он полковник шевалье де Брюк, член личной свиты Наполеона, и сказать, что императрица Жозефина поручила ему передать ей подарок.

Однако возможно, что от своей дочери Занте ее великолепие знает, что он бросил ее в Каире. Правда, он спас девушку от дюжины пьяных солдат, которые хотели продать Занте толпе своих приятелей за пять франков с каждого. Но факт остается фактом, после этого Роджер сам похитил ее, зная, что она замужем, хотя и не зная, что она все еще невинна. Если Мать султана знает только последнюю часть этой истории и поймет, что он тот самый Роджер, который лишил девственности ее дочь, она может приказать его кастрировать.

Глава 8 Некоронованная королева

Пока Роджер шел за Капи-агой по второму двору, он мельком увидел слева десять огромных кухонь с высокими трубами, а справа конюшни и далее Зал Дивана, над которым высилась короткая квадратная башенка со шпилем. В его голове теснились тревожные мысли, и, поскольку евнух шел медленно, слегка переваливаясь, у Роджера было достаточно времени, чтобы обдумать опасное положение, в которое он попал по собственной вине.

Последний раз он видел Занте и ее мужа на приеме, который Наполеон устраивал в Тюильри после своего избрания первым консулом. Тем, что они оказались в Париже, они были обязаны Ахиллесу Сародопулсу, который был послан своим отцом открыть во французской столице отделение банка, принадлежащего их семье. Из-за своих прежних отношений с Занте Роджер считал неблагородным по отношению к Ахиллесу, проявившему себя в Египте хорошим другом, пытаться разыскивать ее во время приездов в Париж. Хотя ему очень хотелось увидеть маленького сына Занте, отцом которого, как говорили, был Роджер, но, насколько ему было известно, они все еще жили в Париже.

И поэтому было почти невероятно, как Занте совершила долгое и нелегкое путешествие в Константинополь, чтобы повидать свою мать и рассказать ей все, что произошло с ней в Египте. К тому же, отказавшись от мусульманской религии и приняв христианство – греческое православие, – чтобы выйти замуж за Ахиллеса, она построила еще одно препятствие между собой и своей семьей.

Но остается еще возможность, что они переписываются с матерью. Если так, Занте могла бы описать своей матери, что случилось с ней в Египте и Сирии. Роджеру удалось успокоить свою тревогу, повторяя, что, если они и переписывались, Занте не решилась бы доверить письму то, что она стала любовницей французского офицера. Но в этом он не мог быть уверен, и сомнения не давали ему покоя. Он не поддался панике, но на мгновение почувствовал, что эта аудиенция с Матерью султана – предприятие весьма рискованное, затеянное ради всего лишь незначительного преимущества. Но теперь было поздно сворачивать назад, поэтому он продолжал идти вслед за главным белым евнухом, усилием воли заставив себя припомнить все, что он слышал о гареме от Занте и совсем недавно от Ахмета.

Это была непросто, как многим могло показаться, – разместить в хаотичном дворце, состоящем из множества зданий, несколько сотен женщин, предназначенных для удовольствия султана. А ведь здесь жили двадцать тысяч человек, две трети из которых составляли войска и около тысячи – повара. «Гаремлик» – таково было его подлинное название – представлял собой лишь малую часть этого населения.

Гораздо большую территорию занимали дома, в которых разместился Селамлик, состоящий из охраны, евнухов, слуг и других подневольных людей, а также артистов, карликов и жонглеров. На его территории находились большая военная школа, более дюжины мечетей, десять кухонь, две больницы, много турецких бань, несколько бассейнов, склады, спортивные площадки, библиотека, в которой хранилось четверть миллиона рукописей, тюрьмы, казначейства, конюшни для трех тысяч лошадей и множество мастерских, в которых постоянно работали сотни ремесленников – ювелиров, ткачей, граверов, гончаров, оружейников, обойщиков, кирпичников, плотников и ремесленников дюжины других специальностей.

Все эти люди в Селамлике работали под присмотром главного белого евнуха, в то время как черный евнух распоряжался женской частью дворца.

Огромное число женщин проживало в большом трехэтажном здании, на первом этаже которого находился широкий центральный коридор, куда выходили балконы двух верхних этажей. У каждой одалиски была своя комната. Здесь было некоторое сходство с монастырем, только, в отличие от аскетических келий, комнаты были обставлены с роскошью. Кадины и фаворитки имели отдельные квартиры с еще более богатой обстановкой; все проводили много времени в обширных садах, где были павильоны, беседки, бани, танцевальные залы и террасы, с которых открывался прекрасный вид на Мраморное море.

Роджер заставил себя резко отвлечься от неспешных размышлений о том, что он слышал о дворце султана, поскольку они дошли до Врат Блаженства, которые вели в третий двор. Они охранялись белым и черным евнухами. Капи-ага сказал своим высоким голосом, обращаясь к огромному негру:

– Это греческий торговец, о котором я говорил с тобой вчера вечером. – И, даже не взглянув на Роджера, он прошел вперед.

Негр был одет в горностаевую шубу, в ушах у него сверкали драгоценными камнями серьги, а толстые пальцы были унизаны дорогими кольцами. Роджеру сразу стало ясно, что он занимает высокое положение, и действительно, это был его черное превосходительство, сам черный евнух Кизлирага. Отвесив низкий поклон, Роджер уронил серебряный кошелек с двадцатью пятью золотыми монетами. Он быстро поднял его и передал негру, как будто тот уронил его. Кизлир-ага ответил белозубой улыбкой удовольствия на столь изящный способ преподнесения ему взятки.

– Все улажено, – произнес он высоким, пронзительным голосом. – Пойдемте со мной.

Миновав Врата Блаженства, они вошли в Третий двор. Напротив ворот, всего в нескольких ярдах от них, располагался роскошный павильон, в центре которого стоял огромный трон с золотыми ножками, инкрустированными драгоценными камнями. Указав на него рукой, евнух произнес:

– Вот трон, на котором Повелитель Всех Правоверных, тень Аллаха на земле, дает аудиенцию знатным гостям. Он отлит из восьми тысяч золотых дукатов, вывезенных из Венеции. Во дворце есть другой трон, украшенный двадцатью пятью тысячами жемчужин.

Свернув налево, они прошли по двору, затем углубились в лабиринт узких проходов. Дойдя до одного из них, более широкого, большой негр, которому явно нравилось показывать свои владения, сказал:

– Это Золотая Дорога. По ней в состоянии полуобморока от восхищения проносят тех одалисок, которые удостоились внимания нашего солнцеподобного хозяина. Он обычно бросает свой платок в сторону той, которую он желает видеть в своей постели.

Через арочный проход в конце Золотой Дороги они вошли в просторный двор, обсаженный апельсиновыми, абрикосовыми и гранатовыми деревьями в больших кадках. Дойдя до низкой двери, евнух предложил Роджеру подождать, а сам скрылся за ней.

Он появился через две минуты и поклонился:

– Ее величество согласна вас принять.

Роджер поклонился в ответ, его сердце забилось чуть быстрее, когда он переступил невысокий порог.

Перед ним был небольшой зал, а за тяжелым занавесом, который раздвинул евнух, находилась большая комната, при виде которой у Роджера перехватило дыхание от удивления. Это не была приемная восточного образца с диванами вдоль стен, шелковыми персидскими коврами с прекрасными рисунками и маленькими столиками черного дерева, инкрустированными слоновой костью. Казалось, он попал в прошлое, на двадцать лет назад, и очутился в маленьком салоне в Версале.

Мебель в стиле Людовика XVI, ковер из мастерских Обюссона, горка из атласного дерева с мейсенским и севрским фарфором, а на стенах картины Буше, Фрагонара и Виже Лебрена.

В дальнем конце комнаты находились две женщины, и не было никаких сомнений в том, что одна из них создала оазис прежней Франции в сердце восточного гарема. Роджер знал, что ей сорок три года, но ей нельзя было дать этих лет. Чадра, которая была накинута петлей вокруг шеи, была из тончайшего газа. Так что сквозь нее Роджер мог различить нижнюю часть лица – подобный розовому бутону рот над твердым подбородком. Ее лицо было полновато, на нем огромные голубые глаза, а на золотых волосах она носила маленькую женскую шляпку с плоским донышком, слегка сдвинутую вбок. Среди золота кос в прическе порой сверкали бриллианты, прикрепленные почти невидимой золотой цепочкой. Было понятно, почему, войдя в гарем, она получила не какое-нибудь пошлое имя вроде Жасмин, Сладкое дуновение или Жемчужина; ее назвали просто Накш – Прекрасная.

Она сидела в кресле с подлокотниками, на ее коленях лежала канва с вышивкой, над которой она трудилась. Сзади нее на низком стульчике сидела более молодая темноволосая женщина, сильнее закутанная в чадру, но по прекрасным глазам можно было судить о том, что она красива.

Низко кланяясь на каждом шагу, Роджер продвигался к первой леди Турецкого царства, затем поставил ларец у ее ног и остался коленопреклоненным. К его удивлению и внезапной панике, она заговорила с ним по-гречески.

Не понимая ни слова на этом языке, он был ошеломлен. Но, быстро придя в себя, он встал, улыбнулся и сказал по-французски:

– Ваше императорское величество вынудило меня к признанию, которое я только собирался сделать. Я не греческий торговец, который согласился передать вам подарок от умершего в Венеции француза. Я французский офицер, полковник шевалье де Брюк.

Она внезапно нахмурилась, устремила на него свои внимательные глаза и спросила:

– К чему этот обман и почему вы в восточной одежде?

– Ваша светлость, я сопровождаю миссию, руководит которой генерал Гардан. Она направлена императором Наполеоном к его императорскому величеству султану. Но я лишь приписан к ним. Я пришел к вам как личный представитель вашей знаменитой кузины, императрицы Жозефины. Для моих коллег все это тайна, и, если бы я явился в гарем в мундире, они, без сомнения, узнали бы об этом. Мне было бы трудно им все объяснить. Поэтому я позволил себе подобный маскарад.

Все еще без улыбки она ответила:

– Что же, шевалье, я вижу, вы находчивый человек.

Казалось, у Роджера на мгновение остановилось сердце. Он снова заставил себя улыбнуться и сказал:

– Как член личной свиты императора, я имел счастье завоевать некоторую репутацию в Великой Армии. По-видимому, ваша светлость кое-что об этом слышала?

Вместо ответа она повернулась к девушке, сидящей около нее, и сказала:

– Фатима, я желаю беседовать с этим господином наедине.

Отложив работу, девушка сделала глубокий поклон и удалилась через боковую дверь.

Обернувшись к Роджеру, златовласая Венера произнесла ровным голосом:

– Да, господин де Брюк, разумеется, я слышала о вас. К тому же ваши голубые глаза и длинные ресницы подтвердили мне то, что я давно подозревала. Ни один греческий банкир не мог передать их своему ребенку. Вы отец моего внука. Сможете ли вы это опровергнуть?

В тот момент, когда она заговорила о голубых глазах, интуиция подсказала Роджеру, что ей известен его секрет. Очевидно, Занте сообщила матери о том, как французский офицер помог ей выпутаться из тяжелого положения в Каире. Рассказала она и о том, что он ее соблазнил. Придя в гарем, он, как идиот, просто сунул голову в петлю. В любой момент она может позвать евнухов и приказать лишить его жизни шнурком для удушения.

Понимая, что он загнан в угол, что побег невозможен, Роджер решил пуститься в отчаянную игру. Он сможет выиграть, только если Накш – Прекрасная – станет действовать как женщина. Если она будет вести себя с холодностью, присущей ее положению первой леди могущественной империи, он проиграет. Выпрямившись в полный рост, он сказал:

– Ваше величество, моя жизнь в ваших руках. За ту радость, которую дала мне принцесса Занте, я охотно пойду на смерть. Меня печалит лишь одно перед смертью. Это то, что она, а не вы были тогда в моей постели в Каире и Акре. Потому что вы прекраснее вашей дочери.

Он увидел, как под прозрачной тканью покраснели ее щеки. Ее огромные глаза сузились, и она выкрикнула:

– Господин! Представлять меня в подобной ситуации – святотатство. За то, что вы сейчас произнесли, достойным наказанием было бы отделение вашей плоти от костей по кусочку раскаленными докрасна щипцами.

Роджер внутренне содрогнулся. Однако с храбростью отчаяния он заставил себя выкрикнуть:

– Такое решение можно ожидать от кровожадного турка, но не от французской знатной дамы.

Она слегка вздрогнула и ответила:

– Верно, турки жестокий и кровожадный народ. Но существует пословица: «С волками жить…» Вы знаете продолжение. Сейчас вы в Константинополе. По турецким понятиям, вы обратились ко мне так, будто я женщина из борделя. Но дело в том, что я не только императрица, но вот уже двадцать лет как турчанка.

Поднявшись, она протянула руку, схватила шелковый шнурок, заканчивающийся большой кисточкой, и резко дернула за нее. Где-то вдалеке зазвенел колокольчик.

В том положении, в котором он находился – в недрах огромного дворца с его сотнями комнат, лабиринтами коридоров и тысячами стражников, – Роджер понимал, что у него нет ни малейшего шанса пробиться к выходу. У него даже нет шпаги, которой он мог бы убить несколько евнухов перед тем, как они убьют его, поскольку ни одному посетителю не дозволено входить во дворец вооруженным. Схватившись за спинку ближайшего стула, он подумал, что смог бы его ножками отбить их атаку, но только на несколько мгновений, потому что ножки эти слишком тонкие, они сломаются при первом же ударе.

Однако, если ему выпала судьба умереть, он может сделать одну вещь, которая принесет ему мгновенную смерть и спасет от пыток. Сделав шаг вперед, он схватил Мать султана в свои объятия.

Возможно, евнухам удастся оторвать его от женщины живым, но он был очень силен и собирался вцепиться в нее, как утопающий в плавающее бревно. Скорее всего, увидев подобное святотатство, они потеряют голову и, думая только о том, как освободить свою хозяйку, бешено зарубят его сзади.

Когда он прижал ее к себе, Эме издала возглас удивления. Затем закричала:

– Вы с ума сошли! Пустите меня!

Возможно, смерть за углом, но теперь это начинало ему нравиться. Улыбнувшись ей прямо в прекрасное лицо, он сказал:

– Нет, Накш. Умирая в ваших объятиях, я буду предчувствовать вечное блаженство. И когда ваш евнух станет убивать меня, я увернусь, так что мы умрем вместе.

В тот же момент они оба услышали стук закрывающейся двери и шаги в прихожей. Эме старалась освободиться. Но внезапно она прекратила сопротивляться. Она застыла неподвижно и, совершенно контролируя свой голос, резко и громко приказала:

– Юсуф! Принеси шампанское. Немедленно! Скорее!

Шаги смолкли, а затем послышались снова. Эме глубоко вздохнула, затем голова ее откинулась и упала на плечо Роджера. Глядя на него, она прошептала:

– Едва спаслись! Если бы Юсуф увидел, что вы меня обнимаете, даже я, со всей моей властью, не смогла бы спасти вам жизнь. Для начала они обвязали бы шнурком вашу мошонку и повесили бы вас на балке. Потом били бы вас по пяткам, пока вы не испустите дух.

– Но… – заикаясь, сказал Роджер, – но вы все равно собирались меня убить.

– Вы идиот! – воскликнула она. – Разве могу я, французская женщина, причинить вред французскому офицеру, посланному ко мне моей кузиной Жозефиной? Жизнь здесь такая скучная, и у меня появился повод для небольшого праздника. Когда я позвонила, я хотела попросить принести шампанское. И когда его принесли бы, мы порадовались вместе.

Роджер скривил губы.

– Опасное развлечение, мадам. Это могло бы привести к нашей смерти.

Она кивнула:

– Да. Теперь я поняла. Должна была бы раньше понять. Занте сказала мне, что вы отчаянный человек. И это на самом деле так! Но ради бога, отпустите меня теперь. Если Юсуф застанет нас в этой позе, когда принесет вино, все, что я смогу вам пожелать, – это быстрой смерти.

Когда Роджер отпустил ее и снова принял самую почтительную позу, он сказал:

– Я опасался, мадам, что вы согласились принять меня вовсе не потому, что я посланник императрицы Жозефины, а лишь с одной целью – отомстить человеку, который затащил Занте в свою постель в Каире.

Внезапно Эме закинула голову и расхохоталась.

– Напротив, и она, и я, мы обе вам за это благодарны. Она приезжала меня навестить одиннадцать месяцев тому назад и призналась мне в том, что произошло между вами. Кто-то должен был у нее быть первым, и случилось так, что это был «храбрый Брюк», а не ее старый муж, паша, который думает больше о мальчиках. Ей просто повезло. К тому же я благодарна вам, что вы спасли ее от ужасной судьбы, которая выпала на ее долю, когда ее захватила шайка негодяев.

Теперь Роджер мог улыбнуться с облегчением. Он собирался ответить, но в этот момент евнух Юсуф принес ведерко со льдом, в котором лежала бутылка шампанского, и разлил вино; поклонившись несколько раз, он удалился и закрыл за собой дверь.

– Надеюсь, вы любите шампанское, – заметила Эме. – Я его просто обожаю. Я приучила здешний двор к нему, и оба султана, Селим и мой сын Махмуд, которому сейчас двадцать два года, в восторге от него.

– Я тоже, – заявил Роджер, поднося к ее бокалу свой, – но в Англии… – Он внезапно осекся и, исправляя свою оговорку, пояснил с улыбкой: – Моя мать была англичанкой; она вышла замуж за француза из Страсбурга, так что я с детства двуязычный. Много раз я выполнял секретные задания Наполеона в Англии. Так вот я хочу сказать, что в Англии настоящее вино очень дорого и его трудно достать. У них есть закон, по которому в страну запрещено ввозить вино в сосудах меньшего объема, чем галлон. Он направлен против контрабандистов, ввозящих по одной бутылке. Но в бочонке, даже маленьком, шампанское превращается в сладковатое, слегка шипучее вино. Англичане могут получить шампанское только от контрабандистов, поэтому оно у них такое дорогое.

Эме закивала:

– Бедняги. Но у них столько глупых обычаев. И это лишает их половины радостей в жизни. – Взглянув на ларец, стоящий у ее ног, она добавила: – Покажите мне теперь, пожалуйста, подарок, который моя дорогая кузина послала мне.

Опустившись на колени, Роджер вынул золотые подсвечники, и с возгласом восторга Эме принялась рассматривать тонкую филигранную работу. Потом она стала расспрашивать о Жозефине и двух ее детях от первого брака с виконтом Богарне.

Роджер рассказал, что Эжен все так же предан своему отчиму, императору, и, хотя он еще слишком молод, юноша оказался прекрасным вице-королем Италии, титул короля которой присвоил себе Наполеон. О сестре Эжена Гортензии он не мог рассказать ничего утешительного. Ее выдали замуж за одного из братьев Наполеона, Людовика, против ее и его воли, сделали их королем и королевой Голландии. Гортензия была разумной молодой женщиной; несмотря на свое замужество без любви, она сохраняет видимость благополучия, и она очень популярна среди своих подданных. Людовик же оказался тщеславным и глупым человеком. Он растрачивает богатства Голландии с величайшей экстравагантностью, с мальчишеским упрямством противится всем желаниям своего брата, и трудно найти более неудачную персону на роль короля.

О Жозефине он высказывался осмотрительно.

– Ее очень любят. Будучи аристократкой, с традициями, природным тактом и обаянием, она внесла неоценимый вклад в установление в Париже нового королевского двора, роскошь которого намного превышает пышность Версальского двора при Людовике Шестнадцатом. Короли, принцы, великие герцоги, потомки знатнейших родов с неохотой приезжали ко двору, вынуждаемые государственной необходимостью добиваться благосклонности этого простолюдина-корсиканца, этого узурпатора, который держал в руках всю Европу. Появляясь при его дворе впервые, они ожидали, что смогут посмеяться между собой над претензиями этого выскочки-императора. Уезжая, они увозили впечатление о его быстром, ясном уме и о любезности и изяществе императрицы.

Однако, – продолжал Роджер, – один неприятный момент все же существует. Наполеон отчаянно хотел наследника. Он женат на Жозефине уже одиннадцать лет. Несмотря на то что у нее двое детей от первого брака, она не смогла дать ему наследника.

Пристально глядя на Роджера своими голубыми глазами, Эме спросила:

– Они все еще спят вместе?

Он кивнул:

– Да, время от времени. В прежние годы у императора была толпа любовниц, но он продолжал питать к своей жене пылкую привязанность. Конечно, военные кампании заставляют императора покидать ее на несколько месяцев, но, когда они живут в Тюильри или Сен-Клу, в большинстве случаев он ночью идет к ней.

– Тогда, если он не импотент, приходится винить злокозненную судьбу в том, что моя кузина не может забеременеть. Но расскажите мне о теперешней кампании и о цели этой миссии генерала Гардана.

Роджер изложил ей основные факты поражения Пруссии, рассказал о битвах при Йене и Ауэрштедте, затем сказал:

– Русские оказались более стойкими противниками, чем все, с кем приходилось императору сталкиваться. Цель экспедиции генерала Гардана – убедить Турцию и Персию напасть на царя с юга, чтобы отвлечь русские вооруженные силы, которые в ином случае будут использованы на севере против Наполеона.

– Турция уже выполнила свои обязательства перед Францией, развязав войну против России в Молдавии, – сказала Эме с печальным видом. – Конечно, нам бы хотелось и в дальнейшем помогать Наполеону. Но будет трудно укрепить нашу армию здесь достаточным пополнением, чтобы она могла успешно выступить.

– Почему же, мадам? – спросил Роджер, хотя из того, что ему рассказал Талейран, он уже заранее знал, каков будет ее ответ.

Она произнесла со сдерживаемой горечью:

– Потому что в нашем стане много затаившихся врагов. В отличие от большинства его предшественников султана Селима не держали в золотой клетке и не лишали полностью знаний о мире до тех пор, пока он не взошел на трон своего дяди. Напротив, он получил светское образование. И в этом, могу сказать с гордостью, есть моя заслуга. Мы с ним почти ровесники и много лет жили как брат и сестра. Моего сына, принца Махмуда, Селим не считал своим потенциальным соперником и заговорщиком, который может строить планы его устранения. Махмуду предоставили возможность пользоваться полной свободой, относились к нему с любовью. Я внушила им обоим мечту о новой, преобразованной, счастливой Турции. В наше время Турция больше не может существовать в изоляции. Ее единственный шанс на выживание состоит в завоевании дружбы и уважения великих западных держав. Для достижения этого наша страна должна принять западную цивилизацию и уничтожить варварские обычаи, которые сотни лет позорят ее в глазах христианской Европы. Султан Селим, согласившись со мной, провел некоторые реформы. Но у реакционеров реформы всегда вызывают сопротивление, и многие из них проклинают нас.

Роджер серьезно кивнул:

– В самом деле, мадам, известно, что многие могущественные паши на Балканах отвергли власть его императорского величества и мятежный лидер Карагеоргий спровоцировал восстание в Сербии, которое оказалось трудно усмирить.

– Поскольку вам это известно, вы поймете, что если мы обнажим наши провинции, выведя из них верные нам войска, чтобы перебросить их против русских, то это может оказаться гибельным для нас. – Некоторое время Эме молчала, затем продолжила: – К счастью, на пашу Рустчука, болгарина по имени Барайктар, нашего самого выдающегося генерала, мы полностью можем рассчитывать. Я верю, что через некоторое время он восстановит наше положение на Дунае. Я также имею полную поддержку со стороны его черного превосходительства и великого муфтия Вели-заде. Но для того, чтобы вы яснее поняли наше положение, я должна признаться, что султану, хотя он и является человеком просвещенного ума и обаятельного обхождения, недостает твердости характера, необходимой, чтобы держать здесь все под контролем. А главная опасность подстерегает нас здесь, в Константинополе.

– Вы опасаетесь дворцового заговора с целью его убийства? – спросил Роджер с мягким сочувствием.

Она наполнила их бокалы, отпила немного и сказала задумчиво:

– У меня нет доказательств, что такой заговор готовится, но угроза его чувствуется, и в последнее время все ощутимее. Своим положением я обязана покровительству умной и необыкновенно милой черкесской кадин, которая была матерью моего покойного мужа и таким образом получила титул Матери султана. Она умерла в октябре 1805 года. Поскольку мать Селима тоже умерла, он присвоил этот титул мне; хотя я и не являюсь ею фактически и не стану ею, пока мой сын Махмуд не сделается султаном. Чтобы получить этот трон, он должен победить соперника, Мустафу, сына другой кадин султана Абдулхамида. Она очень злая женщина и два раза пыталась отравить моего сына. Но в обоих случаях моя преданность Пресвятой Деве заставила ее вмешаться и спасти его жизнь.

Роджер взглянул на нее с изумлением:

– Может ли быть, мадам, что вы остались христианкой?

Ее большие голубые глаза расширились.

– Ну конечно, друг мой. Естественно, меня старались много раз уговорить перейти в мусульманство, но ничто не могло меня убедить оставить настоящую веру.

Роджера в который раз восхитила твердость и сила этой прекрасной женщины. Откинув назад изящным движением головы прекрасные золотистые волосы, сверкающие бриллиантами, она продолжала:

– Назревает дворцовый заговор, причина – в недовольстве янычар. Уже много веков их власть здесь, во дворце, превосходит власть султана. Селим попытался положить этому конец, создав новые войска из турок, так называемый Низам-и-джедад. Неудивительно, что янычары, в большинстве своем черкесы по происхождению, стали завидовать этим новым телохранителям. Чтобы успокоить их, Селим, вопреки моему совету, перевел множество молодых янычар в новое формирование, и это, я полагаю, подорвало их лояльность по отношению к нему. Злая кадин, о которой я уже говорила, несмотря на то что сын ее является фактически узником, имеет большое влияние на эти недовольные реакционные войска. Нужна только искра, чтобы разжечь бунт, который приведет к кровопролитию. Цель его – посадить на трон принца Мустафу, это обеспечит его матери мечту всей ее жизни – титул Матери султана.

Помолчав, Роджер произнес:

– Мадам, я прошу вас принять заверения в моей преданности. Если есть какой-нибудь способ послужить вам, помочь вас защитить, только скажите мне.

Она грустно улыбнулась ему:

– Увы. Вы ничего не сможете сделать, чтобы помочь мне, если мои опасения оправдаются. Но теперь, когда моего дорогого друга Фанни де Себастьяни уже нет, а ее красавчик-муж в таком горе от этой потери, что покидает нас, будет большим утешением для меня изредка видеться с французским дворянином, с которым можно откровенно поговорить. Я прошу вас, шевалье, почаще приходить ко мне. Я прикажу, чтобы этих алчных евнухов, которые вымогают взятки за то, что они объявляют о вашем приходе, каждую неделю били по пяткам в течение целого часа.

Подойдя к двери, за которой скрылась Фатима, Эме позвала девушку, затем дернула за шнурок звонка. Роджер принял самую почтительную позу и начал прощаться. Явился Юсуф, тот евнух, который принес шампанское, и проводил его до Врат Блаженства.

Проходя через них, Роджер случайно посмотрел налево и увидел то, чего не заметил на пути к Эме. Это была гора человеческих черепов, на некоторых еще сохранились остатки плоти, пожираемой огромными трупными мухами. Он внутренне содрогнулся при виде подобного варварства, которое отважная Эме пытается уничтожить. Уловив выражение отвращения на его лице, Юсуф улыбнулся и сказал по-турецки:

– Это головы людей, которых янычары считали предателями. Они оставлены здесь как предостережение остальным.

– Мне трудно поверить, что его императорское величество султан одобряет это, – заметил Роджер.

Евнух пожал плечами:

– Не мне судить, эфенди. Но те из нас, кто честно служит ее величеству Матери султана, не могут знать дня, когда нас повесят за шею на большом вязе в первом дворе. – Затем с поклоном добавил: – Пусть всемилостивейший Аллах хранит вас, эфенди. – С этими словами он передал Роджера белому евнуху, который проводил его из дворца.

В комнате над мастерской портного Роджер переоделся в мундир, затем вместе с Ахметом вернулся через Золотой Рог в посольство. По трезвом размышлении он решил, что его устраивает положение Турции, о котором ему рассказала Эме. Если бы дело обстояло иначе, Турция с большой вероятностью согласилась бы на просьбу Наполеона и начала наступление в районе Дуная. Ему пришлось бы тогда рассказать то, что он узнал от Талейрана о пошатнувшейся власти султана на Балканах, и, выдав себя за тайного посланца Жозефины, сообщить Эме, что император способен без турецкой помощи нанести поражение царю; поэтому для султана нет никакого смысла рисковать своим положением, посылая армию против русских. Но это оказалось излишним. Что бы ни обещал султан Наполеону, ясно, что он не сможет этого выполнить.

Поскольку Эме переписывалась с Жозефиной, было совершенно понятно, что она упомянет о визите Роджера. Поэтому он почувствовал большое облегчение от того, что впоследствии ему не придется объяснять, почему он дал ей советы, идущие вразрез с интересами Франции. Она, без сомнения, поблагодарит Жозефину за подсвечники, но это его не волновало. В свое время он объяснит императрице, что сделал подарок от ее имени, зная, что это ей пришлось бы по душе.

Но его беспокоило положение Эме, и, несмотря на ее приглашение, Роджер не хотел, чтобы у нее сложилось впечатление, что он пользуется ее дружбой для достижения своих целей. Поэтому он решил в следующий раз навестить ее только в понедельник.

В этот день он, как всегда, переоделся греческим торговцем в комнате над лавкой портного и отправился во дворец.

На этот раз прием был совсем иным. Капи-ага тут же явился в комнату ожидания у больших ворот и торжественно осведомился о здоровье Роджера. К Кизлир-аге был отправлен посыльный, и после недолгого ожидания гостя проводили через двор к Вратам Блаженства. Здесь его с улыбкой и поклоном встретил Юсуф и повел по лабиринтам коридоров к покоям Матери султана.

На этот раз с нею были, кроме Фатимы, еще двое мужчин. У старшего был длинный изящный нос, глаза с тяжелыми веками, тонкие усы и большая черная борода. Он был одет просто, в свободный шелковый халат, но на его большой белой чалме сверкал огромный бриллиант. У молодого были более густые усы, но не столь длинная борода и под крутыми черными бровями – столь же яркие и большие глаза, как у Эме, хотя и темно-карие. Внезапно Роджер понял, что находится в обществе султана и сына Эме принца Махмуда.

Когда он пал на колени, Эме поклонилась султану и сказала по-французски:

– Позвольте мне, государь, представить вам храброго французского офицера, друга и доверенное лицо моей кузины, императрицы Жозефины, – шевалье де Брюка.

Роджер сложил руки и склонил на них голову. Он услышал голос Селима, произнесший по-французски, с акцентом, но вполне понятно:

– Милости прошу к нашему двору, господин. Поднимитесь и садитесь. Здесь мы не соблюдаем торжественных церемоний благодаря нашей любимой Накш, мы не настаиваем на них.

Поднявшись, Роджер улыбнулся, поклонился и сказал:

– Ваше милосердное величество оказывает мне честь, которой я не заслужил.

Тогда Эме жестом указала в сторону молодого мужчины:

– Мой сын, принц Махмуд.

И снова Роджер поклонился. Улыбаясь ему, юный принц взял бутылку шампанского, наполнил бокал, протянул его гостю и сказал на французском языке, абсолютно лишенном акцента:

– Одна из многих радостей, которую открыла нам моя мама. Если веришь в Бога, то не станешь лишать себя благодати, которую он посылает людям.

Роджер удивился бледности лиц обоих турок, особенно султана, щеки которого по контрасту с его черной бородой казались просто мертвенно-бледными. Но потом он вспомнил, что ему говорили, будто обычаи запрещают турецким принцам брать жен турецкой крови. Все молодые девушки, купленные или похищенные для гарема, были родом из отдаленных частей Турецкой империи, из Италии или Испании, многие из них, подобно Эме, были украдены морскими пиратами. Большинство одалисок, из которых султаны выбирают своих четырех жен, были черкешенками с исключительно белой кожей. В результате таких браков на протяжении веков оттоманские принцы были турками только по воспитанию.

Более часа они свободно и оживленно беседовали. Прелестная молодая Фатима принимала участие в разговоре, как будто была членом семьи. Роджер живо описал великолепный двор, который Наполеон создал, став императором. Перечислил королей, принцев и великих князей, которые появлялись при дворе, чтобы заискивать перед Наполеоном. Он рассказал им о последней парижской моде и описал победоносную для французов Прусскую кампанию. Но он воздержался от рассказа о своем чудесном спасении от смерти под Эйлау и о том, что два месяца находился в плену. Пусть думают, что именно в это время Жозефина узнала об его участии в экспедиции генерала Гардана в Константинополь и послала ему подсвечники для передачи своей кузине в знак нежной привязанности.

При упоминании Гардана султан сказал:

– Я намерен принять его в среду. Завтра мы съездим по Босфору в Румели-Хисар. Вам следует поехать с нами. А сейчас меня ждут дела.

Когда он поднялся, Роджер поблагодарил его за оказанную честь и глубоко поклонился. Эме протянула ему руку для поцелуя и тихо проговорила:

– Будьте здесь к девяти, месье, и, конечно, в этом же костюме. Я объяснила его величеству, почему вы носите балканскую одежду.

Принц Махмуд улыбнулся ему и спросил:

– Вам интересно было бы посмотреть на мою работу?

– Конечно, ваша светлость! – ответил Роджер, хотя неожиданное приглашение его удивило.

Когда они выходили из комнаты вслед за султаном, молодой человек просветил его:

– Быть может, месье, вы не знаете, что по традиции каждый оттоманский принц должен изучить какое-нибудь ремесло. Я выбрал специальность профессионального писца и получаю огромное удовольствие от каллиграфии.

Пройдя через несколько дворов, они пришли к апартаментам принца, и тот ввел Роджера в просторную светлую мастерскую. В ней были собраны не только образцы прекрасно выполненных надписей на пергаменте, но и множество чертежных досок в несколько квадратных футов величиной, на которых были написаны стихи из Корана. С очаровательной скромностью принц объяснил, что качество его работы столь возросло за последнее время, что ему было поручено сделать эти надписи, которые потом будут воспроизведены в камне другим мастером, позолочены и использованы для украшения новой мечети.

Пока Роджер любовался этими произведениями искусства, принесли кофе и сладкие печенья; после того как они отдали должное этому десерту, принц вежливо проводил гостя до Врат Блаженства.

Когда Роджер вернулся следующим утром, Капи-ага провел его через новый лабиринт проходов и коридоров, затем они спустились вниз через сад, полный цветов, затененный рядами кипарисов, к высокой стене, ворота в которой выходили на берег Золотого Рога. За воротами стояли два высоких павильона, из которых открывался прекрасный вид через пролив на стоящие на якоре у причала Перы корабли и ярусы поднимающихся вверх зданий. Дальше располагались эллинги, а перед ними, в конце пристани, стояла большая золоченая баржа. На ней уже видно было около сорока гребцов.

Роджер позаботился о том, чтобы прибыть заранее, поэтому прошло четверть часа, пока он стоял на берегу. Затем до него донеслись всплески смеха и девичьи голоса. Он обернулся и увидел компанию одалисок в чадрах в сопровождении черного евнуха, выходящую из ворот. Смерив его любопытными взглядами и оживленно поговорив между собой, они остановились поблизости от него. Затем появилась Эме – закутанная в более плотную чадру, чем у себя в покоях, – в сопровождении Фатимы и Юсуфа. Болтовня смолкла, все склонились в почтительном поклоне, а Эме, любезно поприветствовав Роджера, вышла на берег. Корма баржи была затенена большим шелковым балдахином, украшенным золотыми кистями и жемчугом. На приподнятой палубе в центре под ним стоял широкий диван с множеством подушек. Рядом было несколько стульев, на которых устроились дамы. Среди стульев было одно удобное невысокое кресло справа от дивана. В него села Эме и знаком предложила Роджеру занять стоящий рядом стул.

Только он успел сделать это, как появился султан, сопровождаемый двумя огромными охранниками-нубийцами. На этот раз он был одет в широкие одежды, пригодные для такой погоды, на нем был драгоценный пояс, с ятаганом, рукоятка и ножны которого стоили королевской казны, а чалма его была украшена драгоценными камнями.

Его манеры были холодными и горделивыми. Он сел на широкий диван и даже не ответил на приветствия всех присутствующих. По его отрывистому приказу баржа была отвязана, и сорок гребцов опустили весла в воду. Длинными ритмичными рывками баржа двинулась вперед, обогнула выступ Перы и повернула в Босфор.

Теперь, когда они были слишком далеко от берега, чтобы можно было оттуда различить их лица, Селим слегка расслабился и сказал Эме:

– Ваши леди могут разговаривать, если пожелают.

Затем он любезно приветствовал Роджера. Снова послышался щебет девичьих голосов, и одна из девушек принялась что-то наигрывать на гитаре.

Через полмили Роджер спросил у Эме о Румели-Хисаре, куда они ехали, потому что он ничего о нем не слышал.

– Это древний замок, – ответила она. – На самом деле это два замка – по одному на каждом берегу Босфора. Румели-Хисар стоит в Европе, а Анадолухисар – в Азии. Они были построены для защиты Константинополя от нападения с моря с севера. Хотя в наши дни такая опасность маловероятна, в обоих сохранены гарнизоны. Время от времени мы посещаем то один, то другой замки, просто для прогулки; из обоих замков открывается прекрасный вид.

Когда они были напротив замка, Роджер увидел, что это замечательная крепость, окруженная стеной, спускающейся с двух сторон к воде.

Для приема высоких гостей в замке подготовились. Командир гарнизона, Эвилия-паша, приветствовал суверена с подчеркнутой покорностью, но с явным удовольствием. Два десятка слуг подхватили их всех и подняли по крутому склону холма. Полюбовавшись видом с крепостной стены, они спустились на главный двор. Чтобы укрыть его от палящих лучей солнца, были подняты тенты, а под ними расставлено множество диванов и маленьких столиков.

Затем гостям принесли прохладительные напитки; но шампанского на этот раз не было. Хотя Эме и заразила оттоманских принцев своей страстью к этому вину, они все же не осмеливались нарушить запреты Корана на людях. Были поданы освежающие шербеты и гидромель – неперебродивший напиток – мед с водой. На золотых подносах принесли маленькие душистые булочки, сладкие кексы, рахат-лукум и огромное множество всяческих орехов и нуги. Оказалось, что это были закуски к очень обильной трапезе: целые севрюги на огромных блюдах, омары, сваренные в панцире, жареные утки в медовом соусе, павлиний пирог, украшенный птичьими головами и перьями, олень с рогами, рагу и кебабы; затем последовала дюжина различных пудингов, каждый из которых был шедевром поварского искусства в области глазури, сахарных волокон и засахаренных фруктов.

Когда, наконец, пир закончился, султан удалился, чтобы предаться дневному сну внутри замка, а сопровождавшие его остались, чтобы лениво переговариваться или дремать на диванах на послеполуденном зное. При появлении султана все оживились. Дюжина одалисок в чадрах соблазнительно извивались в коллективном танце, другие играли соло или группами на различных инструментах, которые они с собой захватили.

Роджер наблюдал за этим с интересом, смешанным со скукой. Музыка их для него не имела никакого смысла, но он находил интригующими пляски женщин. Каждая из них, кроме Эме и Фатимы, старалась изо всех сил в надежде, что в ее сторону полетит долгожданный платок – знак, что она будет этой ночью призвана на его ложе.

Но султан оставался бесстрастным, и Роджер инстинктивно почувствовал, что все это внешне беззаботное веселье было нарочитым. Казалось, сквозь смех и веселье проглядывал тайный страх, предчувствие наступающих черных дней. Его подозрение о том, что зреет мятеж, укрепилось, когда задолго до захода солнца Селим внезапно прекратил прогулку и велел всем вернуться на баржу.

В молчании они погрузились на носилки и были спущены к подножию холма, на берег, а затем погрузились на баржу. Почти в полной тишине они приплыли обратно к дворцу. Когда они высадились, до них донеслись слабые, но угрожающие звуки ударов ложками по кастрюлям – этот звук уже в течение века служил признаком того, что янычары бунтуют.

Глава 9 Беспорядки во дворце султана

Когда шум, идущий от зданий на холме, достиг их слуха, все участники увеселительной поездки султана немедленно замолчали. В предвечерней тишине барабанная дробь становилась более громкой и зловещей. Воображение Роджера нарисовало ему такую картину: тысячи длинноусых разгневанных вооруженных мужчин сидят по-турецки – ряд за рядом во втором дворе дворца – и бьют по кастрюлям своими ложками, которые обычно они носят воткнутыми в чалму.

Эме стояла поблизости от него. Он прошептал ей быстро:

– Вы можете вернуться вместе со мной во французское посольство. Там вы будете в безопасности.

Она покачала головой:

– Нет, мое место здесь. Но хорошо, что мы рано вернулись. Пока они стучат по кастрюлям, они никому не приносят вреда. Так случалось и раньше. Они предъявят новое требование. Селим либо удовлетворит его, либо примет строгие меры, чтобы обуздать их нахальство.

Поблагодарив султана за приятно проведенный день, Роджер распрощался с Эме и Фатимой. Когда они вошли в ворота в высокой стене и стали подниматься к дворцу султана, его проводил по берегу до угла стены евнух, а затем Роджер вернулся в свою комнату над лавкой портного и снова переоделся в свой мундир.

Роджер долго не мог заснуть, потому что беспокоился о происходящем во дворце, но к утру не было получено никаких сведений о беспорядках там, поэтому генерал Гардан и его свита нарядились в парадные мундиры и отправились верхом через мост Галата. Вид кавалькады иностранных офицеров вызвал значительный переполох, и по обеим сторонам узкой улицы, ведущей во дворец, собралась все увеличивающаяся толпа зевак.

Когда они выехали на открытое пространство около мечети Айя-София, Роджер с облегчением увидел, что для их приема были сделаны приготовления, из чего он заключил, что во дворце все идет нормально. Кавалерийский полк с саблями наголо выстроился во дворе. За ним с каждой стороны от первых ворот выстроились в три ряда албанские пехотинцы, вооруженные высокими алебардами с двойными секирами наверху. Когда французы приблизились, зазвучали фанфары. Из ворот показался роскошно одетый турок в огромном головном уборе, украшенном перьями. За ним следовали ординарцы, несшие поднятый кованый штандарт с привязанными к нему тремя пучками конских волос, которые свидетельствовали о высоком чине офицера. После обмена приветствиями «треххвостый» паша с послом Себастиани с одной стороны и генералом Гарданом с другой прошли по первому двору между рядами из сотен янычар в шлемах, из-под которых торчали перья райской птицы, спускавшиеся почти до груди.

Согласно обычаю во втором дворе они все спешились. Вперед выступили белые евнухи и взяли их лошадей; затем, держась очень прямо, они торжественно промаршировали через второй двор, в котором стояли ряды недавно созданной новой армии Селима – Низам-и-джедад.

Когда они подошли к Вратам Блаженства, Роджер увидел, что груда черепов слева от ворот пополнилась дюжиной свежеотрубленных голов. Он не сомневался, что это были головы верных слуг, которыми Селим был вынужден пожертвовать янычарам, чтобы удержать их от восстания. Ему было жаль султана, который ему показался приятным, добрым человеком; но про себя он осудил его за слабость. Он волновался за Эме, в которой нашел родственную душу, он восхищался ее смелостью и умом, так же как и ее красотой. Он многое бы отдал за возможность защитить ее от опасностей, грозивших теперешней императорской семье, но не видел способа, как это сделать.

За Вратами Блаженства был виден в павильоне большой золотой трон с сверкающими полосами, инкрустированными драгоценными камнями. Но на троне никого не было. Солнце припекало с безоблачного неба. Французы, одетые в тесные мундиры, уже обильно потели. Прошло пять минут, десять. Они продолжали неподвижно стоять в ожидании. Напряжение было ужасным. Пот тек ручьями по их лицам, и генерал Гардан беззвучно молился, чтобы никто из офицеров не опозорил его и не рухнул в обморок.

Роджер же молился, чтобы причиной этой задержки оказалась всего лишь восточная традиция заставлять посетителя ждать, чтобы произвести на него впечатление. Только бы не оказалось, что султан Селим уже умер или брошен в темницу, их специально выдерживают, чтобы скрыть это, а через некоторое время им скажут, что он внезапно заболел и не может их принять.

Две минуты спустя его страхи рассеялись. Снова раздался звук фанфар, и глашатай объявил громким голосом:

– Смотрите и трепещите! Ибо явился халиф Ислама, повелитель всех правоверных, падишах всех падишахов, владыка варварских государств, тень Аллаха на земле.

Из-за вышитого жемчугом занавеса позади трона величественной походкой появился Селим. Несмотря на жару, с его плеч свисала до пола огромная горностаевая мантия. Ножны и рукоятка его ятагана, его пояс, грудь и руки буквально переливались от бриллиантов. Над огромным бриллиантом в центре его тюрбана поднимался пучок перьев. Такого огромного камня Роджер никогда не видел. Ему была известна его история. Этот алмаз получил имя ложечного бриллианта, потому что был найден двумя детьми на берегу моря и отдан торговцу ложками в обмен на две деревянные ложки. Торговец продал его ювелиру за одну золотую монету. Ювелир велел его огранить и за целое состояние продал царствующему тогда султану.

За султаном Селимом следовал маленький старик с лицом мудреца, одетый в темный халат и плоскую чалму размером с небольшое колесо от повозки – очевидно, великий визирь. За ними шел высокий негр в остроконечной шапке, в котором Роджер узнал его черное превосходительство.

Селим занял свое место и скрестил ноги на широком диване. Двое других сели на невысокие стулья по обе стороны от него. Тем временем все присутствующие опустились на колени, турки даже коснулись лбами пола.

Глашатай прокричал:

– Потомок пророка – да будет благословенно его имя – позволяет вам поднять глаза.

Все посмотрели вверх, но оставались коленопреклоненными. «Треххвостый» паша, который стоял на коленях между Себастиани и Гарданом, взял их обоих за руки, поднял на ноги, как бы поддерживая их, чтобы они не потеряли сознания от огромной милости, им оказанной, и подвел их ближе, сквозь Врата Блаженства, по ступеням к трону.

Снова все трое упали на колени. Селим с бесстрастным лицом протянул Гардану указательный палец правой руки, на котором сверкал изумруд величиной с голубиное яйцо. Генерал поцеловал его и сказал по-турецки:

– Милостивейшее величество божественного происхождения, я смиренно умоляю принять письмо от моего знаменитого повелителя и вашего верного союзника императора Франции.

Селим молча и без улыбки наблюдал, как Гардан протягивал усыпанный драгоценными камнями ларец с письмом Наполеона. Затем жестом унизанной кольцами руки, в котором сквозило почти неприкрытое презрение, Селим указал в сторону великого визиря и сказал:

– Мой министр выскажет свое мнение по этому поводу и поставит меня в известность.

Когда Гардан передал ларец великому визирю, Селим распрямил ноги, встал и, протянув руку, сказал громким голосом:

– Пусть милостивый и милосердный Аллах – да будет благословенно его имя и имя его пророка – пошлет вам всем здравие и хранит вас.

И, даже не взглянув ни на кого, высоко неся голову, он прошествовал за занавес вместе со своим великим визирем и Кизлир-агой.

Войска выстроились снова. Офицеры прокричали команду, и воины подняли руки, когда французская миссия проходила обратно во второй двор. Французы сели на коней, и у первых ворот с ними попрощался «треххвостый» паша. Задыхаясь от жары, они пересекли мост и полчаса спустя уже лежали на своих постелях, чтобы прийти в себя от этой пытки, которой оказался для них прием у султана.

Вечером за ужином в посольстве Себастиани сказал Гардану:

– Генерал, я задержался здесь специально, чтобы сопроводить вас на представление султану. Меня не покидает мысль, что я явился причиной смерти моей любимой Фанни, привезя ее с собой в этот грязный и нездоровый город. В моем изнуренном состоянии я не смогу более быть вам полезным, к тому же я узнал, что завтра отплывает корабль, направляющийся в Пирей, поэтому я отбываю на нем. Я оставил все необходимые указания моему штату, так что они смогут выполнить все дипломатические формальности. Мне остается только пожелать вам удачи в вашей миссии.

После приличествующих слов сочувствия он продолжал:

– Вас не должен разочаровывать холодный прием у султана. Продемонстрированное им высокомерие не более чем традиция, и ему приходится соблюдать ее из-за своих подданных. В личном общении он очень приятный человек, весьма умный и образованный. Но не следует ожидать, что ответ на письмо императора придет раньше чем через несколько дней. Вероятнее всего, вас вызовут для беседы с министром на следующей неделе. Но даже тогда ответ еще не будет дан. Вам придется подождать еще неделю-другую, прежде чем вас снова вызовут и сообщат официальный ответ.

В тот же день, ближе к вечеру, Гардан получил послание от Ибрагима-паши, генерала с «тремя хвостами», который этим утром провожал их на аудиенцию. Оно содержало приглашение на следующий день пересечь с ним Босфор и отобедать на его вилле в Скутари.

Поскольку Роджер не получал никаких приглашений от Эме, он обрадовался случаю провести день в компании своих приятелей-офицеров; он опасался, что, если слишком часто станет отлучаться и проводить время вдали от них, у Гардана возникнут вопросы, куда он так часто ходит.

Ибрагим-паша был толстым веселым человеком. Он свободно говорил по-французски и привел с собой двух других офицеров, которые перед революцией были в Париже. Компания пересекла пролив на большой барже, и на азиатском берегу их встретили конюхи с лошадьми. Они проехали в сторону города около пяти миль по дороге, поднимающейся в гору, к самой ее вершине. Оттуда открывался замечательный вид на турецкую столицу. Солнце золотило крыши мечетей и купола дворцов в обеих частях Константинополя – в Стамбуле и в Пере, а голубая вода внизу была испещрена пятнышками десятков судов и лодок, колеблющихся от легкого ветерка, дующего над тремя протоками, образованными Босфором и Золотым Рогом.

Постояв там некоторое время, путники спустились вниз, к вилле паши, которая оказалась маленьким дворцом с красивым садом. Подобно большинству высокопоставленных и богатых турок он соблюдал запреты Корана на употребление спиртных напитков только на людях, поэтому замечательная пища, которой он угощал своих гостей, была вдвойне приятной, так как сопровождалась очень вкусным греческим вином. Прохладным вечером они вернулись в Перу, проведя очень приятный день.

Поскольку назавтра был магометанский день отдохновения – пятница, Роджер не пошел во дворец, но на следующий день, в субботу, после обеда он снова явился туда. Эме встретила его с явным удовольствием, и он провел более двух часов с нею и похожей на газель Фатимой, которая задала ему множество вопросов о странах, по которым он путешествовал. С некоторым удивлением он заметил, что девушка не спускает с него глаз, – очевидно, он мог поздравить себя с еще одной победой. Однако при всем ее очаровании и молодости – она была на двадцать лет моложе Эме – для него она оставалась просто хорошенькой девушкой, не выдерживающей сравнения с ослепительной златовласой красавицей Эме.

Когда он уходил, Эме сказала ему, что на следующий день султан намеревается посетить Кизель, остров в Мраморном море, расположенный у входа в пролив Босфор, и передает ему свое приглашение присоединиться к ним; таким образом, Роджер мог рассчитывать на еще один день в обществе этой необыкновенной и очаровательной женщины.

После смерти своей жены несчастный Себастиани отказывался от всех приглашений и сам никого не приглашал в посольство; но после приезда Гардана он счел своим долгом устроить прием. Поэтому вечером, несмотря на то что посол уже уехал, большой зал посольства был залит светом сотен свечей, и было приглашено около сотни гостей. Присутствовали все иностранные послы в Константинополе, со старшими служащими своих посольств, и десятка два важных турецких чиновников. Многие из последних страстно желали впоследствии пригласить французов к себе, так что Гардан и его офицеры могли рассчитывать на приятные развлечения в оставшееся время их пребывания в Константинополе. Но Роджер, желающий оставаться свободным, вежливо отклонял подобные приглашения под тем предлогом, что он страдает перемежающейся лихорадкой и опасается, что на следующей неделе может случиться ее приступ, поэтому он не может брать на себя какие бы то ни было обязательства.

В субботу утром, снова одевшись, как греческий торговец, он присоединился к императорской свите, отправляющейся на Кизель. В день поездки все случилось почти так же, как и на экскурсии в замок Румели-Хисар, за исключением того, что увеселительные мероприятия происходили не в мрачном замке, а на широкой террасе перед небольшим дворцом.

На обратном пути Селим сказал Роджеру, что на следующий день великий визирь примет французскую миссию, чтобы обсудить письмо Наполеона, но Роджер был встревожен тем, что султан выглядел более угрюмым и обеспокоенным, чем всегда. Когда они высадились на берег около дворца султана, стала ясна причина его подавленности. Снова его временным отсутствием во дворце воспользовались янычары, чтобы устроить сходку и обсудить свои требования. Снова до ушей Роджера донесся зловещий звук ударов по кастрюлям.

После еще одной тревожной ночи он отправился с Гарданом и двумя другими старшими офицерами по мосту через Золотой Рог. Как и раньше, их церемонно встретил Ибрагим-паша, но количество участвующих в параде войск было значительно меньше. Паша проводил их во второй двор, но там он направился не в сторону Врат Блаженства, а повернул налево, в сторону большого приземистого, квадратного здания, над которым возвышался единственный во дворце шпиль. Роджер знал, что здесь был Зал Дивана. Перед тем как войти туда, он бросил взгляд назад и заметил, что на груде черепов появилось несколько кровавых отрубленных голов.

Внутри Зала Дивана их вежливо приветствовали мудрый великий визирь и несколько других министров. Затем все присутствующие уселись, скрестив ноги на диванах с подушками, расставленных в комнате. Перед каждым местом находился кальян с длинной трубкой с мундштуком из слоновой кости; дым выпускался в стеклянную вазу, наполненную розовой водой. Роджер тут же взял свой мундштук и набрал в легкие ароматного дыма. Его соотечественники последовали его примеру, и турки тоже закурили.

После обмена комплиментами был подан густой сладкий кофе в маленьких чашечках, оправленных в золото. Когда белые евнухи, обслуживающие их, удалились, все, наконец, приступили к делу. В одной части комнаты была расположена золоченая решетка, отгораживающая подобие маленького балкона, бельведер. За нею время от времени можно было уловить легкое движение, и Роджер понял, что в этом укромном месте скрывается султан, прислушивающийся к переговорам, которые вел его министр.

Поэтому его не удивило, что после трех часов хождения вокруг да около великий визирь сказал, что он и его коллеги должны еще раз посоветоваться друг с другом; на самом деле ему нужно было посоветоваться со своим повелителем.

На следующий день Роджер снова пришел во дворец в костюме торговца. На этот раз ему пришлось подождать около часа, пока Эме его не приняла; она объяснила эту задержку тем, что ей пришлось участвовать вместе с женами Селима в обсуждении некоторых новых правил поведения женщин в гареме.

Их разговор перешел на французскую литературу, и она провела его в соседнюю комнату, служившую библиотекой. Он с удивлением увидел, что Эме владеет сотнями прекрасных томов, привезенных из Франции. Среди них было много книг по ботанике, естественной истории и философии, включая труды энциклопедистов. Он обнаружил, что она очень начитанна, но не слишком образованна.

Библиотека, как и ее будуар, была обставлена в стиле Людовика XV, но с одним исключением. В середине одной стены располагался огромный кирпичный открытый очаг. Увидив, что Роджер смотрит на него, она объяснила:

– Увы, они не разрешили мне убрать этот безобразный камин. Это здание очень старо, и они сказали, что, если попытаться убрать трубу, крыша над всеми моими покоями может рухнуть.

Некоторое время спустя он спросил ее о проблемах с янычарами, и она ответила:

– Они представляют собой постоянную угрозу для нас. В последнее время каждый раз, когда Селим ненадолго покидает дворец, они начинают бунтовать, и хотя Ибрагим-паша честный, хороший человек, у него не хватает сил контролировать их. У Селима тоже не хватает жесткости, чтобы раз и навсегда заставить их повиноваться. Изредка он бросает нескольких из них в тюрьму, но обычно успокаивает с помощью уступок. Принц Мустафа и его мать, разумеется, находятся под присмотром в прекрасном павильоне, носящем название «клетка», но я не сомневаюсь, что они тайно связаны с вожаками янычар и подстрекают их создавать для нас неприятности. В прежние времена эта злобная женщина и ее сын давно бы уже были задушены. Но Селим слишком добр. Быть может, частично в этом виновато мое влияние на него. Тем не менее, пока они живы, наши жизни находятся в опасности.

Фатима предложила своей госпоже пригласить Роджера на ужин в узком кругу, который та устраивала в четверг. После мгновенного колебания Эме сказала:

– Конечно. Почему бы и нет? Прежде иногда к нам присоединялся Себастиани, его светлость хорошо относился к месье шевалье. Мой сын тоже. Так что для нас будет приятным разнообразием видеть гостя на нашем семейном ужине. – И она попросила его прийти во дворец в восемь часов вечера.

Роджер провел следующий день, среду, с тремя из своих товарищей-офицеров и их турецкими гидами, исследуя те части города, которые они еще не видели. Поскольку они были «неверными», им нельзя было заходить в мечети, но они гуляли вокруг огромного овального стадиона, где во времена Византии устраивались соревнования конных повозок; они спускались в подземелье и смотрели на огромные, разделенные на множество колонок цистерны, построенные Константином Великим для хранения запаса воды на случай долгой осады; затем они часа два бродили по крепостной стене длиной несколько миль.

Вечером в четверг, когда Роджера вели по второму двору во дворце, он увидел в сумеречном свете, что янычары собрались в маленькие группы, спокойно курили или тихо беседовали; но никто из них не обратил на него внимания.

В покоях Эме он нашел Селима, Махмуда и Фатиму. Они уже пили шампанское, которое так любили, и, когда он поприветствовал всех, Фатима протянула ему бокал. Султан заговорил о совете, состоявшемся в прошлый четверг, и откровенно сказал Роджеру, что еще не знает, какое решение принять. Россия – старинный неприятель Турции, к тому же он хотел бы оказать своему союзнику, императору Наполеону, любую посильную помощь. Однако найти войска для наступления, в то время как его провинции бунтуют, было сложной проблемой.

– Ваше величество, – ответил Роджер, – я верный слуга императора, но, поскольку вы оказали мне честь своей дружбой, я не могу удержаться и не процитировать старую поговорку: «Мудрый хозяин сначала тушит пожар в своем доме, а потом идет помогать соседу тушить пожар у него».

Эме кивнула своей златокудрой головой:

– Это мудрый совет. Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать государственные дела. Давайте выбросим все это из головы и приятно проведем время. Расскажите его светлости, как вы мне рассказали в прошлый раз, про то, как еще молодым человеком вы были в Санкт-Петербурге, и старая развратница Екатерина Великая не обошла вас своим вниманием, и как вам удалось избежать ее милости.

Роджер рассказал эту историю, и все смеялись от души. Ободренный успехом, он рассказал еще несколько историй о сложных положениях, в которые попадал, но сумел выпутаться. Около девяти часов вечера появился Юсуф и объявил, что, если его императорское величество пожелает, можно подавать обед. Затем они перешли в соседнюю комнату. Как и во всех покоях Эме, здесь не было диванов, но был накрыт стол из атласного дерева. На скатерти из брабантского кружева красовался еврейский сервиз и фужеры из венецианского стекла. Стулья из тюльпанного дерева, с сиденьями, покрытыми вышивками цветов, выполненными самой Эме.

В пище тоже не было заметно турецкого влияния, и было ясно, что личный повар Эме хорошо изучил французские кулинарные книги, которые она выписывала из Парижа. Во время обеда, запивая сменяющиеся блюда то «Монраше-Шамбертеном», то роскошным «Сотерном», он думал, сколь счастлив этот могущественный восточный властелин, который может удалиться от своих государственных забот в такой совершенно особенный райский уголок, созданный стараниями французской дамы дивной красоты и неукротимой воли.

На стол подавали прекрасно пропеченное суфле, когда в соседней комнате послышался шум. Через мгновение дверь с грохотом распахнулась, и в комнату, спотыкаясь, вошел его черное превосходительство. Лицо его было серым, глаза выкатились из орбит. Без всяких церемоний он закричал:

– Ваша светлость! Мы пропали! Янычары восстали! Они освободили принца Мустафу и его мать из клетки! Они провозгласили принца султаном. Они будут здесь в любой момент. Нас всех убьют!

Все вскочили из-за стола. Евнух, который подавал суфле, уронил его на пол и убежал. Селим оставался внешне спокойным, но, когда он заговорил, его голос был хриплым.

– Я пойду к ним и призову их к порядку.

– Нет! – закричала Эме, схватив его за руку. – Нет, они разорвут вас на части.

Мягкое выражение пропало из глаз принца. Гордо подняв свой подбородок, он выкрикнул:

– Ятаган! Найдите мне ятаган, чтобы я мог умереть в бою.

– Никакое оружие нам не поможет, – резко сказал Роджер. – Пока еще возможно, мы должны бежать. Пошли! Куда мы можем пойти?

Глава черных евнухов покачал головой:

– Некуда идти, месье. Все три двора кишат янычарами. Горстка верных людей держит проход, ведущий во двор Матери султана. Но очень скоро их сметут.

Эме всплеснула руками, подняла глаза к небу и воскликнула:

– Святая Дева, защити нас!

Селим пожал плечами:

– Молитвы бесполезны, дорогая Накш. В Коране написано: «Судьба каждого человека написана на его лбу». Мы пойманы в ловушку, и наша судьба умереть здесь.

Глава 10 Смертельная угроза

Было 26 мая. С 20 мая, со дня, когда они ездили на прогулку в Румели-Хисар и, возвращаясь, услышали стук янычарских ложек по кастрюлям, Роджера не покидали опасения, что над дворцом султана нависла серьезная опасность.

За шестнадцать дней пребывания французской миссии в Константинополе он много времени провел, гуляя по улицам города либо в обществе офицеров, либо вдвоем с Ахметом. Будучи секретным агентом с большим опытом, он привык собирать всю информацию, какую возможно, об отношении народа той страны, где он находился, к своему правительству. Его турецкий язык становился все более свободным, и он уже мог разговаривать с людьми всех сословий. В результате у него сложилось прочное представление о двух вещах. Во первых, о том, что султан непопулярен лишь среди богатых слоев населения, которые проиграли от его реформ, но народные массы все время осуждали его нерешительность и слабость в обращении с янычарами.

Они совершенно перестали соблюдать законы и терроризировали город. Среди белого дня они грабили прохожих на улицах. Банды янычар совершали налеты на лавки торговцев, похищали и насиловали женщин; они часто врывались в гаремы. Однако против них ничего не предпринималось. Поэтому, если бы их восстание имело успех, Константинополь превратился в арену страшных кровопролитий.

Столкнувшись с такой внезапной и неожиданной опасностью, Роджер подумал, что, если бы только он смог убежать, он бы спас положение. Оказавшись за пределами дворца, нетрудно было бы добраться до французского посольства. Гардан был решительным и умным человеком. Можно было бы обратиться за помощью к другим посольствам. Можно было бы отправить срочные послания в бараки, где находились другие войска, завидующие янычарам и ненавидящие их. Можно было бы обратиться к муллам, они со своих минаретов могли бы поднять народ, тлеющая ненависть которого вспыхнет как пламя. Десятки тысяч людей могут атаковать дворец и усмирить беззаконные банды, от которых они так долго страдали, и, может быть, они спасли бы султана, Эме и ее сына.

Но как выбраться наружу? Внезапно ему пришла спасительная мысль. Он оттолкнул со своего пути его черное превосходительство и бросился из комнаты в библиотеку Эме. Остальные последовали за ним и увидели, что Роджер присел у огромного камина и заглядывал внутрь. Редкие здания во дворце имели более одного этажа. В пятнадцати футах над головой он видел яркие звезды на чистом небе. Повернувшись, он закричал:

– Я полезу наверх! Я убегу по крыше и приведу помощь!

– Да благословит вас пророк! – воскликнул Селим. – Но мы тоже должны бежать, иначе нас убьют до того, как вы вернетесь.

– Вы правы, – ответил Роджер. – Но необходима веревка, чтобы поднять на ней женщин. Где ее можно найти? – Он поспешно оглянулся кругом, но ничего подходящего не увидел.

Но принц Махмуд тут же проговорил:

– Возьмите это, – и быстро начал разматывать свою чалму.

По тому, как быстро он действовал, Роджер понял, что этот изнеженный и артистичный юноша обладает более решительным характером, чем Селим, который молча стоял рядом, более бледный, чем обычно, с безвольно опущенными плечами.

Схватив конец длинной, тонкой полосы муслина, Роджер привязал его к своему поясу. Поскольку другой конец болтался свободно, черный евнух схватил его и хотел обмотать вокруг груди султана.

– Стоп! – воскликнул Роджер. Потерев переносицу, он добавил: – В Англии существует неписаное правило: «Женщины и дети вперед».

Сорвав с евнуха чалму, он быстро размотал ее и обвязал вокруг Эме.

Со двора перед домом до них уже доносился лязг ятаганов и крики раненых людей, поэтому никто не обратил внимания на оговорку Роджера, когда он сказал о своем восхищении англичанами.

Нырнув в трубу, он напряг спину, ноги и локти и уперся ими в почерневшие от сажи стенки трубы. Ползти вверх по трубе оказалось труднее, чем он ожидал. Хотя она была длиной около пятнадцати футов, преодолев половину пути, Роджер боялся, что не доберется до верха. Но постепенно труба сужалась, и ему приходилось тратить меньше сил, чтобы удерживаться в ней. Протянув вверх руки, он сумел ухватиться за ее верхний край. Последний рывок – и вот уже его голова показалась над трубой. Некоторое время Роджер висел на краю, задыхаясь, затем выкарабкался на крышу.

Там наверху шум выстрелов, дикие, воинственные выкрики и звон ятаганов были слышны более отчетливо. Весь обширный дворец Топкапи, обычно такой тихий, превратился в кромешный ад. Роджер быстро обернулся, крикнул вниз в трубу и начал рывками вытягивать веревку. Эме не теряла времени даром и последовала за ним внутрь очага, но, когда он потянул ее вверх, его сердце вдруг замерло.

Она была невысокого роста и смогла сохранить красивую девическую фигуру, что являлось одной из ее притягательных черт. Поэтому Роджер предположил, что она весит не более пятидесяти килограммов, но сейчас ему показалось, что Эме весит полтонны. Теперь он клял себя за свой порыв. Он должен был дать принцу Махмуду и большому негру вылезти вслед за собой, и тогда они смогли бы без особых трудностей вытащить всех остальных.

Но было уже поздно думать об этом. В любой момент Юсуф и другие верные султану евнухи, защищающие вход, могут быть раздавлены, и разъяренные янычары ворвутся в библиотеку.

Роджер потянул за толстую муслиновую ткань веревки. Это приподняло Эме на фут или около того. Он снова потянул и поднял ее еще на фут. Но ткань врезалась ему в руки так болезненно, что он чуть не закричал. Он понял, что ни за что не сможет поднять ее на все пятнадцать футов. Но что бы ни произошло с другими, он должен спасти Эме.

Он перестал тянуть и ослабил веревку. Она снова встала на ноги, и тогда Роджер, повернувшись спиной к трубе, закинул веревку за плечо и обмотал ее вокруг своих запястий. Соединив руки перед собой, он снова натянул веревку и подался всем своим весом от трубы. Веревка болезненно впилась ему в плечо, и, только вцепившись обеими руками в свой пояс, он удержался от того, чтобы ослабить напряжение.

Пот тек по его лицу, и он медленно двигался от трубы по крыше. В тот самый момент, когда он уже не мог переносить напряжения, сзади него раздался вскрик, и давление веревки на его плечо слегка ослабело. Он удерживался в этом положении полминуты, затем веревка совсем повисла. Повернувшись, он увидел, что Эме уже на крыше.

Когда он, спотыкаясь, подошел к ней, она уже развязала на себе веревку и спустила ее вниз. Рванувшись мимо нее, он закричал:

– Следующий принц Махмуд. Он должен влезть, как… как я это сделал. Используйте веревку только… как помощь. У меня… нет сил поднять Фатиму.

В следующую минуту веревка натянулась, но лишь на один момент. Когда она ослабела, Роджер и Эме ухватились за конец, и каждый раз, когда Махмуд поднимался на фут выше, они подтягивали ее, чтобы помочь принцу. Как только сильный, молодой принц оказался на крыше, им троим было нетрудно вытащить Фатиму. Для того чтобы вытащить Селима, потребовалось больше усилий, хотя за веревку тянули уже вчетвером; Кизлир-ага ловко вылез сам.

Для всех это было ужасное испытание, потому что те, которые лезли последними, опасались, что их могут схватить и убить. Эме волновалась, что ее сын и Селим могут не успеть вылезти, а Роджера мучила ужасная мысль, что он может потерять Эме, в которую он не разрешал себе влюбиться, но мог бы, не будь она столь важной персоной при турецком дворе. Его ладони и запястья были стерты до крови, правое плечо болело так, будто его прижгли раскаленным железом. Но он понимал, что им нельзя расслабляться. Они все еще находились почти в центре огромного дворца, окруженные сотнями жестоких врагов. Если им не удастся выбраться отсюда, они умрут этой же ночью.

К счастью, ночь была безлунная, но звезды светили достаточно ярко, чтобы они могли видеть друг друга и то, что было вокруг них. Здесь на крыше они взглянули друг на друга и увидели, как изменился их внешний вид. Когда они садились за стол, все были чисто и элегантно одеты. Теперь они выглядели, как оборванцы: волосы были растрепаны, тюрбаны в беспорядке, тонкая ткань одежды разорвана и испачкана, а руки и лица были черными от сажи.

Роджер тревожно посмотрел вокруг себя. Со всех сторон виднелись маленькие купола над крошечными домами. Лишь приземистая квадратная башня над Залом Совета, трехэтажное здание, в котором жили женщины из гарема, и высокие трубы десяти кухонь выделялись на фоне темного неба.

– Нашей единственной надеждой может быть только корабль, – резко произнес Роджер. – Где самый безопасный путь на берег?

– Через личный сад моей матери, – быстро ответил Махмуд. – Но для этого мы должны спуститься. А там, у подножия склона, будет стена.

Роджер резко сказал:

– Пожалуйста, ведите нас, принц. Но нам лучше проползти по крыше, чтобы эти дьяволы не заметили нас на фоне неба.

Опустившись на колени и руки, они проползли примерно шестьдесят футов между куполами над покоями Эме до края крыши. Тут Роджер вынул муслиновую веревку, которую он прихватил с собой. Один за другим они спустились по ней на террасу. Махмуд настоял на том, чтобы спускаться последним, так что ему пришлось привязать веревку к трубе, а потом оставить ее. Но с этим ничего нельзя было поделать.

Когда они шли по саду, воздух был напоен ароматами сотен гиацинтов. Эме принялась плакать при мысли, что больше их не увидит. В этой перемазанной сажей компании уже не было султанов, принцев, королевских матерей, черных людей или белых. Они представляли собой просто группу человеческих существ, пытающихся спасти свою жизнь. Без колебания Роджер обнял ее за плечо и прижал к себе, чтобы утешить.

В конце сада была невысокая стена. Они перелезли через нее и продолжили свой путь по склону вниз, через огромный огород. У подножия холма они уткнулись в высокую стену с амбразурами. Попытаться пройти через ворота, ведущие к летнему павильону и эллингу, было слишком рискованно, потому что их охраняли янычары. Даже если по случаю мятежа они оставили свой пост, было очевидно, что перед этим они заперли ворота.

– Что дальше? – в отчаянии спросил Махмуд. – Не могу себе представить, как мы сможем перелезть через стену. Значит, мы попали в ловушку. Наш единственный шанс – спрятаться до утра. А там надеяться, что Аллах придет нам на помощь.

– Нет, принц, – возразил ему Роджер. – Мой хороший друг маршал Ланн и генерал Удино со своими гренадерами преодолевали и более высокие стены, причем без лестниц. Ваша чалма сослужила свою службу, но у нас есть и другие – моя, его черного превосходительства и, если понадобится, его императорского величества.

Говоря это, он принялся разматывать свою чалму; его примеру последовал Кизлир-ага. Связав два полотна вместе, Роджер сделал на одном конце большую петлю, затем утяжелил ее камнями величиной с крикетные шары. Отступив от стены, он бросил петлю на ее вершину. Камни стукнулись о зубчатый парапет, но веревка упала вниз. Он пытался снова и снова накинуть петлю на верхний выступ стены. Безуспешно. Роджер пытался снова и снова, пока у него не устали руки. Петлю взял большой негр. На третьей попытке ему удалось забросить веревку, он потянул за нее, и петля затянулась.

Отдышавшись, превозмогая боль в руках, Роджер взобрался по веревке и сел на стену. Кизлир-ага последовал за ним сравнительно легко и сел рядом. Следующим поднялся принц Махмуд. Они вытянули наверх веревку, потом спустили ее с другой стороны стены. Махмуд спустился вниз и был готов принимать других. По очереди были подняты Селим, Фатима и Эме, затем спущены к принцу. За ними последовали Роджер и евнух. Им понадобилось три четверти часа, чтобы преодолеть стену, но теперь они были за пределами дворца. Никто их не заметил, и берег был пустынным.

Держась ближе к стене, чтобы не выходить из ее тени, они прошли вдоль нее, опасаясь, что в любой момент охранник, который обычно стоял у павильона, может их заметить.

Когда беглецы дошли до эллингов, они обнаружили, что там никого нет. У пристани плескалось несколько лодок. Роджер выбрал ту, у которой было три банки, она больше подходила для их компании, так как он был уверен, что Махмуд, чье поведение пришлось ему по душе, захочет грести и можно было рассчитывать на Кизлир-агу.

Эме, Фатима и Селим сели на корму, султан взял единственное весло, служащее рулем. Он не произнес ни слова с тех пор, как они вылезли из трубы, но тут он спросил с несчастным видом:

– В какую сторону мы идем?

– На ту сторону, к Пере, – ответил Роджер. – Самое безопасное для вашего величества – это искать убежище во французском посольстве.

– Я не согласен, – возразил принц. – Оно не защищено, и только горстка офицеров сможет выступить против нападения, если оно произойдет. О том, что вы там, станет известно немедленно, янычары тут же придут и потребуют вашу голову.

– Тогда куда? – спросил Роджер.

– В Румели-Хисар. Комендантом там поставлен верный нам паша, а гарнизон набран из послушных войск. Там мы будем в состоянии диктовать условия.

Роджер минуту колебался.

– Я имел в виду, что, укрыв вас во французском посольстве, генерал Гардан смог бы сразу принять меры, чтобы поднять население города против янычар. Их так ненавидят, что тысячи горожан возьмут оружие и пойдут их уничтожать.

Махмуд пожал плечами:

– Возможно. Но я сомневаюсь. Янычары хорошо вооружены и дисциплинированы. Большие шансы за то, что они разрубят на куски любую толпу, посланную против них. В Румели, по крайней мере, еще дней пять наши головы останутся на плечах.

– Будь по-вашему, принц, – ответил Роджер. – В этой ужасной ситуации вам судить, что делать. Но Румели-Хисар далеко, а в подобном состоянии мы вряд ли доберемся туда до утра.

Так и получилось. К счастью, его черное превосходительство и принц Махмуд оказались сильными мужчинами. Руки же Роджера были настолько стерты веревкой, когда он вынимал Эме через трубу, что хотя он их не жалел, ему едва удавалось опускать в воду свое весло одновременно с остальными.

Когда они подошли к Румели-Хисар, начало светать, и все они почти падали от усталости. Когда они приставали к берегу, перед ними появился сонный часовой.

– Немедленно беги за Эвилия-пашой! – крикнул ему Махмуд.

Часовой изумленно смотрел на людей, сидящих в лодке, перепачканных сажей, оборванных. За исключением Селима, все были с непокрытыми головами. Встав перед ним во весь рост, принц добавил:

– Скажи паше, что его императорское величество требует его немедленного присутствия.

Внезапно часовой разглядел, что на человеке, сидящем на корме, роскошная чалма, украшенная драгоценным камнем и пучком перьев; у него чуть не вылезли глаза на лоб и отвисла челюсть. Потеряв дар речи, он повернулся и побежал по крутому склону наверх.

Десять минут спустя появился сам Эвилия-паша в домашних тапочках и поспешно запахнутом халате. Принц быстро рассказал ему, что произошло. Глубоко кланяясь султану, паша выразил свое огорчение и непоколебимую верность. Затем офицеры, которых он велел разбудить, спустились на берег и помогли беглецам высадиться из лодки и подняться к замку.

Там их встречала старшая жена паши; она отвела Эме и Фатиму в комнаты гарема, поспешно для них приготовленные. Прежде чем они оставили мужчин, Эме повернулась к Роджеру и сказала:

– Месье шевалье, мы вам обязаны нашими жизнями. Этот долг мы никогда не сможем оплатить.

Селим же снял великолепные звезду и полумесяц, которые он всегда носил на ленте на шее. Надев ленту на Роджера, он сказал со слезами в глазах:

– Мой дорогой друг, вы по праву носите имя «храбрый Брюк». Пока я все еще султан, для меня великое счастье наградить вас высшими орденами, воспользовавшись моим неотъемлемым правом властителя Турецкой империи.

Роджеру кое-как удалось пробормотать слова благодарности, но боль в руках и в плече была ужасающей, и он был крайне измотан. Позже он с трудом вспоминал, как его раздели, смазали бальзамом его ссадины, забинтовали их и уложили его спать на прохладных простынях на удобном диване.

Он проснулся после полудня. Напротив него на полу по-турецки сидел слуга. Когда их взгляды встретились, слуга улыбнулся, поднялся и вышел из комнаты. Через десять минут он вернулся, неся кофе, булочки в форме маленьких колец, сладкое печенье и блюдо фруктов. После напряжения предыдущей ночи Роджер был голоден, он не отказался бы от английского завтрака с набором полудюжины горячих блюд, от йоркского окорока с бутылкой хорошего бордо, но приходилось довольствоваться булочками, джемом из розовых лепестков и фруктами.

Когда он покончил с завтраком, слуга принес ему турецкий халат, а потом повел его в баню. Роджер уже бывал в турецких банях в Египте. Он не раз со стыдом задумывался над тем фактом, что все восточные люди содержат свое тело в большей чистоте, чем европейцы, подавляющее большинство которых ходят в баню раз или два в год, даже представители высших классов – только раз в неделю; в то время как в Каире и Константинополе общественные бани используются ежедневно подавляющей частью населения. Такое различие в обычаях привело к тому, что вплоть до предыдущего царствования высокопоставленные турки находили европейцев столь дурно пахнущими, что настаивали на том, чтобы все послы мылись и парились в дворцовых банях перед тем, как предстать перед султаном.

Проведя в парной полчаса, пропотев как следует, Роджер нырнул в бассейн. Затем его побрили и подвергли массажу, который чудесным образом вернул силу его все еще усталым мышцам. Вернувшись в свою комнату, он нашел чистую одежду, сшитую из тонких дорогих тканей; там же его ожидал доктор, чтобы заняться его ранами. Они были поверхностными, и утреннее втирание мазей уже сотворило чудо.

Когда он оделся, его повели в маленький двор с аркадами. В центре его бил фонтан, а на диванах вокруг сидели и курили принц, Кизлир-ага и паша.

Они сердечно его приветствовали. Снова поблагодарив Роджера за то, что он сделал предыдущей ночью, Махмуд сообщил ему, что новости плохие, но не хуже, чем они ожидали. Все верные люди из Низам-и-джедад были убиты, так же как и многие евнухи. Банды янычар наводнили город, они выискивают и убивают, когда находят, высокопоставленных чиновников, которые приветствовали реформы, проводимые Селимом. Все лавки закрыты, все дома заперты. Во многие из них бандиты врывались, но большинство самых богатых людей догадались заранее собрать все самое ценное и укрыться в мечетях. А тем временем принц Мустафа провозгласил себя султаном.

– Вы думаете, что большинство народа примет его? – спросил Роджер.

– Боюсь, что примет. Понимаете, на его стороне будет поддержка многих людей, занимающих высокие должности, которые не могут простить его величеству Селиму реформы; к тому же Мустафа несомненный наследник.

Роджер удивленно поднял брови:

– Я этого не знал.

– Это так. В отличие от европейских монархий у нас корона переходит не от отца к сыну, но к следующему самому старшему оттоманскому принцу, а Мустафа родился раньше меня. Он сын мужа Эме, султана Абдулхамида, от старшей из законных жен.

– А как обстоит дело в армии? – спросил Роджер. – Без сомнения, большая часть ее должна ненавидеть янычар за ту праздную, привилегированную жизнь, которую они ведут, в то время как другие войска сражаются. Должно найтись много полков, которые поддержат султана Селима в его попытке вернуть трон.

На это ответил паша:

– Вы правы, эфенди. Но большинство из них сражаются с русскими или отправлены усмирять бунтующие провинции на Балканах. Я послал гонцов тем генералам, в которых я уверен, но самые близкие войска, которые смогли бы противостоять янычарам, находятся на расстоянии в несколько недель марша от Константинополя.

– Сколько, по вашему мнению, паша, вы сможете здесь продержаться?

Паша сморщился:

– Быть может, неделю, но не дольше. Мои воины болгары, и на них можно положиться. Но замок не имеет достаточных запасов для осады. Мы умрем с голода.

– Тогда мы должны бежать. С охраной из ваших людей султан со своими приближенными должен уехать в какое-нибудь место, где он будет в безопасности. Лучше всего, если они отправятся отсюда, переодевшись, с небольшим караваном из дюжины человек.

Кизлир-ага покачал своей черной головой:

– Слишком поздно, эфенди. К полудню принц Мустафа узнает, где мой высокородный властелин нашел себе пристанище. У стен замка уже находятся несколько сотен янычар, а со стороны воды прибывают еще, на нескольких галерах. Мы уже находимся в осаде.

– Вы считаете, что они будут атаковать?

– Пока нет, – ответил принц. – В настоящее время у принца Мустафы заняты руки в городе. Вероятно, он придет сюда завтра и потребует, чтобы мы сдались.

– Я не сдамся, – проворчал паша. – Только если я получу прямой приказ от султана. Он в состоянии тяжелой депрессии и клянет себя за то, что не послушался моего совета и не принял суровых мер по отношению к янычарам, тем самым вверг нас в такие испытания. Но Мать султана убедила его дать мне власть принимать подобные решения, если понадобится. Он останется в своей комнате; так что, по крайней мере, мы будем бороться, прежде чем умрем.

Тот вечер был самым печальным из всех, что выпадали на долю Роджера. У него не было страха смерти; он знал, что не завтра, так послезавтра, когда янычары нападут на замок, ему придется умереть. Он не мог вынести мысли о той судьбе, которая ожидает отважную и прекрасную Эме, если она попадет в руки принца Мустафы. Ей было лишь немного больше сорока, и она была намного более соблазнительна, чем любая турецкая красавица. Он понимал, что Мустафа не был глупцом. Ведь только глупец мог бы убить такую жемчужину среди красавиц. Но он захочет отомстить, унизив ее. Поскольку она носит титул Матери султана, он, скорее всего, не сможет отдать ее своим янычарам. Но он способен отдать ее замуж в качестве младшей жены самому отвратительному паше из тех, кто выступил на его стороне.

Чтобы отвлечься от мыслей об Эме, Роджер, как он часто делал, стал вспоминать Джорджину, любовь всей своей жизни, которую ничто не могло вытеснить из его сердца. Много раз он умолял ее выйти за него замуж, но она упорно отказывалась. Она настойчиво повторяла, что только благодаря тому, что они были разлучены по многу месяцев, а иногда и лет из-за его работы секретным агентом в Европе, на континенте, пламя их любви и желания никогда не затухало. И каждый раз, когда они оказывались вместе, между ними возникала дикая, радостная, страстная любовь, подобная той, что они испытывали друг к другу, когда были подростками.

Он заснул с мыслями о ней, и Джорджина явилась ему во сне. Такая прочная связь существовала между ними, что в нескольких случаях, когда ему грозила страшная опасность, он ясно слышал ее голос, который говорил ему, как избежать этой опасности.

На этот раз он видел, как она склонилась над ним. Он почувствовал на своих губах ее долгий поцелуй. Она произнесла: «Роджер, дорогой мой. Завтра ты получишь приглашение. Прими его, и ты об этом не пожалеешь».

Проснувшись на следующее утро, он вспомнил этот сон так явственно, как будто бы все это было на самом деле. Сон его чрезвычайно поразил, потому что в теперешней ситуации последнее, что он ожидал получить, – это приглашение. Потом он постарался выбросить все это из головы, позавтракал, провел полчаса в бане и оделся.

Незадолго до полудня из лагеря янычар, разбитого против главных ворот замка, появился глашатай и от имени султана Мустафы IV потребовал их покорности.

С высокой крепостной стены паша ответил, что не знает другого султана, кроме его императорского величества Селима III, и что от его имени он будет защищать Румели-Хисар от любых захватчиков до последнего вздоха.

Глашатай удалился, но через десять минут вернулся и заявил, что его императорское величество Мустафа IV желает спасти своих подданных от ненужного кровопролития. Поэтому не желает ли паша или другое ответственное лицо выйти и провести с ним переговоры?

Принц Махмуд подошел к лестнице, ведущей со стены вниз, и велел паше:

– Скажи этому посланнику, что если никто из войска Мустафы не будет приближаться более чем на четыреста ярдов к воротам, когда они откроются, то я выйду к ним.

Паша стал умолять послать его, настаивая на том, что если принц пойдет один, то будет, без сомнения, убит. Но Махмуд был непреклонен.

– Ваши орудия уже нацелены на лагерь янычар. Дай приказ своим людям, чтобы они стреляли, если увидят, что меня убили. Подобным залпом вполне можно будет убить Мустафу и, таким образом, спасти султана. Тебе известно древнее пророчество, что, если последний принц Оттоманского дома умрет, наступит конец Турецкой империи. Если оба мы, и я, и Мустафа, умрем, они не посмеют нанести вред его императорскому величеству.

– Значит, быть по-твоему, мой принц, – покорился паша.

Повернувшись, он прокричал условия принца глашатаю, который принял их. Затем они с Махмудом спустились по каменной лестнице, и он приказал открыть большие ворота.

Роджер и Кизлир-ага стояли на стене неподалеку, так что они слышали все, о чем говорили принц с пашой. Теперь они наблюдали за тем, как янычары отступили и как принц Махмуд вышел из замка. Навстречу ему выступила небольшая группа людей, но они не пересекли условного предела.

Оружейные команды держали наготове горящие факелы, чтобы вовремя поджечь порох в пушках, если вдруг на принца нападут. Но через несколько минут стало ясно, что мятежники, по крайней мере пока, не намереваются причинить ему вред. На расстоянии четверти мили было невозможно разглядеть выражение их лиц или угадать по их жестам, как идут переговоры, которые казались нескончаемыми.

Прошло не меньше получаса, прежде чем Махмуд раскланялся с остальными, повернулся и направился к замку. Роджер, Кизлир-ага и паша с нетерпением ждали, когда он расскажет им об итогах переговоров, они спешили ему навстречу.

Он улыбнулся, завидев их, и сказал:

– Наши жизни спасены. Я заключил пакт с принцем Мустафой. Я отверг его предложение, чтобы наш султан Селим публично отрекся от трона; однако я согласился с тем, что мы станем его пленниками во дворце султана. С нами будут обращаться с почтением и содержать в приличных условиях, как содержались много лет до последнего времени они с его матерью. Завтра утром нам надлежит вернуться во дворец на одной из царских барж с приличествующей охраной и со всеми почестями, положенными оттоманским принцам.

Роджер нахмурился.

– В данных обстоятельствах условия почетные и благородные, принц, и я бы поздравил вас, если бы был уверен, что Мустафа станет их соблюдать. Как вы решились ему поверить? Как только вы все окажетесь в его власти, что помешает ему всех вас убить?

Махмуд покачал головой:

– Нет. Он поклялся на Коране при свидетелях. Если только он нарушит свое слово, каждый мулла станет осуждать его публично, а его труп будет брошен собакам собственными охранниками за то, что он осквернил верховную власть халифа.

Паша и его черное превосходительство были того же мнения, что и принц, так что они радостно всплескивали руками и хлопали друг друга по спине.

Свержение Селима не могло служить поводом для празднования. Тем не менее до конца дня в замке царила атмосфера подавляемой веселости. Угроза неизбежной смерти отступила не только от царственной компании, но и от всего гарнизона.

Поздно вечером Эме послала за Роджером. К своему удивлению, он обнаружил, что она одна. Она приветствовала его с улыбкой.

– Итак, все закончилось. Я уверена, что мои молитвы Святой Деве были услышаны, но нашими жизнями мы обязаны вам.

Он покачал головой:

– Нет, мадам, мы обязаны смелости и государственному мышлению вашего сына, которые он проявил сегодня утром.

Она снова улыбнулась.

– Я им очень горжусь. Из него выйдет великий султан.

Роджер заколебался.

– Разве… разве еще есть шансы, что он займет трон?

– Очень вероятно, что да. Вы когда-нибудь слышали о пророчестве, которое мне сделала гадалка в молодости на Мартинике? О том, что я стану королевой, а мой сын будет славно править могущественной империей.

– Я молюсь о том, чтобы вторая часть этого пророчества оказалась верной. Но сегодня с утра я грущу при мысли о том, что вы станете пленницей.

– Пожалуйста, больше не надо, – нежно сказала Эме. – Для меня это просто переезд из одной тюрьмы в другую. Так называемая «клетка» во дворце – это прекрасный павильон со многими комнатами и собственным садом. Все, что нам пришлось перенести, произошло лишь по причине зависти матери принца Мустафы. Она завидовала моему титулу. Теперь, когда она его получила, она будет довольна. А Мустафа вовсе не настроен против меня персонально. Я уверена, что он позволит мне оставить все вещи, которые мне дороги. У меня будут мои книги, мое рукоделие и мои цветы.

– О, мадам! Вы не представляете, какое облегчение принесли мне ваши слова.

– Я чрезвычайно тронута, что вы так обо мне заботитесь. Мое единственное сожаление о том, что наша дружба не может продолжаться. Завтра утром мы в последний раз увидимся с вами. – Эме немного помолчала, затем продолжила: – Увы, я могу сделать слишком мало, чтобы отблагодарить вас за вашу преданность. Но есть нечто, что я могу вам дать, чтобы доставить удовольствие.

Роджер всплеснул руками:

– Мадам! Я протестую. Мне не надо вознаграждения. Возможность служить вам приносит мне радость.

– Я рада этому. Но настаиваю на том, что я задумала. Судя по тому, что мне говорила Занте, вы обладаете не только огромным мужеством, но и значительной мужской силой. И к тому же вы обычно не имеете дела с кем попало, но только с красивыми и благородными девушками – такими, например, как моя Фатима.

Роджер смотрел на нее в великом изумлении, а Эме продолжала:

– Должно быть, вам понятно, что она считает вас полубогом. Она не девственница, так как в течение целого года она была наложницей одного из юных принцев, который умер несколько лет тому назад. Скажите лишь слово, и, получив мое разрешение, она придет к вам сегодня ночью.

– Мадам… я… я… – начал заикаться Роджер.

Эме откинула назад голову и рассмеялась.

– Дорогой шевалье! Не надо быть таким застенчивым. Люди вашего типа не посещают борделей и поэтому очень страдают без женщин здесь, на Востоке. А Фатима прошла испытания в дворцовой «школе любви», поэтому я гарантирую, что она сделает все, чтобы вам понравиться. Но есть одно условие. Все должно происходить в полной темноте, чтобы не нарушить турецких обычаев.

Удивленно подняв брови, Роджер спросил:

– Прошу вас, скажите, мадам, в чем причина такого странного обычая?

– Естественно, вы захотите целовать женщину, с которой лежите в кровати, – ответила Эме. – Следовательно, ей придется снять свою чадру. Конечно, если пара состоит в браке, такой проблемы не возникает. Но турецкие женщины очень отличаются от европейских. Как я узнала от многих знакомых турецких дам, если так иногда случается, что они остаются наедине с привлекательным другом своего мужа, они могут позволить себе много вольностей, но стоит лишь мужчине снять с них чадру, они воспринимают это как смертельное оскорбление. Вот почему, если вы позволите послать к вам мою Фатиму, вы должны дать мне честное слово, что задернете шторы на окнах и ни в коем случае не станете смотреть на ее лицо без чадры.

Роджер был в недоумении. По сравнению с Эме Фатима для него ничего не значила. Конечно, турчанка была красивой девушкой, с прекрасной фигурой. К тому же он очень давно не спал с женщиной. Он понял, что было бы неблагодарно с его стороны отказываться от такого дружеского предложения, поэтому он поклонился и сказал:

– Мадам, я глубоко благодарен вам за то, что вы обо мне позаботились, как о человеке, который значительное время не мог наслаждаться многими радостями жизни. Если Фатима желает, я буду рад принять ее – и я могу обещать ей приятную ночь.

Эме улыбнулась:

– Я в этом не сомневаюсь, мой дорогой шевалье. Я не прощаюсь с вами окончательно сейчас, мы простимся утром, перед тем как я отправлюсь в свою новую тюрьму.

Поцеловав ей руку, Роджер удалился, продолжая удивляться широте натуры этой необыкновенной женщины, тому, что при всех своих личных неприятностях и невзгодах она нашла силы подумать о том, как доставить удовольствие другу, который защитил ее, когда она была в опасности. И он припомнил сон, в котором его любимая Джорджина явилась ему. Должно быть, это было то самое приглашение, которое она советовала принять. А он чуть было от него не отказался, потому что блеск Эме сделал его почти равнодушным к прелестям Фатимы. Он подумал с улыбкой: «Я до сих пор всегда доверял советам Джорджины. И в конце концов, Фатима окончила знаменитую „школу любви“. Быть может, ей удастся меня чему-нибудь научить, хотя я в этом сомневаюсь. В любом случае ночь с молодой женщиной заставит меня снова почувствовать себя настоящим мужчиной».

Придя к себе в комнату, он медленно разделся. Закрыл ставни, задернул шторы, затем лег в постель. Некоторое время он пытался читать сказки в турецком издании «Тысячи и одной ночи». Затем, подвинувшись к краю кровати, он задул лампу.

В комнате теперь царила кромешная тьма. Он не видел своей протянутой руки. Он в ожидании лежал, как ему показалось, бесконечно долго. Наконец он услышал, как открылась дверь, но в комнату не проникло ни луча света, потому что лампы в коридоре были погашены.

Дверь закрылась. Его сердце начало учащенно биться в предвкушении счастья. Он уловил шорох шелковой ткани, которая соскользнула с плеч его гостьи на пол. В следующее мгновение она откинула покрывало и прильнула к нему.

Он привлек ее к себе и погладил по волосам. Они оказались не кудрявыми, как он ожидал, но очень мягкими и шелковистыми. Склонившись над ней, он поцеловал ее в губы. Они не были полными, но очень мягкими, он раскрыл их осторожно своим языком и дотронулся до ее языка. Когда они закончили свой поцелуй, она тихо засмеялась и произнесла:

– Я обманула вас, не правда ли? Вы получили старую женщину, которая влюбилась в замечательного мужчину.

Он все понял уже за мгновение до этого. Он держал в своих объятиях не обнаженную юную Фатиму, а турецкую королеву-мать, женщину, которая внесла свой вклад в перемены в судьбе великой нации, которую выбрал Великий Турок, чтобы возвысить ее над всеми остальными в своей огромной империи, – Накш Прекрасную.

Глава 11 Дорога в Исфахан

7 июня миссия генерала Гардана и Роджер вместе с ней покинули Константинополь. Данные разведки, служащей французскому посольству, были верны. За несколько дней до государственного переворота генерал узнал, что новый султан Мустафа IV и его мать, вследствие своего противостояния Эме, которая была главой профранцузской партии, издавна поддерживали тайные связи с англичанами и русскими. И поэтому у Гардана не оставалось никаких шансов на успех миссии в Турции.

Таким образом, он решил всю свою экспедицию как можно скорее переправить в Персию. До ее столицы Исфахана от Константинополя по суше было полторы тысячи миль. Однако значительную часть путешествия можно было совершить по морю, а это было значительно удобнее, так как не было необходимости останавливаться, чтобы дать отдохнуть лошадям, а всадникам выспаться в лагере или в гостинице. Корабль следует своим курсом и днем и ночью. И хотя расстояние по морю до Антиохии – тысяча миль, а после этого им придется еще тысячу миль проехать по суше, Гардан чувствовал, что при летней погоде, если только ветер будет таким, каков он обычно в это время, они смогут спокойно и безопасно плыть несколько дней и не устанут, если пройдут часть пути по морю.

Для этой цели он нанял бригантину достаточно большого водоизмещения, чтобы вместить лошадей и выделить приличное помещение для персонала.

Когда поздним утром при ярком солнце, сияющем с безоблачного неба, они подняли якорь, пустились в путь, огибая мыс, на котором находился дворец султана, и вышли в Мраморное море, Роджер, опершись на поручень на корме, смотрел назад, в сторону сада, расположенного террасами, и бесчисленных беседок, составляющих дворец Топкапи.

Последнюю неделю его мысли были заняты в основном Эме. Он думал о том, что, кроме чего-то совсем непредвиденного, ей ничто не угрожает. С нее были сняты все утомительные обязанности, ее любимый сын и дорогой друг, свергнутый с трона султан Селим, находились вместе с ней и были в такой же безопасности, как и она. У нее осталась ее компания, ее книги, вышивание и сад; однако трагично было то, что такая женщина приговорена вести монашескую жизнь.

Почти первыми словами, сказанными ею в ту ночь, которую они провели вместе, были: «Я старая женщина». По восточным понятиям в свои сорок три года она и считалась старой, но на самом деле она была молодой и душой, и телом. Она была редчайшим существом: прекрасной европейской женщиной, обученной восточными знатоками искусства любви многократно возбуждать мужскую энергию и каждый раз отдавать себя с восторженным наслаждением. После смерти ее мужа условия жизни в гареме были таковы, что она не могла найти любовника, даже если бы пожелала кого-нибудь из тех немногочисленных мужчин, которым изредка разрешалось ее навещать в ее апартаментах. Теперь она была обречена закончить свою жизнь в постылом целомудрии и оставаться пленницей до конца своих дней.

Такова, как опасался Роджер, будет ее судьба, хотя ее фанатичная вера в то, что ее сын, принц Махмуд, когда-нибудь станет султаном, давала ей надежду, что невероятные обстоятельства снова вознесут ее в положение Матери султана.

Перед отъездом из Константинополя Роджер выполнил данные ему приказы и написал длинный отчет, предназначенный лишь для глаз Наполеона. В нем он хвалил Гардана за то, что тот сделал все возможное, чтобы выполнить пожелания императора. Затем он подробно описал, как проник в дворец султана и завоевал дружбу Матери султана, представившись личным посланником императрицы Жозефины. Роджер намекал, что миссия была бы успешной, если бы Эме смогла действовать свободно; однако восстание янычар свело на нет успешное продвижение миссии, лишив малейшей надежды на отправку турецких войск против русских.

Закончив свой отчет, он послал Ахмета поискать капитана или богатого торговца, который в скором времени должен был отплыть в Италию. Из трех человек, которых разыскал Ахмет (они отплывали из Константинополя в ближайшие десять дней), Роджер выбрал одного – венецианца, собиравшегося с грузом кофе в Венецию. Он заплатил ему пятьдесят золотых монет и передал поручение, заверив, что, выполнив его, торговец получит вознаграждение. Послание было адресовано его императорскому величеству принцу Эжену Богарне, вице-королю Италии, в королевский дворец, в Милан. Внутри конверта была записка следующего содержания:

«От старого друга Вашей светлости, который имел удовольствие презентовать Вам Вашу первую пару пистолетов».

Роджер знал, что подобная надпись поможет принцу понять, кем послано письмо; ведь он познакомился с Эженом, когда тому было пятнадцать лет.

Во внешний конверт был вложен другой, с донесением, в котором он надписал: «Срочно! Переслать скорой почтой маршалу Бертье, принцу Невшательскому». Роджер не сомневался, что, если только венецианский купец не потерпит кораблекрушение или почта Богарне не затеряется, его донесение попадет к Наполеону с минимальной задержкой.

Император не будет слишком доволен содержимым донесения, но неудача Гардана будет хоть как-то оправдана, а Роджер сможет поддержать свою репутацию активного и находчивого офицера, действующего в интересах императора.

После отплытия бригантина прошла через Дарданеллы, затем рассекла «винноцветное море» Гомера, пенящееся у берегов Эгейских островов. Они зашли на Родос, чтобы пополнить запасы провианта, а когда загрузились, то посетили и осмотрели древнюю цитадель крестоносцев. Она представляла собой целый город, заключенный внутри стен в три мили длиной, которые в некоторых местах достигали высоты сотни футов и были такими широкими, что по их вершине могли проехать три повозки.

Держался попутный ветер, и 21 июня они причалили в Селюка-Периа, порту Антиохии. В этом старинном сирийском городе – первой цитадели христианского мира, уже много веков находящейся под властью то турок, то арабов, – они провели две ночи, пока квартирмейстер Гарда-на делал приготовления для путешествия вглубь страны.

Им предстояло пройти по так называемому Шелковому пути, который начинался здесь и заканчивался через четыре тысячи миль отсюда, в городе Чанган в Китае. С незапамятных времен он был тонкой ниточкой, связывающей Восток и Запад. Достоверно известно, что товары перевозились по нему уже около двух тысяч лет. Клеопатра одевалась в шелка, и еще несколько столетий после ее царствования движение по нему было оживленным. Причиной этого было то, что в те времена вся Центральная Азия находилась под властью четырех могущественных и непоколебимых империй: Римской на западе, примыкающей к ней Парфянской – небольшой частью ее является теперешняя Персия, за Парфянским царством обширными территориями владело Великое Кушанское царство и, наконец, Китай, в котором правила династия Хань.

В те времена богатством Китая был шелк. Императоры оплачивали им все свои потребности, а богатые мандарины хранили рулоны шелка, подобно тому как знать и банкиры в Римской империи держали свое богатство в золотых слитках. Шелк был монополией Китая. Его производство было строго хранимым секретом, и китайцам удалось сохранить его в течение тысячи лет. Даже когда он был нарушен, никому не удавалось производить шелк столь же отменного качества. Он высоко ценился в Европе. Аврелиан в третьем веке нашей эры писал, что в Риме цена одного фунта шелка была равна двенадцати унциям золота.

И даже в этих условиях постепенно развернулась оживленная торговля между Востоком и Западом. Китай продолжал посылать караваны с шелком, а в обмен за это получал шерсть, благовония, лошадей и римское стекло. Кроме того, Китай не стремился рассказывать о других своих замечательных достижениях. Эта страна оставалась таинственной легендой. Территории Китая лишь приблизительно были отмечены на картах. С другой стороны, до Китая доходили сведения о народах, живущих за его пределами. Манихейские, зароастрийские, а позднее христианские миссионеры ходили в Китай, и их речи выслушивались с почтением. Больше всего было одетых в желтые халаты священников из Индии и Цейлона, которые распространяли свою веру столь успешно, что буддизм стал господствующей религией на большей части территории Китая.

С упадком и разрушением могучих империй торговля почти прекратилась, ведь караванам приходилось сталкиваться не только с трудностями и лишениями при пересечении обширных пустынь и высоких горных цепей, страдать от изнуряющей жары и страшного холода, но и порой становиться добычей жестоких гуннов, татар и тибетцев. Однако огромные прибыли служили стимулом, заставляющим людей идти на смертельный риск. Несмотря на огромные пошлины, которые взимались с караванов в любом городе, через который они проходили, каждый из них, достигший Средиземного моря, добывал целое состояние для своего хозяина.

Считалось, что для того, чтобы пройти четыре тысячи миль, разделяющие Нефритовые ворота Чангана и Антиохию, требуется около двухсот сорока дней. Однако ни один караван не совершал полного пути. Во многих пунктах на этом пути торговцы, идущие в противоположных направлениях, встречаясь, продавали или обменивали свои товары. Именно по этой причине очень немного западных купцов достигали Китая. Поэтому, когда в тринадцатом веке Марко Поло вернулся из своего поразительного путешествия, никто не верил его рассказам о тех чудесах, которые он видел на Востоке.

Сознавая всю срочность своей миссии, Гардан решил не ждать следующего каравана, который должен был выйти из Антиохии только через неделю или больше, а отправиться налегке со своим адъютантом, Роджером и несколькими старшими офицерами. Только полковника инженерных войск Кутона он оставил командовать младшими офицерами. Они должны были идти с караваном и охранять верблюдов, груженных ценным и тяжелым багажом с подарками для шаха и оружием для персидской армии.

Наиболее трудной частью путешествия из Антиохии были последние две трети, потому что, покинув Самарканд, караван должен был пересечь вершины Памира, а затем ужасные пустыни Такла и Синкинг. Поэтому, хотя дорога до Исфахана составляла одну четверть всего пути, Гардан прикинул, что вместо шестидесяти дней его экспедиция должна дойти до персидской столицы менее чем за сорок. Тем более что они собирались путешествовать налегке, взяв с собой только вьючных лошадей, нагруженных самым необходимым и запасом продовольствия.

Они отправились 23 июня. Первый этап пути проходил через Сирийскую пустыню. Полуденная жара была невыносима, поэтому они двигались только рано утром до одиннадцати часов, а затем после полудня до наступления темноты, время от времени разбивая лагерь. Их арабские проводники хорошо знали дорогу, они так намечали маршрут, чтобы их привалы совпадали с оазисами, где была вода и фрукты, где тень пальм давада укрытие.

Поздним вечером третьего дня они вошли в Пальмиру. При свете луны перед ними предстали живописные развалины греческих и римских построек – это было все, что осталось от некогда роскошной столицы царицы Зенобии.

Будучи правительницей последнего города на шелковом пути, где караваны делали последний привал перед Антиохией, она стала сказочно богатой благодаря пошлине, которой обложила купцов, торгующих со Средиземноморьем и Парфянским царством. Честолюбие этой женщины заставило ее создать замечательную армию, с помощью которой она смогла превратить просто большой оазис, каким была Пальмира, в столицу могущественного государства. Возмущенные этим, в 273 году нашей эры римляне направили против нее свои легионы, разрушили город и взяли в плен Зенобию, заставив ее во время триумфа Аврелиана пройти по Риму в золотых оковах.

Теперь же Пальмира насчитывала всего несколько сотен глиняных лачуг и караван-сараев. Заглянув в один из них, кишащий вшами, Гардан решил, что лучше держаться подальше от постоялых дворов. Поэтому они разбили свои палатки среди развалин огромного храма Ваала, а на следующее утро отправились дальше в новый значительно более долгий переход через Месопотамию до Евфрата.

Чтобы достичь этой великой реки у города Хадита, им потребовалось восемь дней. Это оказался большой город из глиняных хижин. Проведя в нем всего одну ночь, они отправились дальше по плохой дороге, ведущей на юго-восток. Временами она по нескольку миль шла параллельно руслу реки, затем делала большой поворот, и река исчезала из вида на час или два, позже снова приближалась, чтобы еще некоторое время бежать параллельно их пути. На вторую ночь после выхода из Хадиты они сделали привал в оазисе на северном берегу озера Хаббания, а на следующее утро обнаружили перед собой такую обширную водную гладь, что противоположного берега не было видно. Следующим вечером, 7 июля, они достигли того места, где в древности находился Вавилон, и это означало, что они прошли половину своего пути.

Очень довольный той скоростью, с которой они двигались до сих пор, Гардан согласился, что им следует устроить себе двухдневный отдых и посмотреть на мифический город. Владельцем караван-сарая, куда привел их главный проводник, был богатый купец, поэтому там было относительно чисто и удобно. Здание имело овальную форму, внутри него находился большой двор под открытым небом, который своим видом напоминал одновременно склад и конюшню. В центре были нагромождены бесчисленные тюки, мешки и ящики, потому что именно в этом месте купцы меняли привезенный ими товар на другой, чтобы потом отвезти его обратно в свой родной город. Верблюды всех караванов паслись в окрестности этого места. Погонщики верблюдов дремали поблизости под открытым небом, охраняя товары своих хозяев от грабителей. Сюда выходили окна комнат, у каждой из них был большой арочный проем вместо входа, ведущий внутрь. В них самые богатые постояльцы спали и ели, а их слуги готовили пищу.

Самыми неприятными свойствами, какими обладали подобные места, были полчища блох и вонь от верблюдов. На членов экспедиции набросились стаи мух, которые, казалось, возникли ниоткуда в пустыне, они причиняли путешественникам мучения, но это было ничто по сравнению с блохами.

Купцы разглядывали чужеземцев с дружеским интересом, многие из них говорили по-турецки. От одного из них Роджер узнал, что тот везет груз дорогого китайского фарфора, предназначенного султану. Чтобы показать Роджеру блюдо, он развернул один из тюков. Это был китайский селадон с рельефным рисунком, прекрасного зеленоватого оттенка.

Другой торговец только что закупил несколько ящиков чая, и Роджер, которому не приводилось пить приличный чай уже много недель, попросил продать ему некоторое количество. Тот открыл ящик, и, к удивлению Роджера, оказалось, что его содержимое вовсе не похоже на чайные листья: они были более длинными, бледными и пушистыми. Купец объяснил ему, что это не листья, а цветки чайного куста и даже в Китае только самые богатые люди могут себе позволить покупать этот сорт чая. Он добавил, что его аромат настолько тонок, что он не переносит перевозки через Индию морем, поэтому сравнительно редкие ящики, попадающие на Запад, всегда доходят туда караванами по суше. Желая поскорее попробовать столь экзотический напиток, Роджер протянул торговцу золотую монету, но купец отказался ее взять и настойчиво предлагал Роджеру принять в подарок небольшой муслиновый мешочек, наполненный драгоценными цветками. Когда позже Роджер раздобыл кипятка и заварил себе чай, он нашел его запах чудесным, напоминающим запах дорогого старого коньяка.

Гардан нанял местного проводника, и, взгромоздившись на ослов, они отправились смотреть, что сохранилось здесь от полудюжины великих цивилизаций. То, что они обнаружили, разочаровало их. Кроме нескольких разрушенных колонн и арок из осыпавшегося песчаника, там ничего не было. Многие из строений частично ушли под землю^[10], и Роджер вспомнил, что в Египте только голова сфинкса возвышалась над пустыней, пока Наполеон не распорядился расчистить груды песка, которыми была занесена статуя. Подобные развалины и за храмы-то принять было трудно, потому что на их некогда роскошных дворах расположились убогие трущобы, состоящие из грязных лачуг и навесов, под которыми рылись в грязи тощие куры. Единственным впечатляющим зрелищем был огромный пирамидальный зиккурат, с вершины которого древние астрологи некогда составили карту звездного неба.

Рано утром 10 июля они продолжили свое путешествие, преодолев пятнадцать миль по пустыне, которая отделяла Евфрат от Тигра. Потом эти две реки снова расходились, прежде чем ниже по течению слиться в одну реку и направить свои воды в Персидский залив. Их перевезли через Тигр на пароме, затем они по проселочной дороге, идущей вдоль реки на юго-восток, прошли около ста пятнадцати миль. Потом они свернули с нее и еще пятнадцать миль двигались по дороге, являющейся частью Шелкового пути. Ее на самом деле, за исключением нескольких отрезков, и дорогой-то трудно было назвать, – это была полоса неровной земли шириной в полмили, где песок был утоптан бесчисленными верблюдами, ослами и лошадьми проходивших по ней караванов.

Все время двигаясь на юго-восток, они пересекли границу Персии и, следуя вдоль нее у подножия северной стороны великой горной системы Загрос, которая является западной границей Персии, по равнине вошли в крупный город Дезфул. Там они были встречены официальными лицами, которых заранее предупредили об их приезде, и сопровождены к губернатору города. Он справился через переводчика о цели их приезда, и Гардан показал ему документы, свидетельствующие о том, что он является главой миссии, посланной императором Франции к его императорскому величеству шаху. Увидев бумаги, губернатор стал чрезвычайно почтительным. Однако он настаивал на том, чтобы их багаж был подвергнут таможенному досмотру и за все предметы, подлежащие обложению при ввозе в Персию, была бы уплачена пошлина. Гардан напрасно возражал, что все дипломатические миссии освобождаются от подобных налогов. На следующий день ему следовало выплатить огромную сумму, прежде чем отправиться дальше, и ни у кого не было сомнения, что большая часть этой суммы осядет в карманах губернатора. Вскоре им предстояло узнать, что в Персии ничто не делается, если кого-нибудь не подмазать.

На следующем этапе пути дорога постепенно поднималась в горы и вилась вверх через ущелье. Пройдя его, они повернули на север, и им оставалось пройти последние сто двадцать миль до Исфахана по территории, хуже которой им еще не попадалось.

Персия – одна из самых гористых стран в мире, и стоило Шелковому пути пересечь одну горную цепь, как впереди виднелась другая. Кроме того, для страны таких размеров в Персии мало рек. Но тем не менее путешественники ни разу не испытали недостатка в воде ни для себя, ни для коней. Чуть ли не каждую милю встречались искусственные колодцы, и проводники, которых они наняли в Дезфуле, объяснили им, что двести лет тому назад шах Аббас Великий осуществил один из самых удивительных ирригационных проектов, когда-либо придуманных человеком. Он заставил проложить по всей стране сеть подземных труб, чтобы доставить воду в каждую долину; и вместо того, чтобы превратиться в высохшую пустыню, страна стала плодородной и смогла собирать урожаи злаков.

Перед шахом Аббасом также встала проблема ужасного климата. Греческий историк Ксенофонт цитировал высказывание персидского царя Кира: «Царство моего отца столь велико, что в одном его конце стоит жестокий мороз, а в другом – изнуряющая жара». В действительности до начала семнадцатого столетия мучения путешественников в Персии в некоторые времена года были совершенно непереносимыми. Но великий шах приказал построить сотни караван-сараев, в которых изнуренные путешественники могли отдохнуть – в зимние ночи от холода Дантова седьмого круга ада, а летом от жары сатанинской преисподней.

Хотя миссия передвигалась только ранними утрами и поздно после полудня, все участники сильно обгорели и страдали от этого. Все, что было не прикрыто плотным мундиром, покраснело и поджарилось. Страдания Роджера были не столь сильны, потому что он до этого много путешествовал на Востоке и принял меры предосторожности – купил в Константинополе мазь, смягчавшую боль от действия безжалостного солнца. Но он потерял почти тридцать фунтов.

Вид открывался великолепный. Когда они пересекали обширные плато, по обе стороны от них на фоне яркого синего неба вырисовывались желтые цепи гор, на самых высоких вершинах которых еще сохранились снежные шапки. Каждая горная цепь отделялась от соседней просторной долиной с поселениями, состоящими из домов с плоскими крышами и обработанных пашен, на которых зрел богатый урожай зерна, и эти поля желтыми пятнами выделялись на фоне зеленых гор, отвесными стенами поднимавшихся по краям долины и служивших ей защитой от непогоды.

Наутро 25 июля им оставалось пройти только дюжину миль до Исфахана; таким образом, свое путешествие они завершили за тридцать два дня. И тут они поняли, что, по-видимому, губернатор Дезфула послал впереди них курьера, чтобы предупредить об их приезде, потому что навстречу им выехало полдюжины всадников. Среди этой группы был переводчик-армянин, который представился как Месроп Либек и принял на себя заботу о миссии.

Полчаса спустя по краям дороги стали встречаться дома, то тут, то там попадались базары на открытом воздухе, и путешественники поняли, что вошли в город. На самом деле это было только его предместье, показавшееся им нескончаемым, потому что оно растянулось на несколько миль. Именно это помогло им осознать, что Исфахан не обыкновенный восточный город, а великая столица империи.

Тем временем они подошли к широкой реке Зайендеруд. Мост Хайан через нее был совершенно невиданным. Мосты в большинстве европейских городов нависали по обе стороны над скоплениями домов и лавок. Мосты в Константинополе, на Балканах и на Ближнем Востоке состояли из связанных между собой барж с плоским верхом. Но этот представлял собой чудо изящной архитектуры. По обе стороны от проезжей части поднимались ряды островерхих арок, под каждой из которых была ниша, обращенная в сторону воды. Месроп Либек пояснил, что из этих ниш шах и его приближенные обычно наблюдали за лодочными состязаниями.

Переехав по мосту на противоположную сторону реки, они увидели ожидавшую их компанию богато одетых всадников. Во главе их был Назир – главный повар шаха. Он приветствовал гостей от имени своего высокородного хозяина. Затем французам объяснили, что шаху принадлежат в Исфахане около трехсот домов и существует обычай размещать особо почетных гостей в том из них, какой им больше понравится. Тогда Гардан объявил, что дюжина офицеров и слуги, которые прибыли с ним, – это только часть его миссии, а когда приедут все остальные, включая слуг, их будет около пятидесяти человек.

За мостом простирался широкий бульвар, который назывался Хилбан. Магазины расположились лишь по одну сторону от него, на другой возвышались стройные купола университета, а далее ряд высоких чинар – парк Чехель-Сотуна – одни из шахских резиденций под названием «Дворец сорока колонн». На торговой стороне бульвара ряды лавок то и дело прерывались выходящими к нему улицами, на которых находились самые богатые дома Исфахана. Назир привел Гардана к одному из них и, указав на него, через переводчика Месропа спросил, сможет ли этот дом вместить всех его людей. Гардан счел его подходящим для своей многочисленной экспедиции и выразил одобрение. Его заверили, что продовольствие для миссии вскоре будет привезено.

Обменявшись множеством поклонов и напыщенными приветствиями, Назир с его спутниками уехали, и остался один Месроп, чтобы проводить французов в их комнаты. Исследовав дом, они обнаружили, что он хорошо обставлен в восточном стиле, а диваны, к их большой радости, задрапированы противомоскитными сетками. За домом находились просторные конюшни и небольшой сад с апельсиновыми, абрикосовыми и гранатовыми деревьями.

Час спустя прибыл роскошно одетый мужчина, с гордостью носящий титул махемандера бачи, переведенный Месропом как «главный надсмотрщик за гостями». Он принес распоряжение интенданту шаха о продуктах, которые миссия Гардана должна получить либо немедленно, либо в любое время, когда они пожелают: шестьдесят квинталов риса, шестьдесят квинталов муки, шестьдесят квинталов ячменя, двенадцать квинталов масла, двадцать овец, двести кур, тысяча яиц, четыреста мешков измельченной соломы для лошадей.

Выразив благодарность, Гардан попросил, чтобы некоторое количество всего этого доставили как можно быстрее, и сказал, что остальное понадобится, когда прибудет оставшаяся часть экспедиции. Махемандер бачи улыбкой выразил свое согласие, но не спешил удалиться. Тогда Месроп объяснил генералу, что существует обычай делать такому официальному лицу подарки в благодарность за его услуги.

Гардан слегка задумался о том, что бы он мог предложить, поскольку все подарки для шаха и его придворных должны быть доставлены караваном, которого, возможно, придется ждать еще несколько дней. Тут он вспомнил, что при нем есть музыкальная шкатулка, которая им наигрывала музыку, когда они разбивали лагерь в пустыне. Он послал за ней своего адъютанта, и еще до того, как шкатулка была подарена, послышалась музыка. Перс был в восторге и с многократными выражениями благодарности удалился.

Поскольку Гардан предполагал, что ему придется платить за аренду большого дома в Исфахане для своей миссии и ее пропитание, он был глубоко тронут щедростью шаха и счел, что ему все обошлось крайне дешево, если за припасы, стоящие много тысяч франков, он всего лишь уступил музыкальную шкатулку. Но на следующее утро он был до некоторой степени разочарован.

Довольно рано появился чиновник, назвавшийся Пескисом Нювезом. Вместе с ним пришел Месроп и объяснил, что в задачи его спутника входит выяснение того, по какому делу они приехали в Исфахан, и в особенности того, какие подарки привезли его императорскому величеству шахиншаху.

Гардан охотно пересказал ему содержание письма от императора, которое ему было поручено передать шаху. Соблюдая обычай, распространенный среди монархов, он, конечно, везет многочисленные подарки для шаха. В Константинополь для султана он привез замечательный обеденный севрский сервиз, миниатюру Наполеона, оправленную в бриллианты, прекрасные часы и много других красивых предметов. Для шаха у него есть подобные же подарки и значительное количество современного оружия, к которому он может добавить и то, что намеревался оставить в Константинополе. Однако Гардан объяснил, что все эти вещи находятся в их багаже и движутся сюда в караване, которого следует ожидать не раньше чем через две недели или даже позже.

Вспомнив свой личный опыт прохождения таможни в Дезфуле, генерал подумал, что, возможно, багаж будет задержан там, пока за него не будет уплачена пошлина, и он спросил об этом у чиновника. Пескис Нювез ответил, что, разумеется, именно так будут обстоять дела. Гардан возразил, что в других странах собственность дипломатических миссий не облагается пошлиной, затем спросил, нельзя ли уладить дело так, чтобы хоть подарки его величеству и оружие были провезены беспошлинно.

С вежливой улыбкой перс заявил, что это возможно, но обойдется очень дорого из-за необходимости отправки специального курьера в Дезфул, к тому же потребуется некоторая компенсация губернатору этого города за потерю дохода.

Когда снова принесли кофе и сладости, вопрос был неспешно и всесторонне обсужден. В конце концов снятие таможенной пошлины со всего багажа миссии обошлось Гардану в восемьдесят наполеондоров, и он с огорчением осознал, что значительная часть этих денег осядет в кармане Пескиса Нювеза.

Позже, тем же утром, у Гардана появились еще более веские причины негодовать на поведение персидских чиновников. Явился махемандер бачи, узнавший от Пескиса Нювеза, что подарки, посланные Наполеоном шаху, еще не прибыли, и объявил, что не может устроить генералу аудиенцию у его величества. Протокол предписывал, чтобы прежде всего шаху были представлены подарки от иностранных монархов. Затем они изучались и оценивались, и только после этого можно было рассчитывать на аудиенцию у шаха.

Гардан снова попробовал действовать подкупом, но безуспешно. По-видимому, не во власти махемандера бачи было обойти установленные правила. Когда чиновник ушел, генерал дал волю ярости: ведь ему мешали выполнить свой долг перед императором. Долгие часы изматывающего путешествия через пустыню, которые выпали на его долю и долю его офицеров, показались ему напрасными. Они ведь могли не спешить – двигаться короткими и нетрудными переходами с караваном верблюдов. Но с этим уже ничего нельзя было поделать.

Его гнев был несколько умерен, когда в тот же день к нему пришел еще один гость. Это был настоятель монашеского ордена капуцинов, который основал монастырь в Исфахане за несколько поколений до того. Капуцины пользовались благосклонностью шаха и накопили исчерпывающие сведения о персах и их обычаях.

Настоятель заверил Гардана, что двух- или трехнедельная отсрочка представления ко двору должна оказаться полезной, потому что это позволит ему познакомиться со многими министрами и чиновниками, чья благосклонность будет решающей для успеха дела. Он посоветовал генералу для завоевания этой благосклонности почаще устраивать для них приемы, делать им подарки и льстить им. Среди самых важных персон, которых следовало обработать, он перечислил имена двадцати четырех камергеров шаха, называемых есаулами. Это была жадная свора, беззастенчиво наслаждающаяся жизнью за счет поборов, которые они собирали с иностранцев, однако они сильно влияли на своего властелина.

Характеризуя персов в целом, настоятель сказал, что они добрый, но крайне гордый народ, благодаря своей трехтысячелетней цивилизации считающий себя выше всех остальных народов. Они обучают своих детей трем вещам: говорить правду, стрелять из лука и скакать на лошади. Однако все персы страдают врожденной ленью, что, по-видимому, является следствием тяжелого климата. Ведь большую часть года южную часть страны, отгороженную севернее Тегерана горной цепью, изнуряет влажный зной^[11], что значительно снижает производительную энергию людей. От него провисает тетива лука и ржавеют сабли, даже если они находятся внутри ножен.

В последующие дни с Гарданом и его офицерами обращались чрезвычайно почтительно. О благополучии гостей заботился специально выделенный чиновник, а махемандер бачи, регулярно навещавший их, устроил им поездку по городу, чтобы показать достопримечательности. Их повсюду сопровождал Месроп Либек. И от него гости узнали, что, хотя значительная часть персов из высших классов немного знает французский и английский языки и многие понимают по-турецки и по-арабски, они считают ниже своего достоинства на них изъясняться. По этой причине в качестве переводчиков всегда нанимают армян.

При осмотре города всем очень понравилась площадь Мейдане-шах, построенная шахом Аббасом в начале семнадцатого века. Роджер припомнил, что она в семь раз больше самой большой площади в Европе – площади Св. Марка в Венеции. Окружающие ее дома были однообразны: каждый заканчивался наверху заостренным куполом. На одной из больших сторон площади, в центре, над линией плоских крыш возвышались башни дворца шаха Али-капу. С его широкого и высокого балкона правитель и его двор обычно наблюдали за игрой в поло, которая устраивалась на площади.

Напротив дворца расположилась мечеть шаха Лотфоллы – женская мечеть, в которую бану – главная жена шаха – и ее подруги могли ходить молиться без сопровождения мужчин по подземному проходу, прорытому под площадью. Над северной стороной площади возвышались огромный синий купол и минареты более внушительной мечети – Масдждед-эль-Шах, а в противоположном конце площади находился портал крытого Кейсарие-базара, который своими размерами превосходил базар в Константинополе.

К изумлению французов, им разрешили войти в мечеть, даже провели по ней и показали внутреннее убранство. Подавляющее большинство мусульманского мира составляют мусульмане-сунниты, которые верят, что Омар, Осман и Абу Бакар являются верными наследниками пророка. Но персы принадлежат к шиитской секте, члены которой полагают, что наследником пророка является Али, зять Мохаммеда. Последние более либеральны, и их можно сравнить с протестантами, отличающимися от католиков в своих взглядах на христианское богослужение.

Изразцы, украшающие обе мечети, были восхитительными, они поражали разнообразием орнамента и богатством расцветки. Особое внимание Роджера привлек один фрагмент облицовки женской мечети. Он был шести футов высотой и четырех шириной и представлял собой оригинал рисунка для шелкового ковра, который шах Аббас послал в подарок королеве Елизавете Английской.

На четвертый день их пребывания в Исфахане махемандер бачи обмолвился о том, что может пройти десять дней или больше, прежде чем прибудут подарки шаху, а до их прибытия никаких деловых переговоров не будет. Он поинтересовался у Гардана и его офицеров, не желают ли они посетить древнюю столицу Персии Шираз. Со сменными лошадьми двухсотмильное путешествие может быть совершено за четыре дня, поэтому они смогут переночевать там три ночи и вернуться в Исфахан до прихода каравана.

Пятеро офицеров, которых вдохновляли чудеса Персии, уговорили генерала согласиться. Рано утром на следующий день явился Месроп, а с ним дюжина слуг, ведущих лошадей, груженных корзинами с палаточным снаряжением, пищей и фруктовыми напитками, обложенными колотым льдом. Французы и их конюхи вскочили на лошадей, и кавалькада тронулась в путь.

К десяти часам утра жара стала невыносимой, поэтому Месроп объявил остановку, и слуги быстро установили палатки. Но после того как они отдохнули около часа, он уговорил их снова тронуться в путь и проехать еще пять миль до караван-сарая, где все пообедали, а потом поспали, пока не кончилась послеполуденная жара. Позже по вечерней прохладе они проехали еще около двадцати миль, а затем переночевали в другом караван-сарае. Так и продолжалось их путешествие, пока 3 августа они не приехали в Шираз, где поселились в одном из домов, принадлежащих шаху. При доме был красивый сад с аллеей апельсиновых деревьев, но и сам дом показался им необыкновенным, потому что каждая комната в нем была облицована множеством осколков зеркала, обработанных, как бриллианты.

В некотором отношении гости нашли Шираз даже интереснее, чем Исфахан, особое впечатление на них произвели великолепные надгробия знаменитых поэтов Саади и Хафиза. Им было удивительно, что народ отдает больше почестей своим поэтам, чем монархам, государственным деятелям или полководцам. Но это было фактом. Останки обоих поэтов покоились в мраморных саркофагах, над которыми были воздвигнуты купола, поддерживаемые расположенными по кругу колоннами, стоящими на мраморных помостах. Надгробия окружали просторные сады, в которых, несмотря на сильную жару, цветы сохранялись всегда свежими благодаря искусному орошению и целой команде садовников, поливавших растения каждый вечер.

На второй вечер в Ширазе Месроп предложил на следующий день поехать за город, посмотреть развалины Персеполя, одной из античных столиц Ахеменидов, откуда Дарий, Кир Великий и Ксеркс правили обширной империей. Им предстояло скакать тридцать пять миль, поэтому выезд был назначен на пять утра, чтобы успеть приехать к развалинам до того, как станет нестерпимо жарко.

Покинув предместья Шираза, они некоторое время двигались по холмистой пустыне, затем выехали на широкую песчаную равнину, которая внезапно уперлась в трехсотфутовую стену утеса. Под вершиной утеса, на высоте примерно пятидесяти футов над равниной, они увидели ряд колонн и арок дворца.

Когда они ехали по направлению к нему, Месроп указал на кучку деревьев, стоящих несколько в стороне от их дороги, примерно в полумиле от большой террасы, усыпанной развалинами дворца. Среди деревьев виднелась плоская крыша, и армянин сказал:

– Персеполь – это один из полудюжины памятников, свидетельствующих о великолепии древних цивилизаций. Поэтому путешественники со всех концов мира, приезжающие в Персию, обычно желают его посетить. Их достаточно для того, чтобы прокормилась семья, которая живет в этом доме. Отец семейства работает гидом в этих развалинах. Однако он необразованный бедняга, очень мало знающий историю, так что в этом качестве я гораздо лучше могу вам помочь, потому что я много раз сопровождал сюда посетителей. Тем не менее мы можем немного отдохнуть в его доме, а семья предложит нам освежающие напитки. Здесь может быть вино и прекрасные фруктовые шербеты. Вода, на которой они приготовлены, взята из древнего источника, поэтому вы не должны бояться заразы.

Гардан покачал головой:

– Нет. Эти развалины разбросаны по огромной территории. Осмотр их займет не менее двух часов. Скоро солнце будет высоко, и нам все равно придется отдыхать. Давайте сначала осмотрим развалины, а потом освежимся.

Когда они отъехали примерно на двести ярдов от дома, они увидели неподалеку несколько палаток, перед которыми стояли кони и топталась группа людей. Там было двое мужчин, две женщины в европейской одежде и несколько местных слуг. На обеих женщинах были легкие вуали, не такие, как носят на Востоке, но они закрывали их голову, чтобы уберечь от назойливых мух и спасти лица от загара. Дамы как раз собирались сесть на лошадей, одна уже была в седле. Она приветливо помахала рукой Гардану и его офицерам. Французы ответили на приветствие и продолжали свой путь.

Через пару минут они услышали цокот копыт позади себя. Повернувшись, Роджер увидел, что все всадники тронулись в путь, но по какой-то причине понесла лошадь, на которой сидела женщина, поприветствовавшая их. Через мгновение она промчалась мимо, тщетно натягивая поводья.

Роджер ехал впереди их компании вместе с Гарданом и Месропом. Он резко пришпорил своего коня и галопом помчался за ней. Лошадь дамы летела прямо на стену, поддерживающую платформу, на которой находились развалины. Если ей не удастся остановить кобылу, та неизбежно повернет, как только увидит каменный барьер, и перебросит свою всадницу через голову. Если Роджеру не удастся догнать ее и остановить, в лучшем случае наездница получит серьезные травмы, а в худшем – размозжит себе голову.

Когда-то очень давно, много лет тому назад, он догнал и остановил скачущую лошадь. Ее всадницей была прекрасная Атенаис де Рошамбо. Стук копыт мчащейся по пятам лошади Роджера заставлял ее лошадь скакать все быстрее. Не зная, что впереди в лощине находится невидимая река, он гнал ее лошадь в том направлении. В результате его действий Атенаис была сброшена с лошади в воду, поэтому вместо благодарности он заработал удар хлыстом по лицу.

Вспомнив теперь тот эпизод, он чуть не засмеялся при мысли о том, чем закончилось это приключение. Впоследствии Атенаис полюбила его так же сильно, как он ее. В том давнем случае это была попытка навязать свои ухаживания испорченной и высокомерной девчонке, в которую он безнадежно влюбился. А сейчас он действовал просто в силу инстинкта, побуждающего каждого мужчину спасти женщину в беде.

Его товарищи и мужчины из компании той женщины также пустили своих коней галопом. Но Роджер сорвался с места без промедления и был на дюжину корпусов впереди всех.

Пригнувшись к шее своего коня, он пришпоривал его изо всех сил. С диким ржанием конь скакал, все увеличивая скорость. В пятидесяти скачках от скалы он поравнялся с лошадью дамы. Роджер попытался ухватить ее поводья, но ему это не удалось. Он снова вонзил свои шпоры в бока коня. Обезумев, тот рванулся вперед и вынес его на полкорпуса перед беглянкой. Внезапно лошадь увидела перед собой каменный барьер. Она расставила ноги, глубоко зарыв их в песок, и резко остановилась.

В тот же миг конь Роджера тоже увидел препятствие. С испуганным ржанием он напрягся, пытаясь подать назад. Всадник почувствовал, как у коня окаменели мышцы, он поднял рукоять плети, которую держал в левой руке, и со всей силы обрушил ее на голову животного. Одновременно он выбросил правую руку вперед и обхватил стан женщины в тот момент, когда ее выбросило из седла. Собрав все свои силы, он притянул ее к себе.

Наполовину оглушенный конь, спотыкаясь, прошел еще несколько шагов и, свесив голову, остановился. Роджер подтащил к себе спасенную женщину и положил ее на седельную луку. Ее вуаль сбилась в сторону, она потеряла сознание от ужаса. Она лежала на коленях Роджера, ноги безжизненно болтались с одной стороны, а голова с открытым от ужаса ртом – с другой.

Бросив свой хлыст, Роджер приподнял голову дамы и положил ее на согнутый локоть левой руки. Он увидел перед собой девушку лет двадцати. Внезапно Роджер понял, что такой изысканной красоты он не встречал никогда в жизни.

Глава 12 Земля великой Софии

Все смешалось в следующие мгновения. Гардан и его офицеры все не могли остановиться, так же как и двое мужчин из сопровождения девушки. Один за другим они подъезжали к каменной стене. Многие из них вовремя сворачивали и проделывали верхом полуоборот, но несколько разгоряченных лошадей вышли из-под контроля и останавливались, сбрасывая своих седоков, лишь когда сами замечали препятствие.

Истекая потом и задыхаясь, Роджер соскочил с коня, продолжая держать в руках девушку. Ее тициановские золотистые волосы спускались прядями на высокий лоб, глаза ее были необычайно широко расставлены. Широкоскулое лицо сердцевидной формы с твердой линией скул и заостренным, но нежно округлым подбородком с ямочкой. Прямой нос, слегка покрытый веснушками; за полуоткрытыми пухлыми губами видны два ряда ровных белых зубов. На левой щеке слегка выше уголка рта маленькая коричневая родинка-мушка.

Пока Роджер разглядывал это ангельское личико, девушка слегка вздрогнула и подняла ресницы, показав огромнейшие глаза совершенно необыкновенного цвета. У зрачка они были бледно-голубыми, затем голубой цвет переходил в серый с желтыми пятнышками, и это придавало им странное сходство с глазами львицы.

В следующий момент к ним подъехал красивый, хорошо одетый мужчина средних лет с седыми бакенбардами. Он быстро заговорил по-португальски. Поскольку Роджер свободно говорил по-испански, он понял, о чем шла речь.

– Да благословит вас Господь, сеньор. Если бы не вы, моя дочь сильно покалечилась или вообще бы погибла, ударившись о каменную стену. Мне никогда не удастся отплатить вам за ее спасение. Позвольте представиться. Я маркиз ди Карвалью-и-Мелу Помбал, посол Португалии, аккредитованный у шаха.

Поскольку Роджер продолжал держать девушку, он не смог отдать ответный поклон, но он слегка склонил голову и сказал по-испански:

– Я счастлив оказать вашей светлости эту услугу. Я полковник де Брюк из французской миссии, которая недавно прибыла к шаху от нашего императора.

Маркиз улыбнулся:

– Разумеется, я был информирован о прибытии вашей миссии, и мы… хм… дипломатически находимся в противоположных лагерях. Однако это не помешает мне оказать вам любую услугу, которая вам потребуется, пока вы находитесь в Персии.

Минуту спустя к ним подъехала другая женщина, старше первой и поразительно похожая на Помбала. Она взяла под свое попечение девушку, а маркиз сказал:

– Полковник, это моя сестра сеньора Анна ди Аранья.

К этому времени уже все столпились вокруг, и было решено отвезти молодую девушку обратно к палаткам. Но она совсем не пострадала и поразительно быстро пришла в себя после обморока. Улыбнувшись своей тете, она сказала Роджеру:

– Я потеряла сознание только от страха, и, если мы отложим поход к развалинам на потом, солнце изжарит нас до костей. Я полностью пришла в себя и в состоянии идти, если галантный господин, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти мою, даст мне свою руку.

Удивленный и восхищенный, Роджер улыбнулся ей в ответ:

– Сеньорита, вы забросали меня комплиментами. Я не прошу большей награды, чем удовольствие сопровождать вас.

Почти одновременно с послом прибыл высокий темный угрюмый мужчина лет тридцати. Когда сеньорита попросила руку Роджера, его лицо потемнело, но он быстро скрыл досаду. Маркиз представил его, сказав, что это дон Алфонсу ди Кейркош, первый секретарь посольства.

Роджер познакомил их с генералом Гарданом и другими французами, пока слуги пасли коней в тени, отбрасываемой платформой, на которой стоял дворец. Тогда сеньора ди Аранья, взяв под руки своего брата и генерала Гардана, отправилась вверх по пологому подъему к первым высоким воротам.

Резьба на этих воротах пострадала от времени только частично. По большей части с одной стороны были огромные мифологические звери, а с другой – человеческие головы с кудрявыми ассирийскими бородами в высоких конических шапках. В главном зале дворца еще стояли шестидесятифутовые столбы. В подвале, в просторном запущенном помещении казначейства, остались лишь обломки колонн, которые некогда поддерживали потолок, и они валялись повсюду, загромождая пространство, достаточное, чтобы вместить дворец какого-нибудь царька. Но самыми впечатляющими были остовы широких лестниц с обрушившимися ступенями. По обеим сторонам лестниц были вырезаны в камне рельефы, изображающие вереницы людей, каждый из которых несет какой-нибудь предмет: кувшин вина, блюдо фруктов, убитую газель, низку жемчужин и так далее. Это были двадцать восемь царей, приносящие дань своему владыке Дарию, который, покорив их, получил титул Царя царей.

Пока они медленно продвигались по развалинам, Роджер и его восхитительно красивая спутница обнаружили, что могут довольно ловко изъясняться на смеси испанского, португальского и французского. Он узнал, что ее зовут Лайзала и что три года тому назад отец забрал ее из монастыря в окрестностях Лиссабона и взял с собой в Персию. Если не считать крайностей климата, ей понравилась эта страна, и она полюбила ее народ за его гордость своей древней цивилизацией и любовь ко всем видам искусства. Но пребывание здесь она находила однообразным из-за скудости светской жизни.

Здесь часто устраивали праздники и увеселения с факирами, конными состязаниями, игрой в поло и борьбой, но европейское население Исфахана состояло только из горстки торговцев и случайных путешественников. Из всех европейских держав только Португалия, Голландия и Россия держали здесь постоянные посольства, так что Лайзала почти полностью была лишена тех удовольствий, на которые может рассчитывать молодая женщина ее возраста и положения.

С горькой иронией она добавила:

– Невозможно завести роман с персом, турком или афганцем. Конечно, Алфонсу Кейркош с ума по мне сходит, но я не нахожу его привлекательным. С тех пор как полгода тому назад князь Голицын покинул русское посольство, во всем городе не осталось мужчины, с которым было бы приятно пройтись под руку, не говоря уже ни о чем другом. Поэтому для меня это такой счастливый день. Я надеюсь, мы будем часто встречаться.

Пораженный подобной откровенностью, Роджер подумал, что для этого у девушки были веские причины. В том возрасте, в каком она уехала из Лиссабона, она бы уже могла выйти замуж, так что сейчас она была бы матерью одного-двух детишек. Царила бы в свете и имела бы дюжину красивых воздыхателей, стремящихся заслужить ее благосклонность. Для него не было секретом, что он внешне очень привлекателен, но Роджер не был столь тщеславен, чтобы предположить, что причина столь лестной откровенности Лайзалы в его неотразимости, о нет – дело здесь в унылых обстоятельствах ее жизни. Оставалось лишь благодарить судьбу, что это ему, а не одному из привлекательных младших офицеров из миссии, повезло – удалось помешать ей сломать столь прекрасную шею.

Роджеру повезло, что он опередил всех этих юнцов, которые должны прибыть с караваном и рано или поздно встретить Лайзалу, и он был полон решимости не упустить своего шанса.

Весьма бессовестно прибегнув к избитому приему в любовной игре, он нежно сжал ее руку и сказал:

– Сеньорита, наша сегодняшняя встреча была предопределена, потому что уже долгое время я тоже страдаю от ужасного одиночества. Моя жена умерла при родах (это соответствовало истине, хотя и случилось двенадцать лет тому назад), и до сих пор я не встретил никого, кто бы смог сгладить мою память о ней (и это тоже было бессовестной ложью), но в тот момент, когда я взглянул в ваше прекрасное лицо, я почувствовал, что новое солнце показалось над горизонтом моей жизни.

– Неужели это правда? – прошептала она.

– Конечно, – заверил он ее, и в ту минуту он и в самом деле так думал. – Кроме того, хотя я и приехал с этой миссией, я не вхожу в число ее членов. Я адъютант и друг императора, с которым я давно и близко знаком, и командор Почетного легиона. Я говорю вам это не из хвастовства, но просто для того, чтобы вы знали, что генерал Гардан не располагает властью отправить меня отсюда, как он мог бы поступить с любым другим офицером из миссии, на какое-нибудь специальное задание. Я сам распоряжаюсь своим временем, поэтому, когда мы вернемся в Исфахан, я буду считать себя счастливцем, если вы позволите мне видеть вас часто и даже полностью поступить в ваше распоряжение.

Они уже час бродили среди развалин, восхищаясь тем, что две тысячи лет тому назад восточный монарх смог найти архитекторов и мастеров-строителей, способных воздвигнуть ему дворец с залами и широкими лестницами, более просторными, чем в Версале. Чтобы полностью осмотреть весь ансамбль с его улицами, по обе стороны которых были изображения странных зверей и многочисленные сцены придворной жизни далекого прошлого, вырезанные в камне на стенах, не хватило бы и целого дня, но уже было более десяти часов утра, и солнце быстро поднималось по ярко-синему небу. Поскольку им предстояло еще осмотреть царские могилы, которые находились в двенадцати милях отсюда, посол и генерал согласились, что нужно немедленно туда отправляться.

Оседлав коней, вся компания тронулась в путь по дороге, проходящей под горным барьером. Наконец перед ними оказались могилы. Могила Кира Великого имела форму семиступенчатой пирамиды, на вершине которой находилась погребальная камера, могилы же Дария Великого, Ксеркса и нескольких их родственников были вырублены в скальной породе. Вход в них находился на высоте пятнадцати футов от подножия горы и был недоступен. Над входами видна была искусная резьба по камню, барельефы представляли собой сцены из жизни захороненных царей, ниже были изображены другие сюжеты. Один из них, представляющий особый интерес, изображал царя Дария на очень низкорослой лошади, на нем был удивительно высокий головной убор. Царь восседал перед потерпевшим поражение от персов римским императором Валерианом, который стоял перед ним на коленях.

К десяти часам все вернулись к маленькому дому среди деревьев, неподалеку от которого они познакомились. Палатки, разбитые рядом с ним, были привезены послом из Исфахана, потому что поездка туда и обратно в Персеполь за один день была бы очень утомительна для дам, и они заночевали здесь в предыдущую ночь. Одна из палаток была просторным, высоким шатром, в ней было удобно отдыхать и обедать, и посол пригласил французских офицеров отдохнуть в нем. Необходимые припасы были принесены хозяином дома, и все с удовольствием воспользовались случаем, чтобы отдохнуть.

Помбал выставил дюжину бутылок своего собственного вина. Оно было розового цвета, и все заявили, что оно восхитительно. Он объяснил гостям, что это вино делается из особого винограда, растущего неподалеку от Шираза, и что с этим напитком у него связаны особые ассоциации. Он не сомневается, что это именно то вино, которое воспел столетия тому назад поэт-астроном Омар Хайям, ценивший его очень высоко.

Гардан высказал свое удивление тем, что, хотя Коран запрещает мусульманам употреблять спиртное, почти все знатные и богатые люди, которых он встречал в Исфахане, свободно пили вино.

В ответ на это Помбал засмеялся:

– Для любого богатого человека в этом нет ничего сложного. Ему только надо подкупить своего врача, чтобы тот дал ему предписание пить вино для поправки здоровья. Обычно все шахи обожают вино, а некоторые из них превратились в законченных пьяниц. Шах Сафе, который правил в конце семнадцатого века, настолько одурел от пьянства, напиваясь каждый вечер в компании своих фаворитов, что начал заставлять употреблять вино и тех своих придворных, которые строго выполняли запреты Корана. Когда его великий визирь отказался участвовать в попойке, шах плеснул вином из бокала в лицо несчастного царедворца, затем заставил его проглотить настойку опиума – что не запрещалось Кораном – и превратил его в полного идиота к удовольствию всей компании.

Хозяин усмехнулся, а затем продолжал:

– Эта персидская знать лишь выглядит очень воспитанной, только кажется образцом вежливости. Но, поверьте мне, они самые коварные интриганы в мире и к тому же все невероятно жестоки. В другом случае тот же шах, услышав, что один молодой человек напился в компании и стал всем надоедать, послал в город, где жил этот юноша, свою полицию с приказом немедленно вскрывать живот каждому пьяному, которого они встретят. Даже теперь, если вдруг у брадобрея дрогнет рука и он оцарапает своего высокопоставленного клиента, беднягу могут наказать, если клиент этого потребует, отрубанием кисти руки. К тому же они самые неумеренные лжецы. Должно быть, вы заметили, что для того, чтобы произвести на вас впечатление, они всегда готовы клясться. Они клянутся своей душой, своими родителями, своими бородами – к которым они относятся с таким высоким уважением, что человек может быть подвергнут большому штрафу, если он вырвет пару волосков из бороды другого, – даже имамом Хусейном, но при этом в том, что они говорят, нет ни слова правды.

Из вежливости по отношению к своим гостям посол говорил по-французски, и один из офицеров спросил:

– Кто такой, ваша светлость, имам Хусейн?

Маркиз улыбнулся:

– Я забыл, что вы только недавно приехали в Персию. Хусейн – это их наиболее почитаемый святой. Он был наследником Али, зятя пророка, и основателем секты шиитов.

Женившись на принцессе из рода Сасанидов, он был вынужден бороться за халифат и с небольшой группой последователей тронулся в сторону Мекки. Ему была обещана поддержка правителя Куфы, под командой которого были большие силы, но правитель предал его и напал на него на равнине Кербела. Хотя Хусейн был лишен воды и его воины страдали от жажды, они сражались насмерть. Поэтому его провозгласили святым мучеником. Каждый год во всех городах Персии разыгрывается траурная мистерия, основанная на этой трагедии, получившая название «шахсей-вахсей». Фанатики бичуют себя, наносят себе раны кинжалами, и вся процессия проходит по улицам с криками: «Шах Хусейн, вах, Хусейн!»

После того как они утолили жажду, дамы и португальцы удалились в свои палатки, а французы, воспользовавшись свернутыми плащами вместо подушек, улеглись в шатре, чтобы подремать, пока не спадет сильная послеполуденная жара. В пять часов они все пообедали тем, что приготовили слуги. После этого лагерь был свернут, и все пустились в обратный путь в Шираз.

Лайзала и ее тетя ехали верхом лишь несколько первых миль, а затем пересели в некое подобие коляски, распространенное в Персии. На самом деле это был конный паланкин с небольшим сиденьем, зажатым между двух огромных колес, снабженный оглоблями сзади и спереди, между которыми были впряжены лошади. Поскольку коляска имела навес, Роджер уже не мог продолжать восхитительный разговор с этим новым для него божественным созданием, поэтому он переместился в голову колонны и присоединился к послу, Гардану и угрюмому Алфонсу ди Кейркошу.

Беседа шла о войне, и через некоторое время после того, как к ним присоединился Роджер, маркиз Помбал заметил:

– Откровенно говоря, я надеялся, что его величество русский царь сможет помешать вашему императору стать владыкой всей Северной Европы, но ваша последняя победа, по-видимому, заставит русских просить о перемирии.

Гардан бросил на него быстрый взгляд:

– О какой победе вы говорите, ваша светлость? Я ничего не знаю.

– Я получил сообщение незадолго до отъезда из Исфахана. 13 июня произошла еще одна крупная битва при Фридланде, это была ужасная бойня. Сообщили, что обе стороны потеряли около двадцати пяти тысяч человек, но большая часть потерь пришлась на долю русских. Ваш император выступил с намерением атаковать главную опору союзников в Кенигсберге. Вместо того чтобы отступить в эту крепость, которая могла бы выдержать натиск Наполеона, генерал Беннигсен опрометчиво решил перехватить французов, бросив большую часть своей армии через реку Алле, и в результате после многих часов отчаянного сражения русские были вынуждены отступить назад к реке. Очень многие утонули, а на следующий день уцелевшие превратились в толпу беглецов.

Для офицеров миссии это была замечательная новость, но, зная, что симпатии португальцев на стороне союзников, они из вежливости по отношению к Помбалу скрыли свою радость, и он продолжал:

– Ваш император достоин восхищения, как истинно великий полководец, но я опасаюсь, что его амбиции не предвещают ничего хорошего народам тех стран, которые он еще не завоевал. В частности, это относится к Португалии. Мы ведь все еще связаны старым договором с Англией и отказались присоединиться к его континентальной блокаде и закрыть свои порты для английских кораблей. И если ему удастся нанести смертельный удар по России, можно предсказать, что после этого он обратит свое внимание на наш полуостров.

Последовало неловкое молчание, и Роджер тактично перевел разговор на другую тему, спросив:

– Я не ошибаюсь, предположив, что ваша светлость является потомком известного португальского премьер-министра прошлого века?

– Да, действительно, – ответил маркиз, – я его внук. Себастьян Жозе, без сомнения, был замечательным человеком. Он был дипломатом до пятидесяти одного года и, не имея до этого опыта работы в правительстве, совершил подвиг, согласившись принять пост государственного секретаря по обоим министерствам – иностранных дел и военного. Он оставался на этих постах двадцать семь лет, пользуясь абсолютным доверием своего государя, короля Жозефа. Ему удалось совершить перестройку португальской системы образования и финансов, а также армии и флота. Ему не повезло – он вызвал сильное недоброжелательство со стороны королевы-матери и после смерти короля Жозефа в 1777 году был отправлен в ссылку. Но Португалия чтит его и по сей день.

По приезде в Шираз французы и португальцы расстались, сердечно выразив свои наилучшие чувства и намерения продолжать знакомство по возвращении в Исфахан. За ужином в этот вечер все поздравляли Роджера с его явным успехом у прекрасной дочери посла, но он сумел на подобные явные выражения зависти ответить с юмором. Он отправился спать в почти фантастическом состоянии блаженства из-за столь невероятного везения, которое выпало на его долю в этой богом забытой стране, где ему довелось встретиться с изысканной европейской красавицей и немедленно привлечь к себе ее внимание.

На следующее утро миссия отправилась в обратный путь в Исфахан. Надеясь, что его ожидает депеша, Гардан ускорил путешествие, так что они прибыли в столицу поздним вечером 9 августа. Почта действительно прибыла, и в ней содержались подробности победы при Фридланде. Как обычно, в своих бюллетенях император сильно приуменьшил потери Франции и скупо похвалил своих маршалов. Но все равно было ясно, что Ланн снова отличился и проявил свои блестящие полководческие таланты и упорство, удерживая силами десятитысячного французского корпуса сорокатысячные русские войска в бездействии большую часть дня, пока не подоспели на помощь корпуса Мортье, Нея и Виктора и не сломили сопротивление противника.

В депеше также содержалось сообщение о том, что 20 мая великая прусская цитадель Данциг, которую Наполеон непредусмотрительно оставил у себя в тылу, все еще занятая значительной неприятельской армией, наконец капитулировала и сдалась Лефевру, за что тому присвоили титул герцога Данцигского.

Гардан и Роджер были этим сильно позабавлены, потому что они могли себе представить, какова была причина подобной чести. Лефевру более подходил его прежний чин – старшего сержанта, чем чин маршала империи, к тому же он был совершенно не способен командовать корпусом. Однако в этой операции ему был дан в распоряжение корпус, потому что Наполеону надоели упреки со стороны самых закоренелых республиканцев в том, что он создает новую знать. В те времена, когда будущий император был простым нищим младшим офицером, мадам Лефевр была прачкой и бесплатно стирала его белье. Он цинично решил, что, если ее сделать герцогиней, это вышибет почву из-под ног злопыхателей-революционеров, которые не могли ему простить, что он раздавал титулы вернувшимся во Францию эмигрантам и приближал их к своему двору. Но присвоить Лефевру титул герцога без какой-нибудь значительной военной победы, или хотя бы без видимости ее, император не мог. Чтобы сократить риск поражения, Наполеон назначил Ланна, с его сражающимися дьяволами, и Удино, с его замечательными гренадерами, для поддержки Лефевра, добавив при этом, что они могут вступать в бой только в случае крайней необходимости. Поскольку в распоряжении бывшего сержанта были многочисленные воинские силы и замечательная артиллерийская батарея, он одержал победу, и это позволило императору осуществить хитрый политический ход, направленный против якобинцев.

Присваивая герцогские титулы своим маршалам направо и налево и даря им герцогства, Наполеон вызвал шквал недоброжелательной критики со стороны завистников. Прежние титулы в основном охватывали герцогства Италии: Мортье стал герцогом Тревизским, Бессьер – герцогом Истрийским, Дюрок – герцогом Фриульским, а военный министр генерал Кларк – герцогом Фелтрийским; в то время как теперь присваивались титулы, напоминающие об одержанных победах: Ланн стал герцогом Монтебелльским, Ожеро – герцогом Кастильонским, Ней – герцогом Эльчингенским, Даву – герцогом Ауэрштедтским. Те же, кого обошли воинскими почестями, глубоко переживали это, поэтому старый Лефевр был счастлив вдвойне, когда его сделали герцогом Данцигским.

Гардан расспрашивал курьера, не встретил ли он караван, в котором везли подарки шаху. К своему огромному облегчению, он узнал, что курьер обогнал караван в двух днях перехода от Исфахана, поэтому его следует ожидать со дня на день.

И действительно, в конце следующего дня огромный караван, численностью до двух тысяч верблюдов, лошадей и ослов, прибыл в город. Часть его, которая везла груз и людей для Гардана, на два часа перегородила улицу перед зданием миссии, пока не была разгружена. Полковник Кутон и младшие офицеры, приехавшие с этим караваном, рассказали, что путешествие было скучным, однако без неприятностей. Вечером все праздновали встречу.

Гардан не терял время зря и послал Месропа сообщить Пескису Нювезу о том, что подарки прибыли, и на следующий день чиновник явился для инспекции. Получив достаточно доказательств жадности персов, Гардан смог теперь поздравить себя с тем, что ему удалось отложить некоторое количество подарков, предназначенных для подкупа министров султана, на случай, если переговоры в Константинополе пошли бы не гладко; и он решил использовать их для задабривания персидских царедворцев.

Тщательно изучив подарки для своего государя, Пескис Нювез выразил удовлетворение и, милостиво приняв подношение из пары оправленных в серебро пистолетов, объявил, что он посоветуется с астрологом шаха о дне, когда расположение светил будет благоприятствовать представлению путников монарху.

А тем временем Роджер скупил все туберозы на цветочном рынке, заставил погрузить их на осла и отправил Лайзале ди Помбал. Затем ближе к вечеру он пришел сам в португальское посольство. После недолгого ожидания его провели во внутренний двор, где, к своему разочарованию, он увидел у фонтана лишь сеньору Аранью и еще одну пожилую даму.

Заметив, как у него вытянулась физиономия, тетушка Лайзалы рассмеялась и протянула ему руку со словами:

– Ободритесь, полковник. Лайзала не задохнулась от сильного аромата охапки цветов, которую вы ей послали. Услышав, как объявили о вашем прибытии, она бросилась наводить красоту и вскоре спустится сюда.

– Тогда, сеньора, – улыбнулся Роджер, – она зря теряет время, потому что не стоит золотить лилию.

Затем его представили другой даме – донье Кристине ди Жалью, – которая, как он позже узнал, была дуэньей Лайзалы.

Минут десять они обменивались банальностями об их поездке в Шираз и обратном пути. Затем появилась Лайзала. В Персеполе на ней был костюм для верховой езды, а волосы были заколоты на затылке и покрыты шарфом для защиты от песка и пыли. Теперь же она была одета в струящийся, ярко окрашенный персидский шелк, а ее роскошные тициановские золотистые волосы спадали завитками ей на плечи. Ее высокий, гладкий лоб, широко расставленные золотистые глаза и полные губы, на которых сияла очаровательная улыбка, показались Роджеру еще прекраснее того образа, который хранился в его памяти.

Принесли кофе, сладости и вино, и в течение двадцати минут Роджер изо всех сил старался понравиться двум пожилым дамам. Положенное для первого визита время истекло, и он, вставая, обратился к тете Лайзалы:

– Сеньора, в Исфахане очень много замечательных достопримечательностей. Не будете ли вы столь добры, чтобы разрешить мне сопроводить сеньориту Лайзалу к некоторым из них?

После недолгого колебания она ответила:

– Было бы несколько необычным разрешить моей племяннице выходить в город в сопровождении столь привлекательного господина, но бедная Лайзала так скучает здесь, что я должна сжалиться над ней. Разумеется, ее будет сопровождать донья Кристина.

Договорились, что Роджер заедет за ними на следующее утро в девять часов. Совершенно очарованный взглядами, которые бросала на него Лайзала, и вполне удовлетворенный своими успехами, Роджер откланялся.

На следующее утро он подъехал с четырехместным паланкином персидского типа – четвертое место предназначалось для Месропа, которого Роджер уговорил быть их гидом. Каждый паланкин несли носильщики спереди и сзади, но вместо глухого навеса, как в том типе портшеза, который распространен в Европе, сзади на шесте был прикреплен лишь зонт от солнца. Появились дамы, согласно персидским обычаям накрытые вуалью. Им представили Месропа, и они отправились в путь.

Вначале Месроп повез их на осмотр Пятничной мечети, Масджид-эль-Джум, самой старой и самой большой мечети в Персии. Она была построена в десятом веке, и большая часть ее возводилась еще до изобретения изразцов. Поэтому колонны и потолки более ранних ее часовен были покрыты изящным орнаментом из крашеного кирпича. В отличие от множества часовен, в которые можно попасть через несколько различных арок с двух или трех сторон, эта часовня была предназначена для молитв в очень холодную погоду. В нее вел всего один вход, имелась большая печь, а вместо окон было несколько отверстий в потолке, заделанных толстым стеклом.

Другие мечети, которые они посетили, поразили их своими просторными внутренними двориками, высокими минаретами и огромными куполами. Месроп объяснил им, что между двумя уровнями этих куполов имеется воздушная прослойка в несколько футов, что придает им особую прочность при землетрясениях, которым подвержена большая часть территории Персии.

На следующий день Месроп повез их через реку в Джулфу – самостоятельный город со своим особым населением. До шестнадцатого века мусульманам запрещалось даже учить иностранные языки и, уж конечно, разговаривать на них. Но шах Аббас Великий стремился развивать отношения с Западом и поэтому решил использовать часть своих христианских подданных в качестве посредников. Но вместо того, чтобы обездоливать многие семьи, забирая у них мужчин-кормильцев, как поступили бы большинство властелинов, этот поистине великий монарх перевез в Исфахан всех мужчин, женщин и детей, живших в одном из армянских поселений, и повелел построить для них за пределами столицы город, как две капли воды похожий на тот, откуда он их вывез.

Архитектура, лавки и одежда жителей Джулфы составляли удивительный контраст с обликом Исфахана, их греческий православный собор своим видом отличался от мечетей, хотя и был по-своему величествен. Каждый дюйм его стен и потолков был покрыт восхитительными мозаичными фресками. Колонны блестели от золота, а с одной стороны находился высокий помост, на котором возвышался ярко-синий купол в золотых звездах со странной заостренной крышей.

Один из священников повел их в сокровищницу, где хранились старинные, хорошо иллюстрированные Библии и несколько высоких головных уборов, предназначенных для представителей высшего духовенства, сделанных из шелка с вышитыми по нему фигурами святых и ангелов.

На третью экскурсию Роджер и Месроп поехали верхом, а для дам привезли с собой персидскую повозку. Их целью было посещение мечети, находящейся в четырех милях от города. Особый интерес представляли два ее минарета. Это были стройные, высокие башни с деревянными платформами в десяти футах от верха. Над платформами возвышались крыши кирпичных башен, сквозь арочные проемы в которых муэдзины призывали правоверных к молитве. Когда на одну из платформ кто-то входил, башня начинала раскачиваться до такой степени, что отклонялась от среднего положения на несколько футов. То, что эти «дрожащие» минареты ни разу не обрушились во время землетрясений, казалось совершенно невероятным, но тем не менее они продолжают стоять уже семьсот лет.

Проехав около полумили по дороге, они увидели в стороне посреди равнины большой и крутой холм, который можно было бы назвать горой. Она венчалась грудой развалин каменных домов, и Месроп сказал им, что это руины зароастрийского храма. Он добавил, что остатки огнепоклонства все еще встречаются в Персии, и они не должны пропустить возможность посетить такое интересное место.

Когда они подъехали к подножию этой огромной горы, донья Кристина сразу же заявила, что дорога, ведущая вверх, слишком крута для женщины ее возраста. Но Лайзала выскочила из повозки с намерением преодолеть любое препятствие.

В последние несколько дней Роджер и Лайзала украдкой обменивались многозначительными взглядами, но ему не удавалось ни на минуту остаться с ней наедине. Теперь же, наконец, он понял, что такая возможность представилась. С самой очаровательной улыбкой он сказал дуэнье:

– Тогда останьтесь здесь, сеньора, и отдохните немного в тени этих деревьев. Мы с сеньоритой совершим восхождение, и я обещаю о ней позаботиться.

– Нет, нет, – возразила женщина. – Я отвечаю за сеньориту и не могу отпустить ее из моего поля зрения.

К изумлению Роджера, Лайзала внезапно повернулась к своей дуэнье. Ее глаза львицы засверкали, и она выпалила:

– Придержи свой язык, старуха! Я уже не младенец, неспособный о себе позаботиться. Кто ты такая, чтобы приказывать мне, что делать? Поднимайся на гору и умри, если хочешь. Мне все равно. Или останься здесь и вздремни немного. Тебе за твою работу хорошо платят. Стоит тебе сообщить что-то моей тете, и я позабочусь, чтобы через месяц тебя уволили и отправили обратно в Португалию, где ты снова будешь жить в нищете по вине своей глупости и непредусмотрительности.

Глава 13 Старая как мир игра

Оцепенев от ужаса, Роджер выслушал эту перепалку. Он испугался, что Лайзала внезапно сошла с ума. Зная, к какой дисциплине обычно приучены молодые девушки из хороших семей, он боялся, что дуэнья захочет проявить свою власть, и Лайзалу накажут, не разрешив ей больше с ним выходить.

Но вышло по-другому, дуэнья просто сжалась под ударами язвительных слов своей прекрасной подопечной. Откинувшись на сиденье в коляске, донья Кристина закрыла лицо руками и плаксиво прокричала:

– Иди куда хочешь, ужасное дитя. Но избавь меня от гнева сеньоры Араньи и не вздумай сказать, что я тебе разрешила.

Презрительно передернув плечами, Лайзала отвернулась и взяла Роджера за руку. Месроп было дернулся, чтобы последовать за ними, но Роджер тихо сказал ему:

– Донью Кристину нельзя оставлять здесь одну, позаботьтесь о ней.

С ними было несколько слуг, и они вполне могли бы защитить дуэнью от каких-либо посягательств, но хитрый армянин уже давно понял ситуацию. Глазом не моргнув, он поклонился в знак согласия.

Ступив на извилистую тропинку, ведущую вверх. Роджер сказал:

– Наконец мы одни и можем свободно поговорить. Этим мы обязаны тому, что у вас хватило смелости дать отпор донье Кристине. Вы до смерти испугали бедную женщину.

– Бедная старуха, в самом деле! – с недовольным видом ответила Лайзала. – Она ленивая, сбитая с толку старая ворчунья и в свое теперешнее положение попала по собственной глупости. За последние месяцы мне редко выпадали возможности развлечься, и я не собираюсь терпеть ее вмешательство.

Тропинка была слишком крута, чтобы можно было спокойно разговаривать, поэтому они некоторое время поднимались молча, но, когда зашли за гору, перед ними предстали несколько пещер, вырубленные в горе. Некоторые из них были заняты отшельниками, которые по-турецки сидели в своих пещерах, одетые лишь в звериные шкуры, и смотрели в пространство отсутствующим взглядом. Другие пещеры были пустыми, и, оглядевшись, Роджер увлек в одну из них Лайзалу. В следующий момент, задохнувшись, они жадно прильнули друг к другу, и губы их слились в долгом, страстном поцелуе.

Несколько минут они исступленно ласкали друг друга, затем он прошептал:

– Моя божественная Лайзала, это настоящее блаженство, но и всего лишь вступление, которое может оказаться слишком коротким. Другой шанс выразить друг другу нашу любовь может представиться не скоро. Нельзя ли найти другой способ встречаться наедине?

– У вас есть деньги? – быстро спросила она.

Он кивнул:

– Да, достаточно, чтобы найти выход. Мой статус личного представителя императора позволяет мне тратить из фондов экспедиции, сколько я захочу, и никто не имеет права задавать мне вопросы, на что я взял деньги.

Ее огромные, широко расставленные глаза, смеясь, смотрели на него.

– Тогда вы сможете поступить, как мой русский князь в прошлом году. Позади посольства есть дом, отделенный от него лишь узким проходом. Можно снять в нем верхний этаж. Крыши обоих домов находятся почти на одном уровне, и между ними можно положить лестницу. Как только вы устроитесь там, я смогу приходить по ней и проводить с вами большую часть ночи.

От одной этой мысли Роджера охватила лихорадка. Нельзя было яснее заявить о том, что она не девственница и мечтает ему принадлежать.

– Я сделаю это, моя любимая! – воскликнул он и снова принялся жадно целовать ее. – Сегодня же после возвращения я сниму эту квартиру. Это будет наш рай. А сейчас что? Чтобы подняться до храма и спуститься обратно, нам понадобилось бы полчаса.

– Хорошо, – прошептала она. – Я слишком долго была лишена любви и умираю от желания быть с вами.

Он повел ее вглубь пещеры, где они обнаружили кучу листьев, оставшихся от ложа прежнего отшельника. Скинув свой сюртук, Роджер разложил его на листьях. Затем с восторженной улыбкой он заключил в объятия Лайзалу, снова поцеловал ее и нежно положил на это примитивное ложе.

Совершенно не смущаясь, с сияющим взглядом и учащенным дыханием, она сняла свой пояс, а юбку подняла до груди, пока он расстегивал свои брюки. Быстро, но нежно он скользнул между ее широко раздвинутых ног. Задыхаясь, она обхватила его руками и прижала к себе. В следующий момент она извивалась под ним и громко кричала в экстазе.

В ближайшие полчаса они еще дважды приходили в состоянние экстаза и каждый раз все с большим восторгом. Насытившись друг другом, они встали, старательно вычистили прилипшие листья, а затем молча стали спускаться вниз. Донья Кристина встретила их обеспокоенным взглядом, но, очевидно испугавшись еще одного взрыва со стороны Лайзалы, она воздержалась от вопросов. Девушке не о чем было волноваться. На безмятежном лице красавицы не было и следов того взрыва, который подорвал авторитет дуэньи. Усевшись в коляску, она дружелюбно похлопала старуху по руке и стала невинно описывать развалины Храма огня, который никогда не видела. И снова Роджер восхитился самообладанием, продемонстрированным женщиной, стремящейся сохранить их секрет, и был вынужден признать, что ее лицемерие могло соперничать с его собственным.

По возвращении в португальское посольство Лайзала протянула ему руку для поцелуя и весело сказала:

– Надеюсь, полковник, снова вас увидеть сегодня вечером…

В первый момент он был просто ошеломлен, подумав, что с ее стороны большая глупость напоминать об их договоренности – в любом случае у него не хватило бы времени подготовить все к сегодняшнему вечеру. К величайшему его облегчению, она добавила:

– …на обеде, на который мой отец пригласил генерала Гардана, вас и еще нескольких офицеров.

Вздохнув с облегчением, он ответил:

– Поскольку я выехал из миссии сегодня рано утром, генерал не смог уведомить меня о приглашении; разумеется, я принимаю его с восторгом.

Проводив дам до вестибюля и поблагодарив Месропа за интересную утреннюю экскурсию, он немедленно отправился в дом, стоящий сзади португальского посольства. К счастью, хозяин был дома да к тому же сносно говорил по-турецки. Поэтому на смеси турецкого и немногих персидских фраз, которые Роджер усвоил за несколько недель пребывания в стране, они смогли кое-как объясниться. К тому же ему повезло, что последний наниматель верхнего этажа съехал пару недель тому назад и квартира была свободна. Сделав вид, что он желает подробно осмотреть квартиру, которая, по его мнению, была недостаточно меблирована, хотя и довольно чиста, Роджер поднялся на крышу.

Там в одном углу он увидел, к своей радости, все, что было необходимо для перехода с крыши на примыкающую к ней крышу посольства. Это был длинный, в двенадцать футов, рукав из парусины, внутри которого лежала лестница, показавшаяся ему достаточно легкой, потому что ее боковины были сделаны из пустотелого бамбука. Низкий обруч придерживал парусину, позволяя ползти по лестнице и не смотреть вниз, чтобы не закружилась голова.

Сказав домовладельцу, что он будет только ночевать в квартире, так что не принесет ему больших неудобств, Роджер спросил о цене. Хозяин назвал баснословную цену. В ответ на возмущение Роджера он нахально подмигнул, указал пальцем на лестницу и сказал:

– Я сделал это год или больше тому назад для русского князя, у которого была любовная связь с одной из молодых служанок португальского посольства. Поскольку его светлость будет приходить сюда только по ночам, я готов поставить дорогой ковер за связку лука, что он собирается играть в те же ночные игры с одной из служанок, а может быть, с той же самой, а мужчина должен платить за свои удовольствия.

Роджер решительно отклонил эти домыслы и предложил половину цены, но был счастлив, что они сошлись на двух третях; он снял квартиру на месяц, дал хозяину золотой туман – равный по стоимости пятнадцати шиллингам – в качестве аванса и положил ключ от дома в свой карман.

В тот вечер за столом во время обеда в посольстве было шестнадцать человек: ди Помбал и его дамы, ди Кейркош и другой секретарь, два на вид очень богатых португальских торговца, голландская пара, Гардан, Роджер и еще четыре французских офицера. Поэтому разговор шел на смеси языков, но все из присутствующих знали хотя бы один иностранный язык, а некоторые, подобно Роджеру, могли говорить на нескольких. Таким образом, вечер оказался веселым, особенно для французских офицеров, которые много месяцев были лишены всякого светского общения. Лайзала сидела между Роджером и ди Кейркошем, который явно считал француза своим соперником и все время вставлял ехидные замечания, намекая, что некоторым приходится так мало работать, что они могут каждое утро возить дам осматривать окрестности. Вспомнив кое-что восхитительное из того, что он наблюдал тем утром, Роджер смог себя удержать от ответа на оскорбительное замечание, а Лайзала, вместо того чтобы отчитать Алфонсу за грубость по отношению к гостю, тактично похвалила его за ценную помощь, которую он оказывает ее отцу.

Позже во время обеда Алфонсу между делом спросил у Роджера, любит ли тот стрелять. Услышав положительный ответ, португалец сказал:

– Тогда вы должны как-нибудь поехать в леса по ту сторону гор, севернее Тегерана. Там самая прекрасная охота на свете, и я легко могу получить разрешение для вас, потому что я свободно говорю на персидском и у меня при дворе много друзей.

Перед тем как все вышли из-за стола, Роджеру удалось положить в руку Лайзалы записку. В ней он написал:

«Я обожаю вас до безумия. Завтра утром я не смогу прийти к вам, потому что генерал Гардан сказал мне сегодня, что мы должны будем преподносить шаху подарки. Но квартира, о которой вы мне говорили, уже моя, а лестница-мост лежит на крыше. Я буду ждать вас там завтра ночью с боYльшим нетерпением, чем ждал бы волшебный ковер, который отнесет меня в рай».

На следующий день в миссии все поднялись чуть свет и принялись готовиться к церемонии, которую Гардан ждал с таким нетерпением. Шах послал каждому офицеру миссии почетную одежду – так называемый халат, который им следовало надеть на церемонию, и они подшучивали друг над другом, когда им пришлось надеть этот странный, но дорогостоящий шелковый наряд. Церемония должна была состояться во дворце Чехель-Сотун, расположенном посреди огромного, хорошо ухоженного парка. В сопровождении мохамендера бачи, Пескиса Нювеза и разодетой охраны из лучников на резвых конях они проехали полмили до ворот. Там им предложили спешиться, поскольку никому не дозволено было приближаться к шаху верхом.

Еще раньше Роджер узнал от Месропа, что Чехель-Сотун также называется дворцом сорока колонн, хотя на самом деле их всего двадцать. Эта странность легко объяснилась, когда их процессия стала подходить к дворцу и они вступили на аллею из чинар и кипарисов. Дворец стоял перед большим, облицованным камнем водоемом, триста футов длиной и пятьдесят шириной. На фасаде дворца находилась терраса, к которой вели несколько ступеней, крыша ее поддерживалась тридцатифутовыми колоннами. Их было только двадцать, но из-за отражения в водоеме казалось, что их сорок.

В центре, под высоким сводом, красовалась изящная арка, оформленная мозаикой из бесчисленных маленьких зеркальных квадратиков, а перед ней струился фонтан. На троне, сверкающем драгоценными камнями, поджав ноги по-восточному, сидел шах, а по обе стороны от него расположились его визири, двадцать четыре придворных дворянина, камер-юнкера и множество высокопоставленных чиновников.

Поднявшись по ступеням, Гардан преклонил колена и, по наущению настоятеля ордена капуцинов, который считал это совершенно обязательным, приложился к ноге шаха. Затем он произнес по-персидски небольшую речь, которую заучил наизусть, провозгласив здравицу Царю Царей, Центру мироздания. Гардан просил его соблаговолить изучить со вниманием послание его восхищенного брата – Императора Франции и Верховного Монарха всего Западного Мира.

Шах грациозно наклонил голову, а затем в течение получаса нескончаемая вереница носильщиков складывала к его ногам подарки, присланные Наполеоном. Когда дароприношение закончилось, через своего главного армянского переводчика шах сказал, что он благодарит своего брата суверена, о военном мастерстве которого он много слышал, и что министры доложат ему содержание послания, привезенного генералом. Поднявшись с трона, он повернулся и удалился в глубину дворца, сопровождаемый своей многочисленной свитой. Аудиенция была закончена, французы вышли и, сев на своих лошадей, отправились обратно на свои квартиры.

Этой ночью около десяти часов Роджер уже был на крыше дома за посольством. Он сомневался, что Лайзала сможет прийти к нему до одиннадцати вечера, но больше всего боялся не оказаться на месте, когда она появится. Он прохаживался взад-вперед, и ему казалось, что время движется невыносимо медленно, а к полуночи он уже стал опасаться, что ей что-то помешало прийти на свидание.

Прошло еще двадцать минут, и внезапно его сердце сделало скачок при виде темной фигуры, приближавшейся к краю соседней крыши. Сдержавшись на мгновение, он вгляделся, чтобы убедиться, что это Лайзала. Затем она тихонько позвала его.

Схватив окутанную парусиной лестницу, Роджер быстро перекинул ее через десятифутовый зазор между крышами. На конце лестницы были большие железные крюки, которые прочно вцепились в парапет противоположной крыши. Лайзала исчезла в парусиновом туннеле. Через две минуты он вынул ее оттуда со своей стороны и крепко прижал к себе.

Они жадно принялись целовать друг друга, затем он подхватил ее и отнес вниз, в комнату. На ней был только легкий шелковый халат. Она весело сбросила его с себя. Впервые он увидел ее обнаженной при свете одной горящей масляной лампы. У нее были маленькие крепкие груди, тонкая талия, широкие бедра и удивительные для женщины среднего роста длинные, стройные ноги. Восхищенный тем, что тело девушки оказалось столь же прекрасным, сколь ее лицо, Роджер скинул свой халат, снова заключил ее в свои объятия и, нашептывая нежные слова, осторожно положил на широкий диван.

Лайзала оказалась не столь изысканным знатоком любовных утех, как Накш, но страсть, с которой она отдавала себя, была удивительной даже для многоопытного Роджера. Он много раз слышал, что рыжеволосые женщины в постели более возбудимы, чем другие, а Лайзала в своих эротических проявлениях доходила просто до безумия. Она стонала, громко кричала, а один раз даже так сильно укусила его за шею, что он инстинктивно оттолкнул ее, вскрикнув от боли.

Когда в конце концов его большие часы-луковица, которые он положил на низенький столик около дивана, пробили четыре часа, она с большой неохотой собралась уходить, а когда он принялся благодарить ее за доставленное наслаждение, Лайзала нежно накрыла его рот своей ладонью и заявила, что именно женщина должна благодарить мужчину, способного довести ее до такой степени экстаза.

Благополучно проводив ее на крышу посольства и убрав лестницу, он испытал огромное искушение тут же залечь спать. Но он понимал, что если так поступит, то, скорее всего, не проснется до полудня, поэтому Роджер медленно оделся и вернулся в здание миссии, где его, без сомнения, разбудят не позже половины восьмого.

В девять часов он, как обычно, встретился с Лайзалой и ее дуэньей. Месроп сказал им, что, поскольку шах не живет постоянно во дворце Чехель-Сотун, а использует его лишь для официальных аудиенций, он получил разрешение привести туда иностранных гостей и показать некоторые из сокровищ шаха.

За исключением охранников, во дворце теперь никого не было. Пройдя через высокую, украшенную зеркальной мозаикой арку, они вошли в длинный, просторный зал, на стенах которого были изображены батальные сцены. В ларцах, стоящих вдоль стен, хранилось множество драгоценных вещей: старинные Кораны, оправленные в золото и прекрасно иллюстрированные яркими многоцветными арабесками, тонкие образцы китайского фарфора, сабли в драгоценных ножнах и коллекция миниатюр на слоновой кости.

Большинсттво этих миниатюр были выполнены в конце шестнадцатого – начале семнадцатого века, в царствование шаха Аббаса, когда династия Сефевидов достигла своего наибольшего расцвета, а в Персии наступила эпоха великого Ренессанса. Слава ее художников, поэтов и архитекторов достигла Запада. Как было известно Роджеру, имя София произошло от персидского Сефеви. Именно тогда Персия получила название Страны Великой Софии.

На миниатюрах были воспроизведены сцены охоты, на других – иллюстрации классических произведений Фирдоуси, Хафиза и Саади, которые изображали влюбленных юношей в чалмах и дев со сливовидными глазами, завтракающих под красивыми цветущими деревьями. Выполнены они были с исключительным мастерством, и Роджер, у которого были небольшие способности к рисованию, решил поискать на базаре, не попадутся ли ему работы того же периода, чтобы купить их и увезти с собой.

Той ночью, вскоре после полуночи, Лайзала снова пришла к нему по крыше. Страсть, с которой они предались любви, на этот раз была не такой бешеной, как в предыдущую ночь, но, когда они расставались ранним утром, их взаимный восторг был ничуть не меньше.

На следующее утро они не могли отправиться на осмотр достопримечательностей, потому что офицеры французской миссии были приглашены шахом присутствовать на матче поло. Для этого они приехали во дворец Али-капу, выходящий на площадь Мейдане-Шах. Шахиншах принял их на высоком балконе, который служил трибуной. Строжайший ритуал, который им пришлось соблюдать при их представлении монарху, на этот раз был значительно упрощен. Через своего главного переводчика шах любезно разговаривал со старшими офицерами, он выразил надежду, что им нравится пребывание в столице, и заверил их, что, если у них появятся какие-нибудь претензии к условиям проживания, они должны тут же высказать их махемандеру бачи.

Перед началом матча под балконом были проведены состязания в борьбе и метании копья, затем площадь очистили, и с противоположных концов на нее выехали игроки. Их было по двадцать с каждой стороны, но пространство было настолько огромным, что они могли спокойно ехать по нему галопом. Никто из французов раньше этой игры не видел, и они нашли ее крайне увлекательной.

Третью ночь подряд Лайзала приходила по крыше к Роджеру. Он уже подумывал, что хорошо бы получить передышку на две-три ночи. Но он нашел ее столь пленительной, как только она скинула халат, что почувствовал себя готовым к любовным ласкам и заключил ее в объятия с новым порывом. Снова они расстались с грустными поцелуями, и каждый заверял другого, что в жизни не испытывал ничего подобного.

Через пять часов Месроп повез их в небольшой особняк, где находилась галерея восковых фигур. Роджер был в галерее мадам Тюссо, которая эмигрировала в Лондон во время Французской революции. Но при виде здешней коллекции он решил, что фигуры мадам Тюссо выглядят жалкими по сравнению с работами персидских художников. Фигуры были одеты в костюмы, характерные для представителей всех классов персидского общества, и были также скульптуры в национальных костюмах всех племен, встречающихся в обширной империи шахиншаха. Все они поразительно были похожи на живых людей, и казалось, что они вот-вот заговорят или выйдут из своих ниш.

На почетном месте, на верхней площадке лестницы, восседала фигура Великого шаха Аббаса, и Роджеру было очень интересно, как выглядел этот знаменитый монарх. Он был изображен в несколько приукрашенном виде, с мощными конечностями и красивой головой представителя арийской расы. Его щеки и подбородок были чисто выбриты, но лицо украшали длинные пышные усы, подкрученные вверх, так что концы их достигали ушей.

После этого Месроп повел их в городской квартал, где имели обыкновение собираться дервиши. Это был малонаселенный квартал, дома в нем казались почти развалинами. Дервиши, как и большинство персов, брили свои головы, но, в отличие от остальной части мужского населения, которое брило бороду, но отращивало роскошные усы, дервиши носили длинные спутанные бороды. На многих из них не было ничего надето, кроме звериных шкур, у них были сильные руки и ноги, они выглядели сытыми и здоровыми. Небольшое число настоящих фанатиков, изнуренных голоданием, сидели тут же в состоянии транса, по всей видимости не обращая внимания на окружающих. Однако большинство дервишей оживленно беседовали между собой, куря свои наргиле^[12].

Месроп объяснил, что, за малыми исключениями, под прикрытием религиозной секты скрываются просто мошенники. Некоторые зарабатывают на жизнь заговором змей, другие – представлениями с опасными дикими зверями. Третьи были профессиональными рассказчиками, которые декламировали Фирдоуси наизусть и знали все сказки, которые Шахерезада рассказывала своему халифу. Но подавляющее большинство из них наживаются на суеверии невежественных масс. В Персии было широко распространено колдовство. Люди верили в заклинания против дурного глаза и против многих других дурных примет. Дервиши жили безбедно, продавая кусочки пергамента с начертанными на них загадочными символами и части животных, которые якобы помогали творить чудеса. Кости волчьей лапы должны, например, придавать храбрость; для того чтобы женщина забеременела, ее живот нужно натереть волчьей желчью; кожа с носа обезьяны предохраняет от отравления; ловкость и быстрота того или иного животного передается человеку, если он съест немного пепла, полученного при сжигании этого животного; конский хвост, положенный под подушку младенца, способствует крепкому сну; если лошади дать попить заячьей крови, то она станет быстрее бегать. Однако большинство талисманов так или иначе были посвящены вопросам любви. Шкура гиены, которую женщина станет носить на голое тело, сохранит ей супружескую верность, а легкие обезьяны возвратят любовь мужчины, который увлекся другой.

Когда в середине дня Роджер вернулся в миссию, он нашел все ее население в необычайном оживлении. Царские астрологи сообщили шаху, что для него будет благоприятно отправиться на обед к французским офицерам тем же вечером. Вскоре после того, как Роджер уехал вместе с Лайзалой и дуэньей, мирзатахер – так назывался шахский гофмейстер – прибыл с письмом от великого визиря, объявившего об этом шахском намерении. На шахском послании было три восковые печати, и, еще не успев их вскрыть, Гардан понял, что речь идет о чем-то очень важном.

К удивлению генерала, мирзатахер тут же приступил к делу. С ним были плотники, рабочие, натягивающие шатер и расстилающие ковры. Под его руководством весь сад был покрыт парусиной и вскоре превратился в большой шатер. Тысячи квадратных ярдов ковров были привезены на больших телегах и расстелены на улице, снаружи здания, во всех этажах дома тоже появились дорогие ковры, и весь сад был застелен ими, а в дальнем углу его огромный шелковый ковер был свернут в тридцать два слоя и накрыт драгоценными шалями, чтобы сделать временный трон, на котором будет восседать шахиншах.

В середине дня приехала целая армия поваров с кастрюлями, сковородами и огромным количеством продуктов, все это они затащили в кухню. Привезли тонну льда для охлаждения вин и шербетов. Тем временем обойщики задрапировали весь фасад здания роскошными парчовыми занавесями. Были включены фонтаны, на клумбах расставили цветы, а рядом с ними кувшины с духами и ароматическими веществами, которые следовало вылить на цветы перед приходом шаха.

Среди всей этой суеты только французы стояли неподвижно, наблюдая за невероятными превращениями. Сам генерал Гардан взирал на все это молча и с угрюмым видом, потому что мирзатахер сообщил ему, что иноземцы, удостоившиеся подобной чести со стороны шаха, оплачивают все затраты на подобную подготовку, и позднее ему скажут, во сколько все это обошлось.

В начале вечера к толпе прислуги присоединились певцы его величества и Лити Бачи – придворный шут, который привел с собой толпу фокусников, карликов и других фигляров. Прибытие шахиншаха ожидалось после вечерней молитвы, и Гардану сказали, что он должен отправиться во дворец и сопровождать процессию своего знатного гостя. Сделав хорошую мину при плохой игре, он надел самый парадный мундир и отправился во дворец.

Народ Исфахана, прослышав о том, что происходит, выстроился вдоль улиц, забрался на крыши, чтобы приветствовать своего суверена при его проезде по улицам. Впереди процессии шли герольды, несущие увесистые палки и трубы. Они провозглашали могущество и власть своего господина, перечисляя все его титулы. Вслед за ними двигался отряд роскошно разодетых придворных. Далее ехал Гардан, а сразу за ним шах. Затем ехали два принца, великий визирь, другие чиновники и шахская стража.

Когда шаха с почестями провели через дом к его временному трону, Гардан, как того требовал обычай, к своей крайней досаде, должен был преподнести царственному гостю сотню золотых монет на серебряном блюде. Шах кивком выразил, что он принимает дар, и через переводчика сказал Гардану, что подобное добровольное приношение внушает доверие и увеличивает его расположение к хозяину. Несколько придворных выступили с хвалебными речами, превознося его как мудрейшего и добрейшего монарха на свете; затем был подан обед.

Он состоял из сотни всевозможных блюд, поданных на посуде из чистого золота. В течение двадцати минут шах брал пальцами щепотку из одного блюда, щепотку из другого. После него наступила очередь двух принцев. Только после них старшие гости и министры могли приняться за еду. Затем блюда с едой были отнесены младшим членам миссии и чиновникам двора. В конце концов все еще большое количество баранины, цыплят, рыбы, риса, фруктов, орехов, печенья и сладостей перешло охране, шутам, музыкантам и слугам.

Затем пришла очередь развлечений. Гвоздем программы должна была стать декламация нового стихотворения поэтом. Это привело шаха в состояние такого удовлетворения, что его величество приказал наполнить рот поэта золотом, и французы были поражены, какое огромное количество монет может вместиться у него во рту, не вызвав удушья.

Только после полуночи с большими церемониями шах отправился во дворец, а его усталые хозяева смогли обсудить, как прошел прием. Гардан впал в необычайно мрачное настроение, которое Роджер вначале приписал огромным расходам; но вскоре он узнал, что это было не единственной причиной. Генерал оптимистично предположил, что визит шаха связан с тем, что нужно сообщить французам ответ на письмо их императора, и в ходе разговора, который завязался у него с великим визирем, Гардан коснулся этой темы.

Министр выразил великое удивление и ответил:

– Я надеюсь, что вы не ожидаете, будто такое важное решение относительно войны и мира может быть принято всего за несколько дней. Пройдет не меньше двух недель, прежде чем вы получите ответ на ваше послание.

Далее он сообщил Гардану: его величеству доставило бы удовольствие, если бы его гости развлеклись поездкой на охоту, в крепость к северу от Тегерана, и что приготовления к поездке уже ведутся. Так что завтра утром вся миссия целиком должна принять в этом участие с приличествующим сопровождением.

Позже, побеседовав с одним из вельмож из окружения шаха, который немного говорил по-французски и с которым у Гардана сложились дружеские отношения, генерал понял, что истинной причиной того, что всю миссию отсылают из Исфахана, было стремление помешать им подкупить кого-нибудь из министров с целью склонить их в свою пользу, пока письмо находится в стадии обсуждения.

Все офицеры, кроме Гардана и Роджера, пришли в восторг от перспективы подобной поездки. Последний, разумеется, встревожился, потому что на следующие две недели это могло лишить его встреч с обожаемой им Лайзалой. Ему также пришло в голову, что Алфонсу ди Кейркош, у которого было много друзей на важных постах при персидском дворе, мог подать эту идею одному из членов кабинета министров, чтобы на две ближайшие недели устранить своего соперника. А ведь когда будет готов ответ шаха, у миссии уже не будет причин оставаться в Исфахане.

Роджер тут же сказал Гардану, что у него нет желания ехать на охоту и поэтому он хотел бы остаться в столице. Но генерал не разрешил ему это сделать. Он сказал, что великий визирь ясно дал понять, что вся миссия должна уехать вместе со всем багажом, и он не осмеливается вызвать неудовольствие шаха, оставив в столице французского офицера. В этой ситуации интересы Наполеона никак не затрагивались, поэтому Роджер не мог напоминать о своем особом положении адъютанта императора. Он был вынужден покориться.

Роджер хотел было немедленно идти в свою комнату на верхнем этаже. Но было уже позже часа ночи. Почти наверняка Лайзала должна была слышать о приеме, который давала миссия шаху тем вечером, и шансы, что она еще находится на крыше, были ничтожны. Он неохотно оставил эту мысль, смирившись с тем. что он даже не сможет попрощаться со своей возлюбленной, и отправился в свою комнату в миссии, чтобы собрать вещи для завтрашнего отъезда.

На следующее утро, вскоре после девяти часов, особняк, который ранее занимала миссия, был пуст, будто их там никогда не было. Осталось только сорок сундуков, наполненных излишками одежды, провизии, стеклянной посуды, простыней, которые им не могли понадобиться, да в подвале некоторое количество оружия.

18 августа с многочисленной толпой проводников, охранников и егерей они тронулись в путь по дороге, ведущей на север от Тегерана. Поздно вечером 20 августа они достигли города, который – пока шах Аббас не переехал в Исфахан и не построил чудесные мечети и дворцы – был столицей Персии, и провели там ночь в большом караван-сарае. Их багаж прибыл вслед за ними на следующий день, и, взяв с собой все, что им было нужно, они после полудня двинулись дальше, направляясь к высокой горной цепи, которая находилась перед ними.

Хотя был разгар лета, некоторые горные вершины были покрыты снежной шапкой. На востоке в цепи выделялась гора Дамаванд, поднимающаяся почти на девятнадцать тысяч футов^[13], считающаяся высочайшей вершиной в Азии к западу от Гималаев. Но проводники провели их через перевал, и к ночи французы устроились в одном из больших охотничьих особняков шаха.

На следующий день они выехали в полном охотничьем облачении. Местность была так не похожа на центральный и южный районы Персии, что путешественники были поражены. Вместо отвесных, голых каменных нагромождений и бесплодных песчаных пустынь, перемежающихся с плодородными долинами, к северу от горного хребта простирался сплошной лес, доходящий до побережья Каспийского моря.

Местность была почти не населена, но изобиловала дикими животными всех видов. Здесь встречались тигры, леопарды, медведи, антилопы, дикие кабаны и олени всевозможных разновидностей в огромном количестве. Трофеи этой охоты превзошли все их ожидания, но французы были посрамлены персидскими стрелками из лука, которые превзошли европейцев в меткости.

В последующие два дня они продолжали убивать животных, и у Роджера эта бессмысленная бойня вызывала дурноту; поэтому он почувствовал большое облегчение, когда вечером 23-го Гардан решил, что они должны вернуться в Исфахан. Он надеялся, что за десять дней шах и его министры смогли принять решение.

Их возвращение на юг было столь же лишенным приключений, как и путешествие на север. И они въехали в Исфахан вечером 27 августа.

Роджер не сомневался, что Лайзала уже много дней тому назад узнала, что вся французская миссия покинула столицу и отправилась на охоту. Не было смысла подниматься к себе в квартиру под крышей и дожидаться ее прихода.

Но долгое отсутствие в сотни раз увеличило его желание увидеть ее. Во время путешествия, и даже во время опасной большой охоты, он в мыслях часто возвращался к ней. Снова и снова он представлял себе ее лицо в форме сердечка, широкий гладкий лоб, обрамленный рыжеватыми косами, широко расставленные золотистые глаза, полные губы в улыбке, обнажающей ровные белые зубы, ее красивые руки и пальцы, продолговатые груди, живот, подобный животу Венеры, и стройные, длинные ноги.

В ту ночь мысли о том, что она скоро снова окажется в его объятиях, что он опять услышит ее сладострастные стоны, когда будет обладать ею, не давали ему заснуть. Утром, одевшись в свой лучший мундир, с трудом дождавшись приличного часа для визита, он поспешил в португальское посольство.

К величайшему удивлению и отчаянию, он нашел его закрытым и тихим. В панике и страхе он принялся колотить своим кнутом в дверь. Через некоторое время дверь открылась и показался персидский слуга. От него Роджер узнал, к своему крайнему огорчению, что его светлость посол получил письмо, отзывающее его. Он покинул Исфахан со всей своей семьей и служащими три дня тому назад.

Глава 14 Зов любви

В крайнем отчаянии Роджер смотрел на слугу, потом повернулся и медленно, ссутулившись, пошел по улицам. Как ни мечтал он все это время о возобновлении своих встреч с Лайзалой, только в этот момент понял, как много она для него значила. Хотя он был чувствителен к обаянию исключительно красивых женщин, не только физические совершенства Лайзалы очаровали его и не только тот дикий экстаз, в который она приходила в его объятиях. Огромной частью ее очарования была яркая многогранность ее личности: сила ее воли, порой входившая в конфликт с ее нежной покорностью; непредсказуемая смена настроений, от веселого смеха до бурного гнева; ее способность рассуждать о серьезных материях и многих аспектах жизни с большим здравым смыслом, смешанным с детской непосредственностью; ненасытное желание узнать как можно больше об огромном мире, в котором Роджер уже так давно играл некоторую роль благодаря своим знакомствам с государственными деятелями и монархами. Мысль о том, что он никогда ее больше не увидит, сразила его.

Прошло добрых десять минут, пока он не опомнился и не повернул обратно, чтобы узнать все подробности о внезапном отъезде португальских дипломатов.

Его первый вопрос слуге, оставленному следить за домом, был: «Не оставлено ли для него какое-нибудь письмо?» Но письма не было. Затем Роджер узнал, что вызов обратно в Португалию был получен Помбалом на следующий день после отъезда французской миссии в сторону Тегерана. И в тот же день все посольство пришло в движение. Все принялись поспешно сортировать и собирать вещи, паковать все, что было в здании посольства. Бесчисленные кувшины и ящики наполнялись и связывались веревками, были отданы распоряжения продать то оборудование, которое решили не брать с собой. Посол и его штат завертелись в круговороте прощальных визитов, которые необходимо было нанести персидской знати; и 23-го Помбал имел последнюю аудиенцию у шаха. На следующий день караван из пятнадцати нанятых верблюдов был нагружен, и тем же вечером все отправились в сторону Шираза.

Из этого последнего сообщения Роджер понял, что Помбал решил, вместо утомительного перехода по суше в сторону Антиохии, отправиться в португальскую факторию по Персидскому заливу, там сесть на корабль и вокруг Аравийского полуострова плыть до Красного моря, пересечь перешеек, снова погрузиться на корабль в Александрии. По своей длине такой маршрут вдвое превышал обычный, но, если учесть влияние благоприятных ветров, их путь мог оказаться всего на несколько недель дольше и был бы намного менее мучительным.

Перс ничего не мог сообщить Роджеру о причинах внезапного отзыва Помбала. Стремясь разузнать что-нибудь об этом, Роджер решил обратиться за информацией к собратьям-дипломатам. Кроме французской миссии, лишь две страны имели в Исфахане свои дипломатические представительства: Россия и Голландия. Поэтому он поспешил в нидерландское посольство и попросил позволить ему выразить свое почтение послу, которого он уже встречал несколько раз.

После короткого ожидания он был любезно принят тучным голландцем. Как и все, кто был связан с исфаханским двором, посол знал, что Роджер сопровождал прекрасную Лайзалу в поездках по городу; поэтому он не был удивлен вопросами своего гостя о внезапном отъезде португалки.

Задумчиво гладя себя по пышным волосам, он ответил:

– Маркиз не открыл мне причины своего отзыва, но из нашего разговора с ним я составил себе впечатление, что в этом косвенно повинен ваш император.

– Император! – воскликнул Роджер. – Что за причина может возникнуть у него вмешиваться в подобные дела?

Голландец пожал плечами:

– С основаниями или без оных, но он вмешался в дела почти всех европейских наций. И в еще большей степени после объявления континентальной блокады, с помощью которой он надеется довести упрямую Англию до нищеты и беспомощности. За последний год он заставил каждую страну, находящуюся под его контролем, закрыть свои порты для британских кораблей, и никто не сомневается, что теперь он окажет давление на маленькие страны, остающиеся пока независимыми, чтобы они тоже присоединились к блокаде. Самой важной из них для него является Португалия. Как вам должно быть известно, Португалия и Англия являются давними союзниками, но после смерти Питта Британия продолжает вести войну с Францией как-то вполсилы, поэтому, найдутся ли у нее воля и силы уговорить Португалию оказать сопротивление вашему императору, остается открытым вопросом. Однако теперь, после того, как Наполеон одержал такую решительную победу над русским царем, можно предположить, что он обратит свое внимание на Португалию с целью заставить ее ликвидировать серьезную брешь в эмбарго, которое наложено на торговлю с Англией.

– Предположения вашей светлости имеют под собой прочную основу, – согласился Роджер. – Но я все же не понимаю, какое это может иметь отношение к отзыву Помбала.

– Вам что-нибудь известно об истории его семьи?

– Разумеется, я знаю, что первый маркиз был одним из самых великих государственных мужей Португалии, а в течение четверти века король Жозеф предоставлял ему полную свободу проводить реформу португальской армии, флота, финансов, торговли и системы образования. Мне известно также, что после смерти короля его вдова продемонстрировала такую ненависть к Помбалу, что он был лишен своих постов и преследовался, – вот и все, что мне известно.

– Тогда вы знаете достаточно, чтобы понять, что в жилах теперешнего маркиза течет кровь избранных. Я не хочу сказать, что сам он гений, но он очень умен, талантливый дипломат и большой знаток международных отношений. Возможно, еще важнее то, что он носит имя, высоко почитаемое португальским народом. Не кажется ли вам, что его государь может оказаться в положении, когда совет этого человека понадобится ему, и поэтому вполне разумным было вернуть Помбала поближе к королю?

Роджер кивнул в знак согласия:

– В этом, ваша светлость, вы, без сомнения, правы. Но, как я понимаю, под его государем вы подразумеваете дона Хуана, принца Бразилии? Ведь уже много лет как старая королева Мария сошла с ума.

– Разумеется. В 1799 году Хуан стал принцем-регентом и с тех пор исполняет функции государя. Все, что я вам сказал, является с моей стороны всего лишь предположением. И я не могу вам ручаться за его правильность.

Поблагодарив посла, Роджер ушел от него в печальном настроении. Но с ощущением, что это объяснение внезапного отъезда португалки, вероятнее всего, является верным.

Оставшуюся часть дня и добрую половину ночи он пытался решить, что ему делать. Поскольку он не работал как британский агент, долг не призывал его остаться в Исфахане, и, подобно иголке, притягиваемой магнитом, он рвался как можно быстрее объединиться со своей обожаемой Лайзалой.

Может ли он решиться покинуть французскую миссию и уехать в одиночку? Гардан наверняка будет протестовать, но он ничего не сможет поделать, кроме как доложить об этом императору. Неудовольствие Наполеона может привести к окончательному их разрыву, но в прошлом Роджер во многих случаях находил разумные объяснения для своих долгих отлучек, и он не сомневался, что и на этот раз что-нибудь придумает.

К этому времени португальский караван должен уже находиться поблизости от Шираза. Если взять на следующее утро коня и последовать за ними, то можно нагнать их до того, как они достигнут Персидского залива. Ну а дальше что? Как он сможет объяснить свое желание догнать караван Помбала и вернуться с его миссией в Европу? У Роджера нет особого желания снова жениться, но, если бы он захотел этого, кто, кроме Джорджины, смог бы стать лучшей женой для него, чем Лайзала? Кроме своей женской привлекательности, она обладает высоким происхождением и, будучи единственным ребенком, должна будет унаследовать большое состояние. Он может заявить, что его любовь к девушке столь велика, что он пожертвовал своей карьерой, чтобы пуститься вслед за ней и попросить ее руки.

Но как на это будет реагировать Помбал? Роджер, который станет в этой ситуации дезертиром, произведет на него далеко не благоприятное впечатление. К тому же очень может быть, что в любом случае маркиз не сочтет его слишком хорошей парой для своей дочери. И хуже того, если теория голландского посла окажется верной и Помбала отозвали из-за угроз Наполеона его стране, отцу Лайзалы может прийти в голову мысль, что ухаживание Роджера за его дочерью служило только прикрытием, а на самом деле Гардан послал его путешествовать с португальцами в качестве шпиона.

«Нет, – решил Роджер, – так ничего не выйдет. По какой-нибудь причине маркиз обязательно отклонит мою просьбу сопровождать их во время путешествия в Европу».

На следующее утро он пришел в дом позади португальского посольства, чтобы сказать хозяину, что он больше не нуждается в снимаемой здесь квартире и тот может сдать ее кому-нибудь другому.

Хозяин выслушал мрачное заявление своего жильца, потом кивнул ему понимающе и ответил, хитро прищурившись:

– Я сожалею, что дела обернулись столь плохо для господина, но молодая служанка оставила для него письмо. Сейчас принесу.

Через две минуты Роджер дрожащими пальцами открыл конверт, который ему дал хозяин. Как он и ожидал, письмо было от Лайзалы.

«Мой любимый. Прежде чем получить это, ты должен будешь узнать об ужасной неприятности, случившейся с нами. Мой папа получил приказ немедленно вернуться в Португалию вместе со всем своим штатом.

Я расстроена. Мой русский друг научил меня радостям страсти, но только ты дал мне понять настоящий смысл любви. Нам немыслимо оставаться в разлуке. Умоляю тебя на коленях придумать какой-нибудь способ найти меня в Лиссабоне. С таким замечательным умом, как у тебя, это не составит труда. Ведь для тебя нет ничего невозможного. Меня пугает мысль, что много-много недель мне придется жить без твоего нежного общества, веселого смеха и твоих милых ласк, которые доводят меня до исступления. Я почти умираю от желания быть с тобой и не успокоюсь, пока ты снова не окажешься в моей постели».

Пока Роджер читал этот отчаянный призыв следовать за ней, его руки дрожали. Он понял, что девушка так же тоскует по нему, как и он по ней. Каким-то образом он должен найти ее. Но как? Как? Как?

Дав хозяину золотой «туман», Роджер медленно вернулся в свои комнаты в миссии и провел у себя остаток дня в крайнем отчаянии; ведь как ни напрягай свой ум, невозможно придумать способ преодолеть трудности, которые встали перед ним.

К вечеру его состояние депрессии стало столь очевидным, что один из младших офицеров, который догадался о ее причинах, набрался смелости и позволил себе язвительное замечание по этому поводу. У Роджера было столь дурное настроение, что, если бы подобное замечание было сделано при людях, молодой человек не избежал бы дуэли, но, поскольку они были одни, Роджер только злобно посмотрел на него и сказал:

– Сделай еще одно замечание о сеньорите ди Помбал в моем присутствии, и я оторву тебе уши.

На следующее утро членов миссии известили, что шах желает встретиться с ними для переговоров.

В девять часов утра они предстали перед тремя сотнями придворных во дворце на огромной площади Мейдане-Шах, где собралась толпа народа. Перед ними, чтобы предотвратить полное окружение дворца возбужденной толпой, выставили тройной заслон из воинов Королевской гвардии в блестящих мундирах.

Церемония открылась парадом прекрасных лошадей, которые были столь пышно украшены, что французы пришли в восторг. Одни из коней сверкали рубинами, другие изумрудами, а третьи бриллиантами с вкраплениями разноцветных камней; вместо поводков на них были надеты тонкие шелковые ленты, а их подковы сияли золотом. Они были впряжены в серебряные и золотые повозки, украшенные драгоценными камнями, которыми правили индусы в сверкающих одеждах.

Затем были расстелены ряды дорогих ковров, и к ним были подведены львы, которые улеглись на них. За ними рядами стояли слоны, носороги, белые антилопы и хрипящие быки; все животные были украшены яркими узорами, и за ними следили надсмотрщики, одетые в разноцветные костюмы.

Пространство непосредственно под большим балконом дворца было затем освобождено, там остались один лев и один бык. Рычащий лев стремился освободиться от пут и броситься на быка, и по сигналу шаха его отпустили. В несколько быстрых прыжков он настиг быка и начал рвать его на части. Каждый лев по очереди получил возможность сразиться с быком, но в двух случаях быки победили львов. На них тут же бросились надсмотрщики и прикончили быков, поскольку лев является королевским символом Персии, его поражение немыслимо.

Затем было представление акробатов, жонглеров и фокусников и соревнования фехтовальщиков и лучников, последние были настолько метки в стрельбе, что могли сбить плюмажи на чалмах команды соперников. Правда, одному лучнику не повезло – его стрела пробила чалму соперника. В качестве наказания неловкому стрелку тут же отрубили руку.

Последними состязались два отряда всадников, каждый – по сотне воинов. Все они были юноши из знатных семей, на них сияли кольчуги, вооружены они были только копьями. Получив удар по туловищу, воину следовало отступить, затем, чтобы снова бросить свое копье, воин, получивший удар, должен был отвоевать его. Для этого боец должен низко нагнуться в седле, почти коснувшись земли головой. Эта необыкновенная, молниеносная схватка продемонстрировала зрителям исключительное искусство верховой езды.

Представление закончилось в час, после этого шах удалился во дворец. Поговорив немного с некоторыми из придворных, офицеры из французской миссии отправились к себе домой. Все оживленно обсуждали замечательное зрелище, на котором только что присутствовали. Не восторгался лишь Роджер, который провел все время с отсутствующим взглядом, размышляя о том, как возобновить любовную связь с прекрасной Лайзалой.

Однако только он вошел в свою комнату, как был выведен из задумчивости криками Гардана:

– Брюк! Брюк! Спуститесь. Прибыла почта и есть новости – необыкновенные новости!

И это действительно была необыкновенная новость. Окруженный своими офицерами, генерал рассказывал им подробности депеши, которую он только что получил от секретаря Наполеона Меневаля. После поражения русских при Фридланде стороны пришли к соглашению, что император и царь должны встретиться и обсудить детали мирного договора. Императоры разбили свои штабы напротив друг друга, на противоположных берегах Немана в Тильзите. Огромный плот, на котором соорудили роскошно украшенный павильон, был установлен на якоре посреди реки. В нем 25 июня впервые лицом к лицу встретились два самых могущественных человека европейской политики.

Переговоры начались со встречи монархов наедине. В ходе этого разговора, который длился около сорока пяти минут, произошло чудо. Они вышли из шатра довольные друг другом. Огромная часть города была превращена в нейтральную зону для дальнейших переговоров между маршалами и министрами. 7 июля был подписан Договор о перемирии, что полностью изменило ситуацию в Европе.

В юности у Александра I были вполне либеральные взгляды, и он полностью одобрял меры, принятые Национальным собранием, принесшие свободу французскому народу. Последовавшие за этим эксцессы Революции привели его в ужас и восстановили против Франции. Семью годами позже, после того, как Наполеон в должности первого консула проявил себя как блестящий администратор, и в стране, в которой царил хаос, навели порядок, царь воспылал к нему огромным уважением и отказался вступать в европейскую коалицию монархов, целью которой было уничтожение Французской республики. Но со временем Александр понял, что Наполеон не только патриот Франции, военный гений, но человек непомерных амбиций, который намерен поработить все страны Европы. Именно поэтому царь заклеймил его как «опасного зверя», чьи замыслы любой ценой должны быть сорваны, и, в конце концов, присоединился к коалиции с самыми решительными стремлениями освободить от наполеоновского ига завоеванные им страны.

Несчастному прусскому королю бросили подачку и вернули назад Силезию. Но приказали уступить все польские территории России. Его порт Данциг получил статус свободного города с французским гарнизоном. Было образовано новое государство – Герцогство Варшавское, правил которым союзник Наполеона король Саксонии. Франция сохраняла военный контроль над княжествами Ольденбургским, Сакс-Кобургским и Мекленбургским до заключения между Францией и Англией мирного договора.

Это поразительное перераспределение власти и слияние интересов было невозможно предвидеть заранее. Теперь нападение на Россию противоречило планам Франции, да и Персии с Турцией тоже. Теперь становилось ясно, что Франция вовсе не желала делать из Турции союзника. Этот договор можно было понять и так, что император и царь тайно решили захватить Турецкую империю и разделить ее между собой.

После сиесты генерал собрал офицеров для совещания. В депеше говорилось, что замыслы императора насчет Индии не изменились. Для этого необходима была помощь Персии. Это потребовало бы чрезвычайно тонкой перемены политики. Ранее они оказывали нажим на шаха, чтобы он напал на Россию. Теперь же следовало тактично дать ему и его советникам понять, что ввиду недавних событий это уже нежелательно, но Франция по-прежнему горячо стремится к дружбе с шахом и желает помочь расширению его владений. Чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений, они оставят ему все современное оружие, присланное для Персии и для Турции, вместе с французскими офицерами, которые были назначены обучать восточных воинов обращению с ним. Поскольку приказ императора все еще оставался в силе, миссия собиралась в Индию с целью обеспечить Франции в качестве союзников против англичан маратхских князей. Было ясно, что чем скорее Гардан сможет убедить персов в том, что императорское благорасположение к ним не изменилось, и отправится в дальнейшее путешествие на Восток, тем будет лучше.

Роджер не очень внимательно следил за тем, что происходило на совещании, потому что он ломал голову над личным письмом, которое курьер принес для него. Почерк был ему не знаком, и письмо не было подписано. Содержание его было таково:

«Наша цель потерпела серьезную неудачу, но мы не должны отчаиваться. Горгона загипнотизировала волка у его входной двери, так что он не отвлечется для того, чтобы заставить замолчать маленькую собачку, чей визг с заднего двора досаждает ему. Но другие звери, которых он держит на цепи в своем доме, могут воспользоваться случаем и вырваться на свободу, пока он находится перед домом. Выдрессировав тигра, вы только нанесете вред; поэтому я надеюсь, что вы найдете какой-нибудь предлог и вернетесь, чтобы оказать нам ценную помощь в очистке логова горгоны».

Роджер не сомневался в том, что это послание пришло от Талейрана. Их общей целью было приближать поражение Наполеона. Без сомнения, «неудачей» названо то, что император превратил царя из врага в друга. Таким образом, досаждающая ему «маленькая собачка на заднем дворе», скорее всего, Португалия, а цепные звери – Пруссия, Рейнские княжества, Северная Италия и другие европейские страны, завоеванные Францией. «Тиграми» были индийские князья, с которыми Наполеон послал Роджера договариваться. То, что Роджера призывают вернуться, означает, что для Наполеона наступают плохие времена, которыми необходимо воспользоваться, чтобы помочь его падению.

С самого начала Роджеру не нравилась мысль о путешествии в Индию, и он решил найти предлог, чтобы избежать выполнения этой части своего задания. Немедленное возвращение в Европу совпадало с его собственными желаниями. И если Португалии суждено стать следующей «горячей точкой», он сможет оправдать свою поездку туда, объяснив, что близкие отношения, которые у него сложились с португалкой в Исфахане, могут служить интересам императора, а поездка в Лиссабон важнее, чем в Бомбей.

Теперь перед ним встала другая проблема: как оправдать перед Гарданом свой отъезд из миссии. Если бы он смог предъявить приказ императора с предписанием поехать в Португалию, все было бы очень просто, но шифрованное послание Талейрана не имело ничего общего с таким приказом. На самом деле это письмо таило в себе опасность. Любой, кто увидит его, поймет, что здесь политическая интрига. Поэтому со своей привычной осторожностью Роджер решил его сжечь.

После долгого раздумья он решил после ужина, когда все разойдутся по своим комнатам для сна, подойти к генералу и попросить разрешения сказать ему несколько слов в его кабинете. Когда они вошли туда, Роджер заявил:

– Мой генерал, я раздумывал над следующим этапом нашего путешествия, и у меня созрели кое-какие мысли.

– Садитесь, мой друг, – радушно предложил генерал. – Ваши замечания по поводу нашего дела мне всегда интересны.

Устроившись на стуле, Роджер продолжал:

– Инструкции императора гласят, что мы должны установить контакт с маратхскими князьями, поскольку известно, что они настроены враждебно по отношению к англичанам. Поскольку я уже однажды пересек Индию от Калькутты до Бомбея, у государя создалось ложное впечатление, что мне знакома вся эта огромная территория от края до края и что я знаю многих махарадж. Но на самом деле во время того путешествия я не встретил ни одного маратхского князя, поэтому от меня не будет никакой пользы в переговорах с ними.

Генерал кивнул:

– Я знаю об этом. Вы говорили мне об этом вскоре после выезда из Варшавы.

– Поскольку в этом деле я не могу быть полезным, я придумал новый способ оказать вам услугу. Без сомнения, у вас есть карта территории, которую вам предстоит пересечь.

Гардан вынул карту и разложил ее на диване. Роджер провел пальцем через самую широкую часть Индии и сказал:

– Эта огромная территория контролируется конфедерацией Махараштра. На западе она включает большую часть Бомбея. Я предполагаю, что вы туда направитесь?

– Да. Я планирую двигаться на восток через персидские города Язд, Бафк и Рапсанджан, затем на юг к порту Банда-Абасс при входе в Персидский залив, а оттуда на корабле в Бомбей.

– Мне кажется, это самый короткий путь, – согласился с ним Роджер. – А здесь вы видите, что Гоа, довольно значительная колония, основанная португальцами двести лет тому назад, расположена на побережье всего в двухстах пятидесяти милях от Бомбея. Как вам известно, во время нашего пребывания в Исфахане у меня завязались чрезвычайно хорошие отношения с персоналом португальского посольства. Я ведь свободно говорю по-испански, и мне удалось очень быстро научиться говорить по-португальски. Поэтому, если я приеду в Гоа и воспользуюсь моей дружбой с маркизом ди Помбал, я могу рассчитывать на то, что меня хорошо примет глава местной администрации, с которым я смогу беседовать на его языке.

Слегка нахмурившись, генерал сказал:

– Допустимо, но я не понимаю, какую пользу это может принести нашей миссии?

Роджер улыбнулся:

– Могло бы принести, поскольку у императора есть намерение завоевать Индию. По-видимому, если вам удастся добиться поддержки у маратхских князей, первый французский экспедиционный корпус, посланный туда, высадится в Бомбее. Подумайте, насколько полезно было бы высадить второй корпус в Гоа: ведь мы сможем тогда зажать противника в клещи и быстро овладеть всей Центральной Индией.

– Согласен, что с точки зрения стратегии это было бы замечательно. Однако, при современном положении дел, не ожидаете же вы, что сможете склонить португальцев в Гоа стать нашими союзниками?

– Боже мой, конечно нет! – Роджер покачал головой. – Наивно было бы на это надеяться. Однако за месяц путешествия в одиночку по стране я смогу собрать сведения о всех португальских защитных сооружениях в Гоа, об их слабых местах. Это дало бы возможность французским экспедиционным войскам высадиться с меньшими потерями и завладеть колонией без серьезного сопротивления, сделав ее плацдармом для дальнейших операций.

После недолгого размышления Гардан ответил:

– Вы правы. Французские военные силы, базирующиеся в Гоа, стали бы нашим колоссальным преимуществом в ходе кампании. И такой специалист, как вы, побывав там, может научить, как овладеть Центральной Индией без потерь. И это станет нам огромной поддержкой.

Роджер встал и отвесил поклон.

– Мой генерал, я счастлив, что вы одобрили мою идею, хотя это означает, что нам придется, может быть и ненадолго, положить конец нашему приятному сотрудничеству. Чтобы закончить ваши переговоры с шахом и убедиться в прочности его расположения, вам понадобится не менее двух недель. К тому же наши пути в Индию будут разными, поскольку я предполагаю направиться в сторону португальской фактории на Персидском заливе, из которой будет нетрудно совершить плавание в Гоа. Поэтому мне нет причин оставаться здесь – ведь чем раньше я примусь за работу в Гоа, тем лучше. Я предполагаю быстро собраться и покинуть Исфахан.

Генерал согласился с этим, и Роджер вышел из его кабинета довольный, что его обман сработал. Позже, конечно, Гардан узнает, что он и не ездил в Гоа, но это случится не ранее чем через год или несколько месяцев. А к тому времени, если этот вопрос возникнет, Роджер легко сможет представить причину изменения своих планов.

В течение последних дней он был постоянно подавлен; теперь же он снова стал самим собой. Отправиться в путь в одиночку, в сопровождении только местных проводников, в чужой стране, с ее дикими нравами было очень опасно. В путешествии могут встретиться непреодолимые трудности. Но в конце пути будет Лайзала.

Глава 15 Интриги в Испании

На следующий день Роджер проснулся на рассвете, чтобы успеть сделать все приготовления. Караван из Исфахана отправлялся в Шираз каждый день, и если бы он действительно хотел ехать туда, он должен был бы отправиться вместе с ним. Поскольку он был уверен, что сослуживцы захотят его проводить, ему ничего не оставалось, как отправиться вместе с караваном, чтобы подтвердить ту версию, которую он изобрел для Гардана.

Однако он собирался следовать вместе с караваном только некоторое время, затем ему нужно было повернуть назад, на юго-запад, и поехать в Наджафабад. Через этот город проходил Великий шелковый путь. Ехать надо было по той дороге, по которой миссия прибыла в Исфахан, именно она вела в Антиохию. Этот план включал в себя элемент риска, потому что, отделившись от каравана, Роджер должен будет проехать около пятидесяти миль по открытой местности, лишенной дорог. Поскольку в свои путешествия он всегда брал с собой маленький компас, он не боялся заблудиться. Однако за пределами крупных городов Персия оставалась страной, в которой не действовали законы, и повсюду шныряли банды разбойников. Именно по этой причине торговцы обычно собираются вместе и путешествуют хорошо вооруженными, с большими караванами.

Но вероятность, что на него нападут, была не слишком велика, поскольку подобные банды редко разбойничают неподалеку от столицы. И даже если встретится с ними, Роджер вряд ли будет им интересен – ведь у него нет товара. Но тем не менее он считал вполне разумным нанять вооруженную охрану. Поэтому он разыскал Месропа и рассказал ему, что послан с секретной миссией, для которой ему понадобится проводник, знающий местность в радиусе пятидесяти миль вокруг Исфахана, слуга и шестеро надежных вооруженных людей, которые проводили бы его до нужного ему места в следующие два дня.

Армянин, ставший его добрым приятелем, охотно согласился. Так что в тот же вечер 30 августа Роджер, одевшись в балканский костюм, который он раздобыл еще в Константинополе, и сопровождаемый личным эскортом, примкнул к каравану на Шираз. Он отправился в путь от Большого базара. Гардан и несколько офицеров, с которыми в течение многих месяцев у него сложились приятельские отношения, пришли его проводить. Им жаль было с ним расставаться, они махали ему руками и желали удачи.

За прохладные вечерние часы караван проехал около пятнадцати миль, затем остановился лагерем на ночлег. При первом свете следующего утра, когда все готовились отправиться снова в путь и верблюды медленно поднимались на ноги, Роджер объявил главному караванщику, что его планы переменились. В сопровождении своей охраны он отделился от каравана.

Около десяти часов утра жара сделалась невыносимой, и им пришлось укрыться в попавшейся на пути деревне. Вонь в лачуге, которую ему любезно снял проводник, была столь невыносимой, что Роджера чуть не стошнило, но все же он заставил себя подремать в ней несколько часов. Отобедав тем, что его слуга приготовил из запасенных им продуктов, он отправился дальше. Зная немного нравы этой страны, Роджер опасался, что его вежливый и услужливый проводник во время привала вполне мог послать человека, чтобы предупредить главаря окрестных бандитов о том, что едет иностранец с небольшой охраной и что вечером они будут двигаться в северном направлении. Однако его опасения оказались беспочвенными. Целыми и невредимыми они около десяти часов вечера въехали в город Наджафабад.

На следующее утро он спросил у хозяина караван-сарая, нет ли здесь кого-нибудь, кто направляется в Дезфул, и узнал, что караван собирается выехать в том направлении только через три дня. Понимая, что, присоединившись к нему, он будет тащиться со скоростью навьюченных верблюдов, Роджер решил не отпускать свою охрану и продолжить путь с нею.

На персидской границе телохранители отказались сопровождать его дальше, но он нашел арабов из Месопотамии, которые согласились их заменить, а позже, в Сирии, он нашел других. Однажды во время перехода через скалистое ущелье они были обстреляны, но, пустив лошадей галопом, сумели уйти. Единственным пострадавшим оказался один из охранников, раненный в левую руку, но пуля не задела кости. В другой раз Роджер проснулся ночью в пустыне и обнаружил, что в его палатке находится один из его охранников, который собирается украсть мушкет. Эта попытка воровства могла быть первым действием в плане, по которому его свита готовила бунт, а может быть, и его убийство. Он не мог рисковать, поэтому быстро вытащил пистолет, который всегда был при нем, и в зловещем лунном свете застрелил вора в затылок.

После этого установилось полное спокойствие. Недаром говорится в пословице: «Быстро путешествует тот, кто путешествует в одиночку».

К тому же он не остановился на два дня в окрестностях Вавилона, как это сделала миссия Гардана на пути в Исфахан. Поэтому у Роджера путешествие заняло гораздо меньше времени: он завершил его за месяц и прибыл в порт Антиохии 26 сентября.

Привыкший обходиться без удобств, он решил отправиться с первым же подходящим судном, идущим на запад, и на следующее утро уже был на борту фелюки, идущей на Кипр. Там он сел на греческое торговое судно, отправляющееся на Крит. В Гераклионе он задержался на пару дней, но потом нашел лучшую каюту на неаполитанском бриге, который отвез его на Сицилию в Катанью. Охраняемый британским флотом, этот остров все еще управлялся королем Фердинандом, который сбежал туда, когда французы изгнали его из Неаполя. Поэтому в Катанье Роджер был вынужден носить свой балканский костюм и выдавать себя за болгарского купца, чего ему не приходилось делать с тех пор, как покинул Антиохию. Но ему повезло, и через день после прибытия он раздобыл место на трехмачтовой барке, идущей в Валенсию.

На второй вечер плавания произошли события, заставившие его поволноваться: барка была захвачена корсарами с берберского побережья. Вооруженная лишь шестью пушками, барка не смогла бы оказывать долгое сопротивление, и, если бы на борт влезли свирепые мавры, команде пришлось бы сдаться. Но, к счастью, с наступлением ночи им удалось незамеченными ускользнуть, и 25 октября Роджер благополучно высадился в Валенсии.

Еще по дороге из Исфахана в Антиохию ему пришлось отпустить бороду; к моменту, когда он садился на корабль, у него уже был план, как действовать по прибытии в Лиссабон. План включал в себя и изменение внешности, поэтому Роджер не стал бриться, пока плыл по Средиземному морю, и теперь у него выросли кудрявая темная борода, усы и бакенбарды.

В комнате в гостинице, где он поселился, он долго изучал свое лицо в зеркале, и ему пришла мысль, что такая бурная растительность на лице может вызвать мысли о желании скрыть свою внешность. Он послал за горячей водой и ножницами, подстриг бакенбарды, побрил подбородок, аккуратно подравнял усы, чтобы придать им более изящный вид. Затем, поскольку Испания была союзником Франции, он скинул с себя восточный наряд и надел поношенный мундир, который хранился в его единственном сундуке.

Большие расходы на путешествие и сегодняшний обед сократили его капитал всего до трех золотых монет. Однако издавна он выработал привычку путешествовать с небольшим запасом мелких бриллиантов, зашитых в пояс, поэтому на следующее утро он продал несколько камешков ювелиру и выручил сумму достаточную, чтобы добраться в Лиссабон.

Оставалось решить: отправляться ли туда по морю или по суше. Первое было бы не так утомительно, но после его недавнего столкновения с берберскими пиратами он был не склонен снова подвергаться риску путешествия на корабле вдоль побережья Северной Африки. Поэтому он решил пересечь полуостров по суше. Зная, сколь плохи испанские дороги, он отправился по нагорью в Мадрид, хотя этот путь и не был прямым. Он ехал из Валенсии в почтовой карете. И через четыре дня, 30 октября, он прибыл в испанскую столицу.

На следующее утро он отправился прямо во французское посольство. У привратника он спросил, кто в данное время занимает должность посла, и с удовольствием услышал в ответ, что это был маркиз де Богарне. Маркиз был зятем императрицы Жозефины по ее первому браку, поэтому Роджер не раз встречал его прежде при дворе и в более узком кругу семейства Бонапарт. Он сообщил о себе и через четверть часа был введен в кабинет посла.

Худой и высокий маркиз встал из-за стола и вышел навстречу Роджеру, дружески улыбаясь:

– Мой дорогой Брюк! Какой восхитительный сюрприз! И хочу добавить, удивительно видеть адъютанта его величества в подобной пародии на блестящий адъютантский мундир. Что привело вас сюда в таком жалком состоянии?

Роджер улыбнулся ему в ответ:

– О, это длинная история, ваша светлость. И еще более длинным было мое путешествие из императорского штаба в Польше через Константинополь в Персию, затем оттуда к вам, в Мадрид. Это объясняет жалкое состояние моего мундира.

– Персия! Это и в самом деле большое расстояние. Пожалуйста, садитесь и расскажите мне об этом.

– Охотно, если ваша светлость располагает временем, чтобы слушать. Но я предполагаю, что у вас множество неотложных дел, требующих вашего внимания, поэтому, возможно, будет лучше отложить мой рассказ до более подходящего времени. К тому же мое путешествие еще не закончено. Я еду в Лиссабон. Я зашел только для того, чтобы выразить вам мое почтение и, если это возможно, узнать от вас, как обстоят дела в Европе. В течение многих недель, пока я ехал по пустыням и пересекал Средиземное море, я был лишен всех новостей. Победил ли его величество Англию, или он готовится высадить десант в Индии?

Маркиз засмеялся:

– Пока нет; хотя, несомненно, он достигнет и того и другого. Однако он сделал еще одного своего брата монархом. Полгода назад он объединил несколько немецких княжеств, образовал так называемое Королевство Вестфалия и отдал его Жерому. Но со времен Фридланда больших сражений не было. В августе Густав Шведский обратился с просьбой о перемирии. Австрия продолжает соблюдать нейтралитет. Россия наш союзник. Не считая этого, его величество владеет большей частью Европы либо напрямую, либо через посредство подчиненных государств, которые не отваживаются идти против его воли. Одна Англия остается нашим врагом.

– И как развивается война с коварным Альбионом? – спросил Роджер.

– Английский флот по-прежнему господствует на морях, но на суше они мало что могут предпринять против нас. Британия устала от войны, и до этой весны в ее правительстве не было достойных людей. Тогда герцог Портлендский стал премьер-министром, а министром иностранных дел был назначен мистер Каннинг. За Каннингом надо пристально следить, потому что именно он организовал единственную серьезную атаку против Франции за последний год или более.

– Умоляю вас, расскажите мне об этом.

Посол взял понюшку табака.

– Это касается Дании. После Тильзитского договора, по которому Россия стала нашей союзницей, англичане испугались, что это может привести к закрытию для них Балтийского моря и они больше не смогут оказывать поддержку англо-шведской армии, которая все еще удерживает свои позиции в Штральзунде и Померании. Однако более важной проблемой был датский флот. Страны, находящиеся под контролем императора, могли послать пятьдесят девять кораблей в море, русские обещали предоставить еще двадцать четыре, и, если бы мы смогли располагать восемнадцатью датскими кораблями, это дало бы нам равенство сил с англичанами. Это дает нам возможность изменить положение, установившееся после Трафальгара. Франция и Англия соперничали в том, чтобы склонить Данию к союзу. Датчане желали остаться нейтральными и отказывались от всех предложений. Опасаясь, что император оккупирует Данию и отберет ее флот, мистер Каннинг предпринял быстрые и резкие действия. Он послал под командованием лорда Каткарта большую часть английского флота в Копенгаген в сопровождении генерала сэра Уэлсли. Переговоры ни к чему не привели. Они попытались предотвратить сдачу датчанами их флота, угрожая обстрелять Копенгаген. Датский принц отказался принять ультиматум. Уэлсли высадился неподалеку от датской столицы с войсками, и восемьдесят восемь кораблей англичан принялись обстреливать город. Падение было неизбежно. В течение шести недель англичане оккупировали датские укрепления, а затем ушли вместе с плененным датским флотом.

Пряча свою радость, Роджер заметил:

– Это необычные методы ведения войны – неспровоцированное нападение на нейтральное государство. Но стратегически ход очень интересный.

– Однако англичане за это поплатились, – улыбнулся маркиз. – Желая держать датчан в страхе, они отвели свои войска и военные корабли из Балтики, чтобы включить их в эту операцию. Оставшись в Штральзунде без поддержки англичан, шведский король Густав был вынужден искать перемирия с маршалом Брюном. Таким образом, шведы теперь вышли из войны. Однако пришедшие в ярость от английского вероломства датчане, как только Англия отвела свои войска от берегов Копенгагена, объявили ей войну, и теперь они стали нашими безусловными союзниками.

– При этом, – заметил Роджер, – единственной брешью в континентальной блокаде его величества остаются порты Португалии.

– В самом деле, это так. И еще задолго до того, как он объявил о континентальной блокаде, он пытался закрыть их. Еще в 1795 году он вынудил Директорию оказать давление на Испанию, чтобы та принудила Португалию разорвать союз с Англией. В 1801 году, после того, как Наполеон стал первым консулом, он возобновил свои попытки, и с тех пор, если только он не занят делами экстренной важности, император возвращается к этому вопросу.

– Меня поражает, что за столь длинный срок он не добился успеха.

– Возникало много трудностей. Португальцы – народ упрямый. Прежде чем на них напасть, наша армия должна пересечь территорию Испании. Правящей династией в Испании, как и во Франции, были Бурбоны, а революция и последовавшая за ней казнь Людовика Шестнадцатого вызвали величайшую враждебность в этой стране. Это и привело Испанию к объявлению войны Франции. И даже после короткой бесславной кампании 1794 года король Карлос только на словах выполнял навязанный ему в Базеле договор. Он уклонялся от оказания давления на Португалию, потому что его сестра – бразильская принцесса и жена принца-регента Хуана.

В 1801 году Франция стала оказывать такое давление, что Португалия начала войну с Испанией. Хотя португальцы быстро потерпели поражение и по договору в Бадахосе Франция получила то, что хотела, Испания не выполняла его пункты. В течение последних двенадцати лет Португалия то подчинялась франко-испанским требованиям, то снова возвращалась к своему прежнему союзу с Англией, получая миллионы в качестве посредника при продаже товаров и позволяя ее кораблям использовать свои порты в качестве базы.

– По-видимому, ничто, кроме оккупации полуострова, не может помочь императору в решении этой проблемы?

Маркиз кивнул:

– Да, ситуация такова, и для успеха нам нужно полное сотрудничество испанцев вместо вялой поддержки, которую нам оказывает их диктатор.

– Вы имеете в виду Мануэля Годоя, «князя мира»? Я встречал его давным-давно, в 1790 году, когда я был здесь еще молодым человеком. Годой показался весьма привлекательным и ни в коем случае не глупым.

– Ваша оценка вполне справедлива. Большинство политиков считает его всего лишь смазливым глупым простаком с ненасытной жаждой богатства, власти и красивых женщин. Однако, будучи любовником королевы Марии-Луизы и пользуясь абсолютным доверием короля Карлоса, он пятнадцать лет единолично правил Испанией. Нельзя его недооценивать. Вне всякого сомнения, он неудержимо алчен и распутен, но он имеет волю, и у него достаточно хитрости, чтобы победить всякого, кто выступает против него. Его главной целью было удержать Испанию от войны, и в этом он преуспел. У него хватило смелости противостоять церкви, и ему удалось пошатнуть ее вековое господство в стране. Благодаря ему в Испании возникли различные организации, свободные от контроля церкви. Он положил конец варварской инквизиции и изгнал иезуитов. Именно при нем было разрешено евреям вернуться в Испанию. Он покровительствовал искусствам и организовал в стране первый ботанический сад. Хотя он и остается, по сути, деревенским парнем, я признаюсь, что восхищен им. Его позиция по отношению к нашему императору всегда была дружественной; но тем не менее его нежелание ввергать Испанию в войну всегда препятствовало интересам Франции. И до сих пор препятствует.

В этот момент красивые напольные часы в углу комнаты пробили полчаса. Взглянув в их сторону, маркиз сказал:

– Вы правы, мой дорогой полковник. Сейчас не время для долгих разговоров, потому что мне много еще надо сделать до отъезда в Аранхуэс, где теперь находится резиденция двора. Но я надеюсь через день или два услышать ваши рассказы о путешествиях. Встретимся, как только я вернусь оттуда. А вы пока будьте моим гостем. Сейчас возвращайтесь в свою гостиницу и отправьте ваши вещи сюда. Я прикажу моему первому секретарю Жюлю Бодену позаботиться о вас во время моего отсутствия. Я дам вам также адрес хорошего портного, который быстро сошьет вам новый мундир, соответствующий вашему званию.

Роджер с благодарностью принял эти предложения, затем раскланялся. Когда он вышел на осеннее солнце, он вспомнил о своем прошлом визите в испанскую столицу. Это было семнадцать лет тому назад. Он был тогда безнадежно влюблен в Изабеллу д’Аранду, дочь тогдашнего премьер-министра. Он вспомнил тайные встречи с ней в садовом павильоне в имении ее мужа под Аранхуэсом – мадридским Версалем – и о том, как Мануэль Годой помог осуществить их план и отправить ее мужа в Париж в качестве специального посланника.

В те дни Годой был всего лишь лейтенантом Фламандской гвардии, но он уже прослыл могущественным человеком благодаря своему влиянию на королеву Марию-Луизу, любовником которой он был. Роджер считал ее самой некрасивой женщиной из всех когда-либо им встреченных, она имела при этом репутацию самой развратной женщины в Европе. Ее муж, король Карлос IV, к тому времени сидел на троне всего два года. Это была странная личность, его интересовала только охота и игра на скрипке. Он никогда не пил ни вина, ни кофе, ненавидел табак, никогда не имел любовницы и решительно закрывал глаза на вопиющие измены королевы. Много лет он считал Годоя своим лучшим другом, полностью доверял его суждениям и оказывал ему всяческие почести. В 1792 году он подарил ему титул герцога Алкудского, а в 1795-м, когда Годой заключил позорное перемирие в войне с Францией, которую он так неохотно начал, – присвоил титул «князя мира».

Информированность обо всех королевских дворах Европы была одной из сторон работы Роджера. Он восхищался умением Годоя поддерживать свое влияние на королеву-нимфоманку, заманивающую в свою постель множество других любовников. Сам он при этом также был ей не верен. Еще в начале их связи Годой открыто хвастал перед ней своей победой над прекрасной герцогиней Альба, а когда она обрушивалась на него с яростными упреками, он бил ее. У королевы было двое детей от него, а он женился на молодой племяннице короля маркизе Терезе де Бурбон. Но тем не менее он привел во дворец свою главную любовницу «Пепу» Тудо. Не было пределов его жадности и честолюбию. Он коллекционировал высокооплачиваемые должности, как другие коллекционируют предметы искусства, и, несмотря на огромную ненависть, которую он испытывал даже к мысли о войне, предложил Наполеону разделить Португалию на три части и одну из них сделать королевством для себя. Таким был человек, который на протяжении многих лет держал в своих руках судьбу полуострова.

После сиесты Роджер заплатил по счету в гостинице и отправил свой сундук в посольство. Там он познакомился с Жюлем Боденом, приятным пухлым мужчиной. Затем он отправился к портному. Выбрав материал, он сумел, будучи отчасти художником, изобразить мундир, который ему был нужен. Кроме того, Роджер заказал модный гражданский сюртук и плащ. Портной обещал, что его подмастерья будут работать всю ночь, так что заказы Роджера будут готовы на следующий день к примерке, а доставят их ему еще через день.

Затем Роджер побывал у торговца мелким товаром, торговца мужскими туалетами и у шляпника, где пополнил свой сильно оскудевший гардероб, и, наконец, купил два больших чемодана для перевозки своего добра.

В тот вечер в посольстве он убедился в той власти, которой обладали французы в Мадриде. Казалось, что половина всей мадридской знати явилась сюда, чтобы выразить свою преданность Богарне. Поскольку сам он отсутствовал, они подлизывались к Жюлю Бодену. Наполеон, лишивший сокровищ пол-Европы, мог позволить себе устраивать расточительные приемы во французских посольствах, поэтому они всегда были открыты для гостей. Почти сорок посетителей остались обедать на этот раз.

Многие из них говорили по-французски, да и Роджер достаточно хорошо знал испанский, чтобы поддерживать беседу с теми, кто не знал французского. Он вскоре обнаружил, что гости не стеснялись высказывать свои мнения. Все они без исключения ненавидели Годоя, но тем не менее разделяли его нежелание посылать армию, чтобы заставить Португалию порвать ее отношения с Англией. Они уже были научены недавними событиями, в которых Испания бросила вызов могучей морской державе. Британский флот тут же остановил их корабли с сокровищами, которые прибывали из Южной Америки и от которых зависела жизнь Испании. Страна понесла убытки, многие тысячи людей лишились своих денег. Если только Англия снова выступит в защиту Португалии, те ужасные события могут повториться.

Некоторые из гостей упоминали принца Фердинанда, престолонаследника. Его ненависть к Годою была столь велика, что он пытался сделать все, что мог, чтобы приблизить крах фаворита, вплоть до организации заговора против своего отца короля Карлоса. Годой вовремя обнаружил заговор и спас трон для короля. Принц был арестован и, будучи подлым и коварным, донес на своих сообщников, чтобы спасти свою жизнь. Но тем не менее недовольная Годоем знать была бы рада посадить принца на трон, лишь бы прекратилась власть ненасытного фаворита.

Все соглашались с тем, что войны не должно быть. И с тем, что именно Годой, несмотря на его взяточничество и подлость, уже два раза спас их от этого. С помощью одного мирного договора, он купил для Испании освобождение от войны, согласившись платить Наполеону на ведение войны по два миллиона франков в месяц. В дальнейшем, по другому договору, он согласился повысить эти поборы до шести миллионов. Поэтому знать была уверена, что, если это будет надо, Испания сможет платить еще больше, лишь бы как-нибудь избежать посылки войск в Португалию.

За редкими исключениями, все они показались Роджеру высокомерными ханжами, настолько ослепленными своей ненавистью к Годою, что полностью потеряли всякое чувство реальности.

Посол вернулся из Аранхуэса только через три дня, но эта задержка не беспокоила Роджера. Он почти завершил свое путешествие, но теперь чувствовал, что ему нужна какая-то передышка, прежде чем он приедет в Лиссабон. Так как штат и семейство Помбала отправились вокруг Аравийского полуострова и далее до Красного моря, вероятнее всего, они доедут до Португалии не раньше середины ноября. А тем временем Роджер с удовольствием совершал пешие прогулки по Мадриду и мирился с глупостью пустоголовых идальго, которые посещали посольство.

Вечером того дня, когда де Богарне вернулся в Мадрид, они с Роджером долго и с удовольствием беседовали наедине. Роджер изложил ему ловко отредактированную версию своего путешествия, затем они обсудили все за и против нападения на Португалию. В заключение посол сказал:

– Несмотря на весь шум и барабанный бой, я думаю, что весьма маловероятно, чтобы война добралась до полуострова. Если судить по прежним аналогичным ситуациям, то, безусловно, войны не будет. В одном из прежних подобных случаев император написал моему предшественнику на этом посту: «Скажите королю Карлосу, что, если он не выполнит все мои просьбы, он будет последним царствующим Бурбоном». Но ничего за этим не последовало. Годой откупился, предложив большое увеличение субсидий. Уверяю вас, что и в данном случае все этим закончится.

Но это не полностью убедило Роджера. В тех прежних случаях у Наполеона были другие, более важные заботы, поэтому его устраивало, что Испания откупается. Но теперь император не занят ни одной большой кампанией, сейчас в Европе молчат все пушки, и у него в распоряжении огромная армия. К тому же последний год или больше он только и говорит, что об усовершенствовании континентальной блокады. Теперь, когда порты Дании и Швеции закрыты для британских кораблей, единственной брешью в блокаде остаются порты Португалии. Некоторые могут возразить, что следовало бы дважды подумать, прежде чем посылать армию в пустынные, каменистые равнины Испании, где трудно найти пропитание. Но император не колеблясь послал армию в замерзшие, покрытые снегом равнины Польши. Перед сном Роджер думал о Лайзале, о том, что непременно увидит ее, если все обстоит так, как он рассчитал.

Ослепительный в своем блестящем новом мундире, который ему сшил портной, Роджер провел еще один день в Мадриде, намереваясь на следующее утро отправиться в Лиссабон. Вечером накануне отъезда он получил под расписку от Бодена такую сумму золотом, какую смог, не создавая себе неудобств, упрятать в свой пояс. Вскоре после этого он отправился спать.

Через час после полуночи в его комнате внезапно возник де Богарне, одетый в домашнее платье, сжимающий какую-то бумагу в руках. Роджер никак не мог проснуться. Поднявшись наконец, он спросил:

– Что такое, ваша светлость? Что вас привело ко мне?

– Мой полковник, поскольку вы едете в Лиссабон, я думаю, вы должны узнать об этом без промедления, – с горечью произнес посол. – Я только что получил с курьером письмо. 27-го прошлого месяца в Фонтенбло был подписан новый договор, по которому Испания присоединяется к Франции в войне против Португалии. Эту страну собираются разделить на три части. Франция берет себе центральную секцию, марионетка императора – король Этрурии – получает северную часть в обмен на свои итальянские владения, так что их можно будет слить с большими территориями, уже принадлежащими Франции. Годой же получит южную часть, которую он будет называть своим королевством. Но есть еще кое-что. Император тайно собирает тридцатитысячную армию по соседству от Байонны. Командующим назначен генерал Жюно. Он уже пересек Пиренеи, и у него приказ двигаться с максимально возможной скоростью на Лиссабон.

Глава 16 Быть или не быть?

На рассвете следующего дня Роджер был уже в седле. Теперь, когда жребий был брошен, он понимал, что должен быстро ехать в Лиссабон, не теряя ни минуты, чтобы разобраться в тамошней ситуации. Он знал, что Жюно будет продвигаться с такой скоростью, какую позволит ему местность. Для Роджера дело заключалось теперь не только в том, чтобы доставить удовольствие своему суверену. Это стало его личным делом.

Андорош Жюно, теперь герцог д’Абрантес, был одним из сержантов Наполеона, когда тот еще сам был младшим артиллерийским офицером во время осады Тулона. Получив повышение, Наполеон сделал его своим личным адъютантом. Позже, когда корсиканец жил в нищете в Париже, Жюно частенько предоставлял ему кров, постель, обед и ссужал деньгами. Если учесть широко известное качество Наполеона – ничего не забывать и всегда вознаграждать своих старых друзей, – было удивительно, что в объявленном им списке генералов, которых он выбрал, чтобы присвоить им звание маршала Империи, не было фамилии Жюно. Но, подбирая кандидатов для присвоения маршальских званий, Наполеон руководствовался тремя принципами. Либо это были те, которых, подобно Бернадоту, надо было ублажать, потому что они были политически опасны; или, подобно Массена, их следовало наградить за победы в больших кампаниях; или же, как с Даву и Бессьером, – поощрить их качества, необходимые для командования армией в полевых условиях.

Бедняжка Жюно не попал ни в одну из этих категорий. Он был просто храбрым, но не слишком умным солдатом; поэтому ему бросили подачку, сделав герцогом и военным комендантом Парижа. Но теперь, как понял Роджер, в этой новой кампании, в которой не должно было встретиться серьезного сопротивления большой армии противника, император давал своему старому другу шанс заслужить маршальский жезл. Следовало ожидать, что Жюно будет гнать свои войска из последних сил, чтобы как можно скорее попасть в Лиссабон.

Через три дня после выезда из Мадрида Роджер добрался до Аленкантареса, находившегося в нескольких милях от португальской границы. В местной гостинице он снова в зеркале тщательно изучил свое лицо. Его щеки украшали бакенбарды, а короткие усы, торчащие в разные стороны, придавали ему вид человека, следящего за модой; однако он был не полностью удовлетворен тем, насколько это изменило его внешность.

Еще в Мадриде он купил у аптекаря бутылку краски для волос, которая при использовании в больших количествах придавала волосам рыжий цвет. Добавив всего несколько капель в тазик с водой и пополоскав в нем волосы, Роджер, к своему удовлетворению, увидел, что его коричневый цвет волос с седоватыми висками приобрел слегка рыжеватый оттенок; можно было заподозрить, что кто-то из его родителей имел рыжую шевелюру.

Затем он переоделся в штатский костюм и спустился вниз, чтобы пообедать, но густой запах чеснока, исходящий от всех блюд, отбил у него аппетит, и он ограничился фруктами.

На следующий день на границе он представился мистером Роджером Бруком, английским джентльменом, путешествующим ради своего удовольствия; он объяснил тот факт, что при нем нет лакея, тем, что тот заболел и догонит хозяина дня через два, когда выйдет из больницы. В те времена много богатых английских «милордов» проводили зимой месяц-другой в Португалии, и их всегда охотно там принимали. Поэтому появление Роджера не вызвало ни у кого ни малейшего удивления. 10 ноября он приехал в Лиссабон и нанял номер в гостинице «Золотое руно».

Понимая, что в министерстве иностранных дел должны знать, вернулся ли в Португалию такой известный дипломат, как маркиз ди Помбал, Роджер нанял к вечеру портшез и подъехал к зданию министерства. Он хотел встретиться с кем-нибудь из восточного отдела и после довольно длительного ожидания был приглашен наверх к молодому чиновнику. Ди Помбал еще не приехал, и в последние месяцы от него не было никаких известий.

На мгновение сердце Роджера сжалось от ужасной мысли, что судно, на котором плыла прекрасная Лайзала, могло потонуть либо быть захваченным пиратами. Но он быстро успокоил себя. В конце концов, по его расчетам, они не должны были приехать в Лиссабон раньше него, а в течение долгого путешествия ее отец не имел возможности писать в министерство иностранных дел.

Следующий визит Роджер нанес в британское дипломатическое представительство. Там он узнал, что пост представителя занимает виконт Стренгфорд. Роджер никогда его не видел, но слышал о нем. Хотя виконт был совсем молодым человеком, он успел сделать себе имя в области литературы благодаря переводу поэм Луиша ди Камоэнса с португальского. Это были сентиментальные поэмы, адресованные романтически настроенным девушкам и дамам, что и обеспечило им успех.

Вместе с указанием своей фамилии Роджер отправил записку, в которой просил его принять, потому что у него есть важное сообщение. Секретарь сообщил ему, что его светлость примет его на следующий день, в шесть часов вечера.

Поскольку Роджер ни разу раньше не бывал в Лиссабоне, он провел весь следующий день в разъездах по городу, вступал в случайные разговоры с разными людьми в зале гостиницы. Все осознавали, что будущее их страны висит на волоске; но никто еще не знал, что Наполеон уже отправил армию для ее завоевания. За последние шесть лет португальцам часто угрожали то Франция, то Испания, но, поскольку до дела ни разу не доходило, общее мнение их было таково, что теперешний кризис страну также минует.

Роджер обнаружил, что в подавляющем большинстве их симпатии были на стороне англичан. Главным предметом экспорта Португалии был портвейн. Его везли через порт Опорто, в устье реки Дуро, второй по величине город Португалии, ставший, по существу, почти колонией Англии. В Лиссабоне тоже целый район, носящий название Буэнос-Айрес, был населен сотнями английских торговцев.

В португальском обществе британцев было тоже намного больше, чем представителей других национальностей. В течение многих лет веселый принц Огастус, герцог Сассекский, проводил зимние месяцы в Португалии, и многие английские аристократы имели здесь виллы.

Вечером Роджер был принят лордом Стренгфордом. В то время дипломату было двадцать семь лет. Он был красивым мужчиной, с орлиным носом, твердыми тонкими губами, с ямочкой на подбородке, что придавало ему вид настоящего аристократа. Он был рыжим, а глаза его были ярко-голубыми, очень близко поставленными. Было ясно, что он о себе очень высокого мнения, и на Роджера произвели не очень хорошее впечатление его ленивые и слегка напыщенные манеры.

Поклонившись, Роджер сказал:

– Если бы случай был рядовым, я бы не стал беспокоить вас, милорд, и просить меня принять, а только оставил бы свое имя, как любой другой подданный Британии, приехавший в Лиссабон. Однако я прибыл из Мадрида, и я полагаю, что вас заинтересует рассказ о тамошней ситуации.

– В самом деле? – несколько холодно ответил посол. – Это очень любезно с вашей стороны, мистер Брук. Но я чрезвычайно занят, и, если вы там наслушались сплетен, я сомневаюсь, что это может представлять для меня какой-то интерес.

Когда Роджер добивался этой встречи, его целью было разобраться, что происходит в португальских высших кругах, поэтому, не показывая этому снобу своего разочарования, он улыбнулся и сказал:

– Сочтет ли ваша светлость сплетней мое заявление о том, что 27 октября в Фонтенбло был подписан договор, по которому южная часть Португалии скоро станет королевством «князя мира», который продал свою страну за это, и о том, что генерал Жюно с тридцатитысячной армией уже пересек Пиренеи и движется на Лиссабон?

Голубые глаза Стренгфорда широко раскрылись от удивления.

– Боже! Во имя всего святого, как вы узнали об этом в Мадриде неделю тому назад, если мне это стало известно только сегодня утром?

Роджер пожал плечами:

– С ранней юности я провел много времени, путешествуя по европейскому материку. За эти годы я познакомился с королями и министрами. В Мадриде, как и во многих других столицах, у меня есть старые друзья, которые временами сообщают мне то, что должны были бы держать в секрете. У меня и в Англии есть могущественные друзья, в частности, среди них и мистер Каннинг.

В поведении посла вдруг произошла чудесная перемена.

– Вы должны извинить меня, мистер Брук, за то, что я недооценил информацию, которую вы могли бы мне представить. Я с удовольствием выслушаю вас. Пожалуйста, садитесь.

Усевшись на предложенный стул, Роджер подробно рассказал то, что он узнал в Мадриде: о всеобщей ненависти к Годою, о несостоявшейся попытке заговора принца Фердинанда против своего отца, о нежелании испанцев снова идти на войну и о многих других вещах, которые могли бы повлиять на испанскую политику.

Когда он закончил, Стренгфорд начал доверительно обсуждать с ним дела. Глубоко вздохнув, посланник сказал:

– В данный момент я считаю свое положение здесь крайне сложным. Из-за моего знания Португалии я был направлен сюда в 1802 году первым секретарем дипломатического представительства. В 1806 году я получил повышение и стал полномочным министром. Португальцы приняли меня очень любезно и высоко меня ценят. Трудно было бы придумать более приятный пост для дипломата, но есть одно но – я имею в виду отношения с королевским семейством. Как вам должно быть известно, королева Мария совершенно сумасшедшая. Ее наследник дон Хуан, принц Бразилии, отобрал у нее бразды правления в 1792 году и в 1799-м году стал официальным принцем-регентом. Но он почти такой же ненормальный, как его мать. Ему тридцать восемь лет, но он такой трусливый, нерешительный и неспособный противостоять малейшей опасности, как будто он восьмидесятилетний паралитик. Все прошлые годы он колебался и дрожал под давлением со стороны Франции и Англии, не решаясь встать на ту или иную сторону. Если бы только он мог принять твердое решение, мы бы знали, где мы находимся, и действовали в соответствии с этим. Уверенность в том, что Бонапарт, теперь мало занятый другими международными делами, рано или поздно вторгнется в Португалию и свергнет его с трона, заставила нас снова убеждать его укреплять свою власть, удалившись в свою империю в Южной Америке. В качестве своего посла Бонапарт направил сюда этого неотесанного смутьяна, маршала Ланна, с тем, чтобы тот заставил его смириться. За Ланном последовал Жюно с той же самой миссией. Нам удалось воспрепятствовать им с помощью флота под командованием лорда Кетчкарта, который угрожал Лиссабону из устья реки Тахо на случай, если дон Хуан передумает. В прошлом году лорд Росслин и наш великий адмирал лорд Сент-Винсент прибыли сюда с особой целью убедить принца уехать в Бразилию под британской защитой. Планировалось даже, что под каким-нибудь предлогом его заманят в порт и силой отвезут на корабль, но этот способ был отвергнут. А теперь мы находимся перед лицом окончательного кризиса. Войска Бонапарта уже на пути к Португалии. В донесении, полученном сегодня утром, цитируется недавний выпуск «Монитора». В нем сообщали, что Корсиканец заявил: «Династия Браганса перестала править в Европе». Это действительно может произойти через несколько недель. Если только можно было бы его убедить довериться Англии, дон Хуан смог бы остаться императором Бразилии. Однако этот слабоумный принц продолжает колебаться, и я просто не могу придумать, как убедить его спасти власть, вместо того чтобы отказаться от всего.

Еще полчаса они продолжали беседовать. Посланник полностью убедился в близком знакомстве Роджера со многими ведущими государственными деятелями, в его доскональном знании международной обстановки на самом высшем уровне, поэтому он пригласил гостя отобедать через два дня, и они расстались друзьями.

К полудню следующего дня просочились слухи, что французы послали армию, чтобы оккупировать Португалию. Слухи были самые разнообразные, и весь город был приведен в состояние крайнего испуга.

Вечером 13-го Роджер снова пришел в британское представительство. Ему и другим приглашенным сообщили, что посланник все еще в Келуше у принца-регента и неизвестно, когда вернется. Все решили, что обед отменяется, и ушли, но Роджер остался.

С мрачной решимостью он сидел в прихожей почти до полуночи. Наконец вошел Стренгфорд. Он выглядел взволнованным до безумия и, по-видимому, испытывал необходимость излить свои неприятности какой-нибудь сочувствующей душе; поэтому, увидев Роджера, он устало произнес:

– Входите, мистер Брук. Пойдемте, выпьем по бокалу вина. Одному Богу известно, как это мне сейчас нужно.

Когда они расположились в его кабинете и вино было налито, Стренгфорд воскликнул:

– Что за денек! Ох! Что за день! Я спорил с ним четыре часа. Никто не мог бы сделать больше, чтобы заставить беднягу прислушаться к голосу разума. Но игра проиграна.

– Вы хотите сказать, – спросил Роджер, – что дон Хуан отступает перед французами?

Посланник кивнул:

– Да. Сегодня утром он получил ультиматум от Талейрана. В нем от принца требуют, чтобы я и мой штат получили паспорта, чтобы все португальские порты были закрыты для британского флота, чтобы все британские подданные были выдворены, а их собственность была конфискована.

– Боже мой! – вскричал Роджер. – Требовать закрыть порты и выдворить наших соотечественников – это законное средство в военное время, но наложить арест на собственность – это неприкрытый грабеж. Что на это ответил его величество?

– Бесхребетное создание. Он устроил ужасную сцену, расплакался, как ребенок. Я сказал ему о заявлении Бонапарта о том, что династия Браганса, по его словам, перестала править, я умолял его сохранить свое положение суверена, разрешив нам увезти его в Бразилию. В ответ на это он вскочил и принялся бегать из угла в угол, как помешанный, громко крича: «Но мне нравится здесь! Я никогда так сильно не любил Келуш, и я не хочу, чтобы меня отсюда увозили».

Потом он побежал в покои своей матери. Было не до протокола, и я последовал за ним. Упав перед ней на колени, он умолял ее дать ему совет. Уже много лет несчастная старуха неспособна дать кому-нибудь совет. Она убеждена, что когда умрет, то попадет в ад, больше ни о чем она не может думать. Оттолкнув сына, она воскликнула: «Огонь! Адский огонь! От него нельзя убежать!»

Поднявшись, он, спотыкаясь, пошел в комнаты своей жены, стал умолять вызволить его из того ужасного положения, в котором он оказался. Она в конце концов повела себя как истинная дочь Испании: разорвала свою мантилью, бросила ее в лицо мужу и назвала его трусом несчастным.

Затем пришел министр иностранных дел д’Аранжу. Ему удалось через некоторое время успокоить принца. Они решили, что ультиматум придется принять и издать указ, чтобы провести его в жизнь. Но добавили, что англичанам надо дать несколько дней, чтобы они могли увезти свою собственность. Пять раз садился принц за стол, чтобы подписать указ, и пять раз отбрасывал в сторону перо; но, наконец, все-таки подписал его и убежал весь в слезах, чтобы отдать в дар монастырю рубашку наследника. Самое лучшее, что я смог сделать, – это убедить д’Аранжу, что он должен немедленно заняться подготовкой флота, – в последний момент принц может передумать и согласиться ехать в Бразилию; хотя я полагаю, что маловероятно, чтобы такой флот смог пересечь Атлантику.

Роджеру нечем было утешить опечаленного посланника – это был крупный дипломатический провал; поэтому, выразив сочувствие и предложив свою помощь на случай, если придется эвакуировать представительство, он пожелал Стренгфорду доброй ночи и удалился.

На следующий день указ был опубликован. Португальцы были испуганы новостью, что французская армия уже находится на пути к Лиссабону, а в английском квартале царило столпотворение. В так называемой Фактории, где хранились английские товары, их было на много тысяч фунтов стерлингов, и вывезти все за несколько дней было невозможно. Вдобавок к отчаянному положению этих давно обосновавшихся здесь торговцев цены за место на корабле выросли за несколько часов до невероятных размеров. Потом они подскочили еще – стало известно, что правительство реквизировало большинство кораблей; хотя причины этого были не известны.

В течение трех дней несчастные люди боролись с разорением и отчаянием со всей энергией, которую смогли в себе найти. Многие продавали свое добро португальцам с большими потерями для себя. Все они вывозили вещи из своих домов в огромной спешке, укладывая наиболее ценные, которые они надеялись все же забрать с собой, и устраивали остальные на хранение своим португальским друзьям.

Затем 17-го дела приняли совсем другой оборот. На сцене появилась британская эскадра и бросила якорь в устье Хахло. Это вызвало бурную радость среди англичан и португальцев, потому что они ожидали высадки войск, которые защитили бы Лиссабон от французов. Роджер был настроен не столь оптимистично, поскольку с момента опубликования королевского указа Португалия и Англия находились, по крайней мере формально, в состоянии войны. Из этого следовало, что, если только дон Хуан не хочет вызвать гнев Наполеона на свою бедную голову и тем самым навлечь на себя все несчастья, он должен дать приказ своим фортам открыть огонь по любым английским войскам, которые попытаются высадиться на сушу.

Однако, к своей радости, Роджер узнал, что эскадрой командует адмирал сэр Сидней Смит, его старый друг и замечательный моряк. Сэр Сидней завоевал славу, помогая королю Швеции Густаву в войне против России. Позже, когда он командовал флотилией небольших английских кораблей, он получил приказ освободить Ла-Манш от французских морских разбойников и привел ночью свои корабли в устье Сены, пытаясь захватить неприятельский люгер. Ему это удалось, но судно попало в прилив, и его протащило против течения, таким образом, утром, обстреливаемый со всех сторон французскими войсками, он был вынужден сдаться. Его привезли в Париж, и в течение двух лет он был узником Тампля. Но ему удалось бежать. Как и Роджер, он говорил на многих языках. Однажды для того, чтобы раздобыть информацию о положении дел в Марокко, он поехал на африканское побережье и долго жил там, переодевшись арабом.

Когда английский флот базировался в Неаполе, сэр Сидней командовал тремя фрегатами, которые были направлены с заданием в восточную часть Средиземноморья. Формально он находится под началом адмирала Нельсона, к которому относился крайне ревниво; но, считая своего подчиненного способным оценивать лишь локальную ситуацию, тот не обращал на него внимания. Именно тогда сэр Сидней одержал величайшую победу над Наполеоном, нанеся ему самое большое поражение, какое император терпел от англичан, – за исключением Ватерлоо, но это случилось гораздо позже. Армия Наполеона продвигалась из Египта по палестинскому побережью, намереваясь занять Константинополь, но она не осмеливалась оставить у себя в тылу знаменитую турецкую цитадель в Акре, поэтому осадила эту крепость. Сэр Сидней послал своих моряков и пушки с кораблей на берег и удерживал Акру, пока французская армия, измученная безуспешными штурмами и болезнями, не была вынуждена отступить обратно в Египет. Эта победа изменила ход истории.

Именно во время осады Акры Роджер встретился с сэром Сиднеем и передал ему очень важные сведения. Впоследствии они стали не только близкими друзьями. Адмирал был одним из немногих людей, знавших, что Роджер иногда выдавал себя за своего «двойника», то есть был секретным агентом.

На следующее утро Роджер отправился на лодке на флагманский корабль его королевского величества «Хайберния». Выразив радость и удивление при встрече, адмирал повел его в свою каюту, налил два бокала малаги и спросил со смехом:

– Я пью с мистером Роджером Бруком или с месье полковником де Брюком?

– В данный момент я Брук, – улыбнулся в ответ Роджер. – Но меньше двух недель тому назад я жил в качестве гостя во французском посольстве в Мадриде.

– Тогда я надеюсь, что вы принесли мне какие-нибудь ценные сведения.

– Боюсь, что ничего ценного у меня нет, но могу вас информировать о положении вещей в испанской и португальской столицах.

– Тогда приступайте, друг мой. Во мне вы найдете благодарного слушателя.

В следующие полчаса Роджер вкратце изложил адмиралу собранные им сведения, после чего сэр Сидней произнес:

– Милорд Стренгфорд приходил ко мне вчера вечером. Я невысокого мнения о его слезливых стихах и еще меньшего о его способности выполнить свою миссию. У парня не хватает решительности, а здесь нужен человек, который смог бы пригрозить этому трусливому принцу смертью и заставить его делать то, что нам надо.

Роджер кивнул:

– Согласен. Но теперь, когда вы приехали, может быть, еще не поздно заставить его изменить свое решение?

– Поскольку он теперь с нами в состоянии войны, я обдумываю возможность обстрелять город.

– Это было бы слишком тяжело для португальцев.

– Может быть, но это вправило бы ему мозги.

Им пришлось прекратить разговор, потому что появился гардемарин, посланный вахтенным офицером, который доложил, что прибыла баржа с посланником.

Сэр Сидней, а за ним Роджер вышли на палубу. Взойдя на борт и поздоровавшись с адмиралом, Стренгфорд бросил неодобрительный взгляд на Роджера. Без сомнения, он сожалел о том вечере, когда, сраженный усталостью и унынием, он разоткровенничался с Роджером.

– Доброе утро, мистер Брук, – сказал он. – Ваше присутствие указывает на то, что для частного лица вы проявляете исключительный интерес к нашим делам.

Адмирал засмеялся и хлопнул Роджера по спине.

– Может быть, он и в самом деле частное лицо, милорд, но весьма замечательное. Мы были вместе при осаде Акры, и я не знаю другого человека, которого я хотел бы иметь рядом в час испытаний.

Роджер принял комплимент с поклоном, а Стренгфорд ответил:

– Тогда у меня не возникает вопроса о вашем присутствии при нашем разговоре.

Они прошли в каюту адмирала. Вино было налито, и, пригубив, Стренгфорд сказал устало:

– Я молю Бога, чтобы мне не довелось еще раз пережить такие дни, как несколько последних. Представительство осаждается толпами наших соотечественников, умоляющих помочь спасти их имущество, но я не могу ничего сделать. Сегодня утром я решил, что оставаться дольше – только сбивать с толку наших португальских друзей, поэтому я велел снять с фасада здания наш государственный герб и пришел сюда с самыми важными документами, чтобы просить убежища.

Сэр Сидней поклонился.

– Добро пожаловать, милорд. Я прикажу подготовить все необходимое для переселения вас и ваших сотрудников. Но конечно, игра еще не окончена! За много месяцев до этих событий между португальским двором и Уайтхоллом было решено, что, если возникнет ситуация, подобная теперешней, принц-регент уедет под защитой Англии в Бразилию; и мы должны склонить его к этому.

Стренгфорд пожал плечами:

– Я сделал все возможное, но страх перед французами заставил этого несчастного человека нарушить свое обещание.

– Может быть, мы сможем заставить его уважать свое слово, – мрачно ответил адмирал.

В течение целого часа они обсуждали, как оказать давление на дона Хуана.

Ночью, когда Роджер собирался спуститься на берег, адмирал предложил ему каюту на «Хайбернии». Поблагодарив его, Роджер сказал:

– Позже, если события будут складываться неблагоприятно, я с удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством. Но у меня есть важное личное дело в городе, и я должен оставаться там столь долго, сколько это будет возможно.

Личным делом была, разумеется, Лайзала. Он уже давно договорился в порту, что, как только станет известно о приходе корабля Помбала, Роджера должны известить.

На следующий день портовый грузчик принес ему это долгожданное известие. Если только злая судьба не поразила Лайзалу во время долгого путешествия из Исфахана, он вскоре снова обнимет ее.

Вместе с грузчиком он пошел в порт и узнал, что на корабле находятся Лайзала с отцом и тетей.

Глава 17 Горькая доля

При этом известии сердце Роджера забилось весело и радостно. Его возлюбленная пережила опасности путешествия, и очень скоро он снова увидит ее очаровательное лицо и соблазнительную фигуру. Ему очень хотелось побежать в порт и наблюдать за тем, как она будет высаживаться на берег, но его удержала мысль, что, если она увидит его раньше времени, это будет неосторожно. Ведь она и ее семья знают его как шевалье де Брюка, участника французской миссии, а теперь он сын английского адмирала. К объяснению надо тщательно подготовиться.

Вместо того чтобы оставаться в порту, он отправился к дому семейства Помбал. Это был красивый дом, расположенный в поместье на окраине города. Он уже несколько раз ездил сюда, чтобы поглядеть на дом Лайзалы и разведать высоту стен, окружающих сад. Возможно, ему придется через них перелезать, чтобы тайно встречаться с Лайзалой.

На этот раз он оставил свою коляску, не доезжая до кованых железных ворот. Прошел час, потом другой, наконец, его терпение было вознаграждено. В дальнем конце улицы показалась кавалькада, состоящая из трех карет и двух повозок. По всей видимости, вперед был выслан гонец, предупредивший о приезде семьи, потому что садовник быстро открыл ворота настежь.

В первой карете, которая проехала через ворота, Роджер отчетливо увидел самого маркиза, а на заднем сиденье он увидел свое божество и ее тетю. Снова волна восторга и облегчения захлестнула его. Его молитвы о том, чтобы никакие беды и болезни не тронули Лайзалу во время долгого путешествия, были услышаны.

Проблема состояла в том, как ему представиться. Внезапно он понял, как глупо было не продумать это за последнюю неделю. Миновали времена, когда светская жизнь в Лиссабоне протекала нормально. Роджер был уверен, что после приезда Лайзалы он легко сможет встретиться с ней лицом к лицу в опере или на каком-нибудь приеме, на который он достанет себе приглашение. Но со дня опубликования королевского указа нормальный ход светской жизни остановился. Прекратились приемы при дворе, закрылись все места общественных развлечений; были заколочены многие крупнейшие и богатейшие дома после того, как их владельцы уехали в свои загородные имения от страха перед приходом французской армии. Тем вечером он ломал себе голову, как, не привлекая внимания ее окружения, повидаться с ней.

На следующий день, когда он снова поехал на «Хайбернию», он вспомнил, что один из его португальских знакомых рассказывал, как во время стоянки флота под командованием лорда Сент-Винсента адмирал держал открытым свой флагманский корабль и толпы португальской знати приезжали на его приемы. Он задал себе вопрос, сможет ли он уговорить сэра Сиднея устроить прием и пригласить на него среди прочих семейство Помбал. Но он тут же отбросил эту идею как неосуществимую. Ведь формально Португалия находилась в состоянии войны с Англией.

Приехав на «Хайбернию», Роджер узнал, что адмирала нет на борту и вернется тот через несколько часов для инспекционной поездки на другие корабли.

Стренгфорд был в своей каюте и лениво просматривал книжку португальских стихов. Поговорив с ним немного, Роджер понял, что у него нет никакого нового плана, как одолеть французов. Было ясно, что его светлость сдался. Озабоченный своими собственными проблемами, Роджер поспешил обратно в город.

В тот день он все-таки придумал, как решить свою проблему. Когда он находился в Исфахане, каждое утро католический священник устраивал службу в посольстве. Нет сомнения, что в Лиссабоне семейство Помбал ходит к мессе ежедневно в свою семейную часовню, но по воскресеньям, вероятнее всего, они отправляются в церковь. Если так, то это даст ему желанную возможность. Поскольку была пятница, ему оставалось ждать два дня того момента, когда он смог бы осуществить свой план, но теперь ему, по крайней мере, было на что надеяться.

Он испытывал большое желание все время слоняться в окрестностях имения Помбала в надежде еще раз увидеть хоть мельком Лайзалу. Но Роджер удержался от сумасбродства, потому что ни в коем случае не хотел, чтобы кто-нибудь обнаружил его слоняющимся около изгороди. В субботу, чтобы не поддаться искушению, он снова отправился на «Хайбернию». Ни сэр Сидней, ни Стренгфорд не рассказали ему ничего нового, но адмирал пригласил его остаться на борту и пообедать.

Обед был несколько мрачным, потому что Стренгфорд был более склонен проявлять свое обаяние в светском обществе, состоящем в основном из женщин, чем участвовать в чисто мужской попойке. Роджер сейчас тоже не был склонен к светской беседе. Но он по достоинству оценил адмиральский портвейн, и, когда он спустился на сушу, его походка была не совсем твердой.

Тем не менее он был на ногах в пять часов утра, потому что была надежда, что семейство Помбал отправится к утренней мессе. Когда заказанная им закрытая карета остановилась неподалеку от ворот усадьбы Помбала, кругом было совсем мало народу, и он принял решение терпеливо ждать, сколько понадобится. Время от времени он вынимал свои часы-луковицу, и ему казалось, что минутная стрелка еле ползет. Но наконец, его терпение было вознаграждено. Появилась большая золоченая карета; в ней сидели маркиз и две дамы. Он не мог разглядеть их лиц, но у него не было сомнений, что одна из них Лайзала. Его кучер, которому Роджер дал необходимые инструкции, поехал вслед за каретой в церковь Святого Мигуэля.

Когда карета Помбала остановилась, сердце Роджера радостно подпрыгнуло. Одна из дам была Лайзала, а вторая – ее старая дуэнья. Два лакея, которые ехали на запятках, взяли молитвенники для своего хозяина и для дам из багажника, и все направились по ступеням в церковь. Как только они скрылись внутри, Роджер расплатился со своим кучером и вошел за ними.

В те дни было принято, чтобы в церкви не было скамеек, поэтому большинство молящихся стояли. Роджер занял удобное положение в соответствии со своими планами: поблизости от чаши со святой водой, которая находилась сразу за главной дверью. Теперь его одолело нетерпение, и он с трудом мог дождаться конца службы.

Наконец пение кончилось, все поднялись с колен, и, поклонившись в сторону высокого алтаря, молящиеся направились к двери. Две мучительные минуты Роджер ждал, когда толпа пройдет мимо него, затем он увидел, что семья Помбал идет в его сторону. Рука Лайзалы лежала на руке ее отца, а глаза были скромно опущены. Маркиз обменивался любезностями с каким-то знакомым, он не заметил, что Роджер, намочив палец в чаше, вытянул руку так, что Лайзала не могла ее не увидеть.

Обычай, по которому незнакомец мог предложить святую воду даме после окончания мессы, был очень распространен, и никто не обратил на Роджера внимания. Много лет назад Роджер использовал тот же ход для передачи записки прекрасной Атенаис де Рошамбо. Но на этот раз в его руке не было письма.

К его удивлению, Лайзала коснулась его пальцев, не поднимая глаз. На мгновение его сердце остановилось. Она уже собралась пройти мимо, даже не взглянув на него. Его хитрость не удалась. Тогда маркиз, заметив короткую остановку Лайзалы, обернулся и посмотрел прямо Роджеру в лицо. Застыв на месте, он воскликнул:

– Этого не может быть! Но это шевалье де Брюк.

Роджер поклонился, покачал головой, затем улыбнулся…

– Нет, сеньор. Вы ошиблись. Но мне понятна причина вашей ошибки. Со мной это и раньше случалось. Вы приняли меня за моего французского кузена. Меня зовут Роджер Брук, и я англичанин.

Лайзала и сеньора Кристина тоже теперь смотрели на Роджера. Задохнувшись от удивления, девушка воскликнула:

– Но это невероятно! Такое сходство! Мы недавно приехали из Исфахана, и… там мы познакомились с полковником Брюком. Вы просто его близнец.

– Верно, сеньорита, люди часто так говорили, – засмеялся Роджер. – Наши отцы были близнецами, и мы родились с разницей в месяц, он в Страсбурге, а я в Англии. Наши отцы были так преданы друг другу, что дали нам почти одинаковые имена. Но могу ли я узнать, с кем имею честь разговаривать?

– Я маркиз ди Помбал, а это моя дочь, – сказал отец Лайзалы.

– Ди Помбал, – повторил Роджер с поклоном. – Знаменитая фамилия. Для меня это большая честь. Единственное, о чем я сожалею, – так это о том, что мне пришлось оказаться в Лиссабоне в такие печальные времена. Поскольку вы знакомы с моим кузеном, возможно, вы сочтете это достаточным поводом и позволите мне нанести вам визит? Я нахожусь при адмирале сэре Сиднее Смите и считаю жизнь на флоте исключительно скучной.

– Да, конечно, – улыбнулся маркиз. – Обязательно заезжайте. Я буду рад вас принять.

Повернувшись, они вместе вышли из церкви, а за ними шли Лайзала с дуэньей. Роджер проводил семью до кареты, он с поклоном следил, как они отъезжают.

Когда они исчезли из виду, он глубоко вздохнул и задумался. Его хитрость сработала. Он понял, что его история, подтвержденная измененным оттенком волос и пышными бакенбардами, обманула маркиза и сеньору ди Жалью. Но насчет Лайзалы он не был уверен. Самое главное, что контакт был установлен. Теперь зависело от него, сможет ли он упрочить свои позиции.

На следующий день он нанес им визит. Маркиза не было дома, и после недолгого ожидания в мраморном холле с колоннами его провели в обширную гостиную с большими окнами, выходящими на каменную террасу, за которой начинался красивый сад.

В дальнем конце комнаты на диване сидели Лайзала и ее тетя. Роджер чуть было не сделал промах – он едва не поклонился сначала сеньоре ди Аранье, но вовремя спохватился, – он не должен быть с ней знаком. Лайзала сделала реверанс в ответ на то, как он шаркнул ногой, затем представила его тете, которой рассказали о встрече в церкви. Она приняла его добродушно и предложила садиться.

Вначале они поговорили о его необыкновенном сходстве с французским кузеном. Затем он справился об их путешествии из Исфахана. Они ужасно страдали от непереносимой жары, пока огибали Аравийский полуостров и потом шли до Красного моря. После того как они миновали Гибралтарский пролив, они попали в сильнейший шторм и боялись, что их корабль разнесет в щепки. В остальном же все прошло без приключений.

Теперь задачей Роджера было сообщить Лайзале, что он в действительности ее любовник. Для этого он задавал им вопросы о Персии, затем сказал:

– Я там никогда не был, но много слышал о чудесах этой страны от одного из друзей, который много путешествовал по Востоку. Он рассказывал, что одним из величайших чудес является мечеть в нескольких милях от Исфахана, у которой минареты раскачиваются.

Его замечание не могло ничего особенного сообщить донье ди Аранье; но вот для девушки… После посещения мечети они с Лайзалой поднялись на холм, на вершине которого находился зароастрийский Храм Огня. В пещере под ним они впервые испытали радость страстных объятий.

Говоря это, Роджер пристально смотрел на нее. Лайзала улыбнулась и ответила с тихим смешком:

– Действительно, это так. Ваш кузен сопровождал меня при осмотре той мечети, а потом мы поднялись на холм со многими пещерами, в которых живут отшельники.

Он был совершенно уверен, что девушка его правильно поняла. Но следующее препятствие, которое ему нужно было преодолеть, оказалось гораздо сложнее – ему необходимо было назначить ей свидание. Для этой цели он принес с собой маленькую, сложенную треугольником записку:

«Я приду к вам в сад в полночь и покричу совой. Жди меня там, если сможешь. Я тебя обожаю».

Однако передать ей послание было совсем не просто. Он надеялся, что принесут прохладительные напитки, и он сможет подсунуть записку под блюдо с печеньем и передать ей. Но когда принесли вино и печенье, то гостей обносил лакей, который остался прислуживать; таким образом, Роджер был лишен этой возможности.

Некоторое время они поговорили об ужасной дилемме, которая стояла перед бедным принцем-регентом: либо остаться в Португалии и быть свергнутым французами, или согласиться на защиту Англии и отправиться в Бразилию. После этого Роджер почувствовал, что оставаться долее означает показать себя плохо воспитанным. Если он хотел быть принятым в этом доме еще раз, он не должен находиться здесь с первым визитом более двадцати минут. В состоянии сильнейшего расстройства он поднялся, чтобы откланяться. Подсунуть записку в руку Лайзалы, когда он будет целовать ее, было невозможно, ведь они были на глазах у ее тетки, поэтому он и не попытался этого сделать.

Мгновение спустя его озарило вдохновение. Выглянув через высокое окно, он сказал:

– Какой красивый у вас сад. И беседка там вдали. Как очаровательно и романтично. Я готов поверить, что, если выйти туда ночью, можно будет увидеть тени прежних возлюбленных, назначавших там свидания.

Это был выстрел прямо в цель. Он и Лайзала были прежними возлюбленными, а мистер Роджер Брук, без сомнения, был призраком полковника шевалье де Брюка.

Через семь часов, закутавшись в длинный темный плащ и старательно упрятав свой белый галстук и часть лица под темным шелковым шарфом, Роджер приблизился к садовой стене. Он еще раз разведал все кругом после того, как вышел из усадьбы днем, и нашел место, где, взобравшись на крышу лачуги, можно было дотянуться до края их стены. По ту сторону стены росло большое раскидистое дерево. Потянувшись вперед, он схватился за его ветвь, поднапрягся и спрыгнул на землю.

Он крадучись пробирался вперед, пока сквозь цветущие кусты не увидел очертания дома. Огонь горел только в верхнем окне. Двигаясь очень осторожно, он проник за стену павильона, затем обогнул ее и подошел к веранде, перед которой росли лилии. Когда он ступил на веранду, доска под его ногой заскрипела. Затем послышался мягкий шорох шелковой одежды и быстрые, легкие шаги. От темной стены отделилась фигура. В следующий момент он держал Лайзалу в своих объятиях.

Он готовился немедленно дать ей объяснение своего трюка со сменой национальности. Но когда после первого долгого поцелуя он начал: «Я должен тебе сказать…» – она тихо прошептала: «Потом, потом» – и, вцепившись в его руку, потащила в павильон.

Внутри при серебристом свете луны он смог различить удобные плетеные кресла и небольшой диван. На нем девушка в ожидании его прихода разложила все подушки с кресел. Когда они снова слились в поцелуе, ее рука жадно скользнула по его телу, затем она упала на подушки. На ней был только длинный шерстяной халат, а под ним ночная рубашка. Задыхаясь от страсти, она распахнула халат и подняла рубашку до груди. Не менее разгоряченный Роджер расстегнул брюки и сбросил их на пол. Когда он склонился над Лайзалой, она обхватила его и потянула к себе. Они были охвачены одинаково слепой, исступленной страстью, которая настигла их тогда в пещере.

Когда все было кончено, они продолжали лежать, тесно прижавшись друг к другу, тяжело дыша, еще несколько минут, затем Лайзала оттолкнула Роджера, села, запахнула халат и сказала:

– О боже, как я скучала по тебе все эти два месяца! Как я счастлива, что ты поехал за мной в Лиссабон. Но теперь расскажи мне. Объясни мне эту необыкновенную тайну, как ты превратился в англичанина?

Еще немного задыхаясь, Роджер начал:

– Любовь моя, ты для меня как магнит для железа. Как я мог не последовать за тобой на край света? Но чтобы объединиться с тобой, мне пришлось использовать легенду из моей прежней жизни, о которой я тебе не рассказывал в Персии. На самом деле я англичанин и сын адмирала. Мой отец попытался определить меня во флот. Но я ненавидел даже мысль об этом, поэтому подростком сбежал во Францию. После долгих мытарств я поступил служить во французскую армию. Мне очень повезло, и я продвигался по службе. Я честно служил императору, но никогда не стрелял в своих соотечественников. Французы верили, что я француз из Страсбурга, но я несколько раз возвращался в Англию, у меня там много друзей. Конечно, они и не представляют, что я полковник французской армии, а свои долгие отлучки я объясняю тем, что имею привычку каждые несколько лет отправляться в далекие путешествия. Зная, что здесь происходит, я решил, что твой отец будет считать шевалье де Брюка врагом и откажется меня принимать. Поэтому после того, как я пересек Испанию и въехал в Португалию в качестве мистера Брука, я разыграл перед ним этот фарс с несуществующим кузеном.

– Что за необыкновенную жизнь ты вел! – восхитилась Лайзала, – и как умно с твоей стороны было придумать такой способ встретиться со мной.

Еще немного они поговорили о своих долгих путешествиях из Персии. Затем они снова любили друг друга, снова разговаривали, смеялись и снова занимались любовью. Было уже почти пять часов утра, когда они смогли заставить себя расстаться, радостно предвкушая новую встречу следующей ночью.

На следующий день Роджер долго спал, а в полдень совершил короткую прогулку в доки Белема. Они окончательно превратились в растревоженные ульи. Английские торговцы все пытались вывезти свои товары на любом судне за любую цену, а теперь и португальцы начали беспокоиться. Там стояли в ряд восемь кораблей, четыре фрегата, четыре шлюпа, около двадцати торговых суденышек, которые загружались в огромной спешке на случай, если принц-регент передумает и решит ехать в Бразилию.

После обеда, зная, что ему предстоит длинная ночь любви, Роджер лег спать на три часа, а затем в полночь он снова перелез через стену сада и в павильоне попал в объятия Лайзалы.

На следующий день, 25-го, он сел за весла шлюпки и приплыл на борт «Хайбернии», чтобы узнать, нет ли каких важных новостей. Сэр Сидней сказал ему, что получил сообщение о продвижении авангарда Жюно до Аленкера, находящегося всего в тридцати милях от Лиссабона. По его словам, французская армия, вместе с испанскими наемниками, находилась в ужасающем состоянии. Проливные дожди и недостаточное жизнеобеспечение в местности, по которой они продвигались, снизили их численность наполовину. Сотни человек утонули, форсируя разлившиеся реки, сотни погибли от недоедания и болезней. Но оставшиеся под предводительством Жюно, которого, без сомнения, подталкивал Наполеон, продолжали этот путь. По мнению адмирала, если у дона Хуана хватило бы мужества приказать своей армии дать французам отпор, даже не очень воинственная армия Португалии одержала бы победу над французами.

Роджер назвал Стренгфорда «ни на что не годным бесхребетным щеголем» за то, что тот уже несколько дней не делал попыток убедить принца-регента уехать за границу на одном из кораблей, оснащенных для путешествия в Америку. Но тем утром посланник под белым флагом отправился на берег, чтобы вручить ультиматум сэра Сиднея: «Или принц поедет в Бразилию, и Португалия подтвердит свой статус союзника Англии, или британский флот будет бомбардировать Лиссабон до тех пор, пока не превратит его в груду развалин».

Вернувшись в город, Роджер час провел в своей гостинице, затем отправился с визитом в дом Помбала. На этот раз маркиз был дома и вежливо принял Роджера, однако он пребывал в состоянии глубокого волнения. Он как раз вернулся из дворца в Келуше. Стренгфорд и министр иностранных дел д’Аранжу заперлись с принцем, в то время как толпа встревоженной знати заполонила коридоры и приемные. По всей видимости, принц еще не соглашается ехать, но, по крайней мере, его уговорили наиболее ценные из его сокровищ погрузить на корабль, объяснив, что их всегда можно перевезти обратно во дворец.

Тогда Роджер спросил, поедет ли маркиз вместе с принцем, если того все-таки уговорят ехать в Бразилию.

Ди Помбал нахмурился.

– Как вы можете об этом спрашивать, мистер Брук? Если дон Хуан поедет, то несомненным долгом всех членов его двора будет следовать за ним. На самом деле гораздо больше народа захочет его сопровождать, чем найдется мест на кораблях. Перед самым вашим приходом я собирался поехать в Белем, чтобы заранее заказать каюты для себя и семьи.

– Мудрая предусмотрительность, – согласился Роджер. – Я тоже собираюсь туда ехать, потому что за последние двадцать четыре часа положение англичан здесь сильно ухудшилось. Множество ваших чиновников, занимающих высокие должности, настроены профранцузски, они желают выслужиться перед Наполеоном, они начали буквально исполнять королевский указ. Арестовали нескольких известных британских граждан, поэтому я собрался съехать из гостиницы и вернуться в свою каюту на флагманском судне.

Маркиз тотчас же усадил Роджера в свою карету, и они вместе отправились в гавань. Утром Роджер уже решил, что пришло время принять приглашение сэра Сиднея, он собрал и упаковал все самое необходимое. По пути они с маркизом забрали его сумку в гостинице, но он оставил там огромный тюк своих вещей на хранение хозяину. Может статься, что ему придется вернуться в гостиницу, если принц окончательно откажется плыть в Бразилию. Затем вместе с маркизом они приехали в гавань и там расстались.

Оказавшись снова на борту «Хайбернии», Роджер узнал, что Стренгфорд еще не возвращался. Они с адмиралом некоторое время прогуливались по палубе, затем пообедали вместе. К десяти часам вечера Стренгфорда все еще не было, и Роджеру пришлось сойти на берег, чтобы не пропустить ночное свидание с Лайзалой.

Она уже ожидала его в павильоне и плакала. Обняв ее, он спросил, в чем дело, хотя уже догадался, что она ответит.

– Это ужасно, слишком ужасно, – простонала она. – Еще ничего определенного не известно, но мне кажется, что этот идиот дон Хуан все же решится поехать в Бразилию. А если это произойдет, отец и все мы тоже поедем. Сегодня утром он снял для нас каюты на барке «Нуниш». Уже прислуга принялась упаковывать наиболее ценные картины и другие вещи, чтобы отправить их на корабль. Но я отказываюсь разлучаться с тобой. Если я вынуждена ехать, то и ты должен поехать со мной.

Роджер покачал головой и нежно сказал:

– Нет, любовь моя. Я этого не сделаю. Я уже пожертвовал своей карьерой адъютанта Наполеона, когда дезертировал и кинулся за тобой в Лиссабон. Но ехать в Бразилию – это другое дело. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что это за страна. Города там маленькие и жалкие, окруженные джунглями, которые кишат всеми видами ядовитых змей; тропические болезни ежегодно убивают значительную часть населения. Никакой цивилизации, и все виды неудобств, включая ужасающую жару, по нескольку месяцев в год делающую жизнь невыносимой. Мы с тобой не будем там счастливы.

– Но мы будем вместе, – возразила она. – А здесь, что ты можешь предложить мне здесь?

Именно над этим вопросом раздумывал Роджер все последнее время. После того как семейство Помбал выехало из Исфахана, он предполагал, что, догнав их, будет просить руки Лайзалы, но потом оставил эту мысль, потому что понял, что маркиз никогда не согласится на это. Однако сейчас положение изменилось. Маркиз, без сомнения, дважды подумает, прежде чем тащить с собой в Бразилию дочь против ее воли, в то время как англичанин из хорошей семьи, с приличным состоянием, которого к тому же она любит, хочет на ней жениться. Роджер не сомневался, что сможет, если понадобится, объяснить Наполеону, почему он покинул миссию в Исфахане. Но, побывав на волосок от гибели на поле битвы в Эйлау, он вовсе не хотел подвергать себя риску в другой кампании. Он желал одного – обосноваться в Англии с красивой женой, Лайзалой. Поэтому он ответил девушке:

– Любовь моя, есть альтернатива. У меня замечательный дом в Ричмонде, недалеко от Лондона, и достаточно денег, чтобы обеспечить тебе всевозможные удобства. Я попрошу у твоего отца твоей руки.

Она раздумывала некоторое время, затем покачала головой:

– Нет, как бы я ни хотела стать твоей женой, я должна сказать «нет» такому плану. Возможно, Бразилия именно такова, как ты мне ее описал, но, когда там появится наш двор, все там улучшится, и жизнь станет терпимой. Сделать так, как ты мне предлагаешь, я не могу – ведь я буду навсегда разлучена со своей семьей, и я не думаю, что буду счастлива, живя в Англии. Я обожаю солнце, поэтому бразильская жара меня не пугает. Я не смогу привыкнуть к холодам и туманам в твоей стране, да и мысль о том, что я проведу остаток жизни в обществе иностранцев, приводит меня в ужас.

Роджер спорил с ней больше часа, но девушка стояла на своем, поэтому хотя бы на время он был вынужден оставить этот вопрос. Она была настолько поражена мыслью о предстоящем перевороте в ее жизни, что даже не была расположена заниматься любовью. После двух лихорадочных ночей у Роджера уже не было желания настаивать. Около двух часов ночи он оставил ее и поехал в сторону Белема по темным улицам, затем поднялся на борт «Хайбернии», чтобы поспать в отведенной ему каюте.

На следующее утро он позавтракал вместе с сэром Сиднеем и Стренгфордом. Посланник был в хорошем настроении, потому что его миссия частично оказалась успешной. Дон Хуан все еще отказывался уехать в Бразилию, но, по крайней мере, его убедили перенести свою резиденцию на флагман португальского флота, и это означало, что половина битвы уже выиграна. Заслугу в этом Стренгфорд целиком приписывал себе, хотя Роджер был уверен, что на самом деле решающую роль сыграла угроза адмирала обстрелять Лиссабон. Дон Хуан уступил только для того, чтобы спасти тысячи своих подданных от смерти, а столицу от разрушения.

Роджер провел тяжелый день, слоняясь по палубе корабля в постоянных раздумьях о своих проблемах. Прожив столько лет в центре мировых событий, в которых он к тому же активно участвовал, он приходил в ужас от того, что должен отправиться в захолустную Бразилию, чтобы вести там растительный образ жизни. Однако ему была невыносима мысль о разлуке с Лайзалой. Он понимал, что она чрезвычайно эгоистична. Ее заявление о том, что он должен дезертировать, чтобы приехать к ней в Лиссабон, в достаточной мере об этом свидетельствовало. Теперь же она ставит свои интересы выше его карьеры, ни в малейшей степени не заботясь о его будущем счастье. Однако она настолько его околдовала, что он не мог себе представить, что больше ее не увидит. Постепенно он пришел к решению, что можно сделать в этом случае только одно. Каким-то образом он должен ее похитить. И тогда ей ничего не останется, как выйти за него замуж.

Поздно ночью он спустился на берег и проделал свое обычное путешествие в ее сад, к павильону. Снова он пытался убедить Лайзалу позволить просить ее руки у ее отца, но она упрямо отказывалась. Тогда он сказал ей, что решил не ехать в Бразилию. На это она разразилась одним из своих бурных приступов гнева, заявив, что он ее вовсе не любит и не достоин той большой любви, которую она к нему питает. Ссора была довольно резкой, со слезами и упреками, но постепенно они это уладили и в состоянии высокого накала чувств отправились в страстных объятиях на диван, затем расстались оба без сил.

На следующий день, 27-го, принц-регент неохотно выполнил свое обещание – переехал на португальский флагман. Испугавшись, что его подданные могут ему воспрепятствовать в этом, он прибыл в гавань в простой карете, надеясь, что так его не узнают. Однако множество тюков и сундуков, набитых его ценностями, продолжали поступать на корабль в течение нескольких дней, что давно насторожило народ и открыло намерения принца. Его заметили сразу же, когда он вышел из кареты. В толпе не слышно было брани в его адрес. Люди лишь выражали горе по поводу того, что он должен их покинуть, скорбными взглядами и приглушенными стонами.

Стренгфорд, сэр Сидней и Роджер сошли на берег, чтобы присутствовать при этом событии. Сцена вызвала у них печальный вздох, так как на их глазах жена дона Хуана, которая настаивала, чтобы принц остался и вступил в борьбу, была силой погружена в лодку и отвезена на судно.

Одновременно с этим толпы представителей знати тоже грузились на корабли, среди них было семейство Помбал. Роджер сразу увидел их в шлюпке, идущей на веслах к кораблю «Нуниш», который стоял недалеко от берега. Он быстро раздобыл себе лодку и бросился вслед за ними. Когда Роджер поднялся на борт «Нуниша», он с удовлетворением заметил, что планшир торгового судна находится не слишком высоко над водой, так что можно прыгнуть в ожидающую тебя лодку без риска получить увечья, если только фал будет отвязан кем-нибудь.

Ди Помбалы были все еще на палубе – наблюдали, как поднимают их вещи. Роджер поклонился дамам, затем сказал, обращаясь к маркизу:

– Милорд, я пришел сюда, чтобы спросить у вас, могу ли я найти для вас что-нибудь в городе, что сделало бы ваше путешествие более сносным.

Ди Помбал поклонился в ответ.

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Брук. Однако я позаботился о максимальных удобствах для моей семьи, насколько это позволяет ограниченное пространство. К тому же остаются сомнения в том, что путешествие состоится.

– О да, сеньор, я знаю; поэтому я пока не прощаюсь с вами окончательно. Если его величество решится, адмирал узнает об этом за несколько часов до отплытия; у меня будет достаточно времени, чтобы пожелать вам попутного ветра и удачи в Бразилии.

Стоя неподалеку, Лайзала слышала этот разговор и грустно улыбнулась ему. Затем он еще четверть часа беседовал с ними, прежде чем отправиться на берег.

Тем вечером он сказал сэру Сиднею:

– Адмирал, здесь в Лиссабоне я находился по личному делу. Я безумно влюблен в португальскую девушку и хочу на ней жениться. Не стали бы вы возражать, если бы я привел ее сюда на борт, а затем отправился с ней в Англию на вашем корабле?

Адмирал улыбнулся:

– Вы неисправимы! Я припоминаю, что, когда мы вместе были в Акре, вы влюбились в турецкую принцессу. Так ведь? Конечно, если вы намереваетесь заключить более постоянный союз с некоей очаровательной португалкой, приводите ее на «Хайбернию», и мы постараемся сделать приятным ее путешествие с нами.

После обеда Стренгфорд отправился навестить принца-регента на его флагманском корабле. Принц все еще не решался отдать приказ отправляться в море и настаивал на том, что нужно дождаться развития событий. Когда посланник вернулся, адмирал набросился на него:

– Ветер меняется, и я не собираюсь стоять и ждать на подветренном берегу. Идите снова к нему завтра утром и скажите этому трусу, что, если к концу дня его корабль не пересечет отмели, я покончу с его флотом.

Удрученный Роджер нетерпеливо ждал на следующий день возвращения Стренгфорда после предъявления этого окончательного ультиматума дону Хуану. Когда посланник вернулся, он заявил, с трудом сдерживая гордость от достигнутого:

– Я не угрожал ему, мне удалось вежливо уговорить его довериться нам и выполнить договор, который он заключил с нашим правительством несколько месяцев тому назад. Он согласен завтра отплыть в Бразилию.

Услышав это, Роджер решил, что пришло время действовать. Он попросил сэра Сиднея дать ему вечером лодку, чтобы съездить на «Нуниш», и адмирал предоставил в его распоряжение командирскую шлюпку.

Когда она достаточно удалилась от «Хайбернии», Роджер вынул маленький мешочек с золотом. Позвенев монетами, которые были в нем, он сказал младшему офицеру, командующему шлюпкой:

– Я иду на «Нуниш», чтобы увезти оттуда португальскую девушку. Но может случиться, что ее друзья не захотят ее отпустить, так что может произойти стычка. Выполняйте мои приказы, и это золото будет вашим, вы поделите его с командой шлюпки.

Младший офицер усмехнулся и ответил:

– Ай-ай-ай, сэр. Мы вас поддержим и так, нам не помешают никакие прортугальцы.

Высадившись на «Нуниш», Роджер встретил на палубе многих придворных, гулявших и наслаждавшихся вечерним воздухом. Ди Помбала не было видно, но он вскоре увидел Лайзалу и ее дуэнью. Заметив его, Лайзала направилась вместе с дуэньей к фальшборту, около которого он стоял.

Роджер сказал ей торжественно:

– Я пришел, как и обещал, чтобы пожелать вам приятного путешествия. Желаю вам найти в Бразилии свое счастье.

С такой же торжественностью она ответила:

– Это очень мило с вашей стороны, но ничто не исцелит моего разбитого сердца. Не хотите ли вы в этот последний момент изменить свое решение и отправиться со мной?

Он покачал головой:

– Нет, дорогая Лайзала, я принял решение. Но может быть, вы измените свое и позволите мне увезти вас домой, в Англию?

Говоря это, Роджер сдвинулся немного вбок, чтобы можно было удобнее схватить ее, поднять над невысоким фальшбортом, крикнуть офицеру внизу, чтобы он был наготове поймать ее, и бросить ему девушку.

В этот момент она тоже слегка отодвинулась в сторону, подальше от фальшборта, сказав при этом:

– Увы, я не могу на это решиться. Но прежде чем мы расстанемся, давайте спустимся вниз и выпьем по стакану вина за будущую любовь, которая сможет развеять нашу взаимную скорбь.

Мгновение Роджер колебался, но, решив, что она позже вернется вместе с ним на палубу, чтобы проводить его, согласился.

Донья Кристина, до сих пор не подозревавшая об их страсти друг к другу, смотрела на них с неодобрением. Когда они повернулись, чтобы идти вниз, Лайзала резко крикнула ей:

– Останься здесь, старуха, и держи язык за зубами, или я выцарапаю тебе глаза!

Оставив дуэнью с открытым ртом, окаменевшей от страха, Роджер последовал за Лайзалой по лестнице вниз. Она вела его по коридору и, указывая на две расположенные рядом двери, говорила:

– Это папина каюта, а это тети Анны. – Повернув в узкий проход, она добавила: – Они очень удобные, и я могла бы получить каюту рядом с папиной, но я должна была бы делить ее с моей проклятой дуэньей, поэтому я предпочла очень маленькую, но подальше.

Открыв дверь, она поманила его внутрь. Это был всего лишь узкий закуток два метра на полтора. Там была одна скамья, под которой стояли сундуки Лайзалы. Над скамьей висел шкафчик. Она достала из него две фарфоровые кружки, наполненные вином. Протянув ему одну из них, девушка улыбнулась:

– Это самое лучшее, что я смогла сделать. Зная, что ты придешь со мной проститься, я отлила вина из папиной бутылки. Он открыл ее вчера вечером.

Подняв свои кружки, они выпили вино в молчании. Проглотив напиток и поставив кружку, Роджер спросил:

– Что это за вино? Я не могу узнать?

Она пожала плечами:

– Понятия не имею. Должно быть, папа захватил с собой только самые старые вина из своего погреба, наверное, это что-нибудь очень редкое. Но допивай. Мы не можем здесь долго задерживаться, а я хочу увезти с собой последнее воспоминание о нашей любви.

Они быстро допили вино и поставили кружки. Лайзала тихонько подтолкнула его и сказала:

– Ложись на скамейку, любовь моя. Я хочу сыграть роль мужчины и поездить на тебе верхом.

Они сомкнули объятия. Когда первый восторг прошел, она все еще не слезала с него, а хотела продолжить ласки. Но удовольствие пришлось отложить, потому что Роджер почувствовал непривычную слабость во всем теле. Когда он пришел в себя, она продолжала лежать на нем, прижавшись губами к его губам и яростно его целуя.

Прошло еще несколько минут, прежде чем она отпустила его из своих объятий. Лайзала скатилась со скамьи и быстро оправила свою одежду.

Он продолжал лежать, чувствуя головокружение. С внезапным смехом она выскользнула из каюты. Позвав ее хриплым голосом, он сумел сбросить ноги на пол. Затем Роджер услышал, как в замке повернулся ключ.

Поднявшись, качаясь, на ноги, он бросился к двери, споткнулся, упал у порога, сумел кое-как встать, снова упал на скамью, а затем потерял сознание.

Когда он пришел в себя, была кромешная тьма. У него была чудовищная головная боль, он ощущал отвратительный вкус во рту. Несколько мгновений он не мог вспомнить, где находится. А затем плавное движение корабля по волнам подсказало ему, что он в море. Память вернулась к нему. С бессильной яростью он понял, что Лайзала одержала над ним верх. Он плыл в Бразилию.

Глава 18 Страшное путешествие

Ярость Роджера была безгранична, когда он понял, что с ним произошло. То, что человека, почти не имеющего себе равных в организации заговоров, знающего множество тонких приемов для достижения своих тайных целей, так обманула и похитила девушка, было чудовищным ударом по его самолюбию. Однако через некоторое время негодование слегка улеглось благодаря чувству юмора, заставившему Роджера увидеть забавные стороны этого дела.

Но факт есть факт: его увозят в Бразилию, а это было не смешно. Несколько минут он ломал голову над тем, что он может предпринять, чтобы избежать такой нежелательной для него перспективы. Он не сомневался, что британские военные корабли будут эскортировать португальскую флотилию хотя бы первую часть пути, и, если ему удалось бы пересесть на один из них, он смог бы избежать этого нежелательного путешествия. Но он находится на португальском корабле, который сейчас, должно быть, далеко в открытом океане, и, поскольку погода ветреная, крайне маловероятно, чтобы кто-то согласился отвезти его в шлюпке с «Нуниша» на британское судно.

Соскочив со скамьи, он стал бешено стучать кулаками в дверь, надеясь привлечь к себе внимание, но скрип шпангоута заглушал удары, и, по-видимому, его никто не услышал. К его расстроенному состоянию добавилось чувство голода, и несколько следующих часов он провел сидя, как узник, на своей койке.

Только в шесть часов дверь открылась и в ее просвете появилась Лайзала. С тревогой оглядев его, она спросила:

– Ты сильно взбешен тем, что я тебя увезла?

Роджер с давних пор знал, что есть моменты, когда выгодно демонстрировать свой гнев, а есть такие, когда это может только принести вред. В данном случае никакое проявление гнева не могло приблизить его к берегу, и, поскольку он был теперь приговорен к длительному морскому путешествию, ссора с Лайзалой только усугубила бы его положение. Сдержавшись, он ответил с кривой гримасой:

– Как бы я ни относился к поездке в Бразилию, ты сыграла со мной злую шутку, похитив меня таким образом. Но поскольку ты тем самым еще раз доказала мне свою любовь, как я могу сердиться на тебя?

Улыбаясь, она сказала:

– Ты меня успокоил. Я также очень рада, что снотворное больше на тебя не действует. Когда я сделала это, я испугалась, что доза слишком велика. Я достала его из папиной аптечки, и мне нужно было угадать дозу. Теперь нам осталось только объяснить папе, что ты спрятался на судне, потому что хочешь сопровождать меня.

– Я спрятался? – нахмурившись, повторил Роджер.

– Ну да, конечно. Я не осмелюсь признаться, что заперла тебя в своей каюте. Мы должны ему сказать, что из-за любви ко мне и без моего ведома ты прокрался на борт и спрятался, чтобы тайно отправиться в море.

– А как я объясню, где я провел эту ночь?

– Это очень просто. Ты спал, спрятавшись между тюками с провизией на нижней палубе. – Говоря это, Лайзала провела рукой по своей растрепанной голове. – Только посмотри, в каком я виде. И чувствую себя ужасно. Пожалуйста, поднимись на палубу и покажись, а я за это время распакую часть своих вещей и приведу себя в порядок.

Не находя другого выхода из создавшегося положения, Роджер обнял ее и поцеловал, потом пошел на палубу. Там уже толпились сорок или пятьдесят человек, по большей части мужчины, которые мрачно глядели вдаль. Португальский берег уже скрылся из вида, и поблизости находились лишь другие португальские корабли, бороздящие волны тем же курсом, что и «Нуниш». В нескольких сотнях ярдов был виден фрегат под военно-морским флагом Великобритании. Роджер с тоской посмотрел на него. Но море было слишком неспокойным, чтобы он мог надеяться, что какая-нибудь лодка отвезет его на фрегат. Он всегда был плохим моряком и уже чувствовал тошноту. Но на этот раз он смирился с этим неприятным состоянием, потому что оно могло сократить его сложный разговор с ди Помбалом.

Вглядываясь в лица находящихся вокруг мужчин, он вскоре заметил маркиза, стоящего с группой других дворян прямо под полуютом. Когда Роджер направился к ним, Помбал увидел его и воскликнул с удивлением:

– Мистер Брук! Как вы оказались на борту «Нуниша»?

– Могу ли я поговорить с вами наедине, милорд? – с поклоном ответил Роджер.

Наклонив голову, маркиз отошел от компании и двинулся к подветренной части корабля, где было меньше народу. Когда он остановился, Роджер снова поклонился и сказал:

– Милорд, я должен вам сделать признание. Я страстно влюблен в Лайзалу и не смог перенести мысли, что никогда ее больше не увижу. Это заставило меня принять решение эмигрировать в Бразилию. Поскольку я принял это решение поспешно, у меня не было возможности как следует подготовиться к такому путешествию, поэтому вчера после полудня я поднялся на борт «Нуниша» и спрятался. Я хочу вас уверить, что мои намерения честны. Я ни в коей мере не являюсь бедняком, у меня значительное состояние, и я владею неплохой собственностью в Англии. Я прошу вашего позволения ухаживать за вашей дочерью.

Захваченный врасплох, ди Помбал изумленно смотрел на Роджера. Через мгновение он пришел в себя.

– Мистер Брук, я просто не знаю, что сказать. Покинув Европу таким необычным способом, вы ясно продемонстрировали свою преданность моей дочери. Однако я очень серьезно подхожу к проблеме выбора мужа для дочери. Единственное, что я пока могу вам позволить, – это сделать ее предметом вашего внимания.

На данный момент это вполне устраивало Роджера, углубляться в данную тему он пока не собирался, чтобы не возникло каких-либо осложнений. Быстро поднеся руку ко рту, он поклонился и сказал:

– Благодарю вас, сэр. А теперь… теперь я прошу вас простить меня, я должен вас покинуть, я чувствую себя совсем плохо. – С этими словами он повернулся и поспешил прочь.

В течение дня у Роджера было много поводов негодовать на то, что его вынудили предпринять это путешествие. Он узнал, что более 15 тысяч человек сопровождали принца-регента в изгнание – знать и чиновники с семьями и слугами. Все военные и торговые суда великого флота были перегружены сверх всякой меры. Только персоны высокого происхождения пользовались привилегией спать в тесной отдельной каюте, остальные спали, где могли: на палубе и под ней, в различных закоулках, постелив под себя свернутую одежду и подложив под голову вместо подушки порой единственный сундучок.

Он узнал, что накануне вечером флот чудом успел ускользнуть от французов. Жюно и его усталый, забрызганный грязью авангард вступили в Лиссабон, когда многие корабли все еще были на якоре. Французы даже помешали нескольким кораблям уйти, послав на перехват шлюпки с войсками, которые перебили дежурных моряков и взяли судна на абордаж.

Но дону Хуану на флагмане «Принсипе Реал» вместе с его главными министрами Антониу ди Аранху и виконтом ди Анадиа удалось улизнуть. Другие советники – маркиз ди Белас, дон Родригу ди Соза, герцог Кадавал и доктор Хосе Каррейра Пьеанку – находились на «Медузе» и так же, как и Помбал, были временно разлучены со своим сувереном.

На «Нунише» еще не был установлен распорядок. Когда в общей каюте подавалась еда в обычный обеденный час, протокол не соблюдался. Обычно грандам и их семьям предоставлялось неограниченное время, чтобы они могли спокойно съесть свой изысканный обед. Но здесь во время первой же трапезы дверь с шумом растворилась, затем произошла дикая свалка, и все начали хватать на свои тарелки еду с общих блюд, какие были поближе.

Роджер долго ломал голову над тем, где найти место для сна на переполненном корабле. Он пришел к капитану и предложил часть своего золота за разрешение устроить себе постель в ящике для флагов. Это был всего лишь закуток рядом с рубкой на полубаке, но, по крайней мере, там не было так ужасающе душно, как в переполненных общих каютах под палубой, а флаги представляли собой не самое неудобное ложе.

На следующее утро он предстал перед Лайзалой и ее тетей. Они не выразили удивления, потому что маркиз уже рассказал им о присутствии Роджера на борту. Ди Помбал только не обмолвился о том, что Роджер просил руки Лайзалы. По всей видимости, его многолетний опыт дипломата подсказал ему оставить этот вопрос открытым и ждать развития событий.

Через несколько дней жизнь на борту «Нуниша» вошла в нормальную колею. Ди Помбал и шестеро других грандов создали комитет, решения которого воспринимались остальными пассажирами как приказы. Появился список личного состава, в котором все были разделены на три класса: аристократия, буржуазия и слуги. Чтобы предотвратить неприглядную толкотню во время принятия пищи, были организованы три смены с часовыми интервалами. Полуют был отведен для знати, шкафут для обыкновенных граждан, а бак для прислуги. Были переписаны запасы провианта, и строго соблюдался рацион. Чтобы уменьшить жуткую скученность, пришлось тех, у кого не было своих кают, разделить на группы, которые по очереди проводили по восемь часов на палубе и по восемь часов внизу. Службы проводились каждый день в восемь утра и в четыре дня, так что любой мог принять участие в отправлении своего религиозного долга. Были установлены часы для игр и состязаний; грамотные и образованные составили общество читателей; проводились конкурсы по правописанию; те же, у кого были вокальные или музыкальные способности, помогали коротать вечера, давая уроки хорового пения или концерты. Знать развлекалась игрой в шарады и карты.

К тому времени, когда флотилия огибала африканское побережье, при замечательной погоде, скука и отчаяние людей, оторванных от их домов, понемножку улеглись. Но мало что можно было сделать, чтобы скрасить неудобство их кают, однообразие и недостаточность пищи и необходимость находиться в замкнутом пространстве большую часть суток.

Роджер утешался, как мог, обществом Лайзалы. Когда они сидели друг против друга по утрам, а иногда и после полудня, он учил ее разговаривать по-английски. Частые уроки позволили ей довольно быстро научиться говорить, и вскоре они смогли беседовать на такие темы, которые не должны были стать достоянием окружающих.

Но заняться любовью в условиях корабля они не могли. Днем и ночью в каждом уголке судна кто-нибудь находился или мог появиться в любой момент. Посетить девушку в ее каюте было бы неслыханным делом, потому что все время народ сновал по коридорам взад-вперед, и Роджер рисковал быть захваченным врасплох у ее каюты.

То, что они постоянно были вместе, держало его на грани эмоционального срыва, и Роджера это укрепило в его решении при первой возможности сбежать с «Нуниша», а не ехать в Бразилию.

Его надежды на это основывались на том, что все караваны кораблей, идущие в Южную Америку, заходят на Мадейру. Там они пополняют припасы – на борт берут фрукты, овощи и скот. Во время стоянки ему наверняка представится возможность сойти на берег, и, если английские корабли все еще будут находиться поблизости, он сможет договориться о возвращении домой на одном из них. В худшем случае он просто останется на острове до прибытия какого-нибудь судна, которое сможет захватить его в Европу.

В тот вечер, когда они увидели остров, Роджер почувствовал на душе тяжесть и особенно нежно беседовал с Лайзалой; он был ужасно расстроен мыслями о расставании. Но богатый опыт научил его тому, что рано или поздно все страстные привязанности – за исключением связи между ним и Джорджиной – перерождаются в не более чем теплые отношения. Роджер утешался тем, что через год или два он встретит другую женщину, чья красота и очарование зажгут в его душе огонь.

Но его тайному плану не суждено было осуществиться. Ночью разразился шторм. Он проснулся рано утром и увидел, что их «Нуниш» перекатывается на гигантских волнах, как щепка. Поскольку он всегда страдал от морской болезни, понадобилось всего четверть часа, чтобы его начало выворачивать наизнанку.

Когда наступил рассвет, Роджер чувствовал себя совершенно больным и, спотыкаясь, бродил по палубе. Дождь лил как из ведра, сокращая видимость меньше чем до сотни ярдов. Все паруса были опущены и свернуты, «Нуниш» с голыми мачтами летел по пенистым верхушкам волн, подгоняемый яростным ветром.

Роджер вернулся обратно в свой закуток и рухнул на кучу флагов. Его все время выворачивало, хотя внутри уже не осталось ничего. Однако с раздирающей душу болью его желудок продолжал сокращаться.

Придя в себя, он понял, что над ним склонилась Лайзала, оказавшаяся прирожденной морячкой. Девушка взяла его голову в свои руки, пытаясь как-то ему помочь. Но это не облегчило его мучений. Много часов подряд судно взбиралось на огромные волны, а затем падало, как перышко, в пропасть между ними. Одновременно оно совершало ужасные винтообразные движения, похожие на дрожь, вызывавшие у пассажиров стоны от нагрузки, которую они испытывали. Временами судно падало так глубоко, что все были уверены, что оно перевернется и пойдет ко дну. Когда Роджера бросало и катало вместе с судном на его ложе из флагов, он молил Бога, чтобы оно и вправду пошло ко дну. Он предпочел бы смерть продолжению тех невыносимых мучений, которые испытывал.

Время от времени он терял сознание, а когда оно к нему возвращалось, он снова начинал испытывать желудочные судороги, которые доводили его до полного душевного и телесного изнеможения.

Ураган продолжался три дня. Наконец яростное волнение моря утихло, волны превратились в крупную зыбь. Все еще в полубессознательном состоянии Роджер с помощью рук и коленей забрался на сундук и огляделся. «Нуниш» продолжал нестись с голыми мачтами, убегая от утихающего шторма. Он заметил, что у судна не хватает фок-мачты. Она была вырвана и приподнята над палубой на шесть футов.

Вокруг него на палубе лежали обессилевшие пассажиры, нелепо раскинувшись во сне, другие стояли, глядя перед собой пустыми глазами, прислонившись к фальшборту.

Постепенно некоторые из них приходили в себя, поднимались, качаясь, на еще неровной палубе и вступали в разговоры, делясь впечатлениями. От них Роджер узнал, что все пассажиры, за исключением нескольких членов команды, были поражены морской болезнью. Лишь очень немногие из кораблей флотилии смогли достичь Мадейры и укрыться в гавани порта Фуншал, но большинство кораблей были рассеяны по просторам Атлантики.

После полудня пассажиры, которые слегка пришли в себя, собрались под свинцовым небом на палубе, чтобы подкрепиться холодной пищей. Но когда они уже приготовились начать трапезу, многие не могли заставить себя есть. К неудобствам чрезмерной скученности, превратившей корабль в человеческий муравейник, теперь добавилась ужасная вонь от рвоты и испражнений.

Португальские офицеры и команда, которым помогали многие пассажиры, обладающие крепким здоровьем, сделали все, что могли, чтобы очистить палубы от нечистот, накопившихся за время шторма. Но прошла почти неделя, прежде чем исчезли следы ужасного зловония, вызывавшего у наиболее слабых пассажиров невольные приступы тошноты.

В течение нескольких недель после окончания шторма сильное волнение продолжало делать жизнь на корабле не слишком комфортабельной, но постепенно оно утихло, и восстановился распорядок, принятый до шторма. Тем временем несколько других судов, в том числе и военный корабль, нашли в море друг друга и образовали небольшой караван. Они обменялись сигнальными сообщениями, но никаких новостей о «Принсипе Реал», на котором плыл дон Хуан с семьей, так никто и не смог сообщить.

Каждый день они продвигались все дальше на юг, и вначале они радовались теплу и солнечному свету, но постепенно жара прибавляла им мучений. В помещениях под палубой нечем было дышать, поэтому толпы пассажиров сгрудились на юте, на шкафуте и на полубаке; мужчины и женщины, кто сидя, кто стоя, пытались ухватить хоть глоток свежего воздуха. Атмосфера накалялась. Там и тут возникали сердитые споры, резкие стычки, и временами дело доходило до драк, в которых пускали в ход ножи и дубинки.

Неделя за неделей продолжалось это адское путешествие. Непогода сменялась полосой спокойствия. Паруса провисали, а несчастные пассажиры страдали от солнечных ожогов. Дизентерия свирепствовала вовсю, к тому же не хватало припасов, и пришлось уменьшить норму воды и еды. Люди начали умирать каждый день от различных причин. Во время шторма многие получили ушибы и травмы, и им все еще приходилось залечивать свои переломы. У некоторых случился солнечный удар, а другие совсем сходили с ума от невыносимых условий существования и кончали с собой, прыгая за борт. Мало кто заботился о своем внешнем виде. Все мужчины отрастили бороды; у женщин волосы стали тусклыми и нечесаными, их платья превратились в лохмотья, а кожа на лицах шелушилась.

Наконец, вскоре после полудня 20 января, они увидели землю. Опустившись на колени, они принялись благодарить Бога, а затем жадно разглядывать берег. Сначала он показался им густой массой высоких деревьев, растущих прямо вдоль береговой линии, но, когда «Нуниш» подошел ближе, стал заметен просвет между кронами и небольшое скопление спрятанных за деревьями домов. Оттуда отошла целая флотилия лодок и двинулась навстречу португальцам.

Когда лодки приблизились, они разделились и направились по одной или по две к каждому кораблю каравана. Три из них подошли к борту «Нуниша»: два каноэ, управляемые индейцами – невысокими людьми с медным цветом кожи, гладкими черными волосами и разрисованными лицами. Третье судно – двухмачтовая парусная барка, на палубе которой находились трое мужчин в широкополых соломенных шляпах, грязных хлопчатобумажных рубахах и кожаных брюках. Один из них оказался португальцем, двое других – метисами.

Португалец поднялся на судно и представился как сеньор Педро Соза. Он сказал, что маленький городок называется Макоэ, а сам он занимается торговлей. Когда он узнал, что прибывшие являются частью большого каравана, с которым плывет принц-регент, чтобы поселиться в Бразилии, его восторгу не было предела. Но он замялся, когда они выразили свое желание высадиться. Макоэ, объяснил он, имеет всего дюжину белых жителей и, кроме хижин туземцев, только горстку домов; так что никаких возможностей принять должным образом тысячу или более человек с кораблей у них нет.

Однако стало ясно, что Рио-де-Жанейро, являющийся целью путешествия флотилии, находится всего в сотне миль к югу. Тем временем торговец обещал дать им большое количество свежих фруктов и овощей и столько кур и свиней, сколько его маленький поселок сможет найти. Он вернулся на свое суденышко, чтобы отправиться на берег и устроить все, что обещал.

Час или два спустя начали прибывать каноэ, нагруженные припасами. Их с восторгом принимали пассажиры, которые несколько недель были вынуждены довольствоваться скудным пайком из солонины и заплесневелых сухарей. При всем своем желании, Соза смог предложить совсем немного пищи для каждого из них, но тем не менее они наслаждались каждым куском с необыкновенным удовольствием.

Созу пригласили разделить с путешественниками эту трапезу. После обеда Роджер отвел Созу в сторонку и сказал:

– Сеньор, у меня очень срочное дело в Рио, которое больше не может терпеть проволочки. В данный момент ветер не благоприятен для движения на юг, поэтому, если бы вы могли продать мне лошадей и нанять проводника, я бы по суше добрался до города быстрее, чем морем. Что вы мне на это скажете?

Португалец колебался.

– Я мог бы удовлетворить вашу просьбу, но есть некоторый риск. Дорога плохая, и вы можете встретить недружественных индейцев.

– Я готов рискнуть, – ответил Роджер, – значит, когда вы отправитесь на берег, я поплыву с вами.

Затем он написал короткую записку Лайзале:

«Любовь моя, не беспокойся обо мне. Мы встретимся в Рио».

Сойдя вниз, он подсунул записку ей под дверь. Через час Соза спустился по веревочной лестнице на свой парусник. К удивлению всех, кто провожал его, Роджер последовал за ним. Улыбнувшись им и помахав рукой, он прокричал:

– Я решил вас опередить. Сеньор Соза пригласил меня провести ночь в его доме, таким образом, я первый увижу нашу новую родину.

Немного завидуя, пассажиры тем не менее приветливо помахали ему вслед.

Соза привел Роджера в длинный, низкий деревянный дом, который одновременно служил ему домом и магазином, где он выменивал у индейцев редкое дерево, шкуры аллигаторов и другие товары на яркие побрякушки. Войдя к себе, он пригласил для разговора одного из полукровок, и после того, как они выпили рог мате – которое Роджер нашел напоминающим плохой чай, – состоялась сделка. За две золотые монеты метис и индеец согласились проводить иностранца до Рио.

На следующее утро сразу после восхода солнца они пустились в дорогу, причем индеец ехал в сотне ярдов впереди, чтобы предупредить в случае нужды об опасности, а метис вел за повод мула, нагруженного провиантом и снаряжением для привалов.

Дорога была просто тропинкой, и по большей части она проходила по джунглям. Таких высоких деревьев Роджер никогда не видел. С их ветвей свисали гигантские лианы; пространство между стволами густо заросло гигантскими папоротниками и небольшими деревцами, увешанными незнакомыми фруктами; чаща представляла собой непроходимую зеленую стену. Высоко наверху кроны деревьев так густо раскинулись, что сплелись друг с другом, и, несмотря, на ярко сияющее солнце, на дороге царил таинственный полумрак. Воздух был влажный, и даже в тени вскоре стало невыносимо жарко.

Иногда на пути встречались мелкие речушки, и через некоторое время Роджер предложил остановиться и освежиться в одной из них. Но его спутники не позволили ему этого сделать, потому что в придачу к аллигаторам там водились мелкие рыбки пираньи, которые нападают на людей и объедают все мясо с их костей буквально за минуты.

Тишина, только изредка нарушаемая криком птицы или шорохом зверя в чаще, казалась давящей. Один раз они увидели ягуара, сидящего среди ветвей дерева, но метис спугнул его выстрелом из мушкета. С других деревьев вниз головой лениво свисали шестиметровые питоны, и, чтобы проехать мимо них, пришлось пускать лошадей галопом.

Гирлянды орхидей качались на изогнутых корнях деревьев, стаи пестрокрылых ара порхали над тропой с громкими криками, над кустами вились огромные бабочки. Но Роджер, истекая потом от жары, чувствуя себя так, как будто он находится в турецкой бане, измученный москитами и усталый от долгого сидения в седле, настолько страдал от всех этих неудобств, что ему было не до красот, окружавших его.

Они остановились, чтобы устроить привал и поесть на краю индейской деревни, обитатели которой были наполовину цивилизованными и вполне дружественными. В конце второго дня пути, к огромной радости Роджера, они въехали в предместье Рио. Было 23 января 1808 года, прошло восемь недель с тех пор, как он был неожиданно и против воли увезен из Лиссабона. Никогда в своей жизни, полной приключений, не испытывал он столь длительных лишений. Из-за морской болезни и плохого питания в течение всего путешествия он потерял и вес, и силу; после двухдневного перехода по лесу его лицо распухло от укусов насекомых. Он страдал от ожогов рук и шеи. Теперь же, наконец, он мог надеяться на перемены к лучшему, на возобновление удовольствий, которые Лайзала стремилась ему дать.

Его первым впечатлением от Рио была поразительная красота пейзажа. Широкая дельта реки, внутри которой расположился город, была такой прекрасной, что ее первооткрыватель Андре Гонсалвиш, поднявшийся сюда в первый день 1502 года, окрестил это место Риу ди Жанейру – Январская Река.

Безоблачное синее небо, отраженное в водах многочисленных протоков, придавало им небесно-голубой цвет. От воды поднимались склоны, поросшие ярко-зелеными пальмами и другой тропической растительностью. Местами горные отроги спускались к самому океанскому побережью. Отроги уходили вверх, к высоким холмам, за которыми в несколько рядов поднимались горные кряжи, вдалеке окутанные сиреневой дымкой.

Но когда они вступили в город, восторг Роджера быстро испарился. Он надеялся, что Рио окажется похожим на провинциальный испанский или португальский городок с обветшалыми предместьями, заселенными бедняками, но с широкой и просторной главной улицей, парадной площадью в центре, с несколькими красивыми домами на ней. Ничего подобного он там не нашел.

Единственная немощеная площадь, выходящая одной стороной на скалистый берег, была завалена мусором и отходами, и на ней не было никаких деревьев. Главная улица была грязной и узкой. Единственное более или менее значительное здание было дворцом вице-короля и представляло собой безобразный барак с узкими немытыми окнами, с облупившейся на стенах краской. Неподалеку находилась аркада Теллеса, зловонный проулок, по которому слонялась кучка испитых нищих. Другие улицы, отходящие от площади, были скорее переулками, вдоль которых стояли ряды высоких домов с зеленоватыми балконами и крутыми серыми крышами. Все нечистоты сливались в сточные канавы, которые изредка вычищались тропическими ливнями, но, поскольку последние две-три недели стояла ясная погода, улицы были переполнены нечистотами и помоями, выливаемыми туда прямо из окон домов. Вонь стояла неописуемая.

Проводник привез Роджера на единственный постоялый двор. Хозяин, француз по имени Филип, плотный и веселый мужчина, сердечно поприветствовал его и провел во вполне приличную, хорошо обставленную комнату. Роджер успел на ходу заметить, что кафе, которое размещалось в нижнем этаже, было чистым и светлым, и в душе поблагодарил Бога за то, что попал в маленький оазис цивилизованной жизни посреди невероятно убогого и грязного города.

Поблагодарив своего проводника и распрощавшись с ним и индейцем, Роджер дал им на дорогу щедрые чаевые, а затем попросил слугу принести наверх горячей воды, чтобы принять горячую ванну, и послал за цирюльником. За время путешествия у него выросла длинная борода. Теперь он ее сбрил, но сохранил бакенбарды. Он уже много недель не смотрелся в зеркало, а когда увидел себя, отметил, что рыжеватый оттенок, который он придал своим волосам в Лиссабоне, полностью исчез. Но никто на «Нунише», по-видимому, этого не заметил.

Затем он позвал хозяина, заказал бутылку самого хорошего вина и пригласил его выпить вместе с ним. Филип не имел ничего против, он принес запыленную бутылку мадеры и пригласил гостя в свою маленькую гостиную. Когда они уселись за стол, Роджер спросил:

– Хотели бы вы заработать очень много денег?

– Ну конечно, – француз развел руками и усмехнулся, – если только, сеньор, это законно. Даже неделя в местной тюрьме равносильна смертному приговору. Каждый новичок заражается там тифом, оспой или холерой, бедняги мрут там как мухи.

– Нет, это вовсе не противозаконно. Но я располагаю секретом, который сможет превратить вас через месяц в богача. И я готов поделиться им с вами, если вы согласитесь оказать мне услугу.

– Говорите ваши условия, сеньор.

– Они очень просты. Я намереваюсь обосноваться здесь и хочу снять меблированный дом не менее чем на год. Я понимаю, что вряд ли смогу найти хороший дом в этой дыре. Но он должен быть достаточно просторным, в шесть или семь комнат, и находиться не в самом городе, а где-нибудь на окраине. И хорошо бы, чтобы там был сад.

– Это не составит труда, если вы готовы хорошо заплатить.

– Я готов. Но я хочу, чтобы вы нашли мне его завтра.

– Завтра? – У француза брови полезли на лоб. – Это совсем другое дело. Нужно время, чтобы собрать сведения. К тому же люди здесь на редкость ленивы. Любой нотариус в Рио тратит на составление контракта не меньше месяца.

– Не сомневаюсь. Именно поэтому я предлагаю вам маленькое состояние, чтобы вы сделали то, что я хочу. У вас будет на это все утро, а в середине дня контракт должен быть составлен и подписан, так чтобы я немедленно вступил во владение. В противном случае сделка отменяется.

Филип задумался на минуту, затем спросил:

– Какова гарантия, что вы меня не обманете?

На мизинце левой руки Роджер носил прекрасное кольцо с бриллиантом. Сняв его, он бросил его через стол.

– Это ваша гарантия. Если вы потерпите неудачу, я верю, что вы мне его вернете.

Взяв кольцо, хозяин постоялого двора слегка кивнул:

– Как только я вас увидел, сеньор, я понял, что вы идальго; а таких немного в этом грязном городе, куда забросила меня судьба. Ваша спешка меня удивила, потому что это вам обойдется гораздо дороже, чем могло бы. Но не мое дело спрашивать, чем вызвана такая спешка. Можете на меня рассчитывать, я сделаю для вас все, что смогу.

Роджер приехал из Лиссабона с единственным костюмом, который был на нем, поэтому на следующее утро он отправился в город и купил множество всяческой одежды, довольно плохого качества, но это оказалось лучшее, что можно было найти.

Затем он совершил прогулку по городу и еще больше ужаснулся грязью и разрухой, которые видел на своем пути. Все было гораздо хуже, чем он представлял себе в самых мрачных видениях, хуже, чем он рассказывал Лайзале, пытаясь отговорить ее от этой поездки.

Единственное, что оживляло совершенно пустую главную площадь, – это фонтан, вокруг которого собиралась толпа негров-рабов, ждущих своей очереди, чтобы набрать воды в сосуды, которые они носили на голове. Ни в одном доме здесь не было воды. Неподалеку от дворца вице-короля стояла убогая маленькая церковь. Войдя в нее, Роджер увидел сразу несколько покойников. Они уже посинели и ужасно воняли. Это, безусловно, было источником распространения заразы, поэтому он поспешил прочь. Он уже заметил, что все, кого он встречал, носили на себе кресты, распятия и другие религиозные символы – оказалось, что население этого города очень религиозно, что в сочетании с невежеством было малоприятно.

Со стороны моря на площади находился рыбный рынок: прилавки, накрытые грязной и дырявой мешковиной, покрытые мириадами мух. Еще дальше располагался арсенал, и на якоре сзади него стояли несколько рыбацких лодок. Так как они были окрашены в яркие цвета, это добавляло еще один штрих к красоте дальнего плана. Но к десяти часам солнце палило так нещадно, что рубашка Роджера намокла от пота и прилипла к телу. Он вернулся в гостиницу.

В полдень вернулся Филип и сказал, что нашел нужный ему дом. Они поехали его смотреть в шаткой коляске, запряженной истощенным мулом. Это оказался просторный двухэтажный дом, стоящий сразу за городом, посреди двух акров сада и леса, на небольшой возвышенности. Это был скудно меблированный дом, нуждающийся в ремонте, но он был достаточно вместительным и подходил для целей Роджера. К тому же перед домом была большая веранда, с которой открывался великолепный вид на живописную бухту.

Домом владела бездетная вдова, как сообщил Роджеру Филип по дороге, которая осталась ни с чем и не могла сводить концы с концами. Она приняла их вежливо. Рабыня-негритянка принесла гостям кофе. Очевидно поняв из утреннего визита Филипа, что ей представилась возможность хорошо продать свою собственность и нанять себе более скромное жилье, женщина заявила, что все уже обдумала и не желает сдавать дом, а хочет его продать, и назвала сумму.

У Роджера еще оставались деньги в золотых монетах, но этого не хватило бы, чтобы купить такое имение. Однако он быстро понял, что, когда флотилия беглецов прибудет сюда, он сможет перепродать этот дом в десять раз дороже. Поэтому он сказал, что согласен купить его, если только леди немного сбавит цену и согласится принять оплату в рассрочку на двенадцать месяцев. Потом он извинился, добавил, что хочет еще раз оценить вид, открывающийся с веранды, и оставил Филипа (как они заранее условились) договариваться с хозяйкой.

На веранде он начал тревожно всматриваться в даль – флотилии не было видно. Отлично, ведь заключать эту сделку имеет смысл, лишь рассчитывая на их опоздание. К его облегчению, в гавани было всего одно торговое судно.

Через десять минут Филип вышел к нему и сказал, что ему удалось выторговать треть цены. Надо уплатить всего десять процентов, а остаток выплачивать каждый месяц. Несмотря на жару, они вместе с хозяйкой сели в коляску и направились в город к дому нотариуса.

Он уже готовился к сиесте и выразил огромное удивление, когда его попросили оформить сделку в такой спешке. Но Роджер настоял, предложив исключительно высокий гонорар за то, что тот составит контракт, связывающий стороны взаимными обязательствами. Роджер уплатил десять процентов золотом, вдова подписала бумаги. Она согласилась с тем, что Роджер уже вечером вступит во владение, а она позже вывезет кое-какие предметы мебели, которые ей были особенно дороги.

Оставив вдову с ее нотариусом, Филип и Роджер отправились в гостиницу. Пришла пора открыть обещанный секрет. Вскоре в Рио прибудет дон Хуан со свитой в пятнадцать тысяч человек. Без сомнения, цены поднимутся решительно на все товары. Все, что Филипу нужно, – сейчас же отправиться по лавкам и закупить все вино, которое он сможет найти. Доход будет огромным.

Пораженный, благодарный и глубоко взволнованный, Филип немедленно собрался и отправился закупать вино, запасы которого обернутся для него золотым дном. Роджер поднялся в свою комнату, удовлетворенный результатом своей экскурсии; насквозь мокрый от пота, он рухнул на свою постель.

Он снова вышел из гостиницы сравнительно прохладным вечером и направился к площади. Вокруг убогого фонтана собрались знатные люди города – оказывается, здесь был такой обычай. Многие из них сонно сидели в портшезах, обмахиваясь веерами и медленно потягивая фруктовые соки, разбавленные местным спиртом, которые им приносили черные рабы. Жара привела их в столь расслабленное состояние, что появление Роджера вызвало в них лишь слабый интерес. Когда приезжего стали расспрашивать о нем самом, он назвался англичанином, путешествующим для собственного удовольствия, рассказал, что корабль, на котором он прибыл из Европы, настолько потрепан бурей, что был вынужден бросить якорь в бухте Макоэ, чтобы срочно ремонтироваться. Роджер не переставая наблюдал за входом в гавань, полагая, что прибытия флотилии не придется долго ждать.

Наступила темнота, а корабли так и не показались. Лишь в половине седьмого на следующее утро Филип поднял Роджера сообщением о том, что флотилия приближается. В спешке одевшись, Роджер бросился на площадь и обнаружил, что там уже собралась половина города, а остальные постепенно стекались.

Рыбацкая лодка встретила флотилию вскоре после рассвета и немедленно вернулась в гавань с почти невероятной новостью, что принц-регент находится на пути из Португалии в Бразилию, чтобы обосноваться здесь насовсем. То, что его королевского величества не было ни на одном из кораблей, которые находились теперь всего в миле от берега, конечно, всех разочаровало, но тем не менее огромная толпа народа находилась в диком возбуждении.

Вице-король взошел на свою баржу, на которой обшивка из золотой фольги слегка потускнела, чтобы встретить высокопоставленных изгнанников, и привез на берег наиболее знатных из них, среди которых был ди Помбал. Роджеру пришлось десять минут продираться сквозь толпу навстречу маркизу. Увидев его, ди Помбал воскликнул весьма холодно:

– Неужели мистер Брук! Вы покинули нас в Макоэ без всякого объяснения, и мы спрашивали себя, что могло с вами случиться. По-видимому, вы решили нас опередить, поехав по суше.

Роджер криво улыбнулся:

– Именно это я и сделал, милорд. Я опасался, что вы найдете Рио далеко не самым приятным местом для жизни. Но я, по крайней мере, приготовил для вас приличное жилье.

Прошло еще два часа, прежде чем сошли на берег Лайзала, ее тетя и донья Кристина. С того дня, когда ее подопечная поднялась с Роджером на гору в окрестностях Исфахана, дуэнья всегда смотрела на него подозрительно и враждебно, но две другие женщины были рады его видеть.

Однако его больше позабавила их реакция, когда он повез семейство смотреть их новый дом. Они вежливо благодарили Роджера за его предусмотрительность и за то, что он нашел им жилье, но по их меркам дом показался им бедным, и они, очевидно, с трудом сдерживали досаду из-за отсутствия удобств.

Лишь вечером они смогли оценить услугу, которую он им оказал. Пока они отдыхали во время жары, он вернулся в гостиницу, чтобы забрать большой запас провизии, подготовленный для него Филипом, а маркиз отправился на берег, чтобы проследить за разгрузкой своего багажа. Помбал вернулся за час до Роджера и рассказал дамам об удивлении и разочаровании их компаньонов по путешествию, очутившихся в вонючем, нищем и полном заразы городе.

Вечер прошел за разбором вещей и устройством комнат. Это последнее занятие таило для дам множество неприятных сюрпризов: они обнаружили скудную и негодную кухонную утварь, твердые постели, рваные и ветхие простыни, а также огромных страшных пауков на потолке своих спален, в которых долгое время никто не жил. Но маркиз утешил их, сказав, что через несколько дней они получат все, что им требуется, – мебель, утварь, картины и все остальное, что они привезли из Лиссабона. За ужином под открытым небом они немного повеселели и наконец-то смогли осознать, что их путешествие окончено.

Спальня, которую Роджер выбрал для себя, находилась всего через дверь от той, которая предназначалась Лайзале, между ними была комната ее дуэньи. У Помбалов был утомительный день, поэтому они рано ушли спать. Роджер сдерживал свое нетерпение до полуночи, затем на цыпочках подошел к двери комнаты Лайзалы.

Она была освещена одной свечой, а Лайзала сидела на кровати и ожидала его. Страстным шепотом они обменялись приветствиями, затем в яростном исступлении занялись любовью. Это было необходимо им после ужасного воздержания, к которому они были приговорены все эти недели. Но оба были слишком слабы и усталы, чтобы снова предаться страсти. Они долго лежали обнявшись. Уже начинало светать, когда Роджер на цыпочках вернулся в свою комнату.

Через два дня после прибытия флотилии разнеслась новость, что дон Хуан с придворными 22 января бросили якорь в порту Бахиа, древней столице, в восьмистах милях к северу; другие корабли рассеянного бурей португальского флота прибыли в другие бразильские порты.

Несколько следующих дней часто шли проливные дожди, иногда по нескольку часов подряд, и болотистая почва за городом превратилась в топь, сделалась источником малярии. Тем временем несчастные изгнанники старались устроиться как можно лучше. Вице-король издал очень несправедливый указ, предоставляющий лучшие дома в городе португальской знати, и несчастные бразильские домовладельцы были вынуждены перебраться в трущобы. Другие богатые изгнанники, которые привезли с собой большие суммы денег, платили фантастические цены за дома из трех или четырех комнат. Многие продолжали жить на кораблях, если это было возможно, и только постепенно как-то устраивались.

Вновь прибывшие начали перенимать многие обычаи бразильцев, которые чаще всего диктовались ужасным климатом. Португальские богачи привезли с собой своих слуг, поваров и лакеев, все они были белыми. Здесь, в Бразилии, на такие работы нанимались иногда мулаты, но подавляющее большинство слуг были черными рабами. Те из изгнанников, которые могли себе это позволить, начали тоже покупать рабов.

Ди Помбал купил семерых: двоих, чтобы прислуживать в доме, четверых, чтобы работать на конюшне конюхами и кучерами большой неповоротливой кареты, которую купили дамам для выездов в город, и седьмого для охраны дома, чтобы не пускал нищих и бродяг.

Этого последнего звали Баоб, и он выделялся среди других рабов. Он был великолепным представителем своей расы – по его утверждению, он был сыном африканского вождя. Поскольку его привезли в Рио уже несколько лет тому назад, он прекрасно знал город и был необыкновенно умен. Согласно распространенному здесь обычаю, маркиз приказал сшить ему ливрею цветов герба Помбалов. Угрожающе размахивая своим жезлом, он демонстрировал свою форму дамам и выглядел весьма импозантно. Когда он был не очень занят, он свободно ходил по дому и всегда готов был оказать малейшую услугу, которая от него потребуется.

Когда португальские знатные семейства устроились в своих новых домах, они принялись наносить друг другу визиты и проводили часы, подкрепляясь освежающими напитками и обмениваясь горькими жалобами на жизнь. Роджер сопровождал семейство ди Помбал, когда они ездили с визитами, был даже на приеме у вице-короля. Так называемый «дворец» оказался под стать всему городу. Стесненный долгое время правительством в средствах, необходимых, чтобы поддерживать соответствующий высокому посту уровень жизни, вице-король испытывал лишения. Комнаты не ремонтировались несколько десятилетий, скудость обстановки бросалась в глаза: многие из диванов и кресел были в простых чехлах, чтобы не видно было, что гобеленовая обивка порвалась, а стены были покрыты пятнами плесени.

Тем временем Роджер почти все ночи проводил с Лайзалой. Во время путешествия они постоянно проводили время вместе, однако не могли позволить себе ничего, кроме поцелуя украдкой. Постепенно это сделало их раздражительными и придирчивыми. Но теперь, когда они питались хорошей пищей и совершенно отдохнули, восстановили силы, они наслаждались возобновлением своей страсти с такой же энергией и восторгом, как в тот первый вечер в Исфахане; пока у них не было оснований думать, что кто-нибудь из членов семьи или слуг подозревает об их связи.

31 января, на следующее утро после приема у вице-короля, Помбал остался наедине с Роджером после завтрака.

– Мистер Брук, вот уже несколько дней я собираюсь обсудить с вами одно соображение, которое пришло мне в голову, – серьезно сказал он. – Либо вы, либо я – то есть я и моя семья – должны уехать из этого дома.

Гром среди ясного неба.

Роджер мгновенно понял, что маркизу каким-то образом стало известно о его ночных визитах к Лайзале и что ему предстоят крайне неприятные четверть часа. Чтобы выиграть немного времени, он нахмурился и сказал:

– Милорд, я не понимаю…

– Это насчет ваших отношений с Лайзалой, – быстро проинформировал его ди Помбал.

Поскольку наихудшие опасения Роджера подтвердились, он решил, что не время сейчас выражать сожаления, склоняться перед обвинением оскорбленного отца, уместнее будет развязать войну во вражеском лагере. Со всем достоинством, на которое он был способен, Роджер твердо сказал:

– Ваше сиятельство уже давно было осведомлено о моей страстной любви к вашей дочери. Я сказал вам об этом на следующий день после отплытия «Нуниша» из Лиссабона, сказал также, что хочу жениться на ней. То положение, в котором мы теперь оказались, целиком ваша заслуга – виноват ваш отказ разрешить нам объявить о нашей помолвке. Вам нужно только дать свое согласие, и я буду счастлив назвать Лайзалу своей женой.

С мягкостью, которую при данных обстоятельствах Роджер счел поистине удивительной, маркиз отвечал:

– Мистер Брук, я согласен признать, что настоящая ситуация есть дело моих рук, так как, не дав согласия на помолвку, я не мешал вам сделать Лайзалу предметом ваших ухаживаний. Поскольку я знал, что вам обоим предстоит в течение многих недель находиться в тесных помещениях битком набитого корабля, я не видел возможности другого решения. Но теперь, когда мы обосновались здесь, в Бразилии, я не могу допустить, чтобы такая ситуация продолжалась. Тот факт, что вы с Лайзалой живете под одной крышей, ваше постоянное ухаживание за ней, ваше присутствие рядом везде, куда бы мы ни поехали, препятствуют моему стремлению устроить для дочери… пожалуйста, простите мне мои слова, но я должен прямо сказать… более подходящее замужество.

Удивление Роджера, вызванное сдержанностью ди Помбала, быстро сменилось облегчением. Последние слова его ясно показали: он не знал, что его дочь была любовницей Роджера. Он просто стремился найти ей супруга по своему расчету, а то, что красавец мистер Брук продолжал оставаться ее постоянным спутником, являлось серьезным препятствием для устройства более подходящего брака.

Облегчение, которое испытал Роджер, было лишь кратковременным. Он избежал едких упреков возмущенного родителя, но перед ним опять встала угроза быть разлученным со своей очаровательной Лайзалой. Нахмурившись, он спросил:

– Милорд, почему вы считаете меня неподходящим супругом для вашей дочери? У меня довольно значительное состояние, и я могу перевести свой капитал из Англии сюда законным путем, тогда как португальская знать здесь, в Бразилии, в настоящее время отрезана от источников своих доходов и останется в таком положении, пока император Наполеон будет оставаться хозяином континента. Что касается происхождения, то, как мне известно, немногие из ваших друзей выше меня по рождению. Я сын английского адмирала, и с материнской стороны в моих жилах течет благородная кровь. Моя мать была дочерью шотландского графа.

Взгляд ди Помбала мгновенно стал жестким, его голос резким.

– Да, вы так говорите, но где гарантии, что вы говорите правду?

– Милорд! – энергично запротестовал Роджер.

Маркиз раздраженно прервал его:

– Вы ведь не можете отрицать, что, когда мы впервые встретились, вы именовали себя полковником шевалье де Брюком?

Этот удар совершенно поразил Роджера своей неожиданностью, и он не мог полностью скрыть испуга, когда маркиз с перекошенным от гнева лицом ядовито продолжал:

– Смотрелись ли вы в зеркало недавно? Если да, то вы должны были заметить, что с того времени, как вы покинули Лиссабон, ваши волосы вновь приобрели свой естественный цвет. Тогда, благодаря прекрасному знанию английского языка, вам удалось ловко обмануть меня, выдав себя за своего кузена. Но вы не смогли изменить свою походку. Когда мы впервые встретились в Персеполе, вы определенно прихрамывали. Очевидно, вы приложили большие усилия, чтобы освободиться от этого недостатка, потому что, когда спустя три месяца мы встретились снова, хромота ваша была уже незаметна. Но в море на борту «Нуниша» вы были слишком больны, чтобы тщательно следить за своей походкой, и уже через неделю, проведенную с вами, я узнал правду. Если бы я все знал при нашей первой встрече, когда вы были на службе у корсиканского бандита, вы были бы повешены на рее. Я воздержался от действий потому лишь, что верил, что вы прибегли к этому обману, вдохновленный глубокой любовью к Лайзале. Может быть, сейчас вы говорите правду и обманывали вы в действительности Бонапарта. Как бы то ни было, я могу считать вас только беспринципным искателем приключений, и ничто не заставит меня отдать руку моей дочери такому человеку.

Под таким потоком ядовитых обвинений Роджер побледнел, а затем тихо сказал:

– Я благодарен вам, милорд, и ценю вашу воздержанность во время путешествия. Я клянусь своей честью, что на самом деле я англичанин, но я не отрицаю, что в прошлом, в течение многих лет, я служил императору. То, что я вынужден был делать это, не отягчает моей совести, и я с радостью вам все объясню.

– Мне не нужно никаких объяснений, – холодно прервал его ди Помбал. – В лучшем случае может оказаться, что вы шпион, а это настолько презренное ремесло, что всякий, кто им занимается, оказывается выброшенным из респектабельного общества. Когда вы сошли с «Нуниша» в Макоэ, я надеялся, что никогда вас больше не увижу. Потом мы поселились здесь, в Рио, и я узнал, какие усилия вы приложили, чтобы найти для нас это комфортабельное жилье, и я не мог заставить себя отвернуться от вас. Но теперь я не могу долее откладывать принятие мер по спасению будущего Лайзалы, а наше с вами постоянное общение мешает осуществлению моих планов. Теперь вам остается только сказать, готовы ли вы освободить дом, или я должен найти другое жилье для себя и своей семьи.

С сожалением Роджер признался сам себе, что потерпел полное поражение. Угасла всякая надежда жениться на Лайзале или остаться здесь ее тайным любовником. Он встал, поклонился и сказал:

– Милорд, мне легче найти жилье для себя одного, чем вам для четверых членов семьи и для ваших слуг, и я очень хочу, чтобы леди продолжали жить в относительно комфортных условиях, как здесь. Однако я должен объяснить, что уплатил только задаток за это имение, и вы, без сомнения, согласитесь освободить меня от дальнейших выплат.

– Безусловно, – немедленно ответил маркиз. – Я привез из Португалии крупные средства. Дайте мне посмотреть подробные отчеты. Я возьму на себя ответственность и за покупку, и за возмещение тех расходов, которые вы сделали. Более того, я хочу, чтобы вы поняли, что не испытываю мстительных чувств по отношению к вам. Я никому не открою, что вы вели двойную жизнь, и когда мы встретимся в будущем, что вполне возможно, если вы останетесь в Рио, то встретимся как знакомые, которые просто решили, что им не стоит жить под одной крышей.

Роджер снова поклонился.

– Я благодарен вам за это, милорд.

Поскольку он был сильно обеспокоен тем, как достать денег для очередного взноса за дом, для него было большим облегчением освободиться от этой обязанности. Но он едва успел осознать это, когда ди Помбал нанес следующий удар:

– Вы, конечно, согласитесь, что формальное прощание будет очень тяжело для Лайзалы, поэтому лучше будет, если вы уедете отсюда сегодня днем, не дав никаких объяснений. Позже я скажу ей, что после разговора со мной о ее будущем вы решили, что вам лучше уехать и не компрометировать ее более своими знаками внимания.

Для Роджера это означало, что он будет лишен последней ночи со своей любимой, лишен возможности рассказать ей о том, что произошло на самом деле, и что ее отец, узнав в нем полковника де Брюка, убил всякую надежду на их женитьбу. Но поскольку он не мог обсуждать это с маркизом, он не видел другого выхода, как согласиться.

Он поднялся наверх в бешенстве, упаковал свои вещи в два небольших кофра, затем сел написать записку Лайзале. В этой записке он сообщил ей причину своего отъезда, пообещал, что сделает все, что в его силах, чтобы найти способ видеться тайно, и поклялся в вечной преданности. Теперь нужно было незаметно доставить ей эту записку. Когда он относил свои чемоданы в конюшню, он наткнулся на великана-негра по имени Баоб, и ему пришло в голову, что этот новый работник заслуживает гораздо большего доверия, чем те слуги, которых маркиз привез с собой из Португалии. Поэтому он отдал Баобу письмо вместе с чаевыми и поручил ему незаметно передать это послание Лайзале. Черный слуга в разноцветной одежде с веселой улыбкой принял это поручение.

Часом позже Роджер откупорил бутылку вина вместе с Филипом. Гостиница была набита битком, но француз, желая в какой-то мере отблагодарить Роджера за свое теперешнее процветание, немедленно выдворил постояльца, занимавшего прежнюю комнату Роджера, чтобы Роджер мог поселиться в нее на любой срок, и обещал предоставить ему раба в качестве личного слуги.

На следующее утро Баоб явился с запиской от Лайзалы. Записка была короткой, но очень трогательной:

«Я совершенно обезумела от горя. Я готова убить отца за то, что он выгнал тебя. Ты должен найти способ приходить ко мне по ночам. Ты должен. Ты должен».

В десять часов этой ночью Роджер находился около ее дома, обдумывая возможные способы проникнуть в спальню Лайзалы. Он уже знал, что, как и в любом другом доме в Рио, тяжелые двери были надежно заперты на засов, а окна нижнего цокольного этажа закрыты ставнями, чтобы оградить жильцов от бесчисленных воров и полумертвых от истощения, отчаявшихся нищих, которыми кишел город. Если бы комната Лайзалы была во фронтальной части дома, он мог бы забраться к ней через веранду. Но ее комната и комната доньи Кристины находились на задней стороне, там не было даже вьющихся растений, за которые он мог бы зацепиться, чтобы вскарабкаться на стену. Ее окно было на высоте по меньшей мере пятнадцати футов над землей, и потому было ясно, что добраться до него можно только с помощью лестницы.

Уныло бродил Роджер вокруг дома, потом вокруг пристроек. На чердаке над большим амбаром, на тонком слое редко сменяемой соломы, спали рабы, и никаких предосторожностей не было принято, чтобы туда не могли проникнуть десперадо, то есть нищие бродяги, доведенные до отчаяния. Дверь амбара была немного приоткрыта, так что Роджер вошел внутрь. Света от звезд ему как раз хватило, чтобы разглядеть длинную лестницу у стены, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, как она тяжела. Поднять ее один, без помощи, Роджер не сможет.

Пересекая двор снова, он увидел, что окно Лайзалы слабо освещено. Очевидно, она ждала его, но не думала, что он придет так рано. По-видимому, она прислушивалась очень чутко и уловила звук его осторожных шагов, так как занавеска была мгновенно отдернута в сторону, и девушка высунула голову из окна.

– Роджер, Роджер, моя любовь, приди ко мне, – прошептала она.

– Я не могу, – ответил он ей тоже шепотом. – Как я заберусь без лестницы? А лестница в амбаре слишком тяжела, я не могу ее поднять. Ты должна спуститься и открыть мне дверь.

Она покачала головой:

– Нет. Ты так же, как и я, знаешь, каковы эти засовы, решетки, цепи на дверях. Если я буду открывать, то будет столько шума, что меня безусловно услышат.

В эту минуту раздался скрип плохо пригнанного дерева, и донья Кристина открыла свое окно. Роджер только успел нырнуть за фургон, стоявший во дворе, как послышался высокий голос старой дамы:

– Что это? Кто здесь?

Лайзала убрала голову из окна и быстро задула свою свечу. Роджер затаил дыхание, скрючившись за фургоном. Минуты шли. Тишина становилась тягостной. Наконец дуэнья решила, что ей послышалось и во дворе никого нет, хрипло кашлянула и закрыла окно. Прежде чем шевельнуться, Роджер медленно досчитал до тысячи, потом на цыпочках вышел из своего убежища.

На следующий день Баоб принес еще одну записку от Лайзалы. В ней она умоляла Роджера придумать какой-нибудь способ приходить к ней, осыпала проклятиями своего отца.

В ответ Роджер написал, что попасть к ней он сможет лишь в том случае, если она достанет веревочную лестницу или веревку с узлами и спустит ее из окна, чтобы он мог забраться наверх. На следующий день она написала, что он должен ясно понимать, что ей не под силу достать веревку. А если это получится, то как спрятать ее? Он должен изобрести какой-нибудь другой способ попасть к ней.

Он часами размышлял, пытаясь решить эту задачу, но не мог придумать никакого другого способа. В своей записке он так ей и написал, закончив уверениями, что он разделяет ее отчаяние и что его преданность неистощима.

На этом их переписка на время закончилась, и он тщетно пытался примириться со своим несчастным положением. Иногда они встречались в домах их общих друзей, но у них не было возможности обменяться хоть несколькими словами так, чтобы не слышали окружающие. В этих случаях ее огромные рыжевато-карие глаза настойчиво упрекали его, но он мог ответить на ее взгляды лишь почти незаметным пожатием плеч и робкими, беспомощными жестами.

В феврале наступил Великий пост, и вспышка религиозного фанатизма охватила все население Рио. Ежедневно проходили процессии, в которых сотни людей шли за священными реликвиями святых, иные ползали на коленях по земле, публично бичевали себя, жертвовали свои последние деньги, которыми ненасытное духовенство набивало свои сундуки.

С рассвета до сумерек большой храм Канделябр и все прочие церкви были набиты верующими, бившими себя в грудь и молящими об отпущении их грехов. Из любопытства Роджер посетил несколько церквей, но ему там становилось дурно – он не выносил зловония, которое там царило. Дело в том, что в Рио не было кладбищ. Всякое важное лицо хоронили под полом или в углублениях в стенах церкви. Вследствие высокого уровня смертности во всех церквах часто совершались погребения, и иногда камни после погребения укладывались не очень надежно, так что ужасное зловоние от гниющих трупов проникало в обитель, где совершалось богослужение. Рабов и нищих, умерших в канавах, не хоронили вовсе. Их трупы просто небрежно обвязывали соломой, бросали в тележки и сваливали в поле за чертой города. Громадные стаи стервятников набрасывались на них и за несколько часов подчистую уничтожали все до костей.

Однажды Роджер поехал посмотреть невольничий рынок в Валлонге. Этот рынок находился в длинной, узкой долине между двумя лесистыми холмами, один из которых оканчивался высоким утесом, отвесно спускающимся к сверкающему морю. На нем стояла маленькая, просто оформленная капелла Божией Матери и находился большой товарный склад, на который сгоняли живой человеческий груз из Африки после уплаты налога королевской власти.

Страдания несчастных во время длинного морского путешествия были так ужасны, что чудом надо было считать, если кто-нибудь из них выживал. По три сотни и более невольников помещались в трюмах небольших кораблей, и они лежали там неделями, связанные, обездвиженные. Чтобы уменьшить опасность мятежа, их намеренно доводили до полумертвого состояния. Но даже и в этих условиях по временам их охватывало желание протестовать: группы этих людей, шатаясь, вставали на ноги, затем, плача, ругаясь и проклиная, били своими наручниками по железным решеткам, в которых они были заперты. Это неистовство продолжалось, пока трюм не превращался в пронзительно визжащую массу мужчин и женщин. Но их надежды на освобождение неизменно рушились. Дюжина матросов из команды спускалась к ним и давала залп за залпом картечью в обезумевшую толпу негров, убивая одних, раня других.

Раненые, конечно, скоро умирали от необработанных ран, и это приводило остальных к послушанию. Когда оставшихся в живых сгоняли на берег, их тела напоминали живых скелетов, едва способных ходить, их ребра торчали под натянутой кожей. В течение многих недель их держали на грязных товарных складах, все еще закованных в кандалы, до тех пор, пока они не прибавляли в весе настолько, чтобы их можно было продать. Их желудки, больные от многонедельной голодовки, были неспособны удержать то количество кукурузной каши, которое им насильно скармливали, и выбрасывали свое содержимое. Лежа в своей рвоте и экскрементах, рабы постепенно все же набирали вес до той нормы, когда они могли считаться годными для продажи на аукционе. Роджер думал, что их последние дни вряд ли будут менее страшными. В южных штатах Америки существовал обычай: когда рабы, занятые на уборке хлопка, становились слишком старыми, чтобы работать в поле, им разрешали просто сидеть на солнышке и давали достаточно пищи, чтобы поддержать их существование. Но здесь, в Бразилии, все было не так. Когда рабы, по болезни или по возрасту, становились обузой для своего хозяина, их просто выгоняли, чтобы они сами заботились о себе. В течение года или двух они еще влачили свое жалкое существование, прося подаяние на улицах, а затем, неспособные по старости или по болезни вести такую жизнь, умирали, как бродячие собаки, и ханжи, прихожане так называемых христианских церквей, не удостаивали даже взглядом мертвые разлагающиеся тела этих отбросов рода человеческого. Если бы Роджер был менее рационален, то, впечатленный картиной такой жестокой бесчеловечности, он пошел бы в капеллу Святой Девы и разбил бы ее икону за то, что она допускает такие зверства. Однако, утратив уже давно веру в Бога и научившись управлять своими эмоциональными порывами, Роджер поехал обратно в Рио, страдая от бешенства и отвращения.

В конце месяца пришли новости, вызвавшие в коммерческих кругах Рио безумный восторг. В течение трех веков Бразилия, как колония Португалии, имела право продавать свои товары только метрополии, а Португалия могла потребить лишь ограниченное количество ценных товаров, поставляемых Бразилией. Под либеральным влиянием Хосе ла Сильва Лисбоа, виконта де Каиру, принц-регент издал указ, открывающий бразильские порты кораблям всех стран. Еще одним поводом для радости было то, что дон Хуан покинул Бахиа и был на пути в Рио, который собирался сделать своей постоянной резиденцией.

Тяготы Великого поста закончились, и все предвкушали карнавал, обычно следующий за постом и продолжающийся много дней. Город превратился в бедлам. Знать вернулась в свои дома. Узкие улицы заполнились танцующим, смеющимся народом. Шелковые и сатиновые наряды, которые обычно рабам запрещалось носить, раздаривались им. Выбранных народом королей и королев фиесты несли высоко на качающихся паланкинах, медленно прокладывая им дорогу через толпу. Их сопровождали барабанщики, трубачи и трещоточники. Кругом царил веселый беспорядок. Драгуны вице-короля были бессильны остановить даже самые смелые выходки. Шатаясь от выпитого вина, негры не повиновались своим хозяевам, вламывались в лавки, весело спаривались со своими подругами в канавах. Сатурналия продолжалась несколько дней, затем она немного утихла, чтобы возобновиться 7 марта, в день прибытия дона Хуана и его двора в сопровождении многих тысяч других изгнанников. Принц был принят с безграничным энтузиазмом. Все окна в городе светились всю ночь. На следующее утро сотни мертвецки пьяных лежали и храпели там, где упали, даже в аллеях, прилегающих ко дворцу вице-короля. Громадная орда больных, увечных и нищих набрасывалась на лежащих, как стая хищных птиц, чтобы поживиться несколькими монетками или безделушками, которые у них еще остались.

С самого начала Роджер решил, что цивилизованному человеку невозможно иметь постоянный дом в Рио. За неделю, что он прожил под одной крышей с Лайзалой, он многое обдумал – правда, тогда он еще полагал, что ее отец согласится на их свадьбу. Теперь надежда на это была разбита, и даже его изобретательность не помогла ему найти способ видеться с девушкой и оставаться ее любовником.

* * *

Многие недели прошли с тех пор, как они последний раз занимались любовью. Было очень маловероятно, что когда-нибудь у них будет возможность осуществить это еще раз. Отвратительный город, с бесконечным звоном церковных колоколов, каждый час призывающих одурманенное религией население в церкви на службы, отвратительные оргии, которые происходили последние две недели, в конце концов заставили Роджера принять решение отправиться обратно в Европу, как только представится возможность, а значит – забыть Лайзалу. Возможность появилась 20 марта, с приходом британского фрегата «Фантом». Роджер дал капитану время сойти на берег и представиться португальским властям. Затем на следующее утро он сам приплыл на фрегат. Командиром фрегата был капитан Джексон, и, к радости Роджера, оказалось, что в восьмидесятых годах Джексон служил в Карибском море гардемарином под началом отца Роджера. За бутылкой белого сухого вина с Канарских островов они беседовали об адмирале и о прочих делах.

Капитан Джексон привез почту от мистера Каннинга здешнему министру иностранных дел и должен был вернуться в Англию, получив ответ. Он охотно согласился взять с собой Роджера. «Фантом» покинул Портсмут 10 февраля, и с тех пор больших изменений в ситуации на континенте не произошло. Жюно быстро покорил Португалию, и Наполеон продолжал совершенствовать свою «континентальную систему». Им было создано в 1802 году в Северной Италии королевство Этрурия, кукольное государство для дочери Карла VI Испанского. Этой зимой он деспотически захватил это государство и передал его Италии, которой в то время управлял его пасынок Эжен Богарне. Затем в январе, когда папа стал настаивать на поддержании нейтралитета и отказался закрыть свои порты для британских судов, император послал войска, чтобы захватить Рим.

Зная медлительность португальцев, не следовало ожидать, что ответ на послание мистера Каннинга придет хотя бы через неделю, поэтому капитан Джексон сказал, что, когда ответ будет получен, он сейчас же даст Роджеру знать и таким образом предупредит его за несколько часов до того, как «Фантом» будет готов к отплытию.

К концу недели Роджер начал размышлять о том, как поступить с Лайзалой, как объясниться с ней. Если бы была возможность организовать тайное свидание, он, безусловно, сделал бы это, но явиться к ним в дом и говорить при Помбале он не мог – неожиданное объявление о его предстоящем отъезде может привести к весьма нежелательной сцене в присутствии ее семьи. И в конце концов он решил написать письмо и поручить Баобу передать его Лайзале.

На следующее утро, размышляя об этом наверху в своей комнате, он приводил себе следующие соображения, мотивируя свой отъезд из Рио: отсутствие перспективы для них стать опять, хотя бы на время, близкими и – что было вполне справедливо – невозможность для него, проведшего всю свою жизнь в центре больших событий, обречь себя оставаться в изгнании в таком мелком, незначительном окружении. Он собирался уже погоревать о том, как много значила для него ее любовь и как он будет всегда помнить о ней, когда пришел Мобо, раб, которого Филип назначил Роджеру в качестве личного слуги, и сказал, что Баоб находится внизу и хочет его видеть. Отложив письмо в сторону, Роджер велел Мобо спуститься и привести Баоба наверх. Войдя в комнату, огромный, нарядно одетый негр низко поклонился и, как и ожидал Роджер, передал ему письмо от Лайзалы.

Сломав печать, Роджер открыл и прочел письмо. К его ужасу, она писала о том, что беременна, и умоляла о помощи. Она сделала все, что могла придумать, чтобы прервать беременность, но ей это не удалось. Скоро донья Кристина и тетя Анна увидят, в каком она положении, и скажут ее отцу. Судьба девушек из хороших семей в таких обстоятельствах была предопределена обычаем. Ее ребенка у нее возьмут, и она будет принуждена постричься в монахини. Смириться с перспективой провести остаток жизни в монастыре было выше ее сил. Уж лучше она убьет себя, покончит жизнь самоубийством. Он был ее единственной надеждой. Он должен как-нибудь забрать ее из этого дома и увезти в какое-нибудь далекое место, где она могла бы родить своего ребенка, и потом они могли бы жить счастливо вместе.

Голова Роджера пошла кругом. На минуту он представил себе, какое существование ожидало Лайзалу в монастыре: посты, покаяние, постоянное ощущение дискомфорта от грубой одежды, кровати с твердой доской вместо пуховика, изнуряющие службы, необходимость становиться на колени на холодные камни в капелле по нескольку раз в день. Он не мог, конечно, покинуть ее, когда девушку ждала такая участь. И она носила его дитя. Наученный жизненным опытом, он всегда очень тщательно принимал все возможные меры предосторожности, но, очевидно, что-то упустил в одну из тех первых ночей в Рио, когда усталость после их тяжелого путешествия привела к потере бдительности.

Как увести Лайзалу из ее семьи – вот задача, которая, казалось, не имела решения. Он мог только благодарить Бога, что в гавани стоит британский корабль. Если бы ему удалось доставить Лайзалу на борт корабля, то он мог быть уверен, что капитан Джексон взял бы ее вместе с ним в Англию. Но как это сделать?

Если бы леди из семьи ди Помбал совершали частые прогулки в город, он мог бы нанять банду десперадо, чтобы они похитили Лайзалу, но, насколько ему было известно, дамы не покидали своего дома с самого начала этой ужасной фиесты. Их вывозили из дома только раз – на прием к министру иностранных дел, и когда снова это случится – неизвестно. А тем временем «Фантом» мог сняться с якоря. Чтобы быть уверенным, что Лайзала отплывет вместе с ним, он должен был предупредить ее в течение сорока восьми часов.

Оставалось только одно средство. Он должен похитить Лайзалу из ее дома. Он уже давно напрасно ломал голову над тем, как проникнуть в ее комнату. Это можно было сделать, только притащив тяжелую лестницу. А для этого нужна была помощь. Его первой мыслью было взять с собой Мобо, но вскоре он выбросил это из головы. Негр был способен только чистить его платье и выполнять небольшие поручения. Как товарищ в опасном предприятии он оказался бы скорее обузой, чем помощником. Наказания для рабов, нарушающих закон, были настолько ужасны, что они не стали бы делать этого без крайней необходимости. Если до его тупого, темного мозга дойдет, что его используют в каком-нибудь нелегальном предприятии, он первым делом попробует удрать. Хорошо еще, если наткнется на один из бесчисленных лагерей беглых рабов, пытающихся выжить в глубинах джунглей.

Оглянувшись, Роджер остановил свой взгляд на Баобе, который молча стоял у порога, ожидая, нужно ли ему будет отнести Лайзале ответ на ее письмо. Баоб был человек совершенно другого типа, чем Мобо. Он был смышлен, уверен в себе и хорошо знал планировку дома ди Помбала.

Кроме того, он уже брал деньги за доставку секретной корреспонденции от Роджера к Лайзале.

После недолгого раздумья Роджер спросил его:

– Хотел бы ты заработать достаточно денег, чтобы купить свою свободу?

Зубы черного великана цвета слоновой кости сверкнули, и он отвечал на неправильном португальском:

– Да, лорд. Для таких дел я ваш человек.

Роджер кивнул.

– Тогда скажи сеньорите Лайзале, чтобы она ничего больше не страшилась. Я буду действовать так, как она просит. Попозже сегодня, примерно между семью и девятью часами, вернись в город и встречай меня на берегу, возле сквера.

Глубоко поклонившись, негр сказал:

– Будет сделано, лорд, – повернулся и стал спускаться по лестнице.

Продумывая все возможности, Роджер не мог решить, благоприятно ли для него это неожиданное развитие событий или нет. Мысль о том, что он снова будет обладать Лайзалой после стольких недель одиночества, когда он был лишен этой возможности, была так соблазнительна, что сердце его билось чаще, когда он думал об этом. Но он был почти вдвое старше ее, а она была очень сексуальна. На самом деле ее сексуальность была почти нимфоманией, почти болезнью – он знал это. С тревогой спрашивал он себя, сможет ли в течение долгого времени удовлетворять ее страстные желания. Кроме того, хотя в качестве товарища она была очаровательна, он знал, что девушка была крайне эгоистична, что иногда она демонстрировала чрезвычайную злобность и что в ней было что-то порочное.

Но она носила его дитя, в нем была ее единственная надежда на счастье в будущем, судьба ясно распорядилась, что на счастье или на беду, но между ними существует связь, которую он не может игнорировать.

За время сиесты он продумал в деталях похищение Лайзалы. Затем он сам отплыл на «Фантом». Капитану Джексону он изложил версию о событиях, весьма близкую к правде. Он сказал, что влюблен в португальскую леди, которая отвечает ему взаимностью, но что ее отец не дает согласия на их свадьбу, поэтому он решил похитить ее. Затем Роджер спросил капитана, согласен ли он принять эту леди на борт своего судна и доставить ее вместе с ним в Англию.

После непродолжительного колебания Джексон ответил:

– Я был бы рад помочь вам в этом деле, мистер Брук, в наше неспокойное время нередко случается, что леди ищут убежища и защиты у британских военных. Но я не хочу оказаться вовлеченным в неприятности с португальцами. Если вы можете доставить ее на корабль так, чтобы португальцы об этом не знали, – отлично, я согласен. Но если они проследят за ней, и ее отец потребует ее возвращения, – у меня не будет другой альтернативы, как только вернуть ее отцу.

Это было все, на что Роджер мог надеяться. Поблагодарив капитана, он завел речь о деньгах. Хотя ди Помбал возместил ему его первоначальный взнос за дом, но за эти девять недель в Бразилии Роджер много потратил из тех денег, что привез с собой. Он также пережил неприятный момент, когда захотел распорядиться небольшой частью своего запаса мелких бриллиантов. Он вдруг обнаружил, что Бразилия – одна из немногих стран мира, добывающих огромное количество бриллиантов. Сумма, которую ему предложили за камни, была настолько ничтожна, что он отказался от нее. Теперь он достал мешочек с драгоценными камнями, выложил их все на столик и сказал Джексону:

– Я хочу вас попросить об одном одолжении. Чтобы начать дело, которое я собираюсь осуществить, мне нужно золото для подкупа человека, от которого я жду помощи. В Англии эта сумма составила бы по меньшей мере три сотни гиней. Можете вы оказать мне любезность и принять камни в качестве залога на ссуду в сотню гиней?

Капитан потрогал алмазы рукой и ответил:

– Я не сомневаюсь в ваших словах, мистер Брук, хотя я ничего не смыслю в стоимости драгоценных камней. Но я сделаю, как вы просите, если вы согласитесь скрепить документы своей подписью.

– Несомненно, – согласился Роджер, после чего Джексон протянул ему перо, чернила, бумагу и песочницу, затем открыл кованный железом сундук.

Через десять минут, сказав капитану, что он собирается доставить сеньориту на борт примерно к часу ночи на следующий день, Роджер отправился на берег с золотом в кармане.

На усыпанном камнями пляже он нашел ожидающего его Баоба. Он решил, что лучше рассказать Баобу всю правду о своих намерениях. Поэтому он изложил Баобу свои соображения и объяснил, что ему нужен помощник не только для того, чтобы проникнуть в комнату Лайзалы, но и чтобы ее похитить. Они разработали подробный план. Следующей ночью, в полночь, Роджер приедет на лошади и приведет лошадь для Лайзалы. Привязав лошадей за большим амбаром, он должен будет подойти ко входу в этот амбар. Вместе они должны будут донести тяжелую лестницу до окна Лайзалы. Пока Баоб будет стоять на страже на случай, если кто-нибудь из рабов на чердаке проснется и, возможно, придет взглянуть, что происходит, он должен подняться и спустить Лайзалу вниз. Баоб должен заранее рассказать Лайзале о плане похищения, чтобы она была полностью одета, имела при себе один чемодан со сменой платья, чистого белья и с самыми ценными вещами.

Африканец не удивился сообщению Роджера о том, что он задумал, не испугался и выказал свою сообразительность, задав несколько практических вопросов. Потом Роджер достал из кармана пригоршню гиней и сказал:

– Вот, я дам тебе пятьдесят гиней, если ты поможешь мне все сделать; двадцать пять получишь перед самым нашим отъездом, если я смогу благополучно убежать вместе с сеньоритой.

Для раба предложенная сумма была целым состоянием. Баоб таращился на золото, и белки его глаз резко выделялись на фоне его черного лица. Роджер взял пять гиней из пригоршни и предложил их негру как залог серьезности своих намерений. Баоб жадно схватил деньги, поклонился до земли и дал клятву в точности исполнить инструкции Роджера.

На следующий день Роджер с утра не мог ничего делать. Казалось, что время тянется бесконечно. Наконец опустились сумерки. Он поужинал, как обычно, в гостинице. Протянулись еще два часа, и прочие постояльцы гостиницы отправились спать. В доме стало тихо. Оставив в конверте достаточно денег для оплаты своего счета, Роджер крадучись спустился по черной лестнице и вышел во двор.

После ужина он приказал Мобо оседлать свою лошадь и еще одну, которую он взял днем напрокат у Филипа. Негр должен был вывести их и спокойно прогуливать в дальнем конце большой пустой площади. Обычно рабы никогда не задают вопросов, они привыкли проявлять бесконечное терпение. Таким образом, Роджер был уверен, что, даже если Мобо придется прогуливать лошадей в течение четырех или пяти часов, он будет продолжать делать это, пока его хозяин не появится. В действительности Мобо находился в указанном месте несколько больше двух часов, когда пришел Роджер, забрал лошадей и велел ему оставаться около фонтана и ждать его. Крадучись, Роджер направился к дому. Узкий серп луны давал больше света, чем ему хотелось, но деревья отбрасывали густые пятна тени, которыми Роджер старался воспользоваться при своем продвижении. На окраине города не было никаких прохожих, и тишину нарушало только кваканье древесных лягушек. Он беспрепятственно добрался до задней стены большого сарая, привязал поводья своих лошадей к дереву и, обойдя сарай, встретил ожидавшего его Баоба.

Вдвоем они, стараясь избегать малейшего шума, вытащили из сарая огромную лестницу, пронесли ее через двор и приставили к стене дома под окном Лайзалы. Роджер достал из кармана маленький мешочек с гинеями, которые он обещал великану-негру в качестве первой части оговоренной платы. Баоб пробормотал слова благодарности, поцеловал Роджеру руку и взял деньги.

Затем Роджер поднялся на лестницу. Окно Лайзалы, как и все остальные окна в доме, не было освещено, однако оно было открыто. Как только он оказался на верхней перекладине лестницы, занавески раздвинулись, девушка обхватила его шею руками. После долгого поцелуя он прошептал:

– Передай мне свой чемодан, я спущу его вниз, после этого я вернусь за тобой.

Говоря это, он почувствовал, как лестница закачалась под его ногами. В следующий момент она с шумом свалилась на землю. Роджер лихорадочно уцепился за подоконник. Повиснув на нем, он услышал, как Баоб закричал на весь двор:

– Воры! Воры! В комнату сеньориты забрался вор!

Глава 19 Предательство

В этот ужасный момент, когда Роджер вцепился в наружный подоконник окна Лайзалы, в его голове промелькнула мысль: «Почему Баоб меня предал? Ведь негритянский Геркулес от этого ничего не выигрывал. Наоборот, он терял двадцать пять золотых монет – больше, чем он смог бы заработать за год, если бы был свободным человеком».

Но праздные размышления были неуместны. Напрягая мышцы, Роджер подтянулся вверх, перекинул тело через подоконник, затем, задыхаясь, впрыгнул в комнату. Баоб продолжал кричать: «Воры! Воры!», и на этот раз его крики всполошили весь дом. Из соседней комнаты послышался скрип кровати, затем грохот открываемой и захлопнутой двери.

Лайзала, глядя на Роджера широко открытыми глазами, кричала:

– Святая Дева! Что нам делать?

Роджер вытащил свою шпагу. Его голубые глаза сверкали от гнева, губы были напряжены, и он скалил зубы в рычании.

– Пробиться к выходу. Это наш единственный шанс. Иначе остается смерть для меня и медленное умирание в монастыре для тебя. Если бы я смог добраться до этого коварного раба, я бы отрезал ему яйца и засунул в глотку.

Он еще говорил, когда дверь с шумом открылась и донья Кристина ввалилась в комнату. Ее волосы были в папильотках, а дряблые щеки не нарумянены. На ней не было корсета, и ее груди вывалились поверх халата, придавая ей вид огромной груши. При лунном свете она узнала Роджера. При виде его она раскрыла рот и выпучила глаза.

Лайзала стояла на несколько футов ближе к двери, чем Роджер. Как тигрица она набросилась на старуху, царапая ей лицо. Закричав, дуэнья попятилась назад, споткнулась и упала. Одним прыжком Лайзала оказалась на ней и принялась бить кулаками по ее лицу, крича:

– Ненавижу тебя! Ненавижу тебя! Ты, лицемерная старая корова! За то, что ты все эти дни шпионила за мной, получай… получай… получай!

Нагнувшись, Роджер схватил Лайзалу и, потянув ее к себе, строго сказал:

– Хватит! Хватит! Прекрати! Не бери свои вещи. Нам надо бежать. Уже может быть поздно.

Схватив ее за талию, он потянул ее в коридор.

Там царил полумрак, но все же Роджер разглядел маркиза со шпагой в руках, который бросился на него. Остановившись, Роджер закричал:

– Милорд, я прошу вас бросить вашу шпагу и вступить со мной в переговоры.

– Так это вы, мистер Брук! – резко выпалил в ответ ди Помбал. – Нет, я не буду разговаривать с бесчестным авантюристом!

В это мгновение отворилась еще одна дверь дальше по коридору и появилась сеньора ди Аранья. Повернув голову в ее сторону, маркиз прошипел:

– Анна, возвращайся в свою комнату и запри дверь. Мне не нужна твоя помощь, я сам разделаюсь с этим негодяем.

Узнав Роджера и Лайзалу позади него, сообразив, что это была попытка похищения, донна Анна завопила:

– Лайзала, что ты собираешься делать? Дорогое дитя, подумай о своем будущем. Покинуть отцовский кров с человеком, за которым ты не замужем, было бы ужасно.

– Он желал бы на мне жениться, – сердито ответила Лайзала, – но папа не позволяет. Это он довел нас до этого.

Сеньора повернулась к брату:

– Жоаким! Ведь еще можно спасти ее репутацию. Мистер Брук хорошего происхождения, и у него есть состояние. Гораздо лучше позволить ему жениться, чем допустить, чтобы фамилию Помбал вываляли в грязи, обсуждая такой ужасный скандал.

– Нет, Анна, – яростно закричал маркиз, – этого я никогда не допущу! Разве ты не поняла, что мистер Брук не кто иной, как полковник де Брюк, которого мы встретили в Исфахане? Годами, как он сам сказал, он вел двойную игру – был шпионом Бонапарта и шпионом англичан. Немыслимо, чтобы я отдал свою дочь такому бесчестному негодяю.

И в этот момент Лайзала подлила масла в огонь. С такой же яростью она крикнула ему в лицо:

– Не вам выбирать! Он уже давно мой любовник, и я ношу его ребенка.

Сеньора задохнулась:

– Боже мой! Чем мы заслужили такое несчастье? – Схватившись за голову, она рухнула на пол в глубоком обмороке.

Ди Помбал издал шипение. Охваченный гневом, он поднял свою шпагу и бросился на Роджера с воплем:

– Я убью вас за это! Я убью вас!

Роджер принял боевую стойку, парировал первый выпад маркиза и воскликнул:

– Милорд, я умоляю вас воздержаться! Я пользуюсь репутацией самого искусного фехтовальщика в армии императора, и я на двадцать лет моложе вас. Если я раню вас, меня это очень расстроит, но, если вы будете продолжать нападать на меня, у меня не будет выбора.

Не обращая внимания на предупреждение Роджера, ди Помбал продолжал бросаться на него, как маньяк. Его дикие выпады могли быть опасными, но во время своих фехтовальных занятий Роджер научился без труда отбивать атаки. В течение минуты их клинки звенели так, что высекали искры. Внезапно Роджер почувствовал, что кто-то схватил его за правую щиколотку, затем сильно дернул за ногу, и он потерял равновесие. Он пошатнулся, сделал усилие восстановить равновесие, но это ему не удалось, и он упал на пол лицом вниз.

Это была донья Кристина. Вся в крови и синяках, она, незамеченная, выползла из комнаты Лайзалы, когда поднялся весь этот ужасный шум схватки. Протянув руку между ног Лайзалы, она схватила Роджера за щиколотку и дернула к себе со всей силой, на какую была способна.

Увидев протянутую руку своей дуэньи, Лайзала изогнулась, схватила старуху за волосы и яростно принялась бить ее головой о стену, пока та не потеряла сознание.

Ударившись о пол, Роджер задохнулся, и шпага выпала у него из руки. Он понял, что теперь его жизни угрожает серьезная опасность. Судорожно хватая ртом воздух, он смог приподнять голову и посмотреть вверх. Маркиз склонился над ним, глаза его сверкали от ненависти. Он опустил свою шпагу, так что ее острие было направлено вниз, и собирался проткнуть ею тело Роджера, пригвоздив его к полу.

В последний момент Роджеру удалось увернуться. Острие шпаги прошло в дюйме от его бока, воткнулось в сбившийся ковер, постеленный в коридоре, проникло на дюйм в доски пола, и шпага застряла.

Разочарованный, но не побежденный, ди Помбал бросился на распростертое тело Роджера, схватил его обеими руками за глотку и начал душить.

Роджер вцепился в его запястья и постарался отвести их. Схватка продолжалась, как ему показалось, целую вечность. Хотя маркизу было около шестидесяти, он был очень крепким мужчиной. Его высокая, стройная фигура, казалось, состояла из одних мускулов. Со всей своей сумасшедшей силой он вцепился в шею Роджера, впился ногтями в кожу так, что брызнула кровь. Извиваясь в страшном напряжении, стараясь нанести удары по лицу противника, Роджер, наполовину задохнувшийся, пытался освободиться от мертвой хватки. Внезапно маркиз издал долгий отчаянный крик. Его захват ослабел, и он безжизненно упал на Роджера.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Роджер сумел восстановить дыхание, снять со своей шеи ставшие безжизненными пальцы ди Помбала и столкнуть его с себя. Он не понимал причины столь неожиданного окончания схватки, он подумал о внезапном сердечном приступе или кровоизлиянии в мозг. Все еще в полуобморочном состоянии Роджер сел на полу, затем перевернулся и встал на колени. В этот момент его взгляд упал на спину маркиза. Даже при тусклом свете в коридоре он разглядел, что из спины маркиза торчит узкий предмет около пяти футов длиной. В следующий момент он окаменел от ужаса, осознав, что это такое.

В те времена дороги были небезопасны, поэтому дамы из Южной Европы взяли за правило, отправляясь в путешествие, прятать под одеждой стилет, привязанный к ноге. По-видимому, Лайзала тоже следовала этому обычаю. Вероятно, она выхватила это страшное оружие и всадила его отцу в спину, попав прямо в сердце.

Нетвердо стоя на ногах, Роджер смотрел на нее. Девушка не отвела взгляда и хрипло прошептала:

– Мне… мне пришлось это сделать. – А затем, внезапно изменившись в лице, она истерически выкрикнула: – Он бы заставил меня уйти в монашенки. Я скорее убила бы дюжину мужчин, чем позволила заживо похоронить себя в монастыре.

Роджер с трудом проглотил комок, застрявший в горле, и пробормотал:

– Что сделано, то сделано! Пошли! Мы еще в опасности.

Тетка Лайзалы все еще лежала там, где упала, в дверях своей комнаты. Она еще не пришла в себя после обморока, но ее ресницы подрагивали. Переступив через ее ноги, Роджер устремился вниз по лестнице.

Обычно он не опасался рабов, потому что для них поднять не только руку, но даже сердитый взгляд на белого человека было преступлением, которое повлекло бы суровое наказание и даже смерть. Но Баоб был сделан из другого теста, и, предав Роджера, он имел все основания бояться, что тот потребует от него ответа. Поэтому можно было бы ожидать неприятного поворота дела: Баоб мог под предлогом похищения Роджером хозяйской дочери натравить на него слуг.

К тому же некоторых слуг маркиз привез из Португалии: это были лакей, повар и личная горничная сеньоры Араньи. Их комнаты находились в другом крыле здания, вдалеке от лестницы. Когда Роджер спустился вниз, он обнаружил, что все они сгрудились под лестницей и враждебно глядят на него. Лакей Мигуэль держал в руке пистолет, но рука его дрожала.

И тут Роджер проявил качество, которое его часто спасало, когда он был загнан в угол. Хриплым голосом он крикнул:

– Поднимайтесь наверх! В доме произошла трагедия. Я пришел сюда поздно вечером, чтобы обсудить секретное дело с вашим хозяином. Мы услышали наверху шум. Поднявшись туда, мы обнаружили, что Баоб приставил лестницу к окну сеньориты. Он находился в ее комнате и пытался изнасиловать ее. Мы бросились к нему, но он яростно отбивался. Когда господин маркиз нагнулся над своей дочерью, которая упала в обморок, Баоб схватил кинжал, который сеньорита хранила рядом с кроватью, и ударил его в спину. Тогда мне удалось выгнать Баоба из комнаты. Он бросился в окно и по лестнице. Наверное, теперь, чтобы спасти себя, он готовит мятеж среди черных рабов. Поднимитесь к своему хозяину и сделайте для него все, что сможете. Мой же долг – увезти сеньориту в безопасное место.

Его история была сомнительной. Донья Кристина и донья Анна обе видели его со шпагой в руках, яростно спорившим с Помбалом, но свидетелей убийства маркиза не было. Дом был разбужен криками Баоба, но ведь он мог это сделать в попытке вызвать панику, спасительную суматоху в доме, чтобы иметь возможность скрыться.

В любом случае объяснение Роджера его появления в доме было спокойно воспринято португальскими слугами. Участие Баоба в происшедшем будет впоследствии расследовано, он в этом не сомневался.

Только маркиз знал всю правду о том, что произошло в доме, но он был мертв. Можно было бы утверждать, что проснувшиеся внезапно ночью донья Аранья и донья Кристина не смогли толком разобраться в происходящем и обе впали в истерику. Можно заставить Лайзалу поклясться, что она напала на свою дуэнью, в темноте приняв ее за Баоба. В Рио существует один закон для белых и совсем другой для черных. Какую бы версию ни принял суд, одного предположения о том, что огромный негр пытался напасть на дочь хозяина, было бы достаточно, чтобы обеспечить ему мучительную смерть.

Не задерживаясь далее с дрожащими слугами, Роджер подошел к парадной двери, открыл засов, отпер замок. Распахнув дверь, он выглянул наружу. Луна поднялась высоко, и в ее свете он мог видеть весь сад перед домом. Он не заметил признаков движения. Обернувшись, он кивнул Лайзале. Спокойно и решительно, что вызвало в Роджере восхищение, она последовала за ним.

Нахмурившись, он пробормотал:

– Я сказал этим людям, что вытолкнул Баоба из вашего окна. Один Бог знает, поверят ли они тому, что я увожу тебя для твоей же безопасности. Но на данный момент я им достаточно заморочил голову. Когда история о событиях сегодняшней ночи распространится, никто не будет знать, чему верить. Сейчас нам надо раздобыть лошадей, которых Баоб должен был держать для нас наготове, и это может оказаться непросто.

Они спокойно обошли дом. За бамбуковыми порослями они могли видеть и окна, и двор. В окнах горел свет, и оттуда доносились причитания. Во дворе собрались негры, они говорили между собой тихими голосами, то и дело поглядывая на освещенные окна. Баоба среди них не было.

Взяв Лайзалу за руку, Роджер потянул ее прочь. К его радости, привязанные лошади находились за сараем. Роджер вложил шпагу в ножны и вытянул вперед руку. Лайзала поставила в нее свою левую ногу и вскочила в седло ближайшей к ней лошади. Он освободил поводья лошади и дал их девушке. Стоя рядом с другой лошадью, Роджер уже собирался вставить ногу в стремя, как из ближайших кустов раздался шум.

Оттуда показался Баоб, который держал в руке смертоносное мачете с острым как у бритвы лезвием. Такими рабы режут стебли сахарного тростника на плантациях. Мгновенно отреагировав, Роджер сложился вдвое и в тот же момент выхватил из ножен свою шпагу. Ловкость всегда была его козырной картой, когда он дрался на дуэлях. И теперь с быстротой кошки он подался в сторону и одним быстрым выпадом послал свой клинок в большой живот негра.

С ужасным рычанием Баоб рухнул на спину. Роджер наступил на его тело, затем вытащил свой клинок из него. При этом он проговорил:

– Я не знаю, почему ты меня предал. Теперь ты получил то, чего заслуживаешь. Из-за твоего предательства твой хозяин был убит. И даже если бы этого не случилось, я воткнул бы свой клинок тебе в сердце, и это была бы легкая смерть для тебя. А теперь ты умрешь к утру, но перед этим часов семь будешь корчиться в агонии. Пусть твои странные боги будут милостивы к твоей черной душе.

Склонившись над распростертым задыхающимся великаном, Роджер обыскал его одежду, нашел свои двадцать пять гиней. Положив монеты в карман, он сел на свою лошадь и сказал Лайзале:

– Для нас неплохо, что он лежит здесь, где подстерегал меня. Убив его, я устранил еще одного свидетеля сегодняшнего ночного происшествия. Когда соберется суд, для него обстоятельства смерти твоего отца будут еще более таинственными.

Когда они ехали рядом, бок о бок, по направлению к гавани, Роджер составлял в уме версию происшедшего для капитана Джексона.

Никто, кроме Лайзалы, не видел, как были убиты ее отец и Баоб. Только две сеньоры смогут свидетельствовать о том, что Роджер был в комнате Лайзалы и что она объявила Помбалу, что бежит с любовником, потому что отец не соглашается на их брак. Противопоставить этому можно утверждение слуг, которые поверили, что Роджер пришел в дом по секретному делу на встречу с хозяином, а в комнату Лайзалы ворвался Баоб.

После мучительных раздумий Роджер выстроил версию того, что там могло произойти. Они с Помбалом наверху обсуждали дела. Они услышали шум внизу и спустились на первый этаж. Баоб, которого спугнул звук их шагов, выскочил из комнаты Лайзалы и бросился к лестнице. Донья Кристина вышла из своей комнаты, не заметив сзади себя Баоба, и направилась в комнату Лайзалы. Истерически рыдающая после попытки нападения Баоба, Лайзала в полутьме не разглядела дуэнью и, решив, что негр снова хочет наброситься на нее, кинулась в драку. Роджер вслед за маркизом поднялись по лестнице. Внезапно Баоб выскочил из темного угла и, по-видимому совершенно остервенев, ударил маркиза в спину. Роджер вынул свою шпагу и всадил ее в живот негра. Несмотря на рану, у Баоба хватило сил спуститься вниз через окно по приставленной им лестнице. Роджер не понял, что нанесенная им рана была смертельной, поэтому он предположил, что Баоб от отчаяния станет подстрекать других рабов к бунту. Роджер не смог бы защитить всех троих дам от нападения рабов, поэтому он решил, что его первый долг – увезти Лайзалу в безопасное место.

Эта версия частично противоречила тому, что могли бы рассказать сеньоры, и поэтому была сомнительна, но в общем ее трудно было опровергнуть. Роджер изложил ее Лайзале и заставил повторить, чтобы девушка смогла без запинки рассказать ее, если понадобится. Всю дорогу она была молчалива, как предполагал Роджер, из-за потрясения и угрызений совести, вызванных ее ужасным поступком. Но теперь она совершенно спокойно отвечала ему, поэтому Роджер сказал ей, что, когда они приедут на корабль, она должна казаться убитой горем. Через четверть часа они добрались до берега.

Мобо дремал, сидя на корточках недалеко от фонтана. Роджер дал ему приготовленный заранее небольшой сверток с деньгами – их могло бы хватить на два месяца жизни, – затем велел отвести лошадей обратно на постоялый двор.

Когда раб скрылся из вида, Роджер отправился вместе с Лайзалой вдоль берега по направлению к арсеналу. Здесь были привязаны лодки всех размеров. Выбрав ялик, Роджер помог Лайзале влезть в него, отвязал его и стал грести в направлении «Фантома». Он намочил платок девушки в воде, чтобы создать впечатление, что он мокрый от слез.

Ужасные события, последовавшие за предательством Баоба, длились всего несколько минут. И хотя было трудно поверить, что такая драма разыгралась за столь короткое время, часы показывали всего час ночи. Вахтенному офицеру было приказано ждать их примерно в это время и сразу отвести в каюту капитана.

Капитан встретил их очень учтиво, он не скрывал своего восхищения красотой спутницы Роджера. Роджер с мрачной усмешкой подумал, что этот галантный моряк был бы весьма поражен, если бы узнал, что эта юная фея, которая скромно опустила глаза, присев в реверансе, пятьдесят пять минут тому назад убила своего отца. Он благодарил Бога за то, что был единственным свидетелем этого ужасного преступления.

Предвидя, что его гости могут оказаться голодными после полуночного приключения, капитан заранее распорядился о холодном ужине. Когда они садились за стол, Лайзала застонала и ухватилась за плечо Роджера, сделав вид, что теряет сознание. Джексон воскликнул:

– Бедная леди! Вполне понятно, что расставание с отцом ее сильно взволновало.

– У нас были и другие причины, чтобы потерять сознание, – быстро ответил Роджер. – Но прежде чем я расскажу об этом, не могли бы мы пройти в нашу каюту?

– Конечно. Каюта для леди уже готова.

Вдвоем поддерживая Лайзалу, они вывели ее из капитанской каюты, а затем проводили в маленькое помещение с одной койкой. Капитан извинился за то, что на корабле нет женщины-прислуги. Лайзала, однако, быстро пришла в себя, настолько, что уверила их, что сама о себе позаботится.

Роджер очень хорошо понимал, что теперь ему предстоит самое трудное испытание в жизни. Если сейчас он не сможет убедить Джексона, что они с Лайзалой полностью невиновны, капитан немедленно отправит их на берег, и они потеряют последний шанс вернуться в Европу.

Когда они расположились в капитанской каюте, Роджер изложил свою отредактированную версию событий этой ночи, и чем дальше он рассказывал, тем более взволнованным становился капитан.

Роджер твердо заявил, что, хотя настоящей причиной его пребывания в доме была попытка увезти Лайзалу, никто не сможет доказать, что он был там не для делового разговора и не по приглашению маркиза. Он настаивал, что его появление в доме и попытка Баоба напасть на Лайзалу были только трагическим совпадением и что против него не могут быть выдвинуты никакие обвинения. Он всего лишь обнажил шпагу и, возможно, убил раба, который за минуту до этого предательски убил своего хозяина.

– Это ужасное дело, – мрачно сказал Джексон. – Без сомнения, будет произведено полное расследование, и вам придется выступать свидетелем.

– Я это сделаю, – подтвердил Роджер, – но только здесь, на судне. Пусть португальские власти пришлют судью сюда. Стоит мне сойти на берег и пойти в суд, без сомнения, они задержат меня для дальнейших допросов. Это будет означать, что я не смогу вернуться в Англию. Но я этого ни за что не допущу! Поскольку я британский гражданин, против которого не могут быть выдвинуты серьезные обвинения, я заявляю свое право на убежище на этом корабле.

Джексон угрюмо посмотрел на него:

– Вас могут обвинить в похищении сеньориты. Я не желаю никаких неприятностей с португальскими властями. Если они будут настаивать на вашем появлении в суде, я должен буду вас туда доставить.

Роджер ударил по столу кулаком.

– Сэр! Вы не сделаете этого! Это плохо кончится для вас. Много лет мне приходилось выдавать себя, по приказу сэра Питта, за француза. Я являюсь одновременно полковником французской армии, шевалье де Брюком, адъютантом императора Наполеона. Много лет подряд я доставал для британского премьер-министра ценнейшие сведения. Мистер Каннинг и другие в теперешнем министерстве – мои старые друзья. Пусть простит меня Бог, что я вынужден угрожать этим бывшему офицеру моего отца, но, если вы выдадите меня португальцам, я клянусь, что ваша карьера будет окончена.

Капитан опустил глаза, избегая жесткого взгляда голубых глаз Роджера, но ничего не ответил. Он рисковал потерять свое жалованье, а ему нужно было содержать семью. Инстинкт подсказывал ему, что Роджер не шутит, а угроза для него была очень серьезная.

Помолчав немного, Роджер продолжал:

– Прошу меня простить. Я слишком далеко зашел, чем поставил вас в сложное положение. Вы вольны поступать так, как вам подсказывает ваша совесть, я не буду к вам в претензии и не причиню никакого зла. Я только хотел сказать, что, если один англичанин попал в беду, он должен и может рассчитывать на помощь другого.

Он дал капитану возможность отступить так, чтобы не пострадала его честь. Помолчав еще немного, капитан вздохнул.

– Пусть будет так, мистер Брук. Я откажусь сдать вас властям и отвезу вас в Англию. Но как быть с сеньоритой? Если бы она просто сбежала вместе с вами, как это было запланировано… Даже если ее родственники узнали бы, что она сбежала с вами на моем судне, и захотели ее вернуть, я бы мог заявить им, что она достаточно взрослая и согласилась на это без принуждения, поэтому это ее личное дело, в которое я не собираюсь вмешиваться. Но два этих убийства сильно осложняют дело. Ее тетка может утверждать, что вы похитили ее силой, она может обратиться к властям с требованием ее вернуть. Если мне предъявят такое требование, как я могу отказаться ее выдать?

Роджер вздохнул.

– Это и в самом деле трудный вопрос. Одно дело предоставить убежище мне, английскому гражданину, но спрятать ее – это другое дело. Я больше всего на свете не хотел бы ее оставить. Это означало бы, что ей на всю жизнь придется уйти в монастырь, заживо похоронить себя там.

Некоторое время они молчали в глубоком раздумье, затем Джексон сказал:

– Есть единственный способ, которым вы сможете ее спасти. Как капитан этого корабля я имею полномочия зарегистрировать брак любой пары, оказавшейся на борту. Женитесь на ней завтра утром, и она станет британской подданной.

Все эти последние месяцы Роджер часто думал об этом. Но этой ночью Лайзала окончательно раскрыла свою сущность. Она была не только одержима сексом и ненормально эгоистична. Под обликом Мадонны скрывалась неразборчивая в средствах натура и порочный ум. Для достижения своих целей она не остановилась перед убийством родного отца. Ее красота была лишь маской. Внутри под ней скрывался Порок.

Глава 20 Очень щекотливая ситуация

Это была одна из самых ужасных ночей в жизни Роджера. Она началась с предательства, которое вовлекло его в драку, сделало причастным к убийству, вынудило прибегнуть к шантажу честного морского офицера, и закончилась часами тяжелых сомнений.

Для него оставалось загадкой, почему Баоб предал его. Но последствия этого предательства были ужасны. Насчет своих шансов заставить капитана Джексона поступить так, как он хотел, у него не было серьезных сомнений. В прошлом он научился обращаться с Питтом, Наполеоном и полудюжиной других могущественных людей на европейской политической сцене; этот опыт подсказывал ему, что смесью обаяния, тонкой лести и грубой решительности он сможет подчинить любого человека своей воле. Но перед ним стояла задача, решить которую было труднее. Должен ли он или не должен жениться на Лайзале?

Можно ли было утверждать, что она убила своего отца, чтобы спасти Роджера? Нет, он слишком хорошо ее знает, он уверен, что не это было ее главной целью. Этот поступок был вызван ее решимостью любой ценой избежать участи монашенки. Ее красота была ошеломляющей, ее сексуальная привлекательность была такова, что могла заставить отшельника пожертвовать вечным блаженством ради возможности обладать ею. Однако за безупречной красотой скрывается серьезное психическое отклонение от нормы. Она, похоже, не испытывала никаких угрызений совести за свое преступление, она притворилась плачущей, только чтобы произвести впечатление на капитана Джексона. О ее ненормальной психике свидетельствовало все в ней: слишком широко расставленные волшебные глаза, необузданность ее характера и чувственная походка.

Когда он вспомнил, с какой жадностью девушка бросилась к нему в тот первый раз в пещере и сколь неистово она предавалась страсти в их романтические периоды в Исфахане, Лиссабоне и Рио, у него появились серьезные сомнения в своей способности удовлетворять ее ненормальный сексуальный голод на протяжении длительного периода. Однако привезти ее в Европу и там бросить было бы так бессердечно, что Роджер даже не хотел об этом думать. Рассвет застал его в полном изнеможении от нелегких размышлений, но он решил, что должен выполнить обещание.

В семь часов он пришел в ее каюту и обнаружил, что она спит крепко и безмятежно, как девственница в монастыре, на совести у которой нет ничего серьезнее греха обжорства, которое заставило ее стащить кусочек шоколадного торта. Разбудив ее, Роджер объяснил ситуацию, добавив, что если капитан поженит их, то это будет сделано согласно церемонии, принятой в англиканской церкви. Он сказал ей это, в глубине души надеясь, что, как настоящая католичка, она не согласится выйти замуж за протестанта.

В течение многих лет, которые Роджер провел во Франции, он не мог признаться, что он не католик – это ему сильно повредило бы, поэтому он посещал те службы, которых не мог избежать. Однако, как и многие офицеры, он заразился атеизмом во время революции и никогда не ходил на исповедь. Он вел себя так же, когда пересекал океан на «Нунише» и позже в Рио. Более того, и в Исфахане, и в Лиссабоне он дал понять ди Помбалу, что он католик, однако его признание Лайзале, что он таковым не является, не вызвало у девушки большого удивления.

Во всяком случае, она невозмутимо сказала ему:

– Для меня всегда было загадкой, зачем люди тратят столько времени, стоя на коленях, и поклоняются ковчегу со старыми костями. А то, что женщины могут лишать себя радости своих естественных желаний в надежде на некое туманное будущее счастье, кажется мне величайшей глупостью. Я также всегда ненавидела раз в неделю лгать какому-то вонючему старому священнику в исповедальне, как и ты. Мне абсолютно наплевать на то, как мы поженимся, лишь бы это было законно и наш ребенок родился в браке.

Потеряв, таким образом, последнюю надежду на отсрочку исполнения своего решения, Роджер нашел капитана Джексона и сообщил ему о своем намерении. В девять часов капитан стоял в парадном мундире с капитанскими кантами на рукавах у стола, с другой стороны которого находились Роджер и Лайзала. Джексон прочитал им службу по молитвеннику, а затем совершил обряд бракосочетания. После этого Роджер попросил выдать команде двойную порцию рома за его счет, что вызвало бурную радость со стороны английских моряков. Они с энтузиазмом выпили за здоровье новобрачных, и последние спустились в кают-компанию осушить по стакану вина с капитаном и офицерами.

Джексон сообщил присутствующим офицерам, что он не заказал свадебный завтрак только потому, что накануне Лайзала потеряла отца, – он почувствовал, что подобное веселье было бы неуместным. После этого известия даже такой маленький прием вызвал неловкость у участников и, как мрачно подумал Роджер, мог оказаться плохим предзнаменованием. К счастью, все было закончено быстро в связи с приходом на борт португальского офицера, который объявил о необходимости присутствия капитана в полдень во дворце.

Поскольку он уже был одет в парадный мундир, капитан с серьезным выражением лица сошел на берег, обдумывая формы сопротивления требованию выдать Роджера и его невесту. Он намеревался выполнить свое обещание, но теперь сделать это было труднее: три португальских военных корабля бросили якорь в гавани, что давало португальцам огромный перевес в силе. В случае, если португальские власти станут настаивать, он окажется в чрезвычайно невыгодном положении.

Роджеру тоже было это ясно: он понимал, что под угрозой открыть огонь по «Фантому» ему ничего не останется, как сдаться в руки властей. Он старался успокоить себя, повторяя, что если случится худшее, то, объединив свое везение и умный расчет, он сможет отвести все подозрения в причастности к убийству ее отца от себя и Лайзалы. Тем не менее он не сможет снять с себя обвинение в ее похищении; таким образом, если бы их арестовали и доставили на берег, им бы не поздоровилось.

В течение трех чрезвычайно тревожных часов они нервно ходили по палубе или сидели под навесом на полуюте. Наконец появился капитан Джексон. Когда они увидели его сидящим в ялике, они заметили, что его толстый мундир промок от пота и он вытирал лицо носовым платком.

Когда Джексон поднялся на борт, он предложил им вместе с ним пройти в кают-компанию. Там он хрипло сказал:

– Город взбудоражен смертью маркиза. Пока я был во дворце, там ни о чем больше не говорили. Люди в недоумении, поскольку ходят несколько совершенно различных версий преступления. Нападение раба на дочь хозяина – вещь здесь неслыханная. Единственным объяснением может служить лишь предположение, что раб сошел с ума, но он умер, так что избежал пытки, и никому не известна правда о том, что произошло. Вас, мистер Брук, все осуждают за то, что вы бросили пострадавшую дуэнью и тетю сеньориты. По всей видимости, никакого бунта рабов там не было, ваша шпага помешала тому, кто их к этому склонял, завершить дело. Кроме того, сеньора ди Арана сказала, что вы со шпагой в руках затеяли ужасную ссору с маркизом перед тем, как его постигла ужасная смерть. Дуэнья все еще слишком больна, чтобы давать показания. Но когда она достаточно поправится, чтобы рассказать, что она видела в ту ночь, это ужасное дело прояснится.

Роджер побледнел. Ведь именно донья Кристина подставила ему подножку, когда он скрестил шпаги с ди Помбалом. Показания, которые она даст, могут быть опровергнуты лишь утверждением, что она сошла с ума, и все это лишь игра ее больного воображения. Поверят ли этому? А история о том, что Баоб влез в окно с намерением изнасиловать Лайзалу? Она держится только на словах Лайзалы и его самого, а ведь именно ее стилетом маркиз был убит ударом в спину.

С бешено бьющимся сердцем, сверкнув глазами, Роджер произнес:

– Возможно, в тех обстоятельствах я поступил глупо – надо было отказаться от первоначального плана похитить сеньориту. Все бы прошло гладко, если бы не дикая выходка этого проклятого негра. Какую позицию заняли власти по этому вопросу?

Капитан пожал плечами:

– Естественно, они хотят вас допросить; поэтому они выписали ордер на ваш арест.

– Я покину этот корабль лишь в том случае, если португальцы станут угрожать расстрелом вашего судна, – твердо заявил Роджер.

– Вам не придется этого делать. Ни один человек на берегу не знает, что вы находитесь здесь.

– Слава Богу! Я ваш большой должник, сэр. Я так вам благодарен, что вы не открыли моего… того, что моя жена и я ваши гости на корабле.

На загорелом лице Джексона появилась улыбка.

– Меня даже не спрашивали о вас, мистер Брук. Я думаю, я хорошо отплатил вам за то, как вы разговаривали со мной сегодня ранним утром. Лодка, на которой вы приплыли на «Фантом», дрейфовала в море и была выброшена на берег с началом прилива. В ней был найден дорогой черепаховый гребень, по-видимому выпавший из прически вашей жены, он был опознан ее теткой. Все решили, что вы уехали на португальской барке, которая вышла в море с ранним утренним приливом. По общему мнению, вы хорошо заплатили ее капитану, чтобы он отвез вас в Ресифе.

Неожиданно вмешалась Лайзала с возгласом:

– Слава Пресвятой Деве!

Роджер криво усмехнулся и согласился:

– Я заслужил тот страх, который пережил до вашего прихода. Теперь страх прошел, но я все равно не понимаю, зачем за вами посылали из дворца, если они вас не спрашивали о беглецах.

Джексон улыбнулся в ответ и достал из большого оттопыренного кармана своего мундира солидный конверт с огромными печатями.

– Это ответ на депешу, которую я доставил неделю тому назад.

– Значит, вы выполнили свою миссию и можете выйти в море? – радостно воскликнул Роджер. – Теперь нам не придется торчать на рейде и бояться, что кто-нибудь на берегу случайно узнает, что мы здесь.

– Да, мистер Брук. Я сожалею, что вовлечен в это неприятное дело. Но я восхищен вашей решительностью, и мне ясно, что Бог вам покровительствует. «Фантом» полностью нагружен провиантом и питьевой водой. С вечерним приливом мы выйдем в море.

Фрегаты были самыми быстрыми кораблями на флоте и редко зарифляли паруса, если только не случалась особенно плохая погода. Поэтому их фрегат проделал это длинное путешествие всего за шесть недель. Оно было не слишком комфортным, и подобный маршрут в медовый месяц Роджер вряд ли выбрал бы по своей воле. Как обычно, бурное море вызвало у него морскую болезнь. По крайней мере, у него была причина ограничивать любовные запросы Лайзалы, которые она все время ему предъявляла.

29 мая «Фантом» бросил якорь в Портсмуте. Поскольку капитан Джексон вез депешу, как только он оформил судовые документы, он нанял карету, чтобы ехать в Лондон, и взял с собой Роджера и Лайзалу.

Обычно, когда Роджер возвращался после долгого пребывания за границей, он ехал прямо в Эймсбери-Хаус на Арлингтон-стрит. Это была городская резиденция графа Эймсбери, отца лучшего друга Роджера лорда Эдуарда Фицдеверела, который постоянно жил там и был счастлив, когда Роджер у него останавливался.

Они приехали около одиннадцати часов утра, и Роджер послал к нему слугу с запиской, в которой указал свое имя и написал, что прибыл из Бразилии с леди, на которой недавно женился. Лакей вернулся и сказал, что его светлость только что закончил завтрак и, если они простят его за дезабилье, он будет рад принять их тотчас же.

Лорд Эдуард был необыкновенной личностью. Из-за своей близорукости он постоянно ходил нагнувшись, поэтому друзья прозвали его «унылый Нед». Он ненавидел охоту и большую часть времени проводил за коллекционированием старинных ювелирных предметов, изучением всех существующих религий и экспериментами с восточными снадобьями. Это был человек умнейший, крайне проницательный и часто дававший Роджеру мудрые советы.

Он принял гостей в цветастом шелковом домашнем халате и турецкой чалме. Поцеловав Лайзале руку, он уставился на нее своими близорукими глазами, улыбнулся и произнес:

– Моя дорогая, как бы я ни хотел поздравить Роджера, я с трудом могу заставить себя сделать это. Теперь, когда вы приехали в Лондон, сезон в полном разгаре. Через неделю такое прекрасное создание, как вы, окружит свора поклонников, и у него не останется времени даже на сон из-за необходимости все время их отгонять.

Роджер рассмеялся:

– Ты прав, Нед. Лайзала окажется гвоздем сезона. Но мы провели ночь в карете по дороге из Портсмута, так что теперь она нуждается в хорошем сне.

Нед уже приказал принести вино и миндальное печенье, чтобы угостить их. Когда лакей принес все это, хозяин сказал ему, чтобы он нашел экономку и приказал ей приготовить спальню на двоих, для миссис и мистера Брук, как можно быстрее. В течение четверти часа гости описывали свое путешествие и состояние дел в Бразилии. Потом пришла экономка, и Лайзала, поблагодарив хозяина на своем милом неправильном английском, ушла за ней. Первый же вопрос Роджера, когда он наливал себе второй бокал вина, был: «Как поживает моя дорогая Джорджина?»

Подняв брови, Нед ответил:

– Она снова вышла замуж около года тому назад. Разве вы не знали? С тех пор она живет за границей со своим новым мужем бароном фон Хаугвицом, бывшим прусским дипломатом, у которого есть замок на Рейне.

Роджер нахмурился. Джорджина оставалась любовью всей его жизни. В промежутках между своими поездками за границу они бросали все свои привязанности и проводили счастливые, веселые дни и ночи вместе. Для него было большим ударом узнать, что теперь он лишен возможности тайного свидания с ней.

Подумав, он произнес:

– Я полагаю, что однажды встречался с бароном в Париже в конце 1799 года. Как раз перед тем, как Талейран отправил меня в качестве чрезвычайного посла к мистеру Питту в неудачной попытке договориться о мире. Если мне не изменяет память, это высокий, красивый мужчина примерно сорока лет; он был кузеном премьер-министра прусского короля и недолгое время работал в Лондоне в качестве посла.

– Это именно он, – подтвердил Нед. – Когда он жил здесь как посол, он влюбился в Джорджину, но в то время он был женат. После смерти своей жены он вернулся в Англию и поспешил возобновить свое ухаживание за нашей жизнерадостной графиней.

– Не знаете, куда она дела детей? – спросил Роджер.

– Своего маленького графа она взяла с собой, ваша дочь Сьюзан осталась в Стилуотере под присмотром ее двоюродной бабушки. Не зная, когда ты вернешься и вернешься ли вообще, я несколько раз туда заезжал, чтобы их проведать.

– Очень мило с твоей стороны, Нед. Как поживает ребенок?

– Физически весьма хорошо, и она уже обещает стать красавицей. Но она очень грустная. И как могло быть иначе, если одиннадцать лет она прожила в одной детской, играя в одни игры, с сыном Джорджины, а теперь из-за этого нового замужества они оказались разлученными?

– Одиннадцать лет! – Роджер глубоко вздохнул. – Теперь ей должно быть тринадцать, и за всю ее жизнь я провел вместе с дочерью от силы три-четыре месяца.

– Не принимайте это слишком близко к сердцу, дорогой друг. Ведь вас держал вдали от нее ваш гражданский долг, и мало найдется мужчин, которые лучше послужили своей родине.

– Ах, Нед, действительно я сыграл пару шуток над недругами Британии. Но все равно, я оказался плохим отцом, а сейчас я собираюсь стать таковым еще раз.

Друпи Нед поднял брови.

– Я вижу, ты не терял времени. Однако ты сказал мне, что женился на бразильской красавице только в марте.

У Роджера не было секретов от старого друга, поэтому он рассказал ему подробности истории с Лайзалой за последний год, опустив лишь тот факт, что она убила своего отца.

Когда он закончил, Друпи Нед произнес:

– Все хорошо, что хорошо кончается. Мужу такой жены будет завидовать весь город. Это личико Мадонны, венчающее тело Венеры! Редко встречал я женщин такой неотразимой красоты, как будто специально созданной, чтобы околдовывать мужчин.

– Околдовывать мужчин! Ты попал в точку, Нед. Она и в самом деле заговорила меня, и я до сих пор не знаю, рад ли я или сожалею, что судьба бросила меня ей навстречу. Когда я вместе с ней достаточно долго, я вижу ее такой, какая она есть на самом деле, – прекрасная маска, за которой скрывается сердце, лишенное человечности. Она крайне эгоистична и готова на все для достижения своих целей. Временами она проявляет характер мегеры; и я постепенно убеждаюсь, что для нее любовь означает только одно – удовлетворение сексуальных желаний. Однако, когда мы вместе, и она опускает глаза, слегка приоткрывает губы, и на них появляется эта ее ослепительная улыбка, я считаю себя счастливейшим мужчиной в христианском мире.

Кивнув своей узкой птичьей головой с клювовидным носом, дополняющим сходство с птицей, Друпи Нед произнес:

– То, что ты мне описал, не похоже на счастливый брак. Но я склонен думать, что ты слишком долго был оторван от цивилизованного общества, поэтому из-за отсутствия других интересов слишком много размышлял над некоторыми эпизодами, открывшими тебе недостатки жены. Быть может, они не столь неисправимы, как ты думаешь. Скорее всего, когда у нее родится ребенок, она станет совсем другой женщиной. Так часто бывает.

Затем он поднялся и добавил:

– Но ты не спал всю ночь. Сейчас же отправляйся спать. Я полагаю, мадам глубоко заснула, поэтому можешь лечь на постель в гардеробной. Встретимся вечером. Моя кузина леди Каролайн и Джудит Стенли гостят сейчас у меня. Я скажу им о миссис Брук, и будьте уверены, они сделают все, что в их власти, чтобы ее пребывание с нами стало для нее приятным.

У Лайзалы были с собой только дорожные туалеты, в которых она приехала, но женщины, живущие в доме, одолжили ей подходящую одежду, чтобы спуститься к обеду.

Граф все еще находился в отлучке, но родственников, друзей и нахлебников набралось от дюжины до двух десятков за этой трапезой. Все они горели нетерпением услышать о бегстве королевской семьи из Португалии, о Бразилии – таким образом, Роджер и Лайзала оказались в центре внимания. Но, сославшись на все еще не прошедшую усталость от долгого путешествия, они рано сбежали спать.

На следующее утро Роджер пришел один в комнаты Друпи Неда, чтобы позавтракать с ним. Они принялись за баранью отбивную, сдобрив ее хорошим бордо, обсуждали дальнейшие планы Роджера. Роджер собирался поехать со своей женой в свой дом, Татчед-Хаус-лодж на Ричмонд-Парк, отданный ему в пожизненное владение мистером Питтом. Но прежде всего требовалось закупить для Лайзалы весь гардероб полностью, и еще он предполагал провести пару ночей в красивом старом доме Джорджины в поместье «Тихая заводь», чтобы навестить свою дочь.

Друпи Нед убедил его, что Каролайн и Джудит будут очень рады отвезти Лайзалу к лучшим галантерейщикам, модисткам и торговцам дорогими тканями и представить ее своим друзьям, так что ей есть чем заняться, пока Роджера не будет в Лондоне.

– Скажи мне, наконец, – обратился Роджер к хозяину, – что сейчас происходит в Европе? За время моего долгого отсутствия я не получал никаких новостей.

Густо намазав маслом булочку, его друг ответил:

– Разумеется, война продолжается, но, боже, как страшно! Со смертью Билли Питта Англия, по-видимому, потеряла всякую решительность и инициативу. Так называемое «Министерство всех талантов» потерпело постыдное поражение – и в своих попытках заключить мир, и в своих намерениях продолжать войну. Поскольку его милость герцог Портлендский стал премьер-министром и пригласил мистера Каннинга на должность министра иностранных дел, мы начали питать надежду, что дела пойдут лучше. Но пока единственной нашей удачей, – о которой вы должны были слышать, – был разгром датского флота в Копенгагене. Экспедиция в Египет оказалась неудачной. Мы взяли Александрию, но потерпели поражение при Розетте и в сентябре были вынуждены отвести свои войска. Увы, адмирал Коллингвуд превратился просто в усталого, больного старика. Хотя у него и был флот в восемьдесят кораблей на Средиземном море, он не смог помешать французам войти в Адриатику, привезти припасы на Корфу и целыми и невредимыми вернуться в Тулон. Не считая этого, мы остаемся хозяевами морей. Бонапарт отправил в Атлантику две внушительные эскадры, чтобы перекрыть дорогу британской торговле, но это нам почти не причинило вреда, а эскадры его рассеяны и выведены из строя. Но Бонапарт безнаказанно хозяйничает на европейском материке, от Балтийского моря до Средиземного. Благодаря его союзу с русским царем ему нечего бояться на севере Европы. Они обращаются со своим третьим партнером, Пруссией, с презрением, они отобрали у нее половину ее территорий. Говорят еще, что они собираются разделить Турецкую империю между собой. А тем временем армия царя Александра захватила шведские территории в Финляндии, а Наполеон запугивает государства в Южной Европе, заставляя их принять участие в его континентальной блокаде. Португалия, Испания, Этрурия и Папская область оккупированы его войсками, а в январе ему удалось даже склонить нейтральную Австрию к закрытию портов на Адриатическом море для британских кораблей. Его политика тяжелым бременем ложится на его собственный народ и на другие народы, которые он подчинил своей воле. Наша промышленная революция предоставила нам почти полную монополию на промышленные товары. Европа зависит от ланкаширских хлопковых тканей, йоркширской шерсти. Европейцы также страдают от недостатка тех экзотических товаров, которые наш флот привозит из Индии и с Востока. Теперь на Континенте почти невозможно купить сахар, а кофе и чай продаются на вес золота.

– Меня удивляет такая нехватка товаров, – вставил Роджер. – Хотя британские торговые суда привозят на Континент намного больше, чем какие-нибудь другие, все же остаются нейтральные страны, такие как Соединенные Штаты. Их торговцы могли бы заработать состояния на такой ситуации. Конечно же, нейтральные суда могут перевозить и наши промышленные товары, не так ли?

Друпи Нед покачал головой:

– Напротив, правительство осуществляет контрблокаду. Наши торговцы выступают против этого, потому что, используя нейтральные суда, они смогли бы торговать и дальше. Но это было запрещено, что почти остановило торговлю и угрожает многим торговцам банкротством. Нейтральные суда, направляющиеся в Европу, запрещено пускать в континентальные порты. Можете себе представить, какое недовольство могут вызывать подобные наши действия. Мы уже воюем с половиной мира, а другая половина с удовольствием наблюдает, как мы терпим поражение.

– Дела идут к прискорбному концу, – прокомментировал Роджер, – и победителя не будет. Кроме контрабандистов, конечно. Они, должно быть, собирают золотой урожай.

– В самом деле, собирают, потому что им теперь не приходится опасаться служащих акцизного управления с той стороны, по крайней мере в странах – союзниках Бонапарта. Эти страны тайно нарушают его указы и приветствуют корабли с запрещенными товарами. Даже сами французы иногда это делают. Поверите ли, не так давно Бурьен, который раньше был шефом кабинета императора, а теперь служит его представителем в Гамбурге, получил приказ поставить пятнадцать тысяч мундиров для французских войск в Польше. Он ломал голову, где их раздобыть, и, боясь ослушаться приказа императора, достал ткань для них у английских контрабандистов.

Роджер рассмеялся.

– Бедный Бурьен. Я хорошо его знаю. Он был очаровательным и весьма умным человеком. Его единственным просчетом было то, что, совершив неудачную спекуляцию, он позаимствовал деньги из казны. Хотя тысячи других чиновников делали это, Наполеон снял его с должности, не приняв во внимание долгие годы ревностной службы. Ничто не может вернее заставить хозяина навредить себе, чем желание досадить другому. Ну а что об Испании? Когда по дороге из Портсмута мы дожидались на постоялом дворе, пока нам сменят экипаж, я слышал, как два офицера разговаривали о том, что французам там несладко приходится.

– Я то же самое слышал в клубе несколько дней тому назад. То, какой оборот примут события в Испании, было главной темой всех разговоров в последние два месяца. Я совершенно уверен, что Бонапарт намерен захватить всю страну, точно так же, как он поступил с Португалией. В середине марта Мюрат, или «Великий князь Бергский», как его теперь величают, прибыл в Мадрид в качестве наместника Наполеона. С ним прибыли значительные военные силы. Предлогом для их появления было желание помочь испанцам противостоять высадке англичан. Но очевидно, их присутствие имело целью заставить короля Карлоса поступить так, как требовал от него Бонапарт, поэтому он мог бы назвать его точно так же вице-королем.

– Значит, в конце концов «князь мира» был оттеснен на второй план?

– Ах, Годой! Этот негодяй и вовсе лишился должности. Через день или два после прибытия Мюрата толпа восстала, хлынула во дворец князя и чуть его не прикончила. Причиной его падения было поведение Фердинанда. За то, что законный наследник вступил в заговор против своего отца, его заключили под домашний арест. А произошло все, когда он узнал, что его родители собираются последовать примеру португальского принца и, обманув французов, отправиться в свои владения в обеих Америках. Чтобы остановить их, Наполеон отправил флот, чтобы блокировать Кадис, и предоставил Фердинанду право действовать по своему усмотрению. Избавившись от Годоя, он вынудил своего отца отречься и провозгласил себя королем. Хотя народ принял это с восторгом, Мюрат отказался его признать; десять дней спустя король Карлос отменил свое отречение под предлогом, что оно было вынужденным. Таким образом, в Испании сразу два короля, но ни один из них не может и пальцем пошевелить без разрешения Мюрата. Поняв это, народ стал выражать недовольство, и 2 мая жители Мадрида вышли на улицы, подняли бунт против Мюрата. Он подавил его с большими кровопролитиями. А что было дальше – здесь еще неизвестно.

– Испанцы – гордый народ, – задумчиво сказал Роджер, – и если они закусят удила, положение Мюрата может осложниться. Однако я сомневаюсь, чтобы это повлияло на общую ситуацию.

– Я тоже, – согласился Друпи Нед. – А тем временем война затягивается. Наш народ чрезвычайно устал от этого и готов на все ради перемирия. Но надежды на это мало.

Через три дня рано утром Роджер отправился в Ричмонд. В Татчед-Хаус он нашел своего верного Дена, который приветствовал его с радостным возгласом. Его теперь уже пожилой слуга, как всегда, был на высоте в роли управляющего. С помощью служанки и садовника он поддерживал дом в прекрасном состоянии. Роджер сказал ему о своей женитьбе и о том, что, вернувшись наконец домой, намеревается поселиться здесь.

У Дена случайно была на примете одна женщина, которая как раз искала место; она была замечательной экономкой и кухаркой, и он обещал в течение недели нанять весь необходимый персонал. Затем Роджер провел час, гуляя по саду вокруг дома. Эта прогулка навеяла на него ностальгические воспоминания об Аманде, о том счастливом годе, который они провели здесь до того, как отправились в Вест-Индию, где жена умерла при родах, дав жизнь их дочери Сьюзан. Затем Роджер сел на лошадь и отправился в Рипли.

Вид роскошного дома Джорджины, смотрящегося в спокойную гладь озера (от которого поместье и получило свое название Стилуотерс – Тихая заводь), всколыхнул в нем еще больше воспоминаний о прежних радостях. Однако, когда он вошел в просторную прихожую, приятные мысли сменились глубокой печалью. Ничего здесь не изменилось: те же мраморные бюсты давно умерших Цезарей незрячими глазами глядели со своих постаментов, та же широкая величественная лестница с позолоченной железной балюстрадой изящно уходила на верхний этаж. Казалось, что кругом толпятся невидимые призраки.

Миссис Маршем приветствовала его с радостью, сообщила, что полковник Терсби, отец Джорджины, который жил здесь большую часть года, уехал на север, – это сильно разочаровало Роджера. Вошла Сьюзан – она была в саду, где срывала цветы. Девочка застенчиво приняла его поцелуй, а затем импульсивно протянула ему букет. Немного растерянно он принял его, затем вручил ей большой сверток подарков, которые он купил для нее. Она с нетерпением развернула его и начала издавать восторженные возгласы при виде красивых шелков, дорогих безделушек и нитки маленьких жемчужин, подходящих для девочки гораздо старшего возраста.

Наблюдая за дочерью, он изумлялся, как она похорошела и выросла. Несмотря на некоторую детскую угловатость, она уже была похожа на молодую леди. У нее были каштановые волосы ее матери и его яркие синие глаза. Без сомнения, через несколько лет она превратится в красавицу. Он почувствовал прилив гордости от сознания, что это его дочь.

За ужином, на котором в порядке исключения ей разрешили присутствовать, Роджер пытался развлечь ее и ее двоюродную бабушку рассказами о Турции, Персии и Бразилии; но вскоре ему стало ясно, что эти отдаленные места так же малоинтересны им, как путешествие на Луну. Когда девочка ушла спать, Роджер рассказал миссис Маршем о своей женитьбе и объяснил, что не взял с собой жену из опасения, как бы эта встреча без всякого предупреждения не расстроила Сьюзан. Он собирался сообщить дочери эту новость на следующее утро.

Миссис Маршем ответила, что не думает, что это произвело бы на ребенка большое впечатление, поскольку девочка редко видит отца. Гораздо больше старуху беспокоило то, что после отъезда Джорджины Сьюзан пребывает в явной депрессии. Нет сомнения, что она грустит о своем друге детства, молодом графе, потому что разлуку с ним она перенесла очень тяжело.

О Джорджине было немного новостей. Из-за блокады связь с материком была нарушена. Они получили только два письма. В них Джорджина описывала замок на Рейне, в котором она теперь живет, и сообщала, что ее окружает весьма скучное небольшое общество. Но вообще-то складывалось впечатление, что она там довольна и счастлива.

На следующее утро Роджер рассказал Сьюзан, что он женился на красивой португальской леди, которую скоро привезет с собой, чтобы познакомить с дочерью. Девочка отнеслась к этому известию равнодушно, лишь вежливо сказала, что надеется, что они будут счастливы.

Роджер намеревался провести здесь и вторую ночь, но понял, что не может больше выносить мертвую атмосферу дома. Он помнил времена, когда в нем собирались сливки общества: государственные мужи, послы, прекрасные и остроумные женщины. Они обедали, играли в карты, флиртовали, обсуждали с большим знанием дела волновавшие всех проблемы; и кроме всего этого были еще волшебные ночи ласк и веселья в огромной постели Джорджины. В середине дня он сослался на срочные дела, требующие его присутствия в Лондоне, и с тяжестью в душе уехал.

А тем временем Лайзала начала получать удовольствие от жизни в Лондоне. На гинеи Роджера и с помощью Каролайн и Джудит она накупила кучу ненужных безделушек. Ее засыпали приглашениями на приемы к новым знакомым, в Рэнелей и в сады Воксхолла^[14]. Лондонский сезон был в разгаре. Где бы она ни появлялась, всюду отдавали дань ее красоте. Очень скоро ее прозвали Прекрасной Бразильянкой. Самые блестящие молодые люди вились вокруг нее, борясь за право потанцевать с ней.

Проведя двенадцать дней в Лондоне, Роджер сказал ей как-то утром:

– Любовь моя, я чувствую, что мы начали злоупотреблять гостеприимством лорда Эдуарда. Мой дом в Ричмонде, должно быть, уже готов нас принять. Через день или два мы поедем туда и поселимся там.

К его удивлению, она покачала головой и ответила:

– Нет. Мы не можем этого сделать. Мы должны вернуться в Португалию.

– Ради бога, зачем? – спросил он. – Разве тебе здесь не нравится?

– Нравится. Я нахожу Лондон гораздо привлекательнее, чем представляла.

– Тогда почему ты так спешишь покинуть его? Из Ричмонда очень недолго ехать в столицу. Мы будем продолжать принимать приглашения, которые на нас сыплются дождем, и в то же время сможем насладиться жизнью в собственном доме.

– Все это так. Но сейчас мы должны выехать в Лиссабон. Скоро новость о смерти моего отца дойдет туда. Как его наследница я должна потребовать свою долю.

На мгновение Роджер потерял дар речи от ее бессердечности. Оправившись, он сказал:

– В этом нет необходимости. У меня хватит денег на двоих.

Она пожала плечами:

– О да! Несколько тысяч гиней. Не слишком-то большое состояние. К несчастью, папа взял с собой в Бразилию фамильные драгоценности. Значит, они для меня потеряны, по крайней мере до поры до времени. У меня есть потрясающие рубины, изумруды, бриллианты и жемчужные ожерелья – увы! – таких ты не смог бы мне купить. Поэтому мы должны ехать в Португалию, чтобы заявить права на наследство, пока эти грязные французы не прибрали к рукам владения Помбалов под предлогом, что наследник не объявился.

Напрасно Роджер убеждал ее в том, что не так-то легко сейчас попасть в Португалию. Девушка отвергала все его возражения, твердила, что можно попасть туда с помощью контрабандистов, грозила, что, если он ее недостаточно любит, чтобы поехать с ней, она отправится одна.

В течение дня Роджер обдумывал ее слова. Не могло быть и речи о том, чтобы позволить Лайзале совершить такое путешествие без него, поэтому он ломал голову, придумывая, каким образом доставить ее туда как можно скорее и безопаснее.

В конце концов он решил добиться приема у мистера Каннинга. Поводом для встречи могло бы стать его недавнее возвращение из Бразилии и желание рассказать ему о ситуации в этой стране. Поэтому Роджер написал Каннингу письмо.

Через два дня Каннинг встретил его как старого друга, припомнив тот вечер, который они провели в обществе Билли Питта, он благодарил Роджера за послание из Вены. Около десяти минут Роджер рассказывал об ужасном путешествии из Португалии, о жалких условиях жизни в Рио и о потенциальных природных богатствах Бразилии. Затем он упомянул, что перед тем, как оставить Лиссабон, он провел неделю в Мадриде.

Министр проявил к этой теме живейший интерес и попросил Роджера высказать свое мнение о правящих персонах. Роджер сообщил ему все, что знал, а затем Каннинг сказал:

– Испания теперь стала для нас предметом первейшего интереса. Поскольку вы прежде были одним из наших самых блестящих секретных агентов при штабе Бонапарта, вы должны были знать, что он вынашивает планы относительно полуострова и только откладывает их, пока разбирается с Пруссией и Россией. Его договор с царем в Тильзите дает ему возможность обратить свой взгляд на юг. Он разыграл эту карту со свойственным ему коварством. Обещая Годою сделать его королем Южной Португалии, Наполеон склонил его к тому, чтобы тот помог своими войсками французам завоевать эту страну. Он потребовал даже от короля Карлоса как союзника Франции направить испанские войска служить в гарнизоне Ганновера, и этот слабоумный король пошел на это. Таким образом, Испания была лишена лучших своих войск и оказалась практически беззащитной перед нашим вторжением. Под этим предлогом Бонапарт ввел несколько тысяч своих солдат на полуостров, затем хитростью и подделкой документов он завершил дело – овладел всеми основными цитаделями, включая Памплону, Сан-Себастьян, Фигейрас и Барселону. Захватив эти города, имея двадцатитысячное войско в Португалии, сорокатысячную армию на севере Испании и двенадцать тысяч солдат в Каталонии, он держит Испанию за глотку. Когда это дошло до короля-тугодума, он решил искать спасения в своих американских доминионах. Но было слишком поздно. Его сын, этот противный принц Фердинанд, помешал ему уехать и вынудил отречься. Бонапарт поиграл немного с Фердинандом, убеждая того, что он намерен поддержать его претензии на трон, затем послал генерала Савори заманить его в Байонну. Там Фердинанд столкнулся нос к носу с родителями и Годоем, который, после того, как его чуть не растерзала толпа, и после того, как он провел месяц в тюрьме, по приказу французов был отпущен. Мои источники доносят, что произошли ужасные сцены. Но, конечно, за Бонапартом осталось последнее слово. Вместе с Годоем Наполеон составил соглашение, по которому король Карлос и принц Фердинанд отказались от своих притязаний на испанский трон.

Роджер кивнул.

– Значит, теперь нет короля в Испании; но Годой в конце концов получит королевство Алгарвское.

– Ни в коем случае. Он тоже кончит в изгнании. Наполеон еще покажет свое истинное лицо. Он не собирался делить Португалию на части, а забрал ее всю себе.

Каннинг взял новую понюшку табака и продолжал:

– Но теперь нас больше всего беспокоит Испания. Испанский народ был сильно обижен, когда некоторое время тому назад Бонапарт предложил, чтобы Испания отказалась от Балеарских островов, а он смог обменять их на Сицилию. Его обращение с испанской королевской семьей еще больше разозлило народ, до такой степени, что 20 мая в Мадриде вспыхнул кровавый бунт. Насколько я понимаю, теперь вся страна охвачена ненавистью к французам. Как вы думаете, есть ли надежда, что весь испанский народ поднимется и прогонит французов?

– Трудно сказать, сэр, – ответил Роджер. – У меня сложилось не слишком хорошее впечатление об испанской знати, с которой я встречался в Мадриде, но простые люди в этой стране сильные, смелые и глубоко набожные. Если бы священники настроили их против угнетателей, они смогли бы одержать верх, сопротивляясь французам, заставили бы их убраться восвояси. Но Наполеон сможет удержать Испанию, если только… да, если только мы не пошлем экспедиционный корпус, вооруженный артиллерией, для поддержки восставших.

– Да-да! – воскликнул Каннинг. – Именно это я имел в виду. Но мы не имеем права так рисковать, пока у нас не будет твердой уверенности в том, что испанский народ намерен стоять до конца. А теперь я хочу обсудить с вами вот что. Я, разумеется, понимаю, что после смерти нашего дорогого старого друга Билли вы, разочаровавшись в том правительстве, которое пришло к власти после него, отказались от всех миссий за границей. Как вы относитесь к тому, чтобы снова вернуться на службу в качестве моего тайного агента? Будучи членом штаба Бонапарта, вы занимаете уникальное положение, вы сможете разобраться в том, как французы оценивают свои шансы помешать распространению мятежа. Такие сведения были бы неоценимы для меня. Согласны ли вы поехать в Испанию по моему поручению?

Глава 21 Снова в бой

После мгновенного колебания Роджер улыбнулся и сказал:

– Я вынужден просить вас помочь мне попасть в Лиссабон. Я недавно женился на дочери ныне покойного маркиза ди Помбала. Она унаследовала там огромное имение и стремится попасть в Лиссабон, чтобы предъявить свои права на него. Я знаю, что британские военные корабли постоянно патрулируют побережье Португалии. И мне пришло в голову, что вы могли бы пойти мне навстречу и устроить нам с женой каюту на таком корабле, чтобы темной ночью в какой-нибудь отдаленной бухте нас высадили на берег.

– Мои поздравления, мистер Брук. Я буду рад устроить вам то, что вы хотите. Могу я надеяться, что после этого вы для меня совершите поездку в Мадрид?

– Благодарю вас, сэр. Но, возможно, в этой поездке не будет необходимости. Вам известно, кто сейчас командует в Лиссабоне?

– Да, генерал Жюно. По крайней мере, так было до прошлой недели, но, так как он занимает этот пост с того самого времени, как бежал Браганса, вероятность того, что его сменили, невелика.

– Превосходно! – снова улыбнулся Роджер. – Он один из моих старейших друзей, и, несомненно, он хорошо информирован о том, как складываются дела в Испании. Если фрегат, который нас высадит, сможет вернуться через неделю или около того и послать на берег шлюпку, то через одного из ваших людей я смог бы передать вам подробную информацию о тамошней ситуации.

– Превосходная идея! Это может сэкономить нам кучу времени – не будет необходимости анализировать наши шансы на успех, в случае если мы направим армию на Иберийский полуостров.

Они очень сердечно расстались. Каннинг обещал дать знать Роджеру, когда соберется отплывать какой-нибудь фрегат на смену кораблю из флотилии, осуществляющей блокаду Португалии.

Прошло два дня; поздней ночью 25 мая Роджеру пришло письмо от Каннинга. Это письмо извещало о том, что «Овод» – стоящий у Гринвича военный шлюп – отплывет следующей ночью с донесениями для адмирала, командующего блокирующей Лиссабон британской эскадрой, и что капитану «Овода» даны указания относительно мистера и миссис Брук.

На следующее утро Лайзала закатила одну из своих бурных истерик, когда Роджер объявил, что ей придется оставить все купленные ею изящные одежды, так как они должны будут высадиться на берег тайно и поэтому могут взять только минимум вещей. Ей пришлось уступить его настойчивости, и, когда они спустились вниз, ее лицо приняло свое обычное ангельское выражение.

Друпи Нед подвез их до Гринвича в своей карете; Каролайн и Джудит тоже пришли их проводить. Дамы, плача, попрощались, и Бруки сели на «Овод», где были встречены молодым лейтенантом по имени Хиггинс. Он извинился за тесноту кают шлюпа, но галантно уступил им свою собственную каюту. Когда они вышли из Темзы в море, был солнечный полдень, и в течение всего плавания погода проявляла великодушие. Ночью 30 мая в маленькой бухте, примерно в десяти милях севернее Лиссабона, их высадили на берег.

Роджер предпочел бы проделать весь долгий путь пешком, чем рисковать быть обнаруженным, отыскивая транспорт. Однако Лайзала не желала об этом слышать, и тут уж она дала волю своей натуре. Она разбудила жителей ближайшего крестьянского дома, надменно сообщила им, кто она, и, никак не объясняя, почему она в середине ночи находится в таком заброшенном месте, потребовала, чтобы ее отвезли в Лиссабон.

Португальские крестьяне были приучены без возражений повиноваться приказам знати. Разбуженный хозяин дома запряг двух мулов в свою телегу, положил туда для сидения несколько вязанок соломы, и они тронулись.

Когда они въехали в город, наступал ранний летний рассвет. Они заранее спланировали, что будут делать. Так как во дворце ди Помбала Роджер дважды выдавал себя за англичанина, он опасался, что если его узнает какой-нибудь профранцузски настроенный слуга, то это может повредить делу. Поэтому Лайзала должна была оставить его возле «Золотого руна» и идти в свой дом одна. Затем, позднее днем, они договорились связаться.

В гостинице слуги как раз приступали к повседневным делам. Роджер послал одного из них разбудить хозяина. Хозяин спустился в халате и ночном колпаке. Увидев Роджера, он воскликнул:

– Сеньор Брук! Где вы были все это время? Вы исчезли, ни словом меня не предупредив. Но это не важно. Вернувшись в Лиссабон, вы сунули голову в осиное гнездо. Если проклятые французы узнают о вашем присутствии здесь, вам крышка.

Роджер засмеялся:

– Не беспокойтесь. Я могу о себе позаботиться. Что насчет моего багажа? Он еще здесь или вы продали его за мой долг?

– Нет, сеньор. Ожидая, что вы вернетесь через неделю или около того, я убрал ваши вещи на чердак. Потом, по правде говоря, я совсем забыл о них.

– Слава богу! Пожалуйста, дайте мне комнату, принесите туда мои вещи и воды погорячее, чтобы я мог умыться.

Через час Роджер спустился. Он сбрил бакенбарды и был облачен в великолепный мундир полковника французского штаба, сшитый для него в Мадриде.

Эта метаморфоза так поразила хозяина гостиницы, что он долго хлопал глазами. Роджер приложил палец к губам и тихо сказал:

– Я тайно сшил этот мундир, когда был здесь в ноябре прошлого года. Я намеревался надеть его по прибытии французов и выдать себя за одного из них. К величайшему сожалению, я заболел на борту корабля, когда поднялась буря, и меня увезли в Бразилию. Вот вернулся только что, но верю, что еще не слишком поздно, чтобы быть полезным моей стране в этом обличье.

Хозяин стал смеяться так, что затрясся его большой живот. Наклонившись к Роджеру, он хрипло прошептал:

– Будьте спокойны, сеньор. Никто здесь не услышит об этом ни слова. Да поможет Бог вашим действиям против ненавистной Франции.

Дав хозяину несколько золотых монет в уплату долга, Роджер принялся за плотный завтрак, затем вернулся в свою комнату и проспал несколько часов.

В четыре часа он потребовал карету и как высокопоставленный офицер Франции, ничего не боясь, отправился во дворец ди Помбала.

Обсуждая с Лайзалой возвращение в Лиссабон, они пришли к тому, что большинство слуг ди Помбала, увидев его вновь, узнали бы его как мистера Брука. Но были и другие, сопровождавшие маркиза в Персию. Эти, увидев Роджера чисто выбритым и во французском мундире, скажут своим товарищам, что это шевалье де Брюк, который ухаживал за Лайзалой в Исфахане.

Поэтому он смело появился в этой роли и заявил лакею, открывшему ему дверь:

– В городе говорят, что сеньорита ди Помбал вернулась домой. Если это так, то я очень хотел бы засвидетельствовать ей мое почтение, так как познакомился с ней, когда она была в Персии.

Дворецкий проводил Роджера наверх, в большую гостиную, и оставил его на некоторое время там, затем вернулся, чтобы объявить о приходе Лайзалы. Она приветствовала Роджера с притворным удивлением и явным удовольствием, восклицая, как рада она его снова видеть.

Как только слуга вышел из комнаты, они расхохотались и обнялись. Потом Роджер сказал:

– Все идет хорошо, любимая. Хозяин в «Золотом руне» теперь думает, что я английский шпион, и можно ручаться, что он будет держать язык за зубами. Теперь, когда мы утвердились в глазах твоих слуг как старые друзья, они не удивятся, если я буду часто навещать тебя. Тем временем ты должна увидеться со своим поверенным и убедить его поскорее засвидетельствовать твое право на наследство. Я повидаюсь с генералом Жюно и, если возникнут какие-нибудь затруднения, прибегну к его влиянию, чтобы их устранить. А теперь, так как ты утомлена ночным приключением, ты должна идти спать, чтобы не поблек румянец твоих очаровательных щечек.

Роджер вышел из дома так же неторопливо, как и вошел – по-хозяйски, именно так вели себя французы в странах, покоренных императором. Этим вечером он отправился во дворец, захваченный Жюно, и приказал доложить о себе. Герцог д’Арбантес остановил его, бросился обнимать, поцеловал в обе щеки и вскричал:

– Дружище! Дружище! Мой дорогой Брюк! Где вы были? Что вы делали все это время и что привело вас в эту богом забытую страну?

Роджер в ответ крепко обнял и поцеловал его.

– Мой дорогой Андроше, это долгая история. Император отправил меня с миссией генерала Гардана в Турцию и Персию. Мои странствия продлились дольше, чем он предполагал. Я был здесь, когда Браганса бежал, я находился на борту одного из его кораблей. Поднялся шторм, и я не смог добраться до берега. Я был в бешенстве. В итоге я оказался с ними в Бразилии. Я только что оттуда вернулся. К сожалению, император будет справедливо разгневан из-за моего долгого отсутствия. Как вам известно, он способен на очень бурное проявление недовольства по отношению к тем, кто не выполнил по каким-то причинам его волю.

– Еще бы! – Жюно гневно хлопнул себя по бедру. – А со мной-то как было! Во время осады Тулона – вы были там? – я так себя проявил, что он назначил меня своим первым адъютантом. Когда он еще был беден, я приютил его и дал взаймы денег. Я сопровождал его во всех походах и на службе у него много раз был ранен. Кто, если не я, был достоин стать маршалом империи, когда он раздавал жезлы? Он даже не вспомнил обо мне и отделался титулом герцога, который ничего не значит для военного. – Жюно задохнулся от гнева. – Прошлой осенью он обещал присвоить мне маршальское звание при условии, что я смогу предотвратить бегство из Португалии королевской семьи. Это верно, что он дал мне тридцать тысяч солдат и войска испанских наемников. Но, вероятно, он не имел ни малейшего представления о той местности, которую я должен был пересечь. Бесконечный дождь как из ведра, реки, почти непроходимые вброд, крестьяне, предпочитающие лучше умереть, чем отдать нам продукты, которые они запасли на зиму. Верь мне, это был кошмарный переход! Погибло две трети испанцев, и тысячи моих собственных солдат полегли там. Я добрался до Лиссабона, сохранив пятнадцать сотен солдат, и опоздал всего на один день. Однако, несмотря на все мои усилия, император был недоволен и оттолкнул меня из-за того, что я не смог предотвратить бегство Браганса.

– Он еще произведет вас в маршалы, – утешил Роджер своего старого друга. – Между прочим, вы находитесь в лучшем положении, чем некоронованный король Португалии.

– Верно. Когда я жил здесь прежде в качестве посла, португальцы настолько сочувствовали англичанам, что часто были грубы с Лаурой и мной. Но сейчас положение дел сильно изменилось. Они заваливают нас подарками и расталкивают друг друга, чтобы поцеловать наши руки.

– Вам повезло, что вас направили сюда, а не в Мадрид.

– Действительно. Бедному Мюрату досталось наиболее неприятное дело. Наш император отказался открыть свои истинные намерения, приказав ему ладить с обеими сторонами. Поэтому он не знал, кого поддерживать, когда Фердинанд под орудийным прицелом заставил отречься своего старого отца, он не знал, надо ли защищать Годоя или позволить толпе его повесить.

– Надо думать, что этот негодяй был счастлив, что улизнул живым.

– Да. Пока толпа грабила его дворец, он сумел спрятаться; но через двадцать четыре часа он настолько измучился от жажды, что ему пришлось выйти. Когда он попросил у жандарма стакан воды, его опознали. Толпа ругала его самым ужасным образом и, прежде чем его арестовали – и тем самым спасли, – разбила ему лицо. Его должны были казнить на следующий день, но случилось так, что развратная старая корова королева Мария опустилась на колени и молила своего сына сохранить ему жизнь. Фердинанд даровал ему жизнь, но поступил по-свински – в течение месяца продержал его в тюрьме, даже не пуская к нему доктора. Затем император приказал, чтобы его перевезли в Байонну.

И это затянуло переговоры, которые прекращали правление Бурбонов в Испании.

– Какие условия император заставил принять этих ужасных людей?

– Карлос передал испанскую корону и обе Америки за годовой доход в семь с половиной миллионов франков плюс замки Компьень и Шамбор. Фердинанд отказался от своих прав в обмен на дворец и содержание.

– И теперь, когда они исчезли, кто должен занять трон?

Жюно засмеялся.

– О, тут разыгралась настоящая комедия. Когда император сделал королями своих братьев Жозефа, Люсьена и Жерома, Мюрат решил, что как зять он имеет право на следующий свободный трон. Представь себе к тому же то удовольствие, с которым он рисовал бы эскизы новых костюмов короля Ахилла Первого. Но у нашего господина были другие планы. Он был сильно недоволен тем, что Людовик игнорировал многие его распоряжения относительно Голландии. Он постоянно твердил Людовику, что воздух Нидерландов вреден для его здоровья. Он обещал ему взамен испанскую корону. Ты не поверишь, но Людовик от этого отказался, заявив, что голландский народ в нем нуждается и что он стал их королем по велению Господа, а не благодаря своему старшему брату.

– Неужели такое возможно? – Роджер многозначительно закатил глаза. – Но я не удивлен. Людовик всегда был неадекватен, а теперь стал просто маньяком. В таком случае кто должен получить трон Испании?

– Жозеф. И в его случае – даже без его согласия. Просто император приказал ему уехать из Неаполя и присоединиться к нему в Мадриде, где он сейчас находится. Мюрат должен стать вместо Жозефа королем Неаполя; в конце концов, наш большой сумасброд проявил себя вполне неплохо.

Роджер согласился:

– Самый старший брат далеко не самый лучший из их выводка. Но после всего, что я слышал о ситуации в Мадриде, я не завидую этой его новой короне.

– Боже мой, здесь нечему завидовать! Испания собирается восстать против нас.

– Вы на самом деле так думаете? – Роджер скептически поднял брови.

– Я готов поспорить на мои шансы когда-нибудь получить маршальский жезл. Бунт 2 мая в Мадриде был искрой, которая не погасла – она тлеет. Эти новости, как лесной пожар, охватили Испанию. Испанские аристократы были вызваны императором в Байонну и приняли конституцию, которую он им навязал. Однако народ отверг ее с негодованием. К середине месяца отважные горцы севера начали вооружаться. 24 мая их маленькая провинция Астурия даже объявила войну Франции. Через несколько дней ее примеру последовали Галиция и Леон. По моим последним сведениям, юг также охвачен волнением. Андалузия, Мерсия и Валенсия могут в любой момент присоединиться к восстанию. Не позднее чем через месяц воевать будут по всему Иберийскому полуострову.

Роджер пожал плечами:

– Что такая толпа может сделать против наших хорошо вооруженных и дисциплинированных войск?

– С помощью рейдов и засад они смогут здорово пощипать наши войска. За пределами города ни одно мелкое подразделение французских войск не будет в безопасности. Даже в городах французские солдаты больше не отважатся выйти ночью на улицу из страха быть убитыми. Вероятнее всего, что нас вынудят уйти в крепости.

– Но, удерживая крепости в своих руках, император будет по-прежнему владеть Испанией. Они, по крайней мере, неприступны, их можно взять разве что штурмом регулярной армии с артиллерией.

– Конечно. Но что, если англичане воспользуются нашими сложностями, чтобы завладеть одним из портов? При наличии опорного пункта они могут снабдить мятежников оружием и боеприпасами, да и ввести свою собственную армию. В любом случае снабжать наши гарнизоны продовольствием во враждебной сельской местности будет непросто. При поддержке английских регулярных войск испанцы могли бы уничтожить наши гарнизоны по одному.

Изображая тревогу и сильное огорчение, Роджер воскликнул:

– Вы действительно думаете, что нас могут вытеснить из Испании?

– Не без долгой и страшной борьбы. Но если англичане введут армию, то значительно приблизят это событие.

У Роджера был ответ для мистера Каннинга, причем он добыл его гораздо быстрее, чем предполагал. Сейчас он жалел о том, что велел молодому капитану шлюпа не возвращаться в бухту раньше чем через неделю. За бутылкой вина он рассказал Жюно о своем страшном путешествии в Бразилию, о запустении, которое они обнаружили в Рио. Потом он рассказал о своей женитьбе на Лайзале и ее наследстве. Поздравив его, Жюно спросил:

– Но как вы сумели вернуться сюда?

Роджер, смеясь, ответил:

– А вы как думаете? Конечно, на британском корабле. Как вам известно, я свободно говорю на двух языках. Еще до вашего появления в Лиссабоне я был здесь по поручению императора, выдавая себя за англичанина. Когда меня увезли в Бразилию, португальцы в это верили, и мне удалось поддерживать там эту легенду до тех пор, пока я не сумел договориться с капитаном английского фрегата о переезде в Англию. В Англии без особого труда я убедил другого английского капитана взять нас с собой до Алгесираса. Оттуда мы добрались по суше.

Жюно кивнул.

– Теперь расскажите о вашей жене.

– Охотно. Я как раз собирался это сделать. Она самое прелестное создание на свете, но теперешняя наша ситуация тяжела, и я был бы благодарен вам за помощь. – Недавно умер ее отец, так что она стала наследницей огромного состояния. Она вернулась в Лиссабон, чтобы заявить свои права на это наследство. Разумеется, я сопровождал ее, но теперь, когда Португалия подчиняется Франции, я не мог приехать сюда тем англичанином, за которого меня принимали ее слуги, когда я женился на ней в Бразилии. Пока мы держим нашу свадьбу в тайне и вынуждены на время разлучиться. Она вернулась во дворец своей семьи; я поселился в «Золотом руне». Моим частым посещениям ничто не препятствует, поскольку ее слугам известно, что, когда она была в Персии, я был знаком с ней, как участник миссии Гардана, и влюблен в нее. Мы станем появляться всюду вместе, и скоро будет известно, что мы намерены пожениться.

– Что за комедия! Но чем скорее ваша ситуация упорядочится, тем лучше. Приводи ее завтра к нам обедать. О вашей тайне я не скажу никому, кроме Лауры. Она будет очень рада снова тебя увидеть, и мы оба будем с удовольствием ждать встречи с очаровательной наследницей, которую ты пленил.

Роджер радостно согласился. Два старых друга еще некоторое время беседовали, затем Роджер ушел, уверенный, что упрочил свое положение в Лиссабоне.

Он знал жизнерадостную Лауру Жюно, герцогиню д’Арбантес, когда она была еще мадемуазель Пернон. Она приняла его с лучезарной улыбкой и высоко оценила Лайзалу. За столом сидели около тридцати человек, большей частью военные, вместе с которыми Роджер участвовал в предыдущих кампаниях, и это обстоятельство придало веселья застолью. Когда он посочувствовал герцогине по поводу того, что император не назначает Жюно маршалом, она воскликнула:

– Человеческая неблагодарность! Конечно, теперь он для всех ваше величество, но было время, когда я в глаза звала его «котом в сапогах». Сейчас я пишу свои воспоминания, именно так я отплачу ему, и мой рассказ войдет в века.

В течение последующих дней все шло хорошо. Роджер наносил Лайзале частые визиты, и на глазах у своих слуг она с каждым разом принимала его все теплее. Скоро домашним ди Помбала стало очевидно, что у их госпожи бурный роман с красивым полковником де Брюком. Но, не одобряя внутренне этой связи с одним из оккупантов, они были слишком хорошо вышколены, чтобы это показать.

Тем временем Лайзала вызвала дворецкого и семейных юристов для консультаций. Они недавно узнали о смерти маркиза, но слышали об этом только путаные рассказы. Общим во всех слухах было то, что маркиз встретил свою смерть во время скандала, вызванного попыткой какого-то англичанина похитить Лайзалу. Одни говорили, что он умер от сердечного приступа, другие – что он был убит сумасшедшим рабом, третьи – что его убил тот англичанин. Но бразильская газета двухмесячной давности, недавно попавшая в Лиссабон, сообщала о заупокойной службе по маркизу ди Помбал в церкви Святителя. Следовательно, сомнений в том, что он умер, быть не могло.

К счастью для Лайзалы, почти весь португальский двор перебрался с доном Хуаном в Бразилию. Поэтому в Лиссабоне не оставалось ни родственников, ни старых близких друзей, которые могли бы ее расспрашивать. И никто ни на минуту не заподозрил, что полковник шевалье де Брюк мог быть тем самым англичанином, замешанным в этом деле.

Большую часть времени Роджер проводил со своими старыми товарищами по оружию и несколько раз подолгу беседовал с Жюно. Кудрявый проконсул был уверен, что он может удерживать в повиновении португальцев, по крайней мере в настоящий момент, но все время приходили новости о дальнейших восстаниях в Испании.

Через неделю после своего прибытия Роджер подробно изложил в письме мистеру Каннингу свою оценку ситуации. В этом письме он сообщил столько достоверных сведений о восставших областях, сколько смог собрать, и настоятельно рекомендовал направить представителей к руководителям мятежников с тем, чтобы подготовить прибытие британских экспедиционных войск.

Этой ночью он отправился со своим донесением в безлюдную бухту в десяти милях к северу от города. К несчастью, дул сильный ветер и лил проливной дождь, поэтому из-за плохой видимости ему было трудно разглядеть, стоит ли шлюп вблизи берега. Из-за такой погоды капитан вполне мог отменить встречу. После трехчасового ожидания Роджер оставил всякую надежду и, промокший до нитки, вернулся в свою гостиницу.

Весь следующий день он был сильно обеспокоен, так как не исключал такой возможности, что шлюпки у берега не оказалось из-за того, что она была потоплена или захвачена. Если это так, то обрезана его единственная линия быстрой связи с Англией, и может пройти много недель, прежде чем он сумеет доставить министру внешних связей ту информацию, использование которой способно изменить ход войны в пользу Англии.

Ночью он снова отправился к бухте. К своему облегчению, он различил очертания «Овода» в полумиле от берега, и вскоре к берегу выслали шлюпку. Лейтенант Хиггинс прибыл сам. Роджер вручил ему донесение и убедил его в важности самой срочной доставки в Лондон этого сообщения.

Теперь он имел возможность уделить все свое внимание делам Лайзалы. Как и все законники в мире, португальские юристы были очень медлительны. В обычной ситуации Лайзале потребовалось бы много месяцев на получение решения суда о том, что она имеет право распоряжаться состоянием своего отца; в это время росли бы гонорары судейских.

Для ускорения дел Роджер прибег к помощи Жюно. Его представители, следуя примеру своего императора, принимали решения быстро и подтверждали свою власть тем, что следили за их мгновенным исполнением. Жюно послал за главным судьей и коротко объяснил ему, что будет крайне недоволен, если в течение ближайших десяти дней дела Лайзалы не будут завершены, и что, если постановление суда окажется против нее, он упечет в тюрьму тех, кто за это отвечает.

Это было заявление тирана, и в нем не было намека на какое-либо правосудие. Но в покоренных странах французы попирали все законы. Чувствуя себя немного виноватым, но одновременно с некоторым презрением, Роджер наблюдал, как старик главный судья с поклоном вышел из дворцового зала для приемов, в котором блистательный Жюно давал аудиенцию.

20 июня состоялось судебное заседание, и из страха на нем вынесли то решение, которое требовалось. Так как оспорить претензии Лайзалы было сложно, они почти наверняка сделали бы то же самое в любом случае; но ее право распоряжаться отцовским состоянием по своему усмотрению было признано на много месяцев раньше, чем это произошло бы в обычной ситуации.

После слушания дела Роджер проводил Лайзалу обратно во дворец ди Помбала. Этим вечером после обеда он сказал ей:

– Теперь, моя любимая, когда твое дело официально улажено, я предлагаю тебе в течение ближайших нескольких дней дать своему управляющему подробные указания относительно того, как ты решила распоряжаться своим имуществом и доходом. К тому времени я придумаю для нас способ вернуться в Англию.

– Нет, – резко ответила она. – С какой стати? Сейчас я почти каждый день вижу герцогиню, и она добра ко мне. Кроме того, я считаю, что французские офицеры гораздо занимательнее твоих скучных друзей в Лондоне. У нас достаточно денег. Мы подготовили почву для того, чтобы объявить о нашей помолвке, мы совершим еще одну брачную церемонию, и ты сможешь въехать сюда и жить со мной. Мы больше не будем мириться с тем, что бываем близки редко и нерегулярно.

Роджер стал бурно возражать. Выполнив свою задачу, менее всего он был склонен оставаться в Португалии. Более чем когда бы то ни было он стремился поселиться в своем уютном доме в Англии, в котором ему так долго не удавалось пожить.

В течение трех дней они продолжали спорить на эту тему. А потом, утром 24 июня, к Роджеру в гостиницу явился офицер с сообщением, что его превосходительство генерал-герцог желает видеть его по срочному делу.

Направляясь во дворец, Роджер встретил своего не очень умного, но обычно неунывающего друга в настроении далеко не веселом. Неуклюже его поприветствовав, Жюно сказал:

– Мой дорогой, я страшно переживаю, так как боюсь, что невольно принес тебе несчастье. В последнем письме императору я упомянул о том, что ты недавно вернулся из Бразилии, где пленил прекрасную молодую наследницу, и находишься здесь, в Лиссабоне. Несколько часов назад я получил от него распоряжение отправить тебя к нему в Мадрид под арестом.

Глава 22 Пойманный в сети

Со своего приезда в Лиссабон в начале месяца Роджер даже не вспоминал о Наполеоне. Другие проблемы занимали его – передача Каннингу важных данных о ситуации в Испании, дела Лайзалы, возможность убедить ее вернуться в Англию.

Уже много лет он колебался между желанием навсегда разделаться с королевскими дворами и военными лагерями, после чего предаться спокойной и приятной жизни дома, и ненасытной потребностью, возникавшей у него снова и снова, принимать деятельное участие в больших государственных делах. Он был измучен ужасными условиями, перенесенными во время навязанного ему пересечения Атлантики, неустроенным бытом унылой жизни в Рио, и две недели, проведенные им недавно в Англии, сделали для него перспективу постоянной жизни на родине более чем привлекательной. Только настойчивость Лайзалы, ее стремление получить наследство заставили его отправиться обратно в Португалию, а обращение Каннинга к его патриотическому долгу окончательно убедило его сделать это.

Но у Роджера совершенно не было намерений оставаться в Португалии хотя бы днем дольше, чем было необходимо, и еще менее – снова вернуться на службу к императору. И все же судьба снова связала его с Наполеоном, притом самым опасным образом.

Со вздохом пожав плечами, Роджер ответил Жюно:

– Поскольку наш хозяин приказал отправить меня в Мадрид, я, очевидно, должен подчиниться. Но почему он требует моего присутствия там – да еще под арестом, – понятия не имею.

Жюно также пожал плечами:

– Безусловно, объяснения долго искать не придется. Узнав, что ты снова в Европе, он разгневался и оскорбился тем, что ты прохлаждаешься в Лиссабоне, вместо того чтобы немедленно явиться к нему. Могу только повторить, как я сожалею, что непреднамеренно стал причиной этого, упомянув, что на приеме, который я дал не так давно, среди гостей присутствовали ты и твоя очаровательная супруга.

– Это-то понятно. Но что будет с ней? Может ли она сопровождать меня и дадите ли вы мне сутки на сборы? Будет ли у нее время подготовиться к путешествию?

– Мне хотелось бы позволить тебе это, но я не могу. Она, конечно, может последовать за тобой. Но на приказе есть пометка «срочно», а ты достаточно хорошо знаешь императора, чтобы с уверенностью сказать, что он не потерпит никакого промедления. Пока я пошлю к тебе на квартиру за твоими вещами, ты можешь написать жене записку, объясняющую твой внезапный отъезд, но ты должен управиться в течение часа.

Сделав настолько хорошую мину, насколько было возможно при данных обстоятельствах, Роджер сел за стол и написал Лайзале записку.

Они никогда не говорили о том, что она убила своего отца, и он, насколько мог, старался об этом не думать. Он уже понял, что, когда ей перечат, гнев может сделать ее временно неуправляемой. Он сказал себе, что она не намеревалась убить маркиза, но ударила его в слепой ярости, озабоченная в тот момент только спасением своего любовника.

После отъезда из Бразилии, если не считать случайных вспышек, вызванных ее твердой решимостью идти своим путем, они жили счастливо вдвоем. Ее красота продолжала оказывать на него завораживающее действие. В последние три месяца их любовные встречи стали не столь частыми, и у него исчезло опасение, что он не сумеет удовлетворить ее сексуальный голод. Поэтому в своем письме к ней он выразил искреннее огорчение предстоящей разлукой и надежду, которой сам он не верил, что они скоро соединятся.

Однако полагая, что благоразумнее будет подождать результатов его разговора с императором, он не предлагал ей сейчас же последовать за ним в Мадрид. Вместо этого он написал, что, если возникнут какие-нибудь затруднения, она может положиться на дружбу Жюно и герцогини, так как генерал уже пообещал ему, что они окружат Лайзалу всевозможной заботой.

Незадолго до полудня пришел гусарский капитан, который утром передал Роджеру письмо от Жюно, и доложил, что карета уже нагружена багажом и провизией и готова к отправлению. Жюно объяснил ему, что капитан выполняет функции конвоя, поэтому Роджер торжественно отдал ему свою шпагу, потом простился со своим старым другом. Десять минут спустя карета уже тряслась по булыжнику, увозя его в сторону дороги на Мадрид.

Капитан оказался симпатичным молодым человеком, и, зная высокую репутацию Роджера в армии, он изо всех сил старался сделать путешествие приятным. Но для Роджера это означало четыре дня мучительного беспокойства. Прежде ему всегда удавалось представить Наполеону вполне уважительные причины своих длительных отлучек из штаба, но объяснить этот последний случай было исключительно трудно.

Он был совершенно уверен, что генерал Гардан доложил о его отъезде из Исфахана согласно придуманному им самим плану – он якобы должен был поехать в Гоа, португальскую колонию в Индии, чтобы на месте оценить ее уязвимость в случае внезапной атаки французов. Но Роджер никогда не был в Гоа и, конечно, не смог бы добраться оттуда до Лиссабона так быстро, чтобы успеть к отплытию дона Хуана в Бразилию. Каким же образом он сможет объяснить, что находился на одном из его кораблей и был увезен на нем против воли?

Наполеон был необычайно снисходителен к своим старым друзьям. Даже когда тайная полиция докладывала ему, что один из его давних товарищей по оружию вступил в заговор против него, он ограничивался тем, что переводил виновника в какой-нибудь дальний гарнизон, где тот был бы лишен возможности заниматься преступной деятельностью. Но в отношении дисциплины Наполеон был непреклонен. Тот, кто не подчинялся его приказам, подвергал себя страшной опасности. Одного генерала он понизил за это в чине, другие жертвы его неудовольствия навеки теряли надежды на продвижение по службе, в любом случае все испытывали на себе силу его гнева.

Роджера теперь больше не интересовала карьера во французской армии, но по мере приближения к Мадриду он все больше опасался, что за невыполнение приказа императора может оказаться в крепости.

29 июня они въехали в испанскую столицу. В королевском дворце молодой капитан передал Роджера начальнику военной полиции и получил за него расписку. Начальник военной полиции взял с Роджера слово, что он не убежит. Зная, что попытка бегства означала бы признание своей вины, он охотно дал слово. После этого его проводили в довольно неприятную комнату на третьем этаже и оставили там.

Вскоре из уважения к его высокому званию солдат принес ему еду и остался в ожидании его дальнейших приказаний. В следующие три дня никто не входил к нему в комнату, и он был предоставлен своим мрачным размышлениям о том, что припасла ему судьба.

Только к вечеру на четвертый день пришли два офицера, чтобы проводить его в приемную высокой особы. Пока Роджер приводил себя в порядок, сердце его начало бешено колотиться от пугающей мысли, что если он не сумеет разыграть свою карту исключительно хорошо, то с него с позором сорвут мундир и знаки различия и он будет брошен в темницу.

В сопровождении двух конвоиров он был отведен вниз, на парадный этаж дворца. У высоких двустворчатых дверей оба конвоира встали на караул, а конюший ударил по двери жезлом с серебряным набалдашником, помедлил мгновение, потом распахнул двери.

Они вели в огромный белый с золотом салон, в дальнем конце которого Наполеон медленно ходил из угла в угол. Резко остановившись, он повернулся и грубоватым окриком отпустил стражу. Оба офицера отступили назад, а Роджер продолжал идти, устремив взгляд на императора.

Он был одет, как обычно, в белые лосины и зеленый мундир разведчиков. С тех пор как Роджер видел его в последний раз, император несколько растолстел: теперь у него намечалось небольшое, но вполне определенное брюшко. Лицо его было очень бледно, и его гладкий лоб казался еще более выпуклым под темными волосами, которые несколько поредели и были зачесаны набок. Две самые впечатляющие черты его наружности – объем головы с мощной, выдающейся вперед челюстью и прекрасные глаза. В тот момент они сверкали гневом, это ясно говорило, что он находился в одном из самых черных своих настроений.

В нескольких футах от широкого стола сатинового дерева, заваленного бумагами и картами, Роджер остановился и трижды поклонился. Наполеон зарычал на него:

– Что ты скажешь в свое оправдание?

– Очень много, сир, – ответил Роджер спокойно, – поскольку я, как всегда, в высшей степени усердно служил вам.

– Ты лжешь! Вместо того чтобы выполнить мой наказ, ты шляешься по всему свету, преследуя какую-то женщину.

Роджер знал, что если он позволит себе потерять самообладание, то через несколько минут будет уволен, и карьера его будет кончена. Заставив себя легко улыбнуться, он сказал:

– Разве все мы не поступаем так иногда? То есть мужчины, если они настоящие мужчины, как ваше величество и я. Я надеюсь, что графиня Валевска находится в добром здравии… или… э… ее заменила…

– Замолчи! Я тебя вызвал сюда не для того, чтобы болтать о любовницах, а чтобы услышать объяснение твоего скандального непослушания.

– Тогда мы должны говорить о любовницах, сир. То, что происходит в постелях, которые вы посещаете, известно только Фуше, но…

– Этот плут!

– Да, да. – Роджер начал переводить разговор в другое русло. – Все знают, что ему докладывают всякий раз, когда вы пользуетесь ночным горшком.

– Кто, черт подери, тебе это сказал?

– О… очаровательная дама, которая позже ублажала меня в своих объятиях.

– Ее имя? Кто была эта пронырливая шлюха?

Роджер покачал головой:

– Как можете вы спрашивать это? Мы с вами люди чести, ваше величество. Мы не предаем тех, кого целуем. Достаточно сказать, что она выбрала меня только потому, что была в полном отчаянии от того, что вы ее бросили, сир.

Несколько смягченный император огрызнулся:

– Невыносимо, что Фуше шпионит за мной в моей частной жизни.

– Вы несправедливы, сир. Он занимается этим только в целях обеспечения вашей безопасности, и ни один монарх не мог бы иметь более компетентного министра внутренних дел.

– Он самый большой ловкач и негодяй, который когда-либо жил на свете, и полезен, только когда надо иметь дело с вечно мятежными шуанами. Но я уже давно забрал у него министерство полиции и отдал его генералу Савари.

– Это мне известно, но Фуше все еще работает над обеспечением вашей безопасности. Савари, как мне говорили, выказал большие способности, заманив принца Фердинанда через границу к вам, в Байонну.

– Он действительно сделал это. И это была нелегкая задача. Этот великий тупица Мюрат прискакал ко мне на своей горячей лошади и объявил, что это ниже его достоинства – пачкать руки солдата в таком деле. И что испанский народ сделал все, чтобы не дать принцу покинуть Мадрид. Но Савари обманул его обещанием оставить за ним его трон, и на последнем этапе путешествия, когда тот уже собирался повернуть назад, он фактически похитил его.

На минуту Наполеон остановился, затем продолжал мечтательно:

– Что за сцены происходили, когда я собрал их всех в Байонне. Этот старый дурак король, его безобразная, развратная королева, несчастный Годой со своим смазливым лицом в шрамах и эта трусливая свинья – молодой принц. Они чуть не растерзали друг друга на куски. Но я заставил их всех плясать под мою дудку, а затем отправил их всех к Талейрану, в его замок в Валансей.

По мере того как Наполеон говорил, к Роджеру возвращалось самообладание. Это было похоже на старые времена, когда император разговаривал с ним так фамильярно. Но Брук забыл, что цыплят по осени считают. Настроение Наполеона внезапно переменилось, он сердито взглянул на Роджера и сказал:

– Но мы здесь не для того, чтобы беседовать о подобных материях. Хватит о полиции и о женщинах.

– Простите меня, сир, – быстро нашелся Роджер, – но женщина является причиной вашего недовольства мною. Я собирался сказать, что вы берете женщин в постель, только чтобы отвлечься; я же часто ложился в постель с одной целью – выведать для вас важные секреты.

– И что ты выведал на этот раз?

– Увы, сир, ничего сколько-нибудь важного. Но если бы фортуна не сыграла со мной злую шутку, я мог бы добиться успеха и все еще в состоянии это сделать.

Наполеон нахмурился:

– Ты имел наглость сказать мне, что, понадеявшись на этот ничтожный шанс, не выполнил моего приказа и отсутствовал на службе в течение многих месяцев?

– Это не так. Я делал все, что было в моих силах, для вас в Турции и в Персии, а… а потом…

– Потом вместо того, чтобы сопровождать миссию Гардана в Индию, ты сплел ему какую-то небылицу о своем внезапном отъезде в Гоа в одиночку.

– Это было самое лучшее, что я мог придумать в оправдание моего отъезда из миссии.

– Оправдание того, что ты погнался за юбкой, которая одурманила тебя и заставила вернуться в Европу? И это вместо того, чтобы выполнять мои приказы, касающиеся марахатских князей.

– Покидая Польшу, я сказал вам, сир, что, хотя я однажды пересек Индию, я мало знаю об этой огромной стране. Я считаю, что мог бы лучше служить вам…

Глаза императора сверкнули, лицо его побагровело, и он взревел:

– Значит, ты считаешь, что тебе видней, в чем состоят мои интересы?! Ты это лучше знаешь, чем я?

– Сир! – Роджер предостерегающе поднял руку. – Я прошу вас быть осторожнее. В прошлый раз, когда у нас было незначительное расхождение во мнениях, вы…

– Незначительное?! Мой Бог! Ты соблазнил мою сестру Полину и проявил адское бесстыдство, попросив моего согласия на брак с ней.

Роджеру удалось засмеяться.

– О, оставьте, сир! Это она соблазнила меня, и вам достаточно хорошо известны ее любовные похождения, чтобы в это поверить. Однако я собирался напомнить, что наш разговор тогда кончился тем, что у вашего величества случился эпилептический припадок.

Отвернувшись, Наполеон принялся ходить взад-вперед, сжав руки за спиной, стараясь вновь обрести самообладание. Затем он пробормотал:

– Да… да. Это верно. Но никто не должен знать об этих… этих случайных приступах. Ты никому об этом не обмолвился?

– Разве это возможно? Я самый преданный слуга вашего величества.

– Чепуха, глупости! Если бы это было так… ты бы не осмелился ослушаться.

– Это было в ваших же интересах. Дама, о которой идет речь, является дочерью маркиза ди Помбала. Он был послом Португалии в Исфахане.

– Мне это известно.

– Вот и прекрасно. Он был снова отозван в Лиссабон, как один из пользующихся доверием советников дона Хуана, он был посвящен во все секреты принца-регента, и я узнал бы о них от его дочери. Поскольку мне уже давно известны намерения вашего величества относительно Португалии, я решил…

– Значит, у тебя такая версия. Она так же правдоподобна, как все твои версии. Но я тебе не верю. Отцы не выдают государственных секретов своим дочерям. И каким же образом, скажи пожалуйста, ты собирался служить мне, уехав в Бразилию?

– Я находился на корабле, пытаясь повлиять на ди Помбала, чтобы он убедил дона Хуана задержать отплытие флота. Я хотел дать Жюно время прийти и овладеть им. Разразился шторм, я не мог вернуться на берег и был увезен в Бразилию против воли.

– Жюно! Этот головотяп! Какую кашу он там заварил!

– Вы несправедливы, сир. Жюно совершил подвиг тем, что вообще достиг Лиссабона. Он вел войска в бурю, по затопленной местности, по районам, где нельзя было раздобыть продовольствия. Его тридцатитысячная армия буквально развалилась на глазах. Когда он вошел в Лиссабон, у него оставалось всего пятнадцать сотен умирающих с голоду солдат.

– Но он потерпел неудачу! Проиграл! Он проиграл! А я не принимаю никаких оправданий проигрыша.

Роджер решил, что настало время переходить в наступление. Он выпалил, притворившись разгневанным:

– Я знаю это! И считаю, что вам должно быть стыдно за то, что отказались дать маршальский жезл бедному Жюно. Он и много других ваших старых друзей идут за вас в огонь и воду, переносят невероятные лишения. А если судьба не благоприятствует нашим усилиям, что получаем мы от вас? Только пинки ногой и проклятия. Мне непонятно, почему мы должны продолжать служить такому хозяину?

Остановившись и выпучив глаза, император зарычал:

– Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Как ты смеешь? Во всей моей армии не найдется больше офицера, который имел бы наглость обращаться ко мне таким образом.

– Они профессиональные солдаты, приученные к слепому повиновению, – быстро отвечал Роджер. – А я – нет, и я говорю вам то, что я думаю, для вашего же блага. Было время, когда вы прислушивались к голосу разума, но теперь это уже не так. Вы возомнили себя новым Карлом Великим, для которого вся Европа – только скамейка для ног. Вы сделали ваших необразованных, ни к чему не способных братьев марионеточными королями, вы разграбили богатство десятка стран. Но вы не Габсбург и не Романов. Ваша империя была создана только вчера и построена из песка. Она держится на терроре, угнетении и преданности ваших старых друзей. Если вы будете продолжать относиться к ним так же невеликодушно и будете отвергать советы такого человека, как Талейран…

– Талейран! Этот продажный негодяй!

– Да, Талейран! – Роджер бросился на защиту своего друга. – Самый великий человек, которого дала Франция после кардинала Ришелье. Если вы будете продолжать игнорировать его советы и советы других людей, которые ясно видят, что для Франции важнее всего, то ваша империя скоро рухнет на вашу голову.

– Нет, не рухнет, пока я жив! Нет, пока я жив!

– Рухнет. Вы дошли до того, что считаете себя непогрешимым. Но это не так. Вы пьете кровь Франции и, задрав свою голову выше облаков, ведете Францию к полной гибели.

– Клянусь Богом! Ты, наверно, сошел с ума! Я больше ни минуты не потерплю такого бесстыдства. Ты проклянешь день, когда имел наглость усомниться в мудрости моей политики.

Роджер понял, что зашел слишком далеко, но теперь он уже не мог повернуть обратно. Семь бед – один ответ. Воспламененный праведным гневом, он презрительно воскликнул:

– Ваша политика! А куда она завела нас? Талейран пытался убедить вас предложить Пруссии приемлемые условия. Вместо этого вы ограбили ее, захватив половину ее земель, и теперь она мечтает о том, чтобы представился случай нанести вам предательский удар в спину. Талейран просил вас сделать Австрию своим другом. Вместо этого вы украли у нее обширные территории, которыми она управляла в течение многих веков. Зализывая свои раны, она набирает новую армию, чтобы послать ее против вас, когда достаточно окрепнет.

– Остановись, я говорю! Остановись! – взревел император.

– Я не остановлюсь, – бросил ему в ответ Роджер. – Талейран сделал все, что мог, чтобы отговорить вас идти в Испанию, но вы не вняли его совету. И смотрите, какой получился результат. Ваше дурное обращение с их царской семьей так возмутило испанский народ, что вся страна встала под ружье против вас и…

– Этот сброд! Скоро я снова засажу этих паршивых дворняжек в их собачьи конуры.

– Наоборот, это они загонят ваши войска в крепости и устроят осаду. Снова и снова советовал вам Талейран заключить мир с Англией. Вместо этого вы пытаетесь поставить Англию на колени с помощью вашей континентальной блокады. А какой ценой? Растет недовольство во всей вашей империи, так как миллионы людей лишены…

– Мир с Англией?! – Наполеон со всей силой ударил кулаком по столу. – Никогда! Их сила всегда была в торговле. Это нация лавочников, и я уверен, что я их еще разобью.

Тихо, но твердо Роджер заявил, подняв палец, как знак обвинения:

– Вы теперь уже больше не великий первый консул, который восстановил закон и благосостояние во Франции. Жажда власти вывела из равновесия ваш ум. Если вы не прекратите играть роль Господа Бога, не обладая его мудростью, вас будут называть «безумный император».

Лицо Наполеона снова побагровело.

– Я не желаю больше ничего слышать! – крикнул он. – То, что ты тут наговорил, – это оскорбление императора, за это я могу тебя расстрелять.

Роджер с самого начала знал, что у него очень мало шансов выйти из этой комнаты свободным человеком. Теперь он был настолько возмущен, что сжег свои корабли. С горящими глазами он крикнул в ответ:

– Тогда застрелите меня! Мне наплевать. Я буду просто еще одним из миллионов, которых вы послали умирать на поле боя ради ваших собственных интересов.

Целую минуту император молчал, тяжело дыша. Затем, как это часто случалось с ним после того, как его оттреплет один из его ужасных припадков, его раздражение улеглось, и он спокойно и миролюбиво сказал:

– Ну, я не сделаю этого. Ты спас мне жизнь той ночью, когда мы были с тобой на острове около Венеции. Теперь я дарю тебе твою. Я сделаю больше. Я не буду держать зла на тебя за то, что ты сейчас наговорил обо мне. Это случилось только потому, что твой ум недостаточно широк, чтобы правильно оценить мои действия. Многое, что ты не одобряешь, было необходимо для проведения в жизнь моих великих планов.

Внезапно его голос стал резким, и он продолжал:

– Но в моем штабе нет места дезертирам. Я убежден, что ты пренебрег моими интересами, чтобы погнаться за этой женщиной. Поэтому я лишаю тебя твоего звания командора Почетного легиона и приговариваю тебя к пяти годам заключения в крепости.

Роджер побледнел. Он ожидал приговора не более чем на шесть месяцев или, в крайнем случае, на год. Больше он ничего не мог ни сказать, ни сделать. Он сыграл слишком сильно и безнадежно проиграл.

Вдруг, когда император протянул руку к звонку, чтобы вызвать охрану, резко распахнулась боковая дверь большого салона и в комнату вбежала Жозефина.

Императрица держала в руках несколько листов пергамента, мелко исписанных.

– Наполеон, – вскричала она, – у меня есть новости! Самые замечательные, чудесные новости!

Затем она обняла своего супруга и поцеловала его.

Нахмурившись, недовольный тем, что его побеспокоили, Наполеон немного отступил назад и раздраженно спросил:

– Новости? Какие новости?

Жозефина уже собиралась ответить, когда поймала взгляд Роджера. Повернувшись, она бросилась к нему с распростертыми объятиями, восклицая:

– Как? Здесь герой всех этих событий? Наш паладин! Наш сэр Галахад! Самый доблестный офицер во всей Франции! Как правы были те, кто назвал вас «храбрый Брюк».

Роджер взял обе ее руки в свои и поцеловал их. Он многие годы был близким другом Жозефины. За эти годы он часто давал ей весьма здравые советы. Он спас ее репутацию и сделал возможным ее брак с Наполеоном. Позже, когда Наполеон затеял развод по причине ее неверности, Роджер снова исправил ситуацию. Был случай, когда она спасла его жизнь. Теперешнее выступление повергло его в полную растерянность. У него возникла дикая надежда, что она снова может его спасти.

Наполеон, также озадаченный, воскликнул:

– В чем дело? О чем это ты?

Она весело помахала длинным письмом:

– Оно пришло бы ко мне на десять дней раньше, если бы его сначала не послали в Париж. Оно из Турции, от моей любимой кузины Эме Дюбук. Все изменилось. Там произошла еще одна революция. Когда Байрактар, паша Рущука, узнал, как Мустафа и его злобная мать лишили трона султана Селима, он направил свою армию из далекой Болгарии в Константинополь, застиг там бешеных янычар врасплох и разбил их. Бедный Селим мертв. Он отдал свою жизнь во время нападения турок на сераль, защищая своего молодого кузена Махмуда. Теперь Мустафа стал пленником, а Махмуд провозглашен султаном. Сбылось сделанное нам в юности пророчество, что Эме и я будем носить короны, и теперь должна осуществиться последняя часть этой истории. Сын дорогой Эме, просвещенный друг Франции, вступил на славный трон^[15].

– Это действительно хорошая новость, – согласился император, – но при чем здесь Брюк?

– Если бы не он, Эме, Селим и Махмуд были бы убиты. В ночь, когда восстали янычары… – Жозефина снова помахала письмом. – Все это здесь написано. Он в эту ночь был в серале, обедал с ними в узком семейном кругу. Когда они услышали крики евнухов, которых убивали, когда янычары стали ломать двери дома, Селим приготовился к смерти. Но «храбрый Брюк» взял командование на себя. Он переправил их всех через каминную трубу на крышу, а затем, подвергаясь большой опасности, вывел по крышам из сераля и посадил в лодку. Они приплыли по Босфору к крепости, в которой находился верный султану гарнизон. Это позволило им вступить в переговоры и спасти свои жизни.

Император пристально посмотрел на Роджера:

– Гардан ничего не рассказывал мне об этом.

Роджер поклонился.

– А почему он должен был вам рассказывать об этом? Это было частное, хотя и рискованное предприятие, такое же, как и мое последнее. И отличалось от него только тем, что закончилось удачей. В результате я счастлив сознавать, что помог сохранить жизнь не только дорогого друга императрицы, но и самого султана, профранцузские настроения которого должны оказаться весьма полезными вашему величеству.

– Вам следует наградить его, – воскликнула Жозефина, – сделайте его графом или, по крайней мере, бароном.

Нахмурившись, Наполеон резко сказал:

– Напротив, мадам. Я приговорил его к пяти годам тюрьмы.

– Тюрьма! Нет, это невозможно. Что такое он мог сделать, чтобы заслужить столь суровое наказание от вас?

– Он дезертир. Вместо того чтобы выполнить мой приказ и поехать в Индию, он отправился в Лиссабон и с тех пор отсутствовал на моей службе в течение многих месяцев.

Большие темные глаза Жозефины блеснули гневом.

– Разве это такое большое преступление? Ведь он преданно служил вам в течение многих лет. И я уверена, что у него были веские причины, чтобы отлучиться со службы.

– Он сделал это, погнавшись за женщиной.

Гнев в глазах Жозефины мгновенно погас. Откинув голову, она засмеялась, обнаружив на минуту свой единственный недостаток – неровные темные зубы.

– Теперь мне и в самом деле занятно, – сказала она своему супругу. – Даже мой Большой Орел не тратит всю свою жизнь на ведение войн и на государственные дела. Как он может ожидать от людей, стоящих ниже него, чтобы они не уступали иногда самому естественному из искушений?

Роджер знал, чего стоил ей этот смех. В первые годы своего замужества Жозефина была скандально неверна Наполеону. Но со временем она изменилась. Она не только стала преданной женой, но его неверность по отношению к ней ее сильно огорчала. Она стремилась оправдать человека, пренебрегшего своим долгом ради женщины, только для того, чтобы вызвать искру сочувствия в душе Наполеона к слабости, в которой обвинялся Роджер.

Циничная усмешка на мгновение искривила губы Наполеона.

– В некотором смысле вы правы, моя дорогая. Иные порывы следует удовлетворять, иначе пострадают государственные интересы. Однако Брюк перешел все границы, слишком долго потакая своим склонностям.

– Сир, – быстро возразил Роджер. – Я допустил оплошность только в том, что поехал в Лиссабон, а не в Индию, так как думал, что это будет в ваших интересах. В Бразилию я был увезен помимо своей воли.

– Ты клянешься в этом?

– Да, сир, я клянусь моей честью.

Обогнув стол и выйдя из-за него, Наполеон протянул свою пухлую изящную руку, схватил Роджера за ухо и больно ущипнул его. Исполнив этот странный жест одобрения, он сказал:

– Ладно, влюбленный негодяй. Приговор отменен. Благодарить за это ты должен императрицу.

Едва смея поверить, что он все правильно расслышал, Роджер опустился на одно колено и поцеловал протянутую ему руку Жозефины. Она тут же подняла его с колена и воскликнула:

– Вы ничего мне не должны! Я уверена, что император только хотел напугать вас. У него слишком большое сердце, чтобы жестоко обойтись со старым другом.

Роджер восхитился ее тактом, но у него были серьезные сомнения в том, что ее утверждение верно. Ему совсем так не казалось до того, как она появилась в комнате.

– Вы должны поужинать вместе с нами, как в старые добрые времена. После я прочту вам письмо Эме, и вы расскажете нам все о своих последних приключениях.

Наполеон кивнул и сказал:

– Вы были правы насчет положения в Испании. Оно вызывает у меня серьезное беспокойство. Завтра вы подробно изучите ситуацию вместе с Бертье. Он найдет множество способов, как применить ваши способности с наибольшей пользой для нас.

Выразив поклоном свое согласие, Роджер едва сумел скрыть вздох. Хотя он пережил чудесное спасение, рушились все его проекты скорого возвращения в Англию. Снова он был пойман в эту натянутую сеть, и от того, возможно ли будет ее распутать, зависело будущее Европы.

Жозефина была права, ужин действительно очень напоминал те неофициальные трапезы, которые Роджер так любил в добрые старые времена в Мальмезоне, когда на них присутствовало только несколько старых друзей. Роджер был хорошим рассказчиком, и, оправившись от только что пережитого потрясения, умело поддерживал неослабевающий интерес этой небольшой компании повествованием о приключениях во время путешествия в Бразилию и в самой этой стране.

Затем он рассказал им о своей женитьбе. Все принялись его поздравлять, а Жозефина воскликнула:

– Теперь я сама смогу отблагодарить вас за спасение моей дорогой Эме! Вы должны послать за вашей женой, и я сделаю ее одной из моих статс-дам.

Наполеон обычно ел очень быстро, так что ужин скоро закончился, и все перешли в небольшую гостиную. После таких ужинов в Мальмезоне они обычно играли в шарады или же первый консул убирал все свечи, кроме одной, и пугал дам рассказами о привидениях. Эти дни давно прошли. На этот раз, прослушав с легким нетерпением письмо Эме, которое читала Жозефина, Наполеон засыпал Роджера вопросами о Сирии, Месопотамии и Персии. Ответы Роджера всегда были быстрыми и точными, и к концу вечера он был уверен, что снова вернул себе благосклонность императора.

На следующее утро он был с докладом у Бертье. Этот маленький человечек с выпуклым лбом развернул карту, на которой были отмечены районы в Испании, уже охваченные народным восстанием, и обозначено предположительное число мятежников. Картина складывалась еще более удручающая, чем Роджер предполагал. Кроме того, Бертье сообщил ему, что восставшие создали Конвент из ведущих представителей каждого отряда для координации мер, направленных против французов, но, к сожалению, было неизвестно место их сбора.

Вечером Роджер написал Лайзале, сообщил ей о том, что он останется с императором, рассказал, какой чести ее удостоила императрица, попросил ее как можно быстрее приехать в Мадрид. Он также написал Жюно, прося его, ввиду беспорядков в стране, обеспечить Лайзале охрану.

В течение последующих десяти дней продолжали приходить тревожные сообщения о положении в стране. Известия о восстаниях, вспыхнувших самопроизвольно в разных местах, подействовали на весь народ, как динамит.

Ненависть к Франции многострадальных испанцев была так велика, что взорвала все большие и маленькие города Испании. С невиданным воодушевлением народ схватился за оружие, чтобы уничтожить своих угнетателей. Разгневанные толпы хватали на улицах чиновников, которые были марионетками французской администрации, и вешали их на площадях. Многие крупные города перешли в руки мятежников, которые не давали пощады и мелким отрядам французских войск, заманивая их в засады и уничтожая.

4 июля пришла весть, что Каннинг вошел в контакт с мятежным Конвентом. Наполеон был вынужден мрачно признать, что Испания, которая на протяжении многих лет была его союзницей, хотя и недобровольной, перешла на сторону врага и теперь фактически находится в состоянии войны с Францией.

С присущей ему энергией Наполеон издал бесчисленное количество приказов, согласно которым его армия должна устоять в стратегически важных районах. Дорога из Байонны через Бургас в Мадрид должна была удерживаться ею любой ценой. Бессьер с восемьюдесятитысячной армией должен был удерживать север; Дюпон со своей армией должен был погасить восстание на юге. Но 20 июля пришли ужасающие новости. После нескольких прежних удач генерал Дюпон со своей армией, отягощенной награбленным добром, был вынужден отступить к Бейлену. Там он потерпел поражение и вынужден был сдаться, и его двадцатитысячная армия сложила оружие.

Гнев Наполеона не знал границ. Он удалился в свои апартаменты, извергая проклятия. Когда император несколько пришел в себя, он простонал:

– Мог ли я ожидать этого от Дюпона, от человека, которого я любил, которого собирался сделать маршалом? Говорят, у него не было другого выхода, чтобы спасти жизни своих солдат. Лучше, намного лучше, погибнуть с оружием в руках. Их смерть была бы овеяна славой, мы бы отомстили за них. Солдат всегда можно заменить другими. Лишь потерянная честь невосполнима.

Это был ужасный удар, поражение поколебало веру в непобедимость Великой Армии. К тому же французы сдались толпе крестьян, вооруженных старыми ружьями, серпами и вилами, что было крайним бесчестьем.

22-го приехала Лайзала. Ее задержала необходимость собрать нужную сумму денег. С собой она также привезла свою старую кормилицу Жозефу Бильбоа. Путешествие основательно потрепало ей нервы. Несмотря на сопровождавший ее отряд стрелков, ее конвой был трижды обстрелян. Один из охранников был убит, несколько ранены, но она была цела и невредима.

Хотя Лайзала была уже на седьмом месяце беременности, ее положение не сразу бросалось в глаза, и, когда Роджер представил ее Жозефине, красота португалки поразила всех присутствующих. Императрица приняла ее с величайшей благосклонностью и сразу же сказала ей, что от нее потребуется выполнение лишь самых легких обязанностей. Потому что она должна много отдыхать и заботиться о своем здоровье.

Чете Брюков была предоставлена комфортабельная квартира. Лайзала вскоре подружилась с несколькими фрейлинами Жозефины. Но двор в целом ее разочаровал. Она так много слышала о великолепных балах и праздниках, которые давал император, когда его штаб находился в больших городах, и ожидала, что жизнь в Мадриде превратится в вихрь удовольствий. Вместо этого обитатели дворца жили теперь так, словно они находились в хорошо снабжаемой продовольствием крепости.

С началом восстания всякая светская жизнь замерла. Дамам было запрещено покидать дворец, и им приходилось убивать время, кто как может: за рукоделием и музыкой. Штабные офицеры в великолепных мундирах не могли уделять им внимания. Роджер и его товарищи тратили по многу часов в день на написание приказов, на проверку данных разведки и отправку конвоев с продуктами и амуницией в дальние гарнизоны. Они успевали только на бегу поесть и часто не ложились в постель до самого утра. По двору с грохотом носились потные, покрытые пылью курьеры. Император, суровый и мрачный, показывался редко.

Несмотря на впечатляющие успехи мятежников, Наполеон все еще отказывался признать, что речь идет о настоящей, серьезной войне. Он упрямо придерживался точки зрения, что при хорошем руководстве двадцать пять тысяч французских солдат могут подавить мятеж. Наконец, в начале августа он внезапно решил вернуться в Париж. Накануне все поспешно начали паковать багаж. Были собраны сотни повозок, карет и фургонов, и кавалькада длиной в милю тронулась в путь по дороге во Францию.

Путешествие было не из приятных. Обжигающее солнце нагревало крыши карет и превращало их внутренность в печь, к тому же на многих остановках из-за отсутствия подготовленных мест для ночлега некоторым приходилось в них и спать. В течение дня их нагоняли курьеры, приносившие вести о дальнейших неудачах французской армии. Поражение при Бейлене воодушевило испанцев, у них появилось убеждение, что одной смелости достаточно, чтобы выгнать французов из Испании.

На северо-востоке отважные каталонцы присоединились к восставшим и своей несгибаемой смелостью вынудили французов отступить к крепостям Барселона и Фигейрас. В Арагоне Сарагосса стала ареной ужасной резни со свирепыми уличными боями, в которых французы встречали сопротивление у каждого дома.

Жозеф, новоиспеченный король Испании, прибыл в свою столицу через несколько дней после отъезда из нее Наполеона. Он пробыл там всего одну неделю. Опасаясь, что большое соединение мятежников, направляющееся в Мадрид, захватит его в плен, он сбежал вместе с армией, которой номинально командовал, на север, к дальнему берегу реки Эбро. Савари оставил линию обороны в верховьях Дуро и теперь вел арьергардные бои в надежде соединиться с Бессьером. Наконец, кульминацией этой скорбной эпопеи стало известие, настигшее императора уже в Париже, что английская армия под командованием сэра Артура Уэлсли высадилась в Португалии и приближается к Лиссабону.

Как только двор разместился в своих апартаментах во дворце Сен-Клу, Роджер отправился к Талейрану. Элегантный князь Беневентский только что закончил беседу за эпикурейским завтраком с несколькими гостями. Распрощавшись с ними, он оперся о руку Роджера и повел его в малую библиотеку, где старые друзья, удобно устроившись, приступили к разговору.

У них не было секретов друг от друга. После того как Роджер вкратце рассказал ему о своих приключениях в Турции, Персии, Бразилии и, наконец, о своем чудесном избавлении от тюрьмы, великий государственный муж расхохотался и сказал:

– Мне кажется в высшей степени забавным, что такой находчивый человек, как вы, мог попасть в ловушку и быть похищенным какой-то чаровницей. А то, как вам удалось избежать императорского гнева, доказывает, что ваша счастливая звезда все еще светит вам. Счастье ваше и в том, что вы не в Испании. Судя по донесениям, которые я получаю, там настоящий ад.

– Это действительно так, хотя наш коротышка отказывается это признать.

– Он стал жертвой мании величия и не будет больше никого слушать. Судя по его обращению с испанской правящей семьей в Байонне, он отказался от Испании. Она стала спичкой, от которой разгорелся пожар. По-видимому, ее правители оказались совершенно никчемными людьми, невежественными и трусливыми до последней степени. Но это не меняет дела – их до сих пор почитает испанский народ.

– Мне говорили, что они некоторое время находились у вас в замке Валансей.

– Да, хотя Наполеон потерял весь здравый смысл, он сохранил хитрость. Он послал их ко мне, намереваясь взвалить на меня ответственность за свой провал. Но я дал ясно понять, что не одобряю его намерений относительно Испании.

– А как насчет остальной Европы?

Талейран пожал плечами:

– Он посеял ветер и пожнет бурю. Австрия снова вооружается против нас. Эрцгерцог Карл и князь Меттерних советуют придерживаться осторожной политики, но окружение императора Франца с нетерпением ждет случая отомстить. Пруссия буквально дышит ненавистью за те унижения, которые мы заставили ее вынести; король Фридрих Вильгельм – человек ненадежный; его супруга королева Луиза – бесконечно храбрая женщина, но ее влияние недостаточно сильно, чтобы заставить ее супруга бросить вызов Наполеону. В Пруссии, как и в Испании, сопротивление должно родиться не в верхах, но в гуще народной. Штейн занят модернизацией своей армии, студенты и интеллигенция уже открыто призывают народ к восстанию. По всей видимости, нашему коротышке недолго осталось быть на вершине власти, это только вопрос времени, когда его бесконечная амбиция приведет его к падению.

– А как складываются наши отношения с Россией?

– На этот вопрос трудно ответить. Внешне – без признаков ухудшения со времени Тильзитского договора. Но у меня есть ощущение, что на самом деле все обстоит не так хорошо. Наполеон тоже это чувствует и стремится укрепить свои отношения с царем, устроив еще одну встречу. Поэтому он и вернулся из Испании. Уже были даны распоряжения о подготовке этой встречи, но Александр против приезда в Париж, а Наполеон не хочет ехать в Москву^[16]. Без сомнения, для этой конференции будет выбран нейтральный город. На ней Наполеон представит свой план укрепления обеих империй. Он состоит в том, чтобы объединить силы, напасть на Турцию и разделить обширную территорию султанов между собой. Царь получит придунайские земли, Болгарию и все турецкие владения в Европе, а Франция возьмет Египет и турецкие колонии в Азии, которые должны стать плацдармом для завоевания Индии.

Роджер улыбнулся:

– Я должен поздравить вашу светлость с несомненными успехами вашей частной разведывательной службы. Она снабжает вас самой свежей и разнообразной информацией.

– Нет, нет! – Талейран взял понюшку табака. – Наполеон посылал за мной этой ночью и сам рассказал мне о своих намерениях.

– Неужели! – Роджер удивленно поднял брови. – Но во время путешествия я слышал, что вы больше не министр иностранных дел.

– Верно, дорогой друг, совершенно верно. После Тильзита я решил уйти в отставку. Я устал давать советы, которые не принимаются, и разрабатывать соглашения, которые решительно не одобряю, – соглашения, которые, по моему мнению, в конце концов приведут Францию к краху. Наполеон был очень раздосадован, но вряд ли он забыл, сколько услуг я ему оказал. Как вам должно быть известно, слишком мало высокопоставленных особ появилось в период, когда наш коротышка сделал себя императором. Брат Жозеф стал главным выборщиком, а брат Луи – главным констеблем. При отставке я получил звание вице-главного выборщика, с таким же статусом, как у других, и с дополнительным доходом в полмиллиона франков в год. Таким образом, у меня не так уж все плохо. Наш старый враг Фуше пустил довольно остроумное словцо относительно моего возвышения: «Это единственное „вице“, которого у него не было»^[17].

Роджер громко рассмеялся. Затем он добавил:

– Хотя у вас больше нет портфеля министра иностранных дел, Наполеон продолжает с вами советоваться.

– Да, он передал портфель Коленкуру, приятному и очень способному человеку. Однако, хотя Наполеон теперь ненавидит меня, мне кажется, что я произвожу на него какое-то странное гипнотическое действие. Он не предпринимает ни одного шага, не сообщив мне об этом и не спросив моего мнения, даже несмотря на то, что часто к нему не прислушивается.

– Значит, вы будете присутствовать на предстоящей конференции?

– Почти наверняка. – Помолчав мгновение, Талейран цинично улыбнулся и добавил: – Там мне может представиться случай поговорить с Александром. Может статься, что он вернется со встречи более неудовлетворенным, чем всегда, из-за того, что вступил с нами в союз. Пока Наполеон может рассчитывать на Россию, угрожая Австрии, его позиция остается сравнительно сильной; но если царь разорвет договор с ним, это будет означать его крах. Ведь мы с вами уже говорили в Варшаве, что это совершенно необходимо, что это единственное условие сохранения мира и процветания Европы.

Роджер согласился.

– Что-то надо сделать. Но я еще не поздравил вашу светлость с новым титулом – вице-главного выборщика. Я делаю это с особым чувством. Во-первых, это ставит вас на одну доску с братьями – принцами Бонапартами. Во-вторых, думаю, вы ушли именно тогда, когда надо было это сделать. Теперь, когда империя распадается и высшее руководство начинает бежать как крысы с тонущего корабля, никто не сможет обвинить вас в том, что вы выжидали, чтобы покинуть этот корабль вместе с крысами.

В начале сентября еще худшие новости пришли с Пиренейского полуострова, на который теперь были направлены все взгляды. Уэлсли потеснил французский авангард из Ролики, а затем 24 августа он встретил главные силы Жюно при Вимьеро и нанес им решительное поражение. Вся армия Жюно была отрезана от Торрес-Ведрас. В этот момент туда прибыл генерал сэр Хью Делримпл, который был выше званием, чем Уэлсли, и совершенно идиотским приказом он отменил преследование французской армии.

Вскоре после этого безнадежный идиотизм старорежимного английского генералитета проявился еще раз. Беррар был заменен сэром Хью Делримплом. Вместо того чтобы требовать от Жюно капитуляции, он заключил с ним пакт в Синтре. Согласно этому пакту Жюно вместе со своей армией был отослан во Францию на кораблях английского флота.

Наполеон, взбешенный поражением Жюно, получил обратно многие тысячи солдат, которые могли остаться пленниками в Португалии. С горькой улыбкой он заявил:

– Мне повезло, что английские генералы ведут за меня мои сражения.

Несчастный Дюпон и его высшие командиры тоже были отпущены испанцами и отправлены во Францию. За свое поражение при Бейлене они были заточены Наполеоном в тюрьму.

Тем временем было достигнуто соглашение, что Александр и Наполеон встретятся в Эрфурте, городе в Тюрингии, расположенном в шестидесяти пяти милях юго-западнее Лейпцига.

Около середины сентября, когда двор уже собрался переезжать, Лайзале оставалось шесть – восемь недель ждать рождения ее ребенка. К этому времени Роджер стал обходиться с ней с величайшей нежностью, он с беспокойством ожидал ее разрешения от бремени в надежде, что она подарит ему сына. Поскольку до Эрфурта было триста шестьдесят миль, он был резко против ее переезда. Но ей очень нравилась жизнь при дворе и была ненавистна мысль о том, что она останется одна, когда двор будет в Германии. Она не могла пропустить массу великолепных развлечений, которые будут организованы в дни конференции. Было маловероятно, что конференция продлится более двух недель, так что Лайзала решила, что они смогут вернуться в Париж не позднее чем через пять недель. Роджеру пришлось неохотно согласиться на ее отъезд вместе с императрицей и с управляющими двора, которые отправились в это путешествие короткими, неутомительными переездами.

Несколько дней спустя Наполеон, путешествующий всегда с большой скоростью, двинулся за ними в сопровождении своего штаба. Под гром пушек они въехали в Эрфурт 26 сентября. Императрица прибыла в тот же день утром. От квартирмейстера, который снял ратушу, Роджер узнал, что ему и Лайзале отведена квартира неподалеку от центра города, в доме нотариуса по фамилии Гюнтер. Спеша поскорее увидеть Лайзалу, он бросился туда.

Как только он представился жене нотариуса, она воскликнула:

– Полковник, у нас большие события. Длительное путешествие оказало неблагоприятное воздействие на вашу супругу. Когда она приехала сегодня утром, у нее уже начались схватки. Я поняла, что ее роды не за горами. И час назад она преждевременно родила вам сына.

– Как моя жена? – пролепетал он. – С ней все в порядке?

– Да! Да! – уверила его женщина. – Мы вызвали нашего доктора. Очень хороший человек. Роды были совершенно нормальными.

Метнувшись мимо нее, Роджер взлетел по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Из-за приоткрытой двери слышалось слабое мяуканье. Распахнув дверь настежь, он прошел в комнату.

Кормилица Лайзалы, старая Жозефа Бильбоа, сидела в удобном кресле, осторожно качая сверток на своих коленях. При виде Роджера ее темные глаза расширились от страха.

– Это мальчик? – с надеждой спросил Роджер.

Старуха закивала:

– Да, сеньор, но…

Приблизившись к ней, Роджер улыбнулся и сказал:

– Покажите мне его. Покажите мне моего сына.

Жозефа отшатнулась назад, прижав сверток к своей плоской груди.

– Сеньор, будьте милосердны. Это будет для вас ударом.

Роджер нахмурился:

– Ты хочешь сказать, что ребенок урод?

– Нет, сеньор, нет! Но… но…

Протянув руку, Роджер отбросил пеленки в сторону и осмотрел младенца. Его охватил ужас.

У малыша были кудрявые рыжие волосики, плоский нос, толстые губки и коричневая кожа. Без сомнения, это было дитя чернокожего.

Глава 23 Сюрприз в Эрфурте

Крайне растерянный, Роджер смотрел на маленькое, темное, сморщенное создание. Никогда раньше в своей жизни он не испытывал такого потрясения. На мгновение в его оцепенелом мозгу мелькнуло, что все это ночной кошмар. Звук шагов за его спиной вернул его к действительности. Обернувшись, он увидел, что фрау Гюнтер вошла вслед за ним в комнату.

Он лихорадочно искал объяснение этому скандальному событию – ведь это невозможно будет скрыть. Это вскоре станет притчей во языцех у всего города, покроет позором Лайзалу, сделает из него посмешище для всех, кто его знает. Внезапно к Роджеру вернулась его способность быстро реагировать на неожиданные ситуации. Побледнев, он повернулся к женщине и произнес:

– Дорогая фрау. Я прошу у вас прощения за то, что роды моей жены произошли в вашем доме, принеся вам столько неудобств. Если бы вы знали, какие ужасные события выпали на долю моей жены перед нашим отъездом из Бразилии! Я намеревался нанять какой-нибудь изолированный дом, где она смогла бы разрешиться своим нежеланным ребенком. Но преждевременные роды расстроили все мои планы. Так знайте же – в Рио-де-Жанейро моя жена была изнасилована рабом-негром.

Величественная фрау Гюнтер сочувственно закивала:

– Я была уверена, господин полковник, что должно быть какое-то объяснение в этом роде. Я вздрагиваю при мысли о том, что вынесла бедная леди. Но, прошу вас, будьте уверены, что мы с мужем сделаем все возможное, чтобы обеспечить вам и ей все удобства. – Указав в сторону двери за его спиной, она добавила: – Не хотите ли вы теперь зайти к своей жене?

Понимая, что ему нужно время, чтобы решить, что делать с Лайзалой, Роджер ответил:

– Нет. Думаю, она еще не оправилась, и самое главное, чтобы ее не беспокоили. К тому же я понимаю, что несколько ночей я не должен делить постель с моей женой. Вскоре явится мой слуга с моим багажом. Вы можете предоставить мне другую комнату?

– Могу, если господин полковник согласится на маленькую комнату в верхнем этаже дома.

Роджер улыбнулся:

– Будучи солдатом, я считаю себя счастливым, когда имею крышу над головой. Вы простите меня, если я вас сейчас покину. У меня важные дела в штабе.

Поклонившись фрау Гюнтер, он прошел мимо нее и сбежал вниз по лестнице. Свернув в проулок от высокой стены, которая шла перед домом, он принялся ходить взад-вперед в лихорадочном раздумье. Роджер, конечно, солгал, что Лайзала была изнасилована. Но его рассказ об этом, по крайней мере, защитит его от позора, не даст стать предметом тайных насмешек – рогоносцем и вызовет к ней сочувствие вместо осуждения.

Решив, что лучше всего самому объявить об ужасном событии – не пускать эту новость на самотек, чтобы она дошла до двора через врача или супругов Гюнтер, – он отправился в дом, который занимал Наполеон, и попросил аудиенции у императрицы.

Полчаса спустя она уже утешала Роджера в его горе. Когда она девочкой жила на Мартинике, она слышала о подобных происшествиях. Там рабы-негры иногда впадали в безумие и насиловали белых женщин, поэтому она приняла историю Роджера, не выразив сомнения. Он сказал, что Лайзала, разумеется, уйдет со своей должности при дворе и, как только она достаточно оправится, он увезет ее в Париж. Жозефина, которая была самой доброй из женщин, ответила:

– Если таково ее желание, я не буду противиться этому; но тогда станут говорить, что я ее уволила и, значит, она в чем-то виновна. Это приведет к ее изгнанию из общества. Было бы очень жестоко причинять ей новые страдания после того ужасного испытания, которое она перенесла. Уделив ей особое внимание, когда она появится при дворе, я могла бы защитить ее от возможных кривотолков со стороны других придворных.

Поблагодарив Жозефину за ее благородное отношение, Роджер вышел из дома и стал бродить по улицам, но скоро ему наскучило ходить по узким тротуарам между старыми домами с нависающими над головой верхними этажами. Французские и русские офицеры, гусары, стрелки, казаки и артиллеристы – толпы зевак шли ему навстречу, а кареты и коляски с городской знатью то и дело загораживали дорогу. Все гостиницы были переполнены, и не было места, где бы Роджер мог спокойно посидеть и подумать насчет Лайзалы. В отчаянии он вернулся в свою квартиру.

Господин и фрау Гюнтер попросили оказать им честь и отужинать с ними. Понимая, что это невежливо, но не имея сил вести светский разговор, он отказался и послал своего слугу за парой бутылок вина, а сам поднялся к себе в комнату. После этого Роджер два часа пил вино, но даже и слегка не запьянел. К тому времени, когда он ложился спать, он пришел к окончательному решению: ему следует избавиться от Лайзалы как можно скорее.

На следующее утро он рано вышел из дома и нехотя приступил к выполнению своих обязанностей. А потом, не желая вступать в разговоры со своими товарищами-офицерами, он отправился обедать в гостиницу, но кусок не лез ему в горло. Чувствуя, что он больше не в силах откладывать свой разговор с Лайзалой, он отправился на свою квартиру. Он никого не встретил, поэтому поднялся сразу в комнату, где видел ребенка. Раздобыли где-то колыбель, и старая Жозефа сидела рядом и качала ее. Даже не взглянув на дитя, Роджер пересек комнату и настежь распахнул дверь в конце ее.

Лайзала сидела в кровати. Как это часто случается с женщинами после родов, она выглядела очень привлекательной. Ее щеки были слегка бледны, ее великолепные широко расставленные глаза светились нежностью, полные молока груди были видны сквозь полупрозрачную ткань ночной рубашки из тонкого муслина. Когда он вошел в комнату, ее губы раздвинулись, показав прекрасные зубы в приветственной улыбке.

Нахмуренный, он встал у ее кровати и хрипло спросил:

– Ну, мадам, что вы имеете мне сказать?

Она пожала плечами:

– Только то, что я сожалею, что ребенок не твой. Я не могла быть уверена и надеялась до последнего момента, что он от тебя.

– Кто его отец?

– Почему ты спрашиваешь? Баоб, конечно.

– Я это подозревал. И то, что никакого изнасилования не было, иначе ты бы мне об этом рассказала. Значит, ты добровольно отдалась негру?

– Он был африканский принц.

– Принц, черт подери! Он был негритянским рабом!

Лайзала сверкнула глазами:

– Он оказался лучшим любовником, чем ты.

– Может быть. Я не привык соревноваться с черными великанами. Но как тебя угораздило уступить его гнусным домогательствам?

– Он не домогался! Он бы никогда не осмелился и пальцем до меня дотронуться, если бы я его не поощрила, показавшись ему в голом виде как-то жарким днем, затем я легла на постель и поманила его к себе.

Роджер чуть не задохнулся.

– Боже мой! Подобное поведение просто отвратительно!

– Нет, ничего нет отвратительного в великом желании. Если женщина хочет любви, а под рукой у нее такой крепкий мужчина…

– Лайзала, мы все время от времени испытываем такое желание, но элементарные приличия требуют, чтобы человек взял себя в руки. А для женщины твоего происхождения отдаться первому попавшемуся мужчине – это просто позор.

Она вздохнула:

– Для некоторых может быть и так, но в моем случае совсем иначе. Ты никогда меня не понимал. С тринадцатилетнего возраста я страстно жаждала таких ощущений. Ничего не зная о мужчинах в то время, я каждую ночь сама удовлетворяла свое желание. Затем в Исфахане появился русский князь, он открыл мне радость, которую испытывает женщина, когда ею обладают. За несколько месяцев после его отъезда я дошла почти до безумия от желания любви. Появился ты, ты ответил на мою страсть, и при первой же возможности я буквально бросилась на тебя. С тобой я получила больше, чем физическое удовлетворение. Ты красив, смел, и разговор с тобой очень увлекателен. Но все эти достоинства имеют значение, только когда мы вместе. Во время длительного путешествия, которое мы проделали из Персидского залива через Красное море, я взяла себе в любовники старшего офицера корабля. Когда мы шли через Средиземное море, мою похоть удовлетворял молодой моряк. А затем было это отвратительное путешествие через Атлантику, когда мы днем были с тобой вместе, но никогда не оставались одни. Все это время я умирала от невозможности удовлетворить свои желания. В Рио снова был короткий период нашей близости. Увы, мой отец положил этому конец. Когда он вынудил тебя уехать из дома, что мне оставалось делать? Встречаться с тобой тайно? Или в этом строгом, чопорном обществе? Выбрать себе любовника из числа друзей отца? Это было невозможным. Какое значение имеет цвет кожи? Лишь бы он был сильным мужчиной. Баоб для меня ничего не значил. Когда ты убил его, я ничего не почувствовала, но те полуденные забавы, в которых он яростно овладевал мной, позволяли мне спокойно спать по ночам.

Охваченный ужасом, Роджер смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова.

Затем он выдохнул:

– А после того, как я оставил тебя в Португалии, пока я находился в Мадриде, кого ты подобрала, чтобы удовлетворить свою ненасытную похоть?

Она невозмутимо улыбнулась:

– Жюно. Он немножко дурак, но вполне сносен в постели.

С минуту Роджер молчал, обдумывая положение. Признание Лайзалы в том, что у нее была интрижка с Жюно, затронуло его самый чувствительный нерв. Он очень хорошо знал, что наполеоновские генералы и их жены – распутная компания. Уезжая в длительные командировки, мужчины берут с собой любовниц, а их жены, оставшись в Париже соломенными вдовами на несколько месяцев, часто выбирают себе любовников среди красивых молодых офицеров. Но Роджер не был готов к тому, что он услышал: его жена в его отсутствие становилась легкой добычей для любого мужчины, который захотел бы прыгнуть к ней в постель.

Если бы он воспользовался благородным предложением Жозефины, и Лайзала осталась бы среди ее фрейлин, о ней неизбежно пошла бы дурная слава. Лучше разрубить узел одним ударом, плевать, что об этом подумают и скажут. В данной ситуации ее отставка будет объяснена нежеланием показываться при дворе, где все в курсе ее несчастья. Через несколько недель все про это забудут. Поэтому Роджер сказал:

– Я слышал о других случаях, когда тело женщины диктовало свои законы ее разуму, заставляя нарушать все приличия. Но я не тот человек, который может жить с женщиной, у которой вскоре появится репутация дворцовой шлюхи. Когда вы достаточно окрепнете, мадам, вы попросите аудиенции у императрицы и скажете ей, что ваше несчастье так расстроило ваши нервы, что вы не можете больше оставаться у нее на службе. Затем я отправлю вас обратно в Париж, а потом, когда обстановка позволит, в Португалию.

Презрительно пожав плечами, Лайзала ответила:

– О нет, мой дорогой муженек, ты этого не сделаешь. – Говоря это, она взяла письмо, лежащее на столике у кровати, и помахала им. – Сегодня утром я получила это от императрицы. Она знает, что меня изнасиловали, сочувствует мне в моем ужасном испытании и уверяет меня, что накажет всякого, кто попробует замарать мою репутацию намеками на происхождение черного ребенка. Я никогда не получала столько удовольствия, сколько получаю здесь, при дворе, и я пользуюсь особым уважением как жена «храброго Брюка», поэтому оставьте мысль о том, чтобы отправить меня прочь. Я намерена остаться здесь.

– А в этом вы ошибаетесь, мадам, – твердо произнес Роджер. – Вы выразите благодарность императрице за ее любезность, затем уедете. Даже император не может становиться между мужем и женой. Решение мужа – закон, и я намерен отослать вас прочь.

С безмятежной улыбкой она ответила:

– Не думаю, что вы так поступите, мистер Брук.

У Роджера остановилось сердце. Он на время забыл, что она знает его тайну, знает, кто он есть на самом деле. Если она выдаст его, то это нужно будет еще доказать. Но некоторые могут ей поверить, что серьезно ослабит его позиции. Он не подозревал, как прочно она держит его в руках. Криво улыбаясь, она продолжала:

– Когда ты в первый раз приехал в Лиссабон, ты жил там под своим подлинным именем – общался с лордом Стренгфордом в британском посольстве, ездил советоваться с адмиралом сэром Смитом на его корабль. В Бразилии ты тоже был известен куче народу как англичанин. Кроме того, были эти недели, проведенные в Англии. Я могу рассказать о твоем доме в Ричмонде, о твоих друзьях, о твоих клубах и твоей встрече с мистером Каннингом. Возможно, французам потребуется много времени, чтобы проверить сведения, которые я им дам, но у них тоже есть шпионы. И как только они узнают, что ты работаешь на их врагов, они тебя расстреляют.

Притворившись равнодушным, Роджер произнес:

– Вы переоцениваете свою власть, мадам. Французы давно считают меня французом с английскими родственниками, это дает мне возможность притворяться одним из них и шпионить для Наполеона. Потребуется больше, чем несколько выдуманных обвинений раздраженной жены, чтобы они поверили в обратное.

Но когда Роджер произносил все это, он понимал, что не может себе позволить, чтобы такие подозрения упали на него. Доводить дело до суда было бы слишком опасно. Он не осмелился бы подвергать себя такому риску. Поэтому он ледяным тоном закончил:

– Ваша чрезмерная похоть затуманила ваш ум. Но угрожать гнусным предательством тому, кому вы признавались в любви, непростительно. Я признаю, что, если бы вы скомпрометировали меня такими обвинениями, о которых вы здесь говорили, это могли бы использовать мои враги, и это могло бы доставить мне известные неприятности. Поэтому на данный момент я согласен на людях делать вид, что мы муж и жена. Но кроме этого, отныне между нами нет ничего общего. Ну а как быть с ребенком?

Лайзала пожала плечами:

– Делайте с ним все, что хотите. Мне показали его через некоторое время после родов, и я никогда больше не желаю его видеть. Именно поэтому я отослала Жозефу с ребенком в прихожую. Я не хочу, чтобы он был здесь, и не желаю кормить его грудью.

– Полное отсутствие материнского чувства вполне в вашем характере, который вы достаточно продемонстрировали, – язвительно произнес Роджер. – Но в данных обстоятельствах я приветствую ваше решение. Чем раньше я смогу отослать его отсюда, тем меньше будет разговоров. – С коротким кивком Роджер отвернулся и вышел из комнаты.

Спустившись вниз, он попросил помощи у господина и фрау Гюнтер. Они были приятной пожилой парой и тактично дали ему понять, что немедленно после родов они догадались, что об этом не следует распространяться. Поэтому они приказали прислуге хранить молчание. И по их словам, на сдержанность доктора, который принимал роды, можно рассчитывать.

Роджер тепло поблагодарил их, затем спросил фрау Гюнтер, может ли она найти кормилицу для ребенка – предпочтительно жену какого-нибудь фермера, который живет за городом. Она сказала, что не многие захотят кормить грудью черного ребенка. Роджер возразил, что любая захочет получить большие деньги, и она согласилась поискать. А тем временем Жозефа будет кормить его коровьим молоком из ложки.

На следующий день конференция уже была в полном разгаре. На поверхности было одно дружелюбие. Два императора вместе ездили верхом, обменивались улыбками и комплиментами. Французские и русские маршалы общались друг с другом с большой сердечностью. Целыми днями в парке играли оркестры. Маленькие короли, великие герцоги и принцы со своими свитами терпеливо ожидали своей очереди, чтобы в продуманно равной мере оказать почести обоим суверенам – императору и царю. Дамы из Парижа и Санкт-Петербурга состязались в роскоши своих туалетов и блеске драгоценностей. Рядом с ними бедные немецкие дамы выглядели старомодными, а их главная монаршая персона, Фридрих Вильгельм Прусский, хотя и был третьей стороной в союзе, едва удостаивался внимания цезаря Востока и Запада. Целые дни посвящались встречам: частным разговорам между двумя императорами по утрам и дискуссиям за большим круглым столом между министрами и маршалами после полудня.

По вечерам всюду царило веселье. Из Парижа Наполеон привез актеров «Комеди Франсез», которые играли пьесы Вольтера. Иногда придворные слушали любимые оперы или посещали блестящие приемы, которые оканчивались балами. Кроме политиков и военных, присутствовали известные ученые и литераторы, среди них Гёте, который с улыбкой принял орден Почетного легиона из рук самого императора.

Но самое главное – те, кто был в курсе дела, понимали, что энтузиазм, сопутствовавший заключению союза в Тильзите, угас. Тогда было достигнуто соглашение, что Александр отведет свои войска из дунайских провинций, а Наполеон освободит Силезию; но ни тот, ни другой этого не сделали. Царь тоже был расстроен тем, что Наполеон потребовал от Пруссии такого возмещения, которое она не в состоянии была заплатить, а вдобавок продолжал удерживать свой гарнизон в цитаделях Штеттина, Глогау и Кюстрина, угрожавших российским границам.

Восстание в Испании ослабило хватку Наполеона. Португалия теперь была оккупирована английскими войсками, и, хотя войска Жюно предполагалось отвести, Франция понесла значительные потери. Когда король Карлос покорился Наполеону, кроме того что ему пришлось выдать крупные субсидии французам, он еще согласился послать 15 тысяч лучших испанских солдат в помощь гарнизону Ганновера. Возбужденные вестями о бунте в собственной стране, они спешили вернуться назад. Их командиры сумели тайно связаться с Каннингом, который послал эскадру на Балтику. Она взяла на борт испанские войска и привезла их на родину, что очень помогло восставшим.

Потеря этого контингента была серьезным ударом по позициям Наполеона в Северной Германии, а успех мятежного испанского народа сильно взбодрил тех немцев, которые тайно мечтали сбросить французское ярмо.

В прежние годы Фридрих Прусский предоставил своему министру Генриху Штейну фактическую власть гражданского диктатора. Штейн реформировал политическую систему своей страны, проведя весьма радикальные преобразования. Он уничтожил крепостничество, признал за всеми слоями общества право на землевладение, заставил старые муниципалитеты работать по-новому. Это привело к тому, что у людей появилось новое чувство – надежда на будущее. Тем временем его коллега Шарнхорст из военного министерства разработал новый план, по которому в мирное время все работоспособные мужчины должны служить в армии, а затем выходить в резерв. Усмотрев в этом опасность для себя, Наполеон вынудил Фридриха Вильгельма подписать договор, по которому прусская армия не должна превышать своей численностью 42 тысячи человек. Однако это была запоздалая мера – Пруссия уже создала огромный резерв хорошо обученных для войны людей.

Наполеон, продолжая улаживать отношения на полуострове и пытаясь снять напряженность в Германии, все еще был одержим мыслью завоевать Восток. Он мечтал увлечь Александра I великолепным проектом присоединения к Российской империи турецких владений в Европе, но им не удалось достичь согласия в щекотливом вопросе о Константинополе.

Царь мечтал превратить Черное море во внутреннее море с выходом через Дарданеллы в Средиземное. Но Бонапарт не мог допустить, чтобы другая великая держава владела Оттоманской Портой и проливами – это могло бы помешать его планам в Азии.

А тем временем фрау Гюнтер разыскала кормилицу для негритянского младенца, и Жозефа отправилась вместе с ним жить на ферму неподалеку от города. На вопросы своих друзей о самочувствии жены Роджер отвечал, что она благополучно разрешилась от бремени, но он воздерживался от подробностей относительно цвета кожи ребенка. К его удивлению и облегчению, семейство Гюнтер действительно проявило обещанную сдержанность. Как-то Роджер стал свидетелем разговора, в котором собеседники упомянули о том, что в городе родился черный ребенок. Но было очевидно, что этот случай никоим образом не связывается с Лайзалой. Получалось, что у Роджера не было нужды обо всем рассказывать Жозефине, но в тот момент он не знал, как будут развиваться события и не дойдут ли до нее сплетни. Роджер всегда придерживался того мнения, что лучше сделать что-то лишнее, чем потом сожалеть.

Молодой и здоровый организм Лайзалы быстро справился с последствиями перенесенных родов, и она уже начала расстраиваться, что ей пришлось пропустить несколько замечательных развлечений. На пятый день она настояла на том, чтобы муж сопровождал ее на бал, устраиваемый царем. Когда они появились там, Роджер был уверен, что Александр узнал его, поэтому, склонившись в поклоне, он произнес:

– Я счастлив, государь, что имею возможность еще раз поблагодарить ваше императорское величество за то, что вы уладили дело с моим обменом в прошлом году.

Александр улыбнулся и ответил:

– Когда вы были пленником, полковник, я с интересом беседовал с вами дважды. Нам следует побеседовать еще раз. В удобный момент я пошлю за вами своего офицера.

Когда они вошли в зал для танцев, Роджер показал Лайзале многих интересных людей, и среди них графа Хаугвица. Он был профранцузски настроенным политиком, которого после поражения Пруссии по приказу Наполеона король Фридрих сделал премьер-министром вместо графа Харденберга, известного своими симпатиями к англичанам. Хаугвиц беседовал с мужчиной небольшого роста и темноволосой женщиной с роскошной фигурой. Эту пару Роджер мог видеть только со спины, но под действием его взгляда женщина внезапно обернулась. И в тот же момент Роджер быстро пошел в ее сторону. Их глаза встретились, и оба издали восторженный возглас. Это была его горячо любимая Джорджина.

Тут же были произведены необходимые представления. Джорджина не слышала, что Роджер снова женился. Бросив короткий одобрительный взгляд на Лайзалу, она с улыбкой отметила совершенную красоту его новой жены. Роджер однажды встречался с собеседником Джорджины, кузеном прусского премьер-министра бароном Хаугвицем в Тюильри в конце 1799 года. Тогда барона как раз перевели с должности посла при Сент-Джеймсском^[18]дворе на должность посла при дворе Наполеона, который в это время был еще первым консулом. Именно Хаугвиц сообщил тогда Роджеру, что после его отъезда из Лондона Джорджина тяжело заболела и Роджеру нужно как можно быстрее возвращаться. Но никто из них не знал, что другой является ее любовником.

Вскоре после этого Хаугвиц представил Роджера и Лайзалу Луизе, прекрасной и отважной королеве Пруссии. В то время как ее малодушный супруг дрожал перед запугиваниями Наполеона, она сражалась с диктатором всеми силами, пытаясь убедить его снизить налоги, которые разоряли ее народ, и отказаться от важной крепости Магдебург.

Позже Джорджина и Роджер два раза танцевали вместе вальс. Танцы были слишком короткими для того, чтобы рассказать друг другу все самое сокровенное, зато они ощутили, что связь, которая существовала между ними с подросткового возраста, была крепка, как никогда. Они и трех кругов первого вальса не сделали, как оба в один голос заявили друг другу: «Ты несчастлив» – «Ты несчастна».

Они засмеялись от этого совпадения своих мыслей. Затем Джорджина проговорила:

– Она такое восхитительное создание, неудивительно, что ты ее полюбил. Но эти ее великолепные глаза слишком широко расставлены – это говорит о том, что в ее головке не все нормально, и я чувствую, от нее исходит злая энергия.

У Роджера было много случаев, когда он убеждался в сверхъестественной проницательности Джорджины, которую она унаследовала от своей матери-цыганки. Ее заявление не удивило его.

– Ты права, – согласился он. – А что ты скажешь о своем бароне? Он чертовски красивый парень и не лишен шарма и ума. Почему ты им недовольна?

– Он был весьма очарователен, когда жил в Англии, – ответила она. – Но, подобно всем немцам, он груб и властен у себя дома. Однако он не такой зануда, каким был мой первый муж Хамфри Этередж.

– А как поживает молодой Чарльз? – спросил Роджер.

Она колебалась мгновение.

– Более любящих сыновей не бывает, и он превратился в приятного юношу. Но ему не нравится жить в Германии, и ему ужасно не хватает компании твоей маленькой Сьюзан, так же, впрочем, как и мне.

Во время второго танца Роджер стал ее поддразнивать:

– Ты всегда клялась, что станешь герцогиней, прежде чем поседеют твои волосы. Но теперь ты опустилась на ступеньку вниз, от графини Сент-Эрминс до немецкой баронессы.

Она взглянула на него озорными глазами и прошептала:

– Никто не должен знать об этом, дорогой, кроме тебя, но недавно я взяла себе эрцгерцога в качестве любовника.

Откинув голову, они оба громко расхохотались.

Когда танец заканчивался, она сказала серьезно:

– Как долго мы не виделись. Я столкнулась с проблемой, которую мне обязательно надо с тобой обсудить. Как только кончится конференция, пожалуйста, забирай свою жену и приезжай в наш новый дом, замок Лангенштайн, недалеко от Бингена. Это очень важно, любимый, очень важно. Значит, ты должен приехать. Ты должен.

– Конечно, я приеду, – немедленно заверил он ее. – И я бы хотел приехать один. Но это невозможно. Я был бы тебе благодарен, если бы ты предоставила нам с Лайзалой отдельные комнаты.

Она кокетливо сморщилась.

– Значит, дела у вас уже дошли до этого? У меня точно такая же ситуация. Мы с Ульрихом спим отдельно.

Озорно подмигнув ей, Роджер пробормотал:

– Поскольку это так, любимая из любимых, может быть…

Джорджина пошевелила своими полными красными губами, будто посылая ему поцелуй, и прошептала:

– Даже когда сбор урожая будет окончен, для тебя я всегда буду спелой гроздью, готовой упасть.

Бал продолжался до трех часов утра. Капитаны и короли, русские великие княгини и прекрасные проститутки, ставшие женами галантных воинов Французской империи, немцы, поляки и датчане – самое пестрое общество собралось здесь, все смеялись, непристойно флиртовали и поглощали шампанское бокал за бокалом. В конце концов, нетвердо держась на ногах, многие начали расходиться. Лайзала, конечно, воздержалась от танцев, но веселилась вовсю, она провела почти весь вечер в окружении красивых офицеров, желавших побеседовать с ней. Жозефина тоже уделила ей внимание и поговорила с ней крайне любезно.

Когда Роджер ехал вместе с женой домой, он чувствовал себя совсем другим человеком. Будущее не казалось ему больше мрачным, безнадежным. Короткая встреча с любовью всей его жизни оживила его, ничто иное не могло бы этого сделать. Он снова стал прежним, уверенным в себе.

Через несколько дней он поехал навестить Жозефу. Он сказал ей, что договорился о ее возвращении в Париж в конце месяца вместе с одним из последних обозов, который повезет ковры, гобелены и другие украшения, привезенные императором с собой на время конференции. Затем он дал ей золота и письмо к своему старому верному другу мэтру Бланшару в «Путеводную звезду» на улице Сент-Оноре. Роджер обещал, что хозяин гостиницы и его жена позаботятся о ней и ребенке, пока она не получит дальнейшие инструкции от него.

Конференция продолжалась еще десять дней. Все это время обе пары встречались почти каждый вечер, или на приемах, или в театре, или на балу, но только в самом конце Роджеру удалось поговорить наедине с Джорджиной. Ульрих фон Хаугвиц не пытался скрыть, что находит Лайзалу очень привлекательной, он подтвердил приглашение Джорджины в замок Лангенштайн после окончания конференции. Однако один аспект этого визита вызвал у Роджера беспокойство, и во время танцев с Джорджиной он поделился с ней.

– Я думал о молодом Чарльзе, – сказал он. – Ваш муж и все кругом считают меня французом, но мальчик не должен подозревать о моем образе жизни. Когда я приеду в замок, я уверен, что он бросится ко мне, и это даст повод для подозрений.

Джорджина подумала мгновение и ответила:

– Ты прав, поэтому ты не должен ехать вместе с нами, приезжай на день или два позже, так чтобы я смогла предупредить его. Ему уже двенадцать, он очень сообразительный мальчик. Надо сказать, что, пока ты был в Англии, выполняя поручение Наполеона в девяносто девятом, я приглашала тебя, как я часто приглашала иностранных послов, остановиться в «Тихой заводи». Поэтому, если Чарльз о чем-то проговорится случайно, мы сможем объяснить, что ты бывал тогда в доме, а ребенок видел тебя там.

В последний день конференции царь послал за Роджером. Александр сидел в маленькой комнате со своим другом Адамом Чарторыжским. Когда вестовой, сопровождавший Роджера, удалился, Александр улыбнулся и сказал:

– Месье полковник… или лучше называть вас мистер Брук? Когда последний раз мы встречались, Россия вела войну с Францией, и вы обещали, что, если я устрою ваш обмен, вы сделаете все возможное, чтобы достать для меня полезные сведения.

Роджер кивнул:

– Я всей душой стремился это сделать, государь, но мне не представилась такая возможность.

– Именно это мне сказали. Вас послали с генералом Гарданом в экспедицию в Турцию и Персию, не так ли? Таким образом, я не могу иметь к вам никаких претензий за то, что вы не сдержали слово. Однако я хотел бы услышать ваше мнение о нынешней ситуации.

Несколько минут Роджер рассказывал о войне на полуострове и о волнениях в Германии. Наконец, он сказал:

– Император все еще обладает огромной властью и имеет ресурсы. Если он соберет в кулак свою волю, я верю, что он сможет покорить Испанию и выгнать англичан из Португалии. В Германии же, пока у него в руках основные крепости, против него очень мало что можно предпринять. Но я убежден в его неизбежном крахе. Это произойдет рано или поздно. Многие люди уже поняли, что его войны направлены не на защиту Франции, но на удовлетворение его собственных нездоровых амбиций. Франция истекает кровью по его вине, и при первой возможности для спасения своей страны многие из тех, кого он вырастил, повернутся против него.

Царь и князь Адам обменялись улыбками, и князь произнес:

– Нам это уже известно от очень высокопоставленных людей. Один из них как раз второго дня сказал его императорскому величеству: «Государь, зачем вы сюда приехали? Ваша задача – спасти Европу, и вы сможете преуспеть в этом, только если будете противостоять Наполеону. Французы цивилизованы, их суверен нет. Российский суверен цивилизован, а его народ нет. Следовательно, российский суверен должен объединиться с французским народом».

Роджер улыбнулся:

– Готов поставить мою жизнь, что мог бы назвать человека, который это сказал. Это князь Беневентский.

– Почему вы так думаете? – холодно спросил Александр.

– Потому, государь, что в каждом слове мне слышится голос Талейрана. Уже более двадцати лет он мой близкий друг. Он знает, так же как и вы, что я на самом деле англичанин. Мы вместе с ним стремились к тому, чтобы установить мир между нашими двумя странами, но, как видите, безуспешно. Мы хотели прекратить кровопролитие, чтобы народы Европы получили мир и стабильность.

Александр удивился.

– В этом случае, мистер Брук, вы даже более выдающийся человек, чем я предполагал, и можете оказать нам большую услугу. Политика диктует, чтобы мы возобновили наш мирный договор с императором, но он будет существовать только на бумаге. Талейран об этом позаботился, а Наполеон и в самом деле, наверное, сошел с ума, поручив ему вести переговоры, вместо того чтобы положиться на министра иностранных дел.

– Я не знал, что это так, государь, – согласился Роджер, – потому что не сумел поговорить наедине с князем с тех пор, как мы приехали в Эрфурт. Но ведь недаром говорится: «Бог лишает разума тех, кого хочет наказать». Именно это произошло с Наполеоном.

Давая понять, что аудиенция окончена, царь поднялся и протянул руку Роджеру, тот ее поцеловал. При этом Александр заметил:

– Мистер Брук, мы знаем, что вы наш друг, и любая ваша услуга не останется неоплаченной.

На следующий день, 12 октября, договор был подписан. Час спустя Роджер добился встречи с Наполеоном и попросил разрешения уехать.

Наполеон не дал ему закончить, повернулся к нему и выпалил:

– Что? Уехать? Но ведь вы всего три месяца тому назад вернулись ко мне на службу. Я полагаю, сославшись на вашу слабую грудь, вы хотите снова пробездельничать всю зиму на солнышке в своем маленьком замке на юге Франции? Но я вам устрою такой солнцепек! Я собираюсь ехать в Испанию и дать этим проклятым испанцам такой урок, какой они не скоро забудут. Вы говорите на многих языках, много путешествовали и знаете такие вещи, которых не знает большинство моих храбрых вояк. Я найду вам достойное применение, таким образом, я беру вас с собой в Испанию.

Роджер улыбнулся:

– Государь, вы мне льстите, но вы не дослушали меня до конца. Я имел в виду только отпуск на несколько дней, чтобы провести их у барона фон Хаугвица и его жены в замке на Рейне.

– А! Это совсем другое дело. Езжайте, но присоединяйтесь ко мне в Париже не позже конца месяца.

На следующий день конференция закончилась под пушечные залпы и звуки фанфар. Роджер присутствовал при том, как королева Луиза уезжала в своей карете. На обеде в узком кругу с Жозефиной и Наполеоном она красноречиво умоляла государя вернуть Магдебург Пруссии. Уклончиво ответив ей на это, Наполеон достал розу из вазы на столе и протянул ей. Те, кто хорошо его знали, поняли, что это был просто жест, продиктованный его обычной галантностью по отношению к женщинам, но Луиза приняла это за насмешливый знак того, что он не считает женщин способными обсуждать государственные дела.

Погруженный, как обычно, в свои важные дела, император даже не оказал ей вежливости и не проводил до экипажа. Вперед вышел Талейран и предложил ей свою руку, утешив ее после неудачной попытки помочь своей стране, затем помог подняться в карету. Впоследствии она писала:

«Я была чрезвычайно удивлена, что этот вероотступник, бывший священник, которого я всегда считала крайне дурным, порочным и коварным человеком своего времени, оказался единственным, кто выразил мне сочувствие и понимание во время конференции в Эрфурте».

Хаугвицы уехали в тот же день. Заметив, что в кабинете Гюнтера был лишь маленький шкафчик для книг и множество книг по юриспруденции стояли стопками на полу, Роджер купил ему самый красивый книжный шкаф, какой смог найти в городе, и накупил дорогих подарков для фрау Гюнтер и для врача, который принимал роды у Лайзалы. Эти простые добрые немцы приняли подарки с удивлением и благодарностью, но Роджер заверил их, что еще недостаточно отблагодарил их за заботу, которую они проявили по отношению к его жене. На следующее утро они с Лайзалой отправились в замок Лангенштайн.

До него было около двухсот миль, так что туда можно было добраться в карете за четыре дня. Лайзала взяла с собой в качестве горничной девушку по имени Гретхен, которую для нее нашла фрау Гюнтер взамен Жозефы, уехавшей на ферму вместе с темнокожим младенцем. Роджер ехал верхом рядом с каретой, а его денщик Франсуа следовал за ним.

Во время конференции муж и жена едва ли сказали друг другу пару слов наедине, они говорили только на званых вечерах, когда были на людях. Но теперь они были одни, и Роджер не знал, как с ней обращаться. Хотя он решил отвергать все шаги к сближению с ее стороны и, конечно, понимал, что нельзя вернуть прежнюю близость, он подумал, что, если они не научатся держаться в рамках приличий, делать вид, что находятся в хороших отношениях, это создаст большие неудобства. Поэтому, когда они остановились на обочине, чтобы пообедать на свежем воздухе, он сказал:

– Лайзала, то, что случилось, уже не исправишь. За то время, что мы провели вместе в Исфахане, Лиссабоне, Рио и Мадриде, я неоднократно был свидетелем неистовых проявлений твоего темперамента и твоего крайнего эгоизма, но страсть моя к тебе была такова, что я закрывал глаза на отвратительные стороны твоего характера, полагая, что управлять собой выше твоих сил. Но на следующий день после того, как мы приехали в Эрфурт, ты показала мне свое подлинное лицо. Ты даже не скрывала того, что во всех своих поступках ты руководствуешься исключительно низменными инстинктами. Это разрушило мою любовь и даже те остатки привязанности, которые я еще питал к тебе. Однако, поскольку нам приходится оставаться вместе, было бы слишком тяжело, если бы мы постоянно находились в состоянии вражды. Поэтому я намерен впредь обращаться с тобой, как с сестрой или кузиной, с которой обстоятельства заставили меня делить жилище.

Она передернула плечами:

– Меня это вполне устраивает. Ты привлекал меня больше, чем остальные мужчины, и я наслаждалась нашей прежней близостью. Но поскольку ты вернулся на службу к императору, твоя работа поглощает тебя в такой степени, что ты стал плохим мужем. Я же заинтересована сохранять то положение в обществе, которое мне дает наш брак, в том числе и службу в качестве фрейлины императрицы. Стоит мне пальцем пошевелить, как у меня появится столько любовников, что мне просто времени не хватит, чтобы заняться всеми.

– В этом я не сомневаюсь, – ответил Роджер язвительно. – Я знаю тебя слишком хорошо, я не такой дурак, чтобы надеяться, что ты останешься целомудренной. Но я тебя предупреждаю. Ты не только должна сохранять в тайне свои интрижки, но ты должна потребовать сдержанности в этом вопросе и от своих любовников. Стоит одному из них начать хвастаться, что ты с ним спишь, я вызову его на дуэль и убью. А затем я убью тебя.

Он понимал, что никогда не выполнил бы последней угрозы, но она произвела на Лайзалу впечатление. Жена побледнела, опустила глаза и пробормотала:

– От меня не ускользнуло, что у тебя тоже есть в характере жестокость. Я понимаю, что опасно пересекать тебе дорогу. Поэтому пусть будет по-твоему. Я буду очень стараться не вызывать скандала.

Им всегда было о чем поговорить, поэтому в гостиницах, где они ужинали, любой посторонний наблюдатель принял бы их за пару давних супругов, находящихся в хороших отношениях. Но Роджер всегда требовал отдельные комнаты под предлогом, что он страдает бессонницей, проводит полночи за чтением и не хочет беспокоить жену. В пятницу после полудня, 20 октября, они приехали в замок Лангенштайн.

Его история начиналась где-то в Средневековье: огромное, странной архитектуры здание, увенчанное высокой башней, расположенное на каменистой возвышенности, над изгибом широкой реки. Их карету, которая медленно поднималась по вьющейся серпантином дороге, заметили из замка, поэтому, когда они подъехали, супруги фон Хаугвиц стояли перед деревянной, обитой железом дверью и приветствовали их. Юный Чарльз, ставший красивым рослым подростком с кудрявыми черными волосами, унаследованными от матери, и с голубыми отцовскими глазами, стоял рядом с ними.

Роджер почувствовал на мгновение легкую тревогу, когда глаза мальчика остановились на нем, но он тут же успокоился, потому что Чарльз отвел взгляд, демонстрируя полное безразличие к гостям, и принялся гладить по голове стоявшего рядом волкодава. Когда старшие обменялись приветствиями, Джорджина сказала ему:

– Чарльз, ты помнишь господина де Брюка, который гостил у нас несколько дней в «Тихой заводи» много лет тому назад, когда приезжал с миссией в Лондон?

– Да, мама, – ответил мальчик по-французски. Улыбаясь, он протянул руку Роджеру и добавил: – Но не очень хорошо, я был тогда очень мал.

Гостей провели в их комнаты, и Роджер с удовлетворением отметил, что его комната и комната Лайзалы находятся в разных концах дома. Несмотря на их недавний разговор, он опасался, что жена, если почувствует желание, вздумает нанести ему ночной визит.

Ульрих фон Хаугвиц оказался отличным хозяином, и Джорджина приложила массу усилий, чтобы развеять мрачную атмосферу замка, поэтому комнаты были пронизаны духом английского загородного дома.

Обед был восхитительный: недавно пойманная рейнская форель, косуля и сладкий белый виноград, который хранился в леднике с недавнего урожая. Вина были отличными, в конце подали двадцатилетний белый рейнвейн из кабинетных запасов барона, изготовленный из местного винограда.

Чарльзу разрешили присутствовать за столом со взрослыми, но сразу после обеда отправили спать. Роджер с удовольствием отметил, что барон проявляет нежную привязанность к мальчику: он потрепал его по голове и расцеловал в обе щеки совсем по-отечески.

Они провели час или два за беседой о конференции. Затем, поскольку гости совершили долгое путешествие, они отправились по своим комнатам. Роджеру не хотелось спать. К тому же он надеялся, что после того, как замок погрузится в темноту, Джорджина придет к нему. Он перечитывал при свете свечи «Кандида» Вольтера. Эта книга всегда лежала на его ночном столике.

Вскоре после полуночи его надежда осуществилась. Дверь тихо отворилась, и Джорджина проскользнула в его комнату. Он приветствовал ее игривой улыбкой, но она не обратила на это внимания. Скинув халат, она погасила свечу и, не говоря ни слова, легла в кровать рядом с ним.

С радостным смехом притянув ее горячее тело к себе, так что ее груди прижались к его груди, он стал искать ее рот для первого поцелуя, но, к его удивлению, она отвернулась от него и тихо расплакалась.

Обвив руками его шею, она прижалась к нему и внезапно истерически зарыдала.

– Роджер! Слава богу, что ты приехал. Мне нужна твоя помощь. Я отчаянно в ней нуждаюсь.

Глава 24 Роджер приходит на выручку

Прошло немало времени, прежде чем Роджеру удалось успокоить взрыв отчаяния Джорджины. Стараясь ее утешить, он взял ее за плечи, встряхнул и нарочито грубо, но взволнованно крикнул:

– Джорджина! Перестань вести себя как истеричная девчонка. В каком бы затруднении ты ни оказалась, я вызволю тебя! Ты должна это знать. С самого детства мы были друг для друга отцом, матерью, братом, сестрой, мы никогда не были только любовниками. Ради бога, скажи мне, что приводит тебя в такое отчаяние, чтобы я мог найти против этого лекарство.

Ее рыдания немного утихли, и она простонала:

– Это Ульрих. Его поведение возмущает и страшит меня.

– Почему? Он садист, он жесток с тобой?

– Нет, он всегда относился ко мне с уважением и горд тем, что я его жена.

– В чем же тогда дело?

– У него сексуальные отклонения. Он обожает женщин, но и мальчиков тоже. Он заманивает к себе в постель конюхов. Это всегда вызывало во мне отвращение. Когда я впервые обнаружила это, я сказала, что больше никогда в жизни не буду спать с ним, и потребовала себе отдельную спальню.

После недолгого раздумья Роджер произнес:

– Известно, что порок, свойственный жителям Греции, распространился теперь и в Германии. Я понимаю твое отвращение, но откуда такое отчаяние? Следует ли из этого, что ты любишь его, ревнуешь к его услужливым содомитам и стараешься вернуть его, мечтая, чтобы он занимался любовью только с тобой?

– Нет, нет, – со слезами в голосе ответила Джорджина. – Это совсем не то. Его привлекательность в моих глазах быстро испарилась, когда он привез меня сюда. Он красив, умен и смел, но внутри он холоден и циничен. Теперь, пока не настанет мир, я не могу больше получать деньги из Англии, а значит, не могу сейчас уехать от него, но у меня нет ни малейшего желания вернуть его любовь.

– Тогда что за чрезмерные волнения? Многие женщины, разлюбившие своих мужей, очень легко смотрят на их пороки и утешаются тем, что заводят романы с другими мужчинами. Ты ведь сама так поступила, будучи замужем за Хамфри Этереджем.

– Я знаю, я знаю. Но здесь другое. Я боюсь за Чарльза.

– Чарльза? – спросил потрясенный Роджер. – Ты говоришь не о…

– Да, именно об этом. Разве ты не видел, как Ульрих ласкал мальчика, прежде чем тот, поев, ушел к себе?

– Да, я видел, – согласился Роджер, – но я думал, что твой муж хотел выразить свое отеческое расположение.

– Ты ошибался. В его черном сердце давно сидит желание соблазнить моего сына. О, Роджер! Что мне делать? Что мне делать?

Роджер помолчал, а потом спросил:

– А что Чарльз? Ты думаешь, он склонен поддаться замыслам твоего супруга?

– Нет! Я уверена, что нет. Ульрих льстит ему и заваливает его подарками, но Чарльз инстинктивно избегает его ласк. Больше всего я боюсь, что, если Чарльз будет продолжать избегать его, Ульрих потеряет терпение, однажды ночью войдет к нему в спальню и изнасилует его.

– Тогда, – сказал Роджер твердо, – единственное, что нам остается сделать, – это быстро увезти мальчика отсюда.

– Ты прав, – прошептала Джорджина. – Но что мы можем? Как можно это сделать?

– Я еще не знаю, – ответил Роджер. – Мне нужно время, чтобы обдумать это. Но успокойся, любовь моя. Ты можешь быть уверена, что я не оставлю тебя в таком ужасном затруднении. Ты хорошо знаешь, что я всегда любил твоего сына, как своего собственного. Моя любовь к тебе не знает границ, ей не страшно ни время, ни расстояние, она не боится даже другой любви, которая может временно меня увлечь. Это лишь страстные плотские увлечения, всего лишь эпизодические вспышки. Наша духовная связь остается неразрывной все эти годы. Мы с тобой – одно целое, и ничто на свете не стоит так много для меня, как наша любовь. Мы будем вечно идти вместе: в жизни и в смерти.

– О, Роджер, Бог тебя благослови! Я никогда ни минуты не сомневалась, что ты придешь мне на помощь. Я знаю, что ты подумаешь обо всем. Я уже успокоилась, мне стало легче. Теперь люби меня, как ты это раньше делал. Покусай мне ухо, а потом войди в меня, чтобы моя душа слилась с твоей в неистовом восторге!

Двадцать минут спустя Роджер ласково убедил Джорджину вернуться в ее комнату. Их страстные объятия вернули ей присутствие духа, но душераздирающий приступ отчаяния был настолько силен, что он почувствовал: остаток ночи она должна провести спокойно в своей постели, тем более что в замке Лангенштайн его ждут еще пять ночей, и у них все еще впереди.

На следующий день Роджер увидел Джорджину в привычной роли безупречной хозяйки – поводом для этого явилось то, что барон пригласил на обед нескольких соседей. В Германии все еще существует обычай ранних обедов, поэтому десять гостей сели за стол ровно в час дня; им подали гигантский обед, и они принялись накладывать и предлагать друг другу блюда из рыбы, дичи, птицы и телятины, которые были поставлены на стол все сразу.

Ближе к трем часам дамы оставили мужчин одних, чтобы те в своем обществе попробовали крепких напитков и насладились разговорами о спорте и политике. Как и следовало ожидать, все их беседы крутились вокруг Эрфуртской конференции. Только барон и Роджер присутствовали там, и хозяин подробно рассказал своим друзьям о встрече, хотя было совершенно ясно, что один из его гостей был более информирован о том, что там происходило.

Это был князь Клаус^[19]фон Меттерних, который ненадолго приехал в Йоханнесбург, свое имение, находящееся несколькими милями ниже по течению, славящееся на весь мир своим тончайшим белым вином.

Роджер никогда раньше не встречал князя, но был о нем наслышан. Сын известнейшего дипломата, он с ранней юности впитал в себя основы науки о международной политике. Учась в Страсбургском университете во время Французской революции, он был свидетелем кровожадных подвигов свирепой толпы, и это на всю жизнь сделало его врагом так называемого народовластия. Покинув Страсбург, он долго жил в Англии, потом переехал в Вену, где в 1795 году женился на внучке великого канцлера фон Кауница. В его случае родственные связи были оправданы, потому что, получив назначение послом в Берлин, он работал там с большим успехом. Там он настолько подружился с французским послом, что Наполеон запросил о его переводе в Париж. Во французской столице он пользовался огромным успехом, завел множество близких друзей, включая сестру Наполеона Каролину Мюрат. Говорили, что она стала его любовницей. Его приятная внешность, очаровательные манеры и остроумие сделали его кумиром всех дам. Теперь, в возрасте тридцати восьми лет, он стал одним из самых значительных персонажей на европейской политической сцене.

Роджер понимал, что, поскольку его здесь считают французом, все высказываемые при нем мнения носят осторожный характер, ведь критиковать Наполеона в его присутствии может оказаться небезопасным. Но Меттерних зашел так далеко, что сказал:

– С точки зрения Австрии конференция закончилась весьма удовлетворительно. Император пытался убедить царя, что должен угрожать моей стране началом военных действий, если мы не прекратим перевооружаться; но царь отказался. Этим мы в значительной степени обязаны усилиям барона Винсенту, которого я послал туда в качестве нашего наблюдателя, и, быть может, еще в большей степени – усилиям Талейрана.

– Я полагаю, что ваша светлость правы, – заметил Роджер. – Не секрет, что князь Беневенто всегда лелеял мечту восстановить франко-австрийский союз, который так долго существовал при королях Франции. Император это очень хорошо знает. Однажды, еще в Эрфурте, я был свидетелем того, как он гневно крикнул князю: «Вы всегда австриец», а Талейран отвечал: «Немножко, сир. Но я думаю, было бы вернее сказать, что я никогда не бываю русским и всегда француз».

Меттерних рассмеялся:

– Как это на него похоже, он по-прежнему остроумен. Когда я был послом в Париже, мне доводилось с ним часто беседовать, и на многие вещи мы смотрели одинаково. Его отказ от поста министра иностранных дел был для нас большим ударом, но он был прав, послушавшись голоса своей совести. Несмотря на его отставку, император не может обойтись без него в важных случаях. Вы же видели, что в Эрфурте он назначил его главным по ведению переговоров через голову Коленкура и Шампаньи.

– Да, барон Винсент понял это, хотя у Талейрана не было официального статуса. А я чувствую, что он все еще продолжает играть решающую роль в делах Франции.

Они вели беседу в таком духе почти до пяти часов. Затем некоторые из них, нетвердо стоявшие на ногах после огромного количества выпитых ими замечательных вин, нашли своих жен и уехали по домам.

Этой ночью, когда Джорджина вошла в комнату Роджера, он сказал:

– Я очень много думал, любовь моя, о дорогом Чарльзе. Не может быть и речи о том, чтобы я забрал его отсюда. Ульрих тут же приведет в действие все юридические силы, и нас поймают задолго до того, как мы пересечем границу. На самом деле очень важно, чтобы не возникло ни малейшего подозрения о моей причастности к исчезновению Чарльза. Следовательно, он должен уехать за день или лучше за два до нашего с Лайзалой отъезда.

– Но двенадцатилетний мальчик не может путешествовать один через весь континент, сколько бы денег мы ему ни дали, – возразила Джорджина.

– Любовь моя, я этого и не предлагаю. Мой план состоит в том, что твой муж должен считать, что Чарльз сбежал из дома, но на самом деле мальчик на пару дней спрячется где-нибудь здесь поблизости. Потом я найду его и возьму с собой в Париж.

Джорджина согласилась:

– По-видимому, это хороший план. Но после Парижа – что дальше? Император никогда не задерживается подолгу в Париже, и ты должен будешь его сопровождать, если он в ближайшее время отправится в Италию, Испанию или Берлин. Ты не можешь взять Чарльза с собой. И я очень не хотела бы оставлять его в руках Лайзалы.

– Я согласен. И в этом наша самая большая проблема. Ясно, что мы должны постараться тем или иным способом переправить его в Англию, чтобы он снова мог жить в своем доме в «Тихой заводи». Но как? В прежние времена у меня было много связей с контрабандистами, они смогли бы его переправить. Теперь же все не так. Один, как бы сложно это ни было, я бы смог добраться до Англии. Но вместе с мальчиком, которому, скорее всего, придется отвечать на затруднительные вопросы, это будет опасно для нас обоих.

Они помолчали минуту-другую в тяжелом раздумье. Затем Джорджина воскликнула:

– Я придумала! Мой эрцгерцог!

– Я собирался тебя спросить о нем. Но прошлой ночью было не до него.

– Это Иоганн, младший из братьев императора Франца. В прошлом августе он совершал тур по Рейну инкогнито. Из-за какой-то оплошности в управлении, допущенной капитаном, яхта, на которой он плавал, примерно в миле отсюда налетела на утес и так сильно повредила руль, что пришлось послать за другим в Майнц. Чтобы не скучать, Иоганн и его камердинер сошли на берег, с трудом вскарабкались наверх, к замку, и попросили разрешения полюбоваться видом с башни.

Ульриха в то время не было дома, он был в Берлине, так что принимать их пришлось мне. Он представился как граф Штулих, лишь позже сказал мне, кто он на самом деле. Узнав об их бедственном положении, я, естественно, предложила им остаться пообедать со мной. Уже в первые полчаса неуловимая искра пробежала между нами. Он очарователен, интеллигентен и в высшей степени учтив, одним словом, истинный джентльмен. По-видимому, он нашел во мне все качества, которые восхищали его в женщинах. Как только мы закончили нашу трапезу, он послал своего слугу вниз на яхту, чтобы тот принес несколько сделанных им набросков рейнских замков. Потом…

– Потом он приступил к занятию любовью с тобой, – со смехом прервал ее Роджер.

– В самом деле, это так. Но, слава богу, я сохранила ясную голову. Иначе дело могло бы закончиться броском на софу. Энергично оттолкнув его, я немного замедлила события. Затем я сказала как бы случайно: «Если вам надо ждать несколько дней, пока доставят новый руль, я уверена, что смогу найти для вас и вашего друга более удобные покои здесь в замке, чем каюты на яхте». О, Роджер, дорогой, ты бы видел, как зажглись его глаза. Следующие три дня и большую часть трех ночей он от меня не отходил. Он расстался со мной очень неохотно и поклялся, что, если бы мы оба были свободны, он бы рискнул вызвать неудовольствие своего брата императора и женился бы на мне.

– Какая восхитительная сказка, и какая же ты ловкая колдунья. – Повернувшись в кровати, Роджер добавил: – Ульрих знает об этом?

– Я не могла скрыть тот факт, что в его отсутствие здесь останавливались два джентльмена. Но к тому времени мне уже были известны его отвратительные наклонности, поэтому, если бы он о чем-нибудь меня спросил, я бы сказала ему правду. Без сомнения, он не сделал этого, чтобы избежать ненужной сцены.

– Скажи мне теперь, как может эрцгерцог помочь тебе с Чарльзом?

Джорджина приподнялась на локте.

– Разве ты не понял? Австрия не находится под властью Наполеона. Поскольку она независимая держава, Наполеон не может запретить ей поддерживать дипломатические отношения с Англией. Между Веной и Лондоном постоянно ездят курьеры. Если бы ты смог доставить Чарльза в Вену, я уверена, что Иоганн позаботился бы о том, чтобы его благополучно переправили домой.

Снова уложив ее в постель, Роджер поцеловал ее.

– Дорогая моя, ты решила самую трудную часть нашей задачи. А теперь нужно сделать следующее. Завтра ты должна сказать Чарльзу, что, как бы тебя это ни печалило, ты для его же пользы отправляешь его домой, и это должно быть сделано так, чтобы все решили, что он убежал. Он должен оставить тебе письмо и в нем написать, что очень тоскует по дому, не может больше выносить жизни здесь и просит тебя простить его за то, что он взял деньги и наименее дорогие безделушки, чтобы оплатить свое путешествие. Безделушки ты должна дать ему, деньгами я снабжу его сам. Он должен исчезнуть на следующий день, в субботу, и спрятаться где-нибудь поблизости, чтобы я смог забрать его, когда мы уедем утром в понедельник.

Джорджина подумала некоторое время, потом сказала:

– Твой план хорош, но я не могу придумать, где спрятать его на два дня. В полумиле отсюда, вниз по реке, есть хижина, где мы держим наши рыболовные снасти. Когда вы будете уезжать отсюда, ваша карета пройдет в ста ярдах от хижины. Поскольку мальчик исчезнет, а я покажу его письмо, начнется самая ужасная суматоха. В поисках Чарльза обыщут всю округу, и почти наверняка кто-нибудь заглянет в хижину.

– Ну, тогда пусть он проберется туда рано утром в понедельник, а пока… Неужели в таком большом замке не найдется места, где ты могла бы его спрятать?

– Они обыщут весь замок от погреба до чердака в надежде, что в последний момент ему не хватило смелости сбежать и он спрятался где-нибудь поблизости из страха быть наказанным.

– Я не могу поверить, чтобы в этой громадине не нашлось места, куда бы они не заглянули.

– Постой! – Джорджина снова приподнялась в постели и возбужденно заговорила: – Я нашла. Я знаю, что надо сделать. Давильня позади замка. Сбор винограда закончился. Давильня будет заперта до следующего года. Чарльз может лежать спрятанным внутри одного из больших прессов. Тогда, даже если кто-нибудь заглянет в это помещение, его не увидят, а я ночами в субботу и воскресенье могла бы приносить ему еду.

– Оставаться две ночи и целый день в таком тесном помещении было бы настоящей пыткой, – с сомнением сказал Роджер. – Ты думаешь, мальчик сможет это вынести?

– Я за него ручаюсь, – убежденно ответила Джорджина. – Хотя он очень молод, он гордится тем, что он английский дворянин и прямой потомок короля Карла Второго. Он знает вдоль и поперек историю сорока трех дней и ночей бегства этого короля от врагов после Вустерской битвы. Он будет воображать себя беглецом, скрывающимся в «Боскобел Оук».

– Вот теперь ты успокоила меня. Тогда этот план мы и примем. Только еще кое-что. Я хочу, чтобы в ночь на субботу ты принесла мне что-нибудь из его вещей. Перочинный ножик или какой-нибудь черновой лист домашнего задания, все пригодится. Это позволит мне направить поиски по ложному следу.

В пятницу барон пригласил Роджера и часть оставшихся гостей на охоту на оленя в его лесах за виноградниками. Этой ночью Джорджина сказала Роджеру, что как бы сильно ни был Чарльз расстроен необходимостью расстаться с ней, он согласился, что это будет к лучшему, так как понял, что таится за усиленными знаками внимания к нему со стороны его отчима, испытывал глубочайшее отвращение и был этим страшно напуган.

Затем Роджер рассказал ей всю правду о Лайзале. Когда он закончил свой рассказ, Джорджина вздохнула:

– Как ужасно, что такие пороки могут скрываться за такой красивой внешностью. А твоя участь, любовь моя, страшнее моей. Если не считать его извращений, Ульрих неплохой человек. Он никогда с наслаждением не выворачивал свои пороки передо мной. И уж конечно, он не способен на убийство кого-нибудь из своих родственников.

В субботу они обедали в соседнем замке, но Роджер старался поменьше пить великолепного вина, так как следующей ночью ему предстояла работа. В час ночи они с Джорджиной отвезли Чарльза вниз, в давильню. Там было три больших круглых пресса, приводимых в движение рабочими-виноградарями; с их помощью раскручивался большой винт, потом падала каменная крышка, давя находящийся в резервуаре виноград.

Когда они устелили дно пресса подушками и спустили запас еды и питья, мальчик со слезами простился с матерью, пожал Роджеру руку и храбро забрался внутрь пресса. Затем Роджер проводил плачущую Джорджину в ее комнату, где провел полчаса, стараясь, как мог, ее успокоить.

Неохотно покинув ее, он снова спустился по лестнице, вышел через боковую дверь и направился вниз по крутой, извилистой дороге к большому лодочному сараю на берегу. Чтобы проникнуть внутрь, он должен был сломать замок, но это входило в его планы. В длинном сарае стояло семь лодок различного размера. Забравшись в одну из небольших весельных лодок, Роджер привязал к ней самый маленький ялик и, открыв водные ворота, выплыл в реку.

Чтобы пересечь реку, ему нужно было четверть часа напряженно грести, а сильное, быстрое течение снесло его почти на милю вниз. Наконец, он достиг противоположного берега. Пришвартовавшись и отвязав канат, которым был привязан ялик, он вытащил его на берег. У него с собой была маленькая принадлежащая Чарльзу книжечка, которую ему передала Джорджина. Это было описание на английском языке побега Карла после Вустера, иными словами, это был прекрасный ключ для установления личности владельца лодки. Роджер оставил книжку на носу лодки, как если бы она случайно выпала из кармана Чарльза при прыжке на берег.

Хотя он пересек реку в обратном направлении настолько прямо, как ему позволяло течение, и проделал большую часть своего пути назад, прижавшись к берегу, ему потребовалось больше часа напряженных усилий, чтобы оказаться в лодочном сарае.

Оставив лодку там, где он ее взял, Роджер с трудом стал подниматься по извилистой дороге в гору. Вернувшись в свою комнату, он упал от усталости.

По воскресеньям утром все обитатели замка обычно шли в церковь. На этот раз все уже собирались занять свои места в часовне, когда прибежал воспитатель Чарльза и взволнованно сообщил, что мальчик ночью не спал в своей постели и что его никак не могут найти. Церковная служба была прервана, все были крайне взволнованы. Джорджина пошла к себе и принесла оставленное Чарльзом письмо, сказав, что только что нашла его в своей рабочей корзинке.

Барон пришел в ярость и объявил, что мальчик должен быть любой ценой пойман и возвращен назад. Дегустация нового вина, которую предполагали провести в этот день, была отменена. Джорджина в слезах, которые не пришлось вызывать искусственно, пошла в свою комнату, но вскоре снова появилась, чтобы сообщить, что у нее не хватает нескольких из ее колец и около шестидесяти талеров, которые она держала в ящике на случай экстренной необходимости. Лайзала, не подозревающая о секретной интриге, старалась утешить Джорджину. Роджер выражал глубочайшее сочувствие хозяину, он предложил свою помощь в поисках исчезнувшего Чарльза.

К удивлению Роджера, фон Хаугвиц разразился слезами и воскликнул:

– Я любил мальчика! Я любил его!

Эти показные возгласы должны были выражать глубокую привязанность человека к его пасынку. Но для Роджера это было лишь свидетельством порочной страсти барона. Быстро придя в себя, барон вызвал к себе своих телохранителей, которых по традиции ему разрешалось держать и которые использовались в качестве слуг, лесников и виноградарей. Как Джорджина предвидела, несколько человек принялись обыскивать замок на случай, если Чарльзу в последний момент изменила решимость и он спрятался где-нибудь. Других слуг послали на восток и на запад вдоль берега реки, а еще одну группу – на обследование леса, простирающегося вглубь от прибрежной полосы.

Около полудня было обнаружено, что в лодочном сарае не хватает ялика. Около двух часов дня эта лодка была найдена, и барону принесли книжку Чарльза. Он дал волю гневу и слезам. Земля на западном берегу Рейна в течение многих лет была частью Франции, и он не мог послать своих людей прочесать этот участок, так как не имел там власти. Теперь в отчаянии он прекратил розыск и в сильном горе заперся в своей комнате.

Ранним утром, отнеся свежей еды своему сыну, Джорджина сумела сказать Роджеру, что Чарльз чувствует себя хорошо. Но она была невыразимо огорчена, что в конце концов ей предстоит расстаться с ним. До сих пор все шло хорошо, по плану. Это была их с Роджером последняя ночь вместе, но она оказалась далеко не счастливой. Роджер крепко держал любимую женщину в объятиях, а она рыдала у него на плече. Когда, наконец, Джорджина уже готова была оторваться от него, она с горечью произнесла:

– Мы оба сваляли дурака с нашими недавними браками. Но я заслуживаю порицания больше, чем ты. Этого бы никогда не случилось, если бы я только прислушалась к твоим словам, сказанным, когда мы в последний раз были вместе в Англии. О, как счастливы мы могли бы быть, живя как муж и жена в «Тихой заводи». Но, может быть, когда-нибудь…

Затем она исчезла, как призрак, и дверь за ней бесшумно закрылась.

На следующее утро, после многократных выражений благодарности и сочувствия по случаю бегства мальчика, Роджер и Лайзала уехали. Роджер не сел на своего коня, а поручил слуге вести его, сам же поместился в карете вместе с Лайзалой.

Как только громоздкий экипаж на тормозах начал скользить вниз по крутому спуску, Лайзала заметила между прочим:

– Я надеюсь, твоя старая любовь не обманула твоих ожиданий в постели?

Роджер в изумлении уставился на нее, а она продолжала:

– Может быть, ты забыл, что, когда мы были так страстно влюблены друг в друга в Исфахане, ты рассказал мне о своей юношеской любви в Хемпшире. Ты рассказывал мне, как уехал во Францию и что, хотя с тех пор ты виделся с этой леди очень редко, вы с ней остались друзьями на всю жизнь. Как только я увидела твою прекрасную Джорджину в Эрфурте, я поняла, что все эти годы именно она была твоей любовницей.

– Считай так, если хочешь, – нахмурился Роджер. – Мне все равно.

– О, я не ревную. – Лайзала сладко улыбнулась. – Я нашла, что барон – превосходная компания. Он пришел ко мне в комнату на вторую ночь и очень сильно сыграл мужскую партию; и снова был у меня в пятницу. В субботу он был очень огорчен, что обманул мои надежды. Но теперь я понимаю, в чем была причина. Прошлой ночью он опять пришел ко мне и убедил меня сыграть роль мальчика. Это для меня был новый опыт, и он мне не слишком пришелся по вкусу. Но со временем тут могут открыться новые возможности.

– Ради Христа, замолчи, – бурно отреагировал Роджер. – Ты мне чрезвычайно противна. Но ты права относительно барона, он действительно педераст, и в этом кроется причина внезапного исчезновения молодого Чарльза. Мы с Джорджиной инсценировали это бегство, и скоро мы вернем мальчика.

Большие глаза Лайзалы широко распахнулись.

– Значит, рыдания Джорджины были притворными?

– Конечно нет. Если бы тебе были ведомы материнские чувства, ты бы поняла, каким горем была для нее необходимость отослать сына.

Тем временем карета достигла дороги, вьющейся по берегу реки. Когда они поравнялись с хижиной, где хранились рыболовные принадлежности, Роджер велел кучеру остановиться. Выйдя из кареты, он оглянулся назад, на замок. Весь замок, кроме самой верхней башни, скрывали деревья. Успокоившись, что, по всей видимости, никто за ними не следил, он побежал к хижине. В этот момент появился Чарльз. Он был бледен и выглядел очень удрученным, но Роджер взял его за руку, засмеялся и сказал:

– Хорошо исполнено, сынок. Проявленная тобою выдержка делает тебе честь. Твоя мать и я, мы очень гордимся тобой. Не падай духом. Через несколько недель ты снова будешь в «Тихой заводи».

Подтолкнув мальчика к карете, он сказал Лайзале:

– С тобой поедет юноша, на котором ты можешь испробовать свои чары, но я прошу тебя, воздержись и не задавай ему вопросов.

Затем он сел на лошадь, и карета тронулась в путь.

Спустя восемь дней они достигли Вены и остановились в «Двуглавом орле». На следующее утро Роджер поехал в Хохберг и спросил, где находится эрцгерцог Иоганн.

К его облегчению, эрцгерцог был в своей резиденции и через четверть часа принял его в своих апартаментах. С должным уважением Роджер передал ему письмо Джорджины.

Пока эрцгерцог читал письмо, Роджер изучал его оценивающим взглядом. Он был среднего роста, мужественен и красив, если не считать толстой губы – признака Габсбургов. Он говорил очень живо, и его манера держать себя была именно такой, какую можно было ожидать от человека такого высокого ранга. Роджер решил, что на этот раз Джорджина имела все основания поддаться обаянию своего любовника.

Оторвавшись от письма, эрцгерцог сказал:

– Печально, что баронесса вынуждена расстаться со своим сыном. Но я понимаю ее, благородный юноша английского происхождения должен получать образование в Итоне. Приведите его ко мне, monsieur le colonel, и вы можете быть уверены, что я все сделаю, чтобы он смог благополучно вернуться в Англию.

Затем он жадно стал расспрашивать Роджера о Джорджине. Не входя в подробности, Роджер сообщил, что знает ее долгие годы. В течение получаса они беседовали самым дружеским образом о ее очаровании, потом эрцгерцог пригласил Роджера на обед на следующий вечер, но тот попросил извинить его и объяснил, что долг повелевает ему без промедления отправиться к Наполеону.

В тот же вечер Роджер передал Чарльза эрцгерцогу. Мальчик неохотно расставался с Роджером, но от эрцгерцога веяло такой добротой и простотой: он разрешил мальчику называть себя просто дядей Иоганном, так что опасения Чарльза оказаться в тягостном обществе незнакомого человека развеялись. Когда Роджер прощался с ним, юноша выглядел уже совершенно спокойным.

Лайзала очень не хотела покидать Вену сразу после того, как ее провезли по городу. Она прекрасно знала, что через французское посольство Роджер мог бы получить много приглашений, и она провела бы две недели, а то и больше, в веселом вихре столичных развлечений. Но Роджер оказался непреклонен, так как сделанный им большой крюк в Вену уже привел к превышению срока отпуска, данного ему Наполеоном. Итак, 4 ноября они уехали в Париж и прибыли туда 13-го.

Как состоящие на службе при дворе, они отправились прямо во дворец Сен-Клу. Роджер узнал, что Наполеон уехал в Испанию 29 октября, поэтому он осведомился о своем старом друге Дюроке, герцоге Фриульском, главном коменданте дворца.

Для своего времени Дюрок был человеком необычно строгих правил. Он был чрезвычайно цельной натурой и славился своей честностью и преданностью императору. Роджер служил вместе с ним в Египте и некоторых других местах, хорошо его знал и всегда им восхищался. Дюрок тут же отвел для него и его жены во дворце приличные апартаменты, а затем сказал:

– Среди инструкций, оставленных мне императором, была следующая: как только вы прибудете, я должен немедленно отправить вас за ним в Испанию.

Роджер засмеялся:

– В этом случае я могу рассматривать «немедленно» как некое растяжимое понятие. Мне нужно в Париже несколько дней на устройство своих дел.

На самом деле он колебался между двумя решениями: поехать в Испанию или избавиться от Лайзалы и окончательно порвать с Наполеоном, уехав в Англию.

– Хорошо, мой друг, – отвечал Дюрок. – Но действуйте быстро, иначе вы окажетесь в затруднительной ситуации.

Из-за неопределенного положения в Испании Наполеон не взял с собой Жозефину. Поэтому Лайзала сразу получила возможность возобновить свою работу как одна из дам императрицы.

На следующий день Роджер уехал в Париж. В гостинице «Путеводная звезда» его старые друзья Бланшары приветствовали его с распростертыми объятиями. Он знал эту прекрасную нормандскую чету с тех пор, как впервые приехал в Париж, будучи еще подростком. Он жил у них нищим молодым щеголем, но уже принятым Марией Антуанеттой в Версале; они укрывали его, когда Роджер жил под видом санкюлота в самые черные дни Террора; они видели, как он постепенно возвышался до положения друга Наполеона и «храброго Брюка» в Великой Армии. Они сохранили для него на чердаке старый сундук с самой разной одеждой, чтобы он смог переодеться в случае крайней необходимости; но они никогда не спрашивали о его делах, потому что любили его и верили ему. Когда Роджер спросил о Жозефе, его направили в комнату наверху, где он нашел ее и ребенка в полном здравии.

Хотя Жозефа была няней Лайзалы, ей было не больше пятидесяти, но она выглядела старше, что часто бывает с женщинами, которые в молодости вели тяжелую крестьянскую жизнь. Полагая, что она способна сама заботиться о себе и смотреть за ребенком, Роджер предложил снять для нее коттедж под Парижем, где она смогла бы дождаться того времени, когда можно будет вернуться в Португалию. Она охотно согласилась, заявив, что предпочитает деревню городу.

Потом Роджер насладился великолепным обедом в обществе Бланшаров в их личной гостиной, выслушав все сплетни предместий. Мадам приготовила для него один из своих любимых омлетов, за которым последовала утка по-нормандски. Они запили все это бутылкой лучшего бургундского из погреба хозяина, закончив трапезу старым кальвадосом.

За едой Роджер попросил их найти коттедж для Жозефы и сказал, что он будет регулярно пересылать для них деньги, чтобы они смогли вносить арендную плату за дом и давать на расходы Жозефе. Они обещали ему взять на себя это дело, уверив, что будут приглядывать за ней дружеским оком.

После хорошего обеда и знатной выпивки Роджер отправился обратно в Сен-Клу. Гуляя по парку, он размышлял о том, что, может быть, в последний раз наслаждается обществом этих верных и бескорыстных друзей. Он все более склонялся к мысли порвать с Лайзалой, даже ценой отказа от карьеры и участия в великих событиях. Он только сделает вид, что уезжает в Испанию, возьмет с собой гражданскую одежду, ночью переоденется в нее и доберется до побережья. Немного осторожных расспросов – и ему удастся найти контрабандиста, который за пригоршню золота переправит его в Англию. Его могут хватиться лишь через месяц или больше.

Когда Роджер дошел до дворца, он все еще обдумывал это дело. В своих апартаментах он застал Лайзалу, которая читала, растянувшись в шезлонге. Когда она положила книгу, он увидел заглавие «Философия в Будуаре» маркиза де Сада. Взглянув на Роджера, жена сказала:

– У меня послание для тебя. Императрица желает, чтобы ты у нее дежурил.

Подождав несколько минут, чтобы успокоиться, Роджер пошел вниз, к апартаментам императрицы. Одна из статс-дам императрицы тут же доложила о нем. Жозефина приняла его с обычной благосклонностью, отпустила статс-даму, а когда они остались вдвоем, подошла к бюро и достала из него письмо, запечатанное тяжелой печатью. Повернувшись к Роджеру, она сказала:

– Шевалье, это для императора. Здесь говорится о вещах, которые могут быть в высшей степени опасны для меня, если письмо попадет не в те руки. Поэтому я боюсь доверить его обычному курьеру. Но мне говорили, что вы почти сразу должны выехать в Испанию. Можете ли вы оказать мне любезность – лично передать это письмо в собственные руки императора?

Роджер поклонился, размышляя, может ли он найти какой-нибудь предлог, чтобы уклониться от этого. Но отвечать надо было немедленно. И он не видел никакой возможности отказаться сделать то, что от него ожидалось.

– С удовольствием, ваше величество. Я, как всегда, полностью в вашем распоряжении.

После того как он взял письмо, они поговорили еще несколько минут, затем он вернулся в свои апартаменты.

Жозефина была старым и добрым другом. Было немыслимо просто исчезнуть с письмом, которое для нее было очень важно, было невозможно передать его кому-нибудь другому, кто мог бы его потерять или вскрыть. На следующее утро с большой неохотой Роджер отправился в Испанию.

Глава 25 Великий заговор

Теперь, когда жребий был брошен и Роджеру выпало вновь присоединиться к императору, он должен был мчаться во весь опор, поскольку слишком долго засиделся в отпуске. Он требовал свежих лошадей в каждом гарнизонном городке, через который проезжал. Так как шесть долгих дней Роджер летел почти без отдыха, то смог 21 ноября прибыть в главный штаб. Он объяснил свое опоздание тем, что якобы слег на неделю из-за отравления рыбой. Наполеон находился в хорошем расположении духа, говорил с ним благосклонно, поблагодарил за доставку письма Жозефины, после чего направил Роджера к Бессьеру, чтобы получить подробную информацию о положении дел.

Сразу после того, как Наполеон 1 августа выехал из Мадрида, там вспыхнуло настолько серьезное восстание, что король Жозеф бежал из столицы и, прикрываемый войсками маршала Монсея, укрылся на другой стороне Эбро. Бессьер, удерживавший дорогу через Бургас, разгромил повстанцев. Но в том же самом месяце Уэлсли нанес поражение Жюно и занял Лиссабон. Синтрская конвенция, согласно которой Жюно и его двадцатипятитысячное войско были эвакуированы обратно во Францию и по которой они могли взять с собой все награбленное добро, настолько оскорбила правительство и народ Англии, что все три генерала – Уэлсли, Берард и Далримпл – были отозваны и преданы военному суду. Генералу сэру Джону Муру, ставшему командующим, вместе с еще одним английским подразделением под командованием генерала Бейрда было приказано высадиться в Корунне. Но в данный момент местонахождение этих двух армий было неизвестно.

Между тем положение французов было крайне тяжелым, они удерживали лишь небольшой треугольник в Пиренеях, расположенный недалеко от Мадрида. Некоторые гарнизоны вне этого треугольника были отрезаны. Генерал Дюшем, командующий в Каталонии, был окружен и вынужден осесть в крепости Барселоны. В Сарагосе повстанцы, под руководством вождя патриотов Палафокса, в результате многодневных кровопролитных уличных боев разгромили войска генерала Вердье: эта разновидность боевых действий для французов была непривычна.

Французы находились в тем более невыгодном положении, что большинство людей Бессьера и Монсея были швейцарскими или немецкими наемниками, которые в этой борьбе были мало заинтересованы. А имевшиеся у этих генералов французские подразделения в значительной степени состояли из необученных новобранцев. Хорошо скоординированные действия испанцев, теперь усиленные девятью тысячами профессиональных солдат, которых маркиз ла Романа вернул из Ганновера, смогли бы отбросить французов за Пиренеи. Но им не удалось довести дело до победы из-за отсутствия единства. Сформированное Центральное совещательное собрание из тридцати пяти делегатов растрачивало время на обсуждение формулировок новой конституции Испании, и этих делегатов даже не удалось заставить назначить Верховного главнокомандующего всеми вооруженными силами Испании. В результате полдюжины генералов, избранных местными совещательными собраниями, не могли выработать общей стратегии. Отклоняя проект за проектом, они из ревности не хотели поддержать друг друга и ожесточенно спорили между собой о распределении денег и оружия, посылаемых им из Англии.

Хотя Наполеон все еще отказывался считать испанское восстание серьезной угрозой своей власти сюзерена Европы, он решил подавить его раз и навсегда; поэтому он направил из Германии на юг непобедимые корпуса Сульта, Мея, Мортье, Ланна, Виктора и Лефевра. Наполеон всегда умел управлять большими армиями, и теперь он ждал, пока это войско из 200 тысяч опытных солдат сконцентрируется в Наварре. Несогласованные действия испанцев привели к тому, что они расположили большую часть своих войск на двух флангах удерживаемого французами треугольника, оставив при этом слабым центр. Наполеон увидел это и, бросив 29 октября свои многочисленные легионы против этого слабого участка, разгромил противника, после чего направил своих маршалов в восточном и западном направлениях добивать многочисленные испанские отряды поодиночке.

Роджер прибыл в главный штаб, когда эта невероятная волна победы находилась на подъеме. За десять дней было подавлено организованное испанское сопротивление французскому наступлению, и теперь Наполеон подступал к Мадриду. Город был разрушен, но в безумной ненависти к французам жители пытались отстоять его, возводя баррикады. Их сопротивление длилось только один день. 3 декабря император снова расположился в королевском дворце.

Во время двухнедельного отдыха своих войск Наполеон планировал подчинение оставшейся части Испании. Ланну уже было приказано осадить Сарагосу и покончить с Палафоксом. Сульт направлялся брать Леон. Следующим шагом должно было стать взятие Лиссабона; предполагалось, что там находится армия сэра Джона Мура.

Однако утром 19-го пришло сообщение о том, что армии Мура в Лиссабоне нет. Он был в другой части Испании – двигался к Вальядолиде, то есть был гораздо севернее. Неподалеку находился Сульт, но в его подчинении было всего 20 тысяч человек. Численность английских войск была неизвестна, но могла оказаться существенно больше, и в случае победы Мура над Сультом связь Наполеона с Францией была бы прервана.

Император незамедлительно продиктовал депешу Сульту, предупреждая его об опасности и приказывая ему обороняться до тех пор, пока он, Наполеон, сможет подтянуть основные французские силы из окрестностей Мадрида, обойти Мура и отрезать ему путь к отступлению в Португалию. Тогда они разгромят англичан, находящихся между Сультом и основной армией.

Эта исключительная возможность разбить английскую армию воодушевила императора. Как только депеша была скреплена печатью, он вручил ее Роджеру, на тот момент дежурному адъютанту, и велел ему скакать во весь опор с этой депешей к Сульту.

Роджер мгновенно собрался с мыслями. В любом случае он не мог оставаться безучастным зрителем убийства или захвата в плен тысяч своих соотечественников. Даже если это будет стоить ему жизни, он должен предупредить Мура о ловушке, которую ему готовят. Роджер всегда был очень осторожен, на непредвиденный случай он обычно возил с собой небольшую переметную суму с гражданской одеждой. Забрав эту сумку из своей комнаты и укутавшись от холода в меховой плащ, он спустился в конюшню. В обычной ситуации его сопровождал бы ординарец, но Роджер сказал дежурному по конюшне, что его дело слишком срочно, чтобы дожидаться, пока этот солдат отыщется.

Он мчался по Вальядолидской дороге и за одиннадцать часов проехал сотню миль до развилки дороги в Тондесилласе, в двадцати милях к юго-западу от столицы. Он прибыл туда в тот же день, чуть позднее десяти часов вечера. Как и все города и села вдоль дороги на север, Тондесиллас контролировался французским отрядом. Падал снег, и те, кто находились в офицерской кухне-столовой, теснились вокруг пылающего огня. Наспех поев и в четвертый раз сменив лошадь, Роджер снова отправился в путь; но вместо того, чтобы повернуть в Вальядолиду, он продолжил путь прямо на запад, по той дороге, которая вела к Саморе и португальской границе.

Не доезжая мили до города, он спешился, дрожа от холода, переоделся за стогом сена в гражданскую одежду и убрал мундир в переметную суму. Луна к этому времени взошла, и было достаточно света, чтобы видеть на некотором расстоянии впереди себя. После того как Роджер проехал еще двенадцать миль, он увидел на небольшой возвышенности силуэты лагеря. Через сотню ярдов его окликнул часовой.

Роджер сразу попросил часового отвести его к командиру. Так как была уже ночь, часовой сначала возразил; но властный вид Роджера победил его сомнения. Эта часть оказалась конным разъездом гусар, которыми командовал капитан. Роджер сказал капитану, что у него есть исключительно важные сведения для сэра Джона Мура, и попросил дать проводника до его главного штаба. Так как у Роджера не было никаких бумаг, которые он мог бы предъявить, капитан подумал, что он может оказаться шпионом. Он заявил Роджеру, что отправит его только в том случае, если тот согласится завязать глаза. Роджер с готовностью согласился, после чего сказал:

– Сегодня я проскакал около ста двадцати миль, и я совершенно измучен. Может быть, вы смогли бы отправить меня на рессорной двуколке или каком-то другом перевозочном средстве? Только двигаться надо очень быстро, так как дорога каждая минута.

Было видно, как Роджер утомлен, поэтому капитан предложил ехать на провиантской фуре и, пока в нее запрягали лошадей, убедил его сделать из фляги большой глоток портвейна.

Через десять минут Роджер был снова в пути, теперь с завязанными глазами. Он лежал на соломенном тюфяке и от сильного холода зимней ночи был защищен кучей одеял. Несмотря на тряску, он скоро уснул. Роджер не знал, как долго он спал; но когда кучер разбудил его, то, к великому своему утешению, он увидел, что еще темно. То есть был шанс попасть в Вальядолиду без слишком большой задержки, чтобы найти оправдание запоздалой доставки депеши Сульту.

Вылезая из фуры, Роджер увидел, что находится в середине огромного лагеря и что его повозка остановилась перед большой палаткой. Снаружи в карауле стоял солдат шотландского полка, и он позвал своего сержанта. Сержант явно заподозрил, что этот незнакомец, приехавший в середине ночи, мог быть послан для того, чтобы причинить вред его генералу. Но мать Роджера была шотландкой, и в юности он воспринял что-то от ее акцента. Теперь, использовав этот навык, он успокоил подозрения сержанта, и слуга провел Роджера в палатку, где спал адъютант. Хотя Роджер настаивал на исключительной срочности своего дела, снова произошла взбесившая его задержка. Наконец, адъютант согласился разбудить своего генерала, и через несколько минут сэр Джон вышел из внутреннего отделения палатки.

Роджер быстро обратился к нему:

– Сэр, вы не вспомните меня, но однажды мы встречались. Эта встреча произошла в то время, когда мистер Питт ушел со своей должности и командовал в Уолмере двумя батальонами солдат, несущими службу в метрополии. Вы прибыли из Хиса для беседы с сэром Питтом о новых придуманных вами тактиках. Помните, речь шла о том, что пехота должна наступать разомкнутым строем так, чтобы каждый солдат сражался независимо от других, вместо того чтобы становиться хорошей целью для вражеских орудий, идя вперед массированным боевым порядком.

Генерал кивнул:

– Я помню этот случай и смутно припоминаю ваше лицо. Что привело вас сюда?

Роджер предъявил депешу для Сульта.

– В данный момент, сэр, время не позволяет мне подробно рассказать о том, как получилось, что я являюсь одним из императорских адъютантов. Но мне было поручено передать эту депешу как можно быстрее. В ней содержится приказ маршалу Сульту обороняться, если вы будете его атаковать. Тем временем император уже будет отдавать своей основной армии приказы о наступлении, чтобы зайти к вам с юга и таким образом окружить вас.

– Это действительно плохие новости! – воскликнул сэр Джон. – Я задержался из-за дурака испанского генерала, уверившего меня в том, что горные дороги непроходимы для моей артиллерии. Когда я переправился по этим дорогам со своими основными силами, я увидел, что это совершенно не так. Но я уже успел отправить орудия длинным окольным путем. Они прибыли только несколько дней назад, и до этого я не мог связаться с генералом Бейрдом. Но теперь, с двадцатью семью тысячами солдат, у меня большие надежды на то, что я сумею разбить Сульта и отрезать Наполеона от Франции.

– Увы, сэр, – Роджер покачал головой, – об этом сейчас не может быть и речи. В течение недели император соберет по крайней мере стотысячное войско и направит его против вас.

– В таком случае я должен немедленно отступать, и, если мне удастся форсировать переход, мы избежим этой ловушки. К счастью, я еще могу вовремя вернуть свою армию в Корунну, чтобы погрузить ее на наши корабли и увезти отсюда. Придется дать им бой в другой раз. Доверьте мне, пожалуйста, ваше имя, сэр, чтобы я мог конфиденциально сообщить мистеру Каннингу или лорду Кастлрею о той огромной услуге, которую вы мне оказали.

– Я знаком с ними обоими, и я сын покойного адмирала сэра Кристофера Брука. Но я молю вас, сэр, не распространять эти сведения дальше.

– О! Теперь я припоминаю нашу встречу в Уолмере. Но, мистер Брук, вы плохо выглядите. Вам необходимо подкрепиться и отдохнуть. Я позабочусь об этом.

– Не надо, благодарю вас, сэр. – Роджер покачал головой. – Если я слишком задержусь с доставкой этой депеши Сульту, Наполеон убьет меня. Я должен возвращаться в Тондесиллас, и как можно скорее.

У сэра Джона была двуколка кабриолет, которую он время от времени использовал. Когда Роджер выпил стакан вина и съел спешно приготовленный сэндвич, сознание его прояснилось. Генерал проводил его, пожав руку. Через час Роджер добрался до конного дозора. Капитан гусар к этому времени напоил и накормил его лошадь. Она была быстро оседлана, и Роджер снова двинулся в путь.

К тому времени, как он добрался до окраины Тондесилласа, наступал поздний зимний рассвет. За сараем он снова переоделся в мундир. Объехав этот город боковой проселочной дорогой, Роджер попал на дорогу к Вальядолиде. Последние двадцать миль были мучительны. Он замерз, страдал от ссадин и невероятно устал. Не доезжая до города полумили, он придержал лошадь, спешился, снял переметную суму, находившуюся позади седла, и, сильно хлестнув лошадь по крупу хлыстом, застави ее броситься вперед.

Собрав последние силы, Роджер пешком вошел в город, чтобы прибыть к маршалу Сульту как раз до десяти часов.

Седой маршал, с которым Роджер много раз встречался ранее, принял его сразу же, как был извещен о его приезде. Роджер вычислил, что, даже если бы он ехал от Мадрида с меньшей скоростью, он все равно должен был попасть в Вальядолиду ранним утром. Поэтому он стал придумывать, как объяснить свое опоздание на несколько часов. Тяжело облокачиваясь на спинку кресла, он рассказал Сульту о том, как в него выстрелили из-за забора, как лошадь сбросила его и убежала, а сам он чудом спасся, так как скатился в канаву, где его противники из-за темноты не смогли его найти и убить. Он долго не отваживался выйти из своего укрытия, а потом проделал пешком остаток пути до Вальядолиды.

Подобные происшествия стали в Испании настолько частыми, что маршал и не подумал усомниться в его объяснении. Сульт вскрыл депешу, прочел ее, созвал свой штаб, чтобы дать им несколько срочных приказов, после чего отправил Роджера спать.

Роджер проспал беспробудным сном целый день, проснулся вечером только для того, чтобы выпить стакан вина и съесть крылышко цыпленка, которые ему принес его приятель из штаба Сульта. После этого он снова уснул. 21-го Роджер отправился обратно в Мадрид, но его бедра еще так сильно болели, что приходилось ехать очень медленно. И он прибыл в Мадрид только 24-го.

К своему удивлению, Роджер узнал, что накануне вечером император спешно выехал в Париж; то есть он должен был проезжать по дороге, идущей через Вальядолиду, пока Роджер спал. Между 19-м и 23-м Наполеон назначил Нея командующим той армией, которая должна была обойти с фланга армию сэра Джона Мура. В течение последних четырех дней император посылал к нему курьеров, требуя, чтобы тот поторапливался, несмотря на метель, из-за которой горы Галиции становились почти непроходимыми. Император проявлял такой невероятный энтузиазм по поводу возможности разбить британскую армию, что его неожиданный отъезд показался Роджеру загадочным. Но от Лавелетта, одного из своих товарищей-адъютантов, он узнал причину этого отъезда.

Без сомнения, двумя наиболее могущественными людьми во Франции, не считая императора, были Талейран и Фуше. Оба нажили огромные состояния, но они были на редкость разными и по происхождению, и по характеру.

Эти два человека друг друга ненавидели и постоянно соперничали между собой. Наполеон всегда втайне боялся ума и влияния обоих; поэтому его более чем устраивало то, что два его основных заместителя в государственных делах были непримиримыми врагами.

Однако недавно император узнал о том, что на приеме у мадам Ремюза этих бывших врагов, никогда не посещавших одновременно никаких вечеров, увидели мирно прогуливающимися под руку. Более того, пасынок Наполеона Эжен де Богарне, вице-король Италии, перехватил письмо Талейрана Мюрату. В этом письме Талейран извещал короля Неаполя о том, что по всей Франции расставлены смены лошадей так, чтобы в случае некоторого обстоятельства как можно скорее примчать его в Париж.

Роджер тотчас представил себе последствия этого перемирия. Он давно знал о том, что Талейран втайне пытается добиться низвержения императора. Очевидно, Фуше теперь тоже осознал, что непрерывные войны Наполеона ведут Францию к гибели, и понял, что с его правлением необходимо покончить. Они решили устроить государственный переворот, пока у императора заняты руки в Испании.

Но зачем сажать на трон Мюрата? Потому что даже если бы Жозеф и был готов занять трон, то французы не захотели бы, чтобы он или любой другой брат Бонапарта стал их императором. С другой стороны, Мюрат – красавец, лихой главнокомандующий кавалерии, герой множества сражений – был исключительно популярен и, подстрекаемый своей непомерно честолюбивой женой Каролиной, без колебаний занял бы место своего шурина. Более того, этот тщеславный и недалекий человек стал бы всего лишь марионеткой в руках могущественных друзей – врагов Талейрана и Фуше, которые совместно правили бы Францией.

Роджер с Лавелеттом обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что ситуация очень опасна для императора. Приятели решили, что оставаться в Мадриде для них бессмысленно, свои дела здесь оба завершили. И на следующее утро оба адъютанта вместе выехали из Мадрида, строя предположения о том, что будет, когда они доберутся до Парижа: окажутся ли арестованы оба главных заговорщика, или императора свергнут, а в столице начнутся беспорядки.

7 января они прибыли во дворец Сен-Клу. Все здесь в этом новом, 1809 году шло так же плавно, как всегда. С помощью осторожных расспросов они скоро выяснили, что Талейран и Фуше пока на свободе. Сообщив императору о своем прибытии, Роджер отправился в апартаменты своей жены.

Лайзала читала, лежа на кушетке. Отодвинув книгу, она вскочила и воскликнула:

– Вот и ты! Я думала, что император навсегда оставит тебя в Испании. Я очень рада тебя видеть.

Роджера не было около шести недель. За это время его отношение к Лайзале нисколько не изменилось. Он вовсе не желал возобновлять с ней связь и удивился тому, что она явно этого хотела. Нахмурившись, он спокойно сказал:

– С вашей стороны, мадам, очень любезно проявить такое радушие, но я не намерен снова поддаваться вашим чарам.

Она засмеялась.

– Ты жалкий глупец. Уже давным-давно я примирилась с тем обстоятельством, что физически мы больше не нужны друг другу. Но ты все еще являешься моим мужем, и я надеялась, что ты, вернувшись, выполнишь свои обязательства. Те деньги, которые я привезла из Португалии, некоторое время назад закончились; пока продолжается война, я не смогу получить из этого источника что-нибудь еще. Долг мужа – поддержать жену, словом, мне необходимы деньги.

Повернувшись, она открыла ящик письменного стола, достала пачку счетов и вручила их Роджеру.

Просмотрев их, он обнаружил, что жена задолжала модисткам и портнихам около 11 тысяч франков. За годы службы он скопил значительное состояние, но оно оставалось в Англии. Находясь в Европе, он зависел от своего адъютантского жалованья и гонорара командора Почетного легиона. Эти выплаты были значительны; более того, жил он главным образом за счет императора и во время походов тратил мало. Но даже при этом Роджер не мог позволить ей тратить деньги с такой скоростью. Он резко ответил ей, что оплатит ее долги, но на будущее попросил ограничиваться тысячей франков в месяц, в противном случае он будет не в состоянии оплачивать ее расходы.

Роджер вышел от жены в раздражении – как глупо оплачивать ее дорогую одежду, которую она покупает для того, чтобы стать привлекательнее в глазах других мужчин. Он подумал, что ему следовало остаться с армией сэра Джона Мура и вернуться, таким образом, в Англию.

Скоро его мысли перешли с омерзительной сцены с Лайзалой на другой предмет – теперешнюю интригующую ситуацию в политике. Он так долго находился в гуще тех событий, которые привели к революции, к падению Робеспьера, к Директории и к восхождению Наполеона к высшей власти, что не мог допустить и мысли о том, чтобы не участвовать в теперешних переменах. Ведь теперь результатом может стать падение Наполеона, когда столь влиятельные лица плетут интриги против него.

В течение ближайших трех недель не происходило никаких важных событий, хотя дворцовые коридоры были полны слухов. Говорили, что изворотливый Фуше оправдался относительно своего участия в заговоре. Никаких улик против него не было. Удивляло только, что за время отсутствия императора они с Талейраном явно стали друзьями.

– Почему нет? – так передавали его бойкий ответ. – Хотя наши мысли и представления во многом различны, мы оба глубоко преданы интересам вашего императорского величества. То, что мы заключили мир и приложили усилия для согласования наших точек зрения, – разве это не на благо вашему правлению?

Наполеон не нашел аргументов, чтобы это опровергнуть, таким образом, Фуше остался министром внутренних дел, работая до поздней ночи, управляя своей бессчетной армией шпионов, которая распространилась по всем странам Европы.

А Талейран в те дни оставался в изоляции, если не считать нескольких верных друзей. Немногие из персон, украшавших ранее его салон, были готовы пойти на риск показаться его приятелями в тот момент, когда на его голову вдруг обрушился гнев императора. Роджер был достаточно практичен, чтобы понимать, что они с Талейраном достаточно знают друг друга и в настоящий момент демонстрация их дружбы может причинить только вред. Поэтому он просто послал записку следующего содержания: если Талейран хочет его видеть, то он, Роджер, будет рад встретиться с ним в любом месте и в любое время.

Тем временем Наполеон явно не решался взяться за трудное дело. Он мог бы без долгих рассуждений расправиться с любым менее значительным человеком, но не с князем Беневентским. Он сделал князя высшим сановником империи, по статусу тот был равен его собственным братьям. Замахнуться на него значило замахнуться на одну из опор своего трона. Но 28 января он решил далее этой проблемы не откладывать.

В Тюильри, где обычно присутствовали сановники и министры, в том числе Талейран, был созван совет. После того как были обсуждены текущие дела, Наполеон задержал Талейрана, Комбасереса, Леброна, Декре и Фуше, отпустив остальных. Император ходил по кабинету из угла в угол, скрестив руки за спиной, и постепенно приходил в ярость.

Он обвинил Талейрана в постоянном противодействии своим интересам: в том, что тот посоветовал казнить герцога Энгиенского, убедил ввести войска в Испанию, способствовал распространению слухов, подрывающих народное доверие, вступил в сговор с богатыми спекулянтами с целью обесценить деньги. После этого Наполеон обвинил его в интригах на основании письма к Мюрату.

Талейран стоял, прислонившись к каминной доске, он удивленно поднял брови и пожал плечами:

– Но вы, сир, были на войне. Ваша храбрость хорошо всем известна. Вы отчаянно подвергаете себя наибольшей опасности. В любом бою вы могли быть убиты. Нельзя же позволить Франции впасть в анархию. Мы должны быть готовы к непредвиденным обстоятельствам. Никто из нас не хотел бы опять видеть на троне Бурбонов. Такую ситуацию мог контролировать только популярный в народе человек, которого возвысило ваше императорское величество и который проводил бы ту же политику. Кто подходит больше, чем муж вашей сестры, которого вы сделали королем Неаполя? Но, я повторяю, мы рассматривали самый трагический случай, такой как уход от нас вашего величества.

Император пристально посмотрел на него холодным взглядом, потом воскликнул:

– Я не верю ни одному вашему слову. Вы подлец! Вы бесчестный человек! Всю жизнь вы всех обманывали и предавали.

В течение двадцати минут Наполеон продолжил кричать на князя и, наконец, подвел итог:

– Вы продали бы собственного отца. Вы заслуживаете того, чтобы вас уничтожили. Я имею власть, чтобы это сделать, но я слишком вас презираю. Вы дерьмо в шелку.

Лицо Талейрана было белым, глаза полузакрыты, губы сжаты. Он выказывал не уныние, а только холодное презрение.

Раздраженный не только его стойкостью, но и позой кажущегося безразличия, Наполеон попытался поколебать его аристократическое спокойствие, заорав:

– Почему вы не сообщили мне, что герцог Сан-Карлос был любовником вашей жены?

Однако Талейран спокойно ответил:

– В самом деле, сир, я не подумал, что эта новость может усилить славу вашего величества, а не мою.

Потерявший терпение Наполеон направился к выходу. Бросив через плечо угрожающий взгляд, который относился и к Фуше, император прорычал:

– Знайте, если снова произойдет революция, вас двоих она раздавит первыми!

После чего он захлопнул дверь.

Глаза всех присутствующих остались устремленными на Талейрана. Оторвавшись от каминной доски, он медленно направился к выходу. Задержавшись у двери, он обернулся и сказал:

– Какая жалость, господа, что такой великий человек так дурно воспитан.

Те, кто были очевидцами этой поразительной сцены, недолго держали языки за зубами. Роджер услышал описание ее уже через четверть часа. Поразмыслив, он решил, что Талейран счастливо отделался. Вот бы узнать, каким будет следующий шаг императора!

На следующее утро император, еще наполовину испуганный, наполовину восхищенный силой духа благородного аристократа, ограничился тем, что лишил его поста великого канцлера. А вечером, ко всеобщему изумлению, Талейран пренебрег тем обстоятельством, что он в немилости, и с обычной невозмутимостью появился на дворцовом приеме.

30-го числа Роджер получил от Талейрана записку, в которой тот просил его встретиться с ним по срочному делу в его доме в Пасси около полуночи. Этот вызов напомнил Роджеру о многом. Очаровательный маленький особняк в предместьях Парижа до революции был домом Талейрана. Здесь он принимал главных либералов французской аристократии, которые стремились ввести долгожданные реформы. Здесь Роджер впервые встретился с людьми, которые впоследствии творили историю. Позднее, во время Террора, когда Талейран вынужден был бежать из Франции, Роджер, как член грозной Парижской коммуны, реквизировал этот дом и, таким образом, сохранил его вместе с содержимым для прежнего владельца. В те страшные дни Роджер время от времени поселялся здесь, однажды со своей женой Амандой, в другое время – с очаровательной Атенаис де Рошамбо.

Одетый в гражданский костюм, Роджер отправился туда в нанятом экипаже. Была студеная зимняя ночь, и шел дождь. Закутавшись в плащ, он поднялся по садовой дорожке и постучал в парадную дверь. Ее почти сразу открыл Антуан Велот. Он и его жена Мария многие годы были здесь единственной постоянной прислугой, дворецким и кухаркой-горничной. Во времена изгнания Талейрана Роджер платил им жалованье, а они, в свою очередь, когда Роджер наносил в этот дом краткие визиты, обслуживали его особенно добросовестно.

Теперь Антуан сильно постарел, но, радостно приветствуя Роджера, он сообщил, что Бог миловал его и жену, сохранив им обоим бодрость и здоровье. Затем он проводил Роджера в небольшой кабинет. Там находился Талейран, расположившийся на диване, и Фуше, сидящий напротив него. Старая Мария в это время заканчивала приготовление холодных закусок на приставном столе. Поприветствовав двух мужчин, Роджер положил руки Марии на плечи, а когда она сделала ему реверанс, поднял ее и поцеловал в морщинистую щеку. Это был один из тех поступков, за которые его любили простые люди. Остальные посмотрели на него с удивлением, но он улыбнулся и сказал:

– В те дни, когда Париж был залит кровью, здесь было мое убежище. Мария была мне как мать, и Антуан не смог бы проявить по отношению к сыну большей любви.

Когда Мария вышла из комнаты, Талейран спросил:

– Разумеется, вы уже слышали о том скандале, который позавчера произошел в Тюильри?

Роджер кивнул:

– Коротышка стал просто невозможен. Я поражен тем, что вы не ударили его тростью, покончив с ним раз и навсегда.

Талейран пожал плечами:

– В тот вечер я обедал с графиней Лаваль и рассказал ей об этом. Она сказала, что мне следовало бы воспользоваться кочергой. Я ответил, что для этого слишком ленив.

Но это не совсем правда. Я стерпел его оскорбления, поскольку я полон решимости не рвать с ним отношений до тех пор, пока я не сломлю его.

– Я восхищаюсь целеустремленностью вашего высочества, – заметил Фуше, – и вместе мы не дадим ему разрушить Францию.

Он громко засопел. Фуше страдал от непрекращающейся простуды, и его лицо было, как всегда, очень бледно. Его длинный серый фрак плохо сидел на нем, а жилет был испачкан табаком.

Снова обращаясь к Роджеру, Талейран продолжил:

– Дорогой друг, мы просим вас присоединиться к нам, поскольку многое зависит от нашей информированности об истинном положении дел в Испании. Так как вы там были и недавно вернулись, вы могли бы рассказать нам о том, каков процент обычной лжи в бюллетенях, выпускаемых императором. Но сначала давайте подкрепимся.

Фуше положил себе небольшую порцию очищенного от костей цыпленка, начиненного колбасным фаршем и трюфелями. Роджера привлекла фаршированная паштетом утка, блюдо, на котором она лежала, было украшено красными вишнями. Хозяин дома выбрал шейки омаров, украшенные устрицами. Чтобы запить эти яства, предлагались «Шато Ла-тур», «Кортон Кло дю Руа», «Монтраше» и «Анжу». Этот потрясающий ужин был типичен для стола князя Беневентского.

За едой они говорили о второстепенных делах. Затем, отставляя тарелку, Роджер сказал:

– Император желает, чтобы народ поверил в то, что он подавил это восстание и что с восстановлением Жозефа в Мадриде прекращаются все беспорядки. Но это далеко от реального положения дел. Пока повстанцы удерживают четыре пятых Испании и всю Португалию. С английскими войсками, которые должны их усилить…

– Нет, нет, – перебил Фуше. – Англичане отступили. Донесения от моих людей об этом приходили уже несколько дней тому назад. Сначала эти донесения были неопределенны, но сегодня они абсолютно точны. Генерал сэр Мур поспешно отступает.

Фуше сделал паузу, глотнул вина и продолжил:

– Мне пишут, что для того, чтобы уйти из расставленной для него западни, генерал заставлял своих солдат проходить семнадцать миль за день. В результате на пути к побережью он потерял несколько тысяч солдат – они погибли от истощения. Англичане развернули более решительные арьергардные бои. В одном из этих боев их гусары вдребезги разбили стрелков Императорской гвардии. Это позволило генералу сэру Муру отвести основную часть своих войск в Корунну без больших потерь. Но там он был вынужден отчаянно защищаться. Снова англичане и шотландцы сражались с исключительной храбростью, и большинство из них сумело уплыть. Но сэр Мур в этом сражении был убит.

Для Роджера это было печальной новостью, так как сэр Джон считался лучшим английским генералом; он мог утешаться тем, что его своевременное предупреждение, возможно, спасло английскую армию от полного уничтожения. Помолчав, он произнес:

– Как только император узнал о местонахождении Мура и бросил против него все свои силы, стало ясно, что англичане или потерпят сокрушительное поражение, или должны будут отплыть. Но я думаю, что, пока полуостров находится в его теперешнем состоянии, можно ожидать их возвращения. Они были бы ненормальными, если бы упустили Богом данную возможность наконец укрепиться в Европе. И они пока что удерживают Лиссабон.

– Да, примерно девятью тысячами солдат. Но как долго смогут столь небольшие силы успешно там защищаться?

– Если ничего не случится, то до тех пор, пока они не получат подкрепления.

– Но это не может произойти в течение по меньшей мере еще месяца, – вступил в разговор Талейран. – Тем временем корпуса Нея и другие войска будут на пути в столицу Португалии, они легко смогут разбить такой небольшой гарнизон.

– Я не согласен, – ответил Роджер. – Заместитель сэра Джона Мура, генерал Бейрд, мог бы подплыть к побережью – это вопрос дней – вместе с увезенными из Корунны солдатами и направить их в Лиссабон. Такая стратегия очевидна. По беспристрастному подсчету, численность гарнизона тогда увеличится примерно до двадцати тысяч человек. И если бы они удержали направление на Торрес – Ведрас, то Нею пришлось бы не так уж легко.

– Что насчет Испании? – спросил Фуше, снова сморкаясь. – У нас там примерно двухсоттысячное войско: Сульт, Бессьер, Виктор и другие испытанные маршалы. За несколько месяцев они наверняка смогут подавить все очаги сопротивления?

Роджер покачал головой:

– Я так не думаю. Испанцы взбешены, и их церковь подогревает народ, называя французов безбожниками, призывает их сражаться. Каждый крестьянин или горожанин в этой стране обзавелся каким-нибудь оружием. По крайней мере миллион человек жаждет крови французов. Пока в их руках две трети городов, многие французские гарнизоны полуголодными заперты в крепостях, и почти нет дорог, по которым можно было бы отправить им обозы с продовольствием без риска попасть в засаду.

Талейран еще раз наполнил бокалы и сказал:

– То есть вы убеждены, что это восстание не мимолетная удача и не может быть скоро подавлено, как уверяет Наполеон?

– Да. Если бы он остался в Испании и решил сам управлять боевыми действиями, кто знает?

Его талант таков, что он мог бы успешно справиться с этим многоглавым чудовищем. Но сделать это вместо него могут немногие из его маршалов. Сульт хороший генерал, но я думаю, что он недостаточно хорош. У Даву есть способности, чтобы справиться с этой ситуацией, возможно, у Массена; но оба они в Германии. По моему мнению, даже если бы им обоим поручили эту задачу, потребовался бы по меньшей мере год для того, чтобы заставить этих фанатичных испанцев хотя бы частично подчиниться.

Взглянув на Фуше, Талейран спросил:

– Господин министр, вы придерживаетесь того мнения, что нам следует действовать сейчас?

Фуше никогда не смотрел никому прямо в лицо. Глаза его были опущены, но голос тверд, когда он ответил:

– Да, ваше высочество. Трудно найти лучшую возможность, чтобы его свалить.

Талейран перевел свои глаза с тяжелыми веками на Роджера и сказал:

– Некоторое время назад я тайно общался с князем Меттернихом. Хотя он еще сравнительно молод, у него есть все данные дипломата высочайшего уровня. Как вам должно быть известно, в течение нескольких прошедших месяцев Австрия вооружалась с целью отомстить императору за причиненные ей унижения. Эрцгерцог Карл настаивает на сдержанности, он против того, чтобы раньше осени его страна снова бросила вызов Наполеону. Но премьер-министр, граф Стадион, и князь Меттерних являются сторонниками немедленных действий. Они хотят использовать такое преимущество, как затруднительное положение императора в Испании. Если бы мы знали, что эта заваруха там продлится долго, было бы лучше посоветовать Австрии подождать до тех пор, пока полностью обучатся ее новобранцы. С другой стороны, если императора вынудят удерживать огромную армию на полуострове в течение нескольких месяцев, то Австрии не нужно бояться нового появления этих легионов у своих границ, поэтому чем скорее она начнет действовать, тем лучше.

– Нужно еще учесть обстановку в Пруссии, – вставил Фуше. – Страстные речи Фихте привели к возникновению патриотического объединения, называемого Тюгенбунд, которое пообещало свергнуть французское господство. Кроме того, существует дело Штайна. В начале декабря, будучи в Мадриде, император послал королю Фридриху Вильгельму сообщение, которое было равносильно приказу. Оно гласило: «Вассал Штайн – смутьян. Я требую, чтобы Вы уволили его со службы и конфисковали его земли». Малодушный король поступил так, как ему было приказано. Это преследование выдающегося патриота взбудоражило страну до крайности. Отовсюду мои агенты сообщают, что народ требует, чтобы Пруссия последовала примеру Испании: восстала и сокрушила французские гарнизоны. Если Австрия будет действовать без промедления, то есть хороший шанс, что этот теперешний подъем ненависти приведет к тому, что Пруссия вооружится. Но если Австрия задержится на несколько месяцев, то этот всплеск утихнет.

Допив вино, Талейран поставил стакан.

– Если рассчитывать на то, что испанцы еще продержат огромную французскую армию на полуострове, и учитывать возможность, что восстанет Пруссия, оттянув, таким образом, дополнительные крупные французские силы на севере, то та армия, которую император сможет выставить против Австрии, будет уступать в численности. В случае победоносной кампании австрийцев мощь Наполеона будет расшатана. Я чувствую, что у нас не будет лучшего времени для удара. Каково ваше мнение, господа?

Роджер и Фуше кивками выразили свое согласие.

Улыбнувшись, Талейран сказал:

– Тогда жребий брошен. Завтра я свяжусь с Меттернихом и попрошу его довести до сведения императора Франца, что пришло время освободить Европу от рабства, которое она так долго терпела.

Глава 26 Тучи сгущаются

Позже Роджер узнал из различных источников, что решения, принятые в Вене, были результатом сотрудничества Талейрана и Меттерниха. Важно было и то, что Австрия осознала, что антифранцузские настроения растут и ширятся по всей Европе.

8 февраля было принято решение о войне, хотя открытого объявления об этом не было сделано. Очевидно, что шансы Австрии на победу значительно увеличились бы, если бы она смогла образовать четвертую коалицию.

Были сделаны энергичные усилия, чтобы заставить Пруссию захотеть отомстить за себя Наполеону. Прусский посол в Вене фон дер Гольц выдвинул предложение, чтобы его страна предоставила союзникам восьмидесятитысячное войско. Шарнхорст, Гнейзенау и другие члены партии войны убедили Фридриха Вильгельма согласиться, но позже из страха перед Россией бесхребетный король отказался от своего обещания.

Граф Стархемберг был отправлен в Лондон, где обнаружил, что англичане послали свои лучшие войска на Пиренейский полуостров. Каннинг ничем не мог помочь, но он направил субсидию в 250 тысяч фунтов в серебряных слитках в Триест и обещал, что, как только найдутся свободные войска, он использует их, чтобы произвести диверсию в Нидерландах.

Таким образом, Австрии пришлось бы сражаться в одиночку. Но все же у нее было одно утешение. В Эрфурте Александр обещал Наполеону, что, если Австрия начнет военные действия, пока тот будет занят на Пиренейском полуострове, Россия вмешается. Однако царь был сейчас полностью занят борьбой со Швецией за Финляндию. К тому же он остыл по отношению к Франции и вряд ли стал бы извиняться за то, что не оказал ей помощь. Он указал графу Шварценбергу, что, если бы ему пришлось сдержать свое обещание, он смог бы послать только символические силы.

Численность французской армии оценивалась в 800 тысяч человек. Но 300 тысяч из них находились в данный момент в Испании, две сотни тысяч – во Франции и 60 тысяч – в Италии. Было подсчитано, что в Германии и Польше не более 230 тысяч человек, в то время как Австрия могла вывести на поле 283 тысячи солдат регулярных войск и 310 тысяч частично обученного народного ополчения. К тому же армия Наполеона давно уже не была той великой силой, которая угрожала Англии в 1805 году высадкой. Более половины ее составляли выходцы из Рейнской области, голландцы, датчане и поляки, в то время как французские подразделения содержали большой процент молодых рекрутов, которым понадобится почти год, а может быть, и два года, прежде чем они смогут нормально воевать.

25 февраля Австрия начала стратегическое сосредоточение своих войск. Эрцгерцог Карл, несомненно их лучший полководец, должен был командовать главными силами и добиваться поражения французской армии в Германии, которой командовал маршал Даву. Вторая армия под командованием эрцгерцога Иоганна должна была направить удар в сторону Италии, чтобы отвоевать тирольские и венецианские области, которые были отняты у Австрии в результате ее последнего поражения. Третья армия под командованием эрцгерцога Фердинанда должна была занять Великое княжество Польское.

К несчастью для австрийцев, несмотря на реформы, проведенные эрцгерцогом Карлом, их военная машина оставалась неуклюжей и медленной. Только в начале апреля она была готова нанести удар, и эрцгерцог опубликовал свою прокламацию:

«Свобода Европы ищет приют под нашими знаменами. Солдаты, ваши победы разобьют цепи, в которые она закована. Ваши немецкие братья, которые теперь находятся в рядах наших врагов, ждут своего избавления».

Этот красноречивый призыв был встречен с энтузиазмом. После освобождения от большой доли бюрократических разногласий прогнали неспособных генералов, которые добились командных должностей только благодаря знатному происхождению или влиянию при дворе. Теперь солдатам были даны такие же возможности, какие дал Наполеон своим воинам во Франции, объявив, что «каждый рядовой носит в своем ранце маршальский жезл».

Более того, как и в Испании, католическая церковь Австрии была возмущена тем, как Наполеон обошелся с папой римским, отрезав от Папской области большой кусок территории.

К концу марта дислокация войск в Австрии была закончена, и война для нее началась хорошо. 9 апреля эрцгерцог Иоганн вторгся в Италию и 16-го нанес поражение франко-итальянской армии под командованием Эжена де Богарне. Тем временем он послал генерала Кастлера с десятитысячным войском в Тироль против баварцев, которые в качестве союзников Наполеона получили эту территорию как трофей после победы по Прессбургскому договору.

Глубоко религиозные тирольцы жаждали отомстить за оскорбление папы и снова стать австрийскими подданными. Эти отважные горцы поднялись целыми деревнями, начали сами вооружаться и смело нападать на баварские гарнизоны. За четыре дня баварцы были вытеснены с земли северного Тироля, и австрийский флаг снова был поднят в Инсбруке.

Эрцгерцогу Фердинанду тоже сопутствовал успех. Быстро продвинувшись в Польшу, 19 апреля он нанес поражение французско-польской армии под командованием князя Понятовского и 22-го оккупировал Варшаву.

Однако эрцгерцог Карл не был так удачлив. Он собрал шесть корпусов в Богемии и два корпуса в Верхней Австрии, собираясь вторгнуться в Баварию. Даву находился в затрудненном положении, потому что его войска были разбросаны по Германии. Но французские маршалы сумели гораздо лучше использовать свое время, чем их противники. Пока австрийцы из-за плохой организации доставки провианта продвигались только полдневными маршами, Даву удалось сосредоточить большую часть своих сил на линии Мюнхен – Ратисбон – Вюрцберг. Однако армия, которую мог выставить против него эрцгерцог, значительно превышала по численности армию Даву, насчитывающую всего 89 тысяч человек. Положение французского маршала становилось вовсе безнадежным после приказа маршала Бертье, поставленного Наполеоном главнокомандующим над всеми военными операциями в Германии. Приказ предписывал Даву сосредоточить свою армию вокруг Ратисбона.

Отношения Роджера с Лайзалой день ото дня становились все хуже. Поэтому он почувствовал облегчение, когда 13 апреля он отправился вместе с Наполеоном на фронт. По прибытии в Доноворт император быстро исправил ошибки, допущенные Бертье. С риском, которого он сразу не оценил, Наполеон приказал Даву направить его четыре дивизии в обход фронта неприятеля. 19 апреля у Хаунссена маршал подвергся внезапному нападению, но благодаря своему высокому мастерству полководца он сумел пробиться сквозь ряды неприятельских войск. Затем последовало жестокое столкновение между ними. И наконец, 22 апреля у деревни Экмюль Наполеон нанес решительное поражение эрцгерцогу.

Австрийский центр был разбит вдребезги. Левый фланг, находящийся под командованием генерала Хиллера, был отброшен к юго-востоку, к реке Изар. Основные силы под командованием эрцгерцога отступили на север и 23-го сумели переправиться на левый берег Дуная. За пять дней боев в окрестностях Ратисбона австрийцы потеряли 40 тысяч человек убитыми, ранеными и взятыми в плен.

Одним из сильнейших качеств Наполеона как командующего армиями было его умение заставить войска, пусть и обессиленные битвой, преследовать потерпевшего поражение неприятеля. С твердой решимостью французы гнали Хиллера по направлению к Вене. 13 мая император снова вошел в столицу империи как победитель.

Однако армия эрцгерцога избежала уничтожения. Удачно перебравшись на левый берег Дуная, она объединилась с остатками армии Хиллера и с гарнизоном, выведенным из Вены. Снова накопив силы, войска эрцгерцога заняли Маршфилд, находящийся в пяти милях к юго-востоку от столицы. Именно на этом историческом месте Рудольф Габсбург нанес поражение известному королю-полководцу Оттакару II в 1276 году и основал здесь Австрийскую империю.

На этих позициях войско не только ощутило патриотический подъем, но и оказалось в крайне выгодном положении, потому что река в этом месте достигала в ширину от двух до четырех с половиной миль. Между ее берегами находиась дюжина островков, самым большим из которых был Лобау. Наполеон решил переправляться через реку и занял деревни Асперн и Эсслинг, но он не знал, что австрийцы находились так близко. 21 мая Бессьер, едва успевший занять позицию со своими 17 тысячами пехотинцев, был атакован 18 тысячами пехотинцев и 15 тысячами кавалерии австрийцев. Тем не менее Ланну удалось удержать Эсслинг, а австрийцы смогли выбить Массена из центра Асперна только в сумерки. Попытка императора прорваться через центр неприятеля большим кавалерийским отрядом потерпела неудачу, и с наступлением ночи французы оставили почти все свои позиции.

Рано утром Массена снова начал атаковать и выбил австрийцев из Асперна. Тем временем Императорская гвардия и гренадеры Удино переправились через реку. 22-го произошла отчаянная схватка. Под решительным натиском французов некоторые австрийские батальоны дрогнули, но эрцгерцог схватил знамя полка Зах и бросился в гущу схватки. Его пример подбодрил войска, и французы были отброшены назад. В великолепной атаке французская кавалерия нанесла поражение австрийской коннице, но эта победа была вырвана у нее австрийскими гренадерами, которые отважно бросились в атаку и заставили врага отступить.

Утром Наполеон получил тревожное известие о том, что самый большой его мост через Дунай сожжен, а многие разрушены принесенными течением реки деревьями и баржами. Для французов это означало уничтожение. Им необходимо было удержать оставшиеся мосты. Теперь они сражались за выживание. Эсслинг был потерян, потом снова взят. Асперн в конце концов пал под ударом австрийцев. Но к этому времени обе армии были крайне измучены. С невероятными трудностями французские инженеры починили несколько мостов. Этой ночью император отвел остатки своей армии на остров Лобау.

Бойня была ужасающей, напоминающей битву при Эйлау. Австрия потеряла 25 тысяч человек, Франция 20 тысяч, среди павших был несравненный маршал Ланн. Самый искусный мастер штурма в армии, он сотни раз водил своих людей в атаку по приставным лестницам и сквозь бреши, пробитые в стенах крепостей. Он был ранен больше двадцати раз; про него говорили, что пули отскакивают от него, и смерть не берет его, но на этот раз рана была смертельной. Наполеон нежно обнял умирающего маршала, но последние слова Ланна были упреком ему в непомерных амбициях, приведших к гибели стольких людей. Как и многие другие, Ланн уже много лет был недоволен войнами императора и продолжал служить только из чувства долга. Непоколебимый республиканец и убежденный атеист, он часто открыто критиковал Наполеона за то, что тот создал новую аристократию, и за то, что сблизился с церковью.

В последнем он ошибался. Только на словах Наполеон выражал свою приверженность религии, чтобы завоевать поддержку большинства французского народа, на самом деле он в такой степени поверил в свою исключительность, что мог себе позволить унизить папу. 17 мая в Вене император издал декрет, по которому, во-первых, его святейшество лишался светской власти, а во-вторых, той части Папской области, которую ему оставили в прошлом году. Провозгласив себя «наследником Карла Великого», он понизил папу в должности до простого епископа Рима и назначил ему содержание в 2 миллиона франков. Когда папа Пий VII выразил протест и отлучил его от церкви, император отплатил ему тем, что арестовал его и отправил из Рима во Флоренцию.

Битва при Асперне – Эсслинге оказала огромное влияние на общественное мнение во всей Европе. На самом деле битва при Прёйсиш – Эйлау закончилась вничью, но Наполеон осмелился утверждать, что это была победа, потому что в ночь после битвы русские удалились с поля боя. Асперн – Эсслинг тоже не был ни победой, ни поражением, но на этот раз именно французы удалились, оставив поле боя австрийцам. Слепая вера в то, что под командованием Наполеона французы не могут потерпеть поражение, была наконец поколеблена.

Если бы эрцгерцог Карл был в состоянии атаковать на следующий день остров Лобау, это могло бы привести к падению империи Наполеона, потому что у него уже не было могучей французской армии, к тому же оставшиеся войска испытывали нехватку провианта и амуниции. Однако австрийцы тоже были крайне измотаны. Поэтому вынесли белые флаги, поле боя было расчищено от гор трупов, и заключили семинедельное перемирие.

В то время как французская армия оставалась в Лобау, император поселился в Шёнбруннском дворце на окраине Вены и послал за своим двором. В течение июня, проявив расторопность и решительность, он собрал со всех сторон огромное подкрепление и колоссальное количество запасов провианта и амуниции.

Но тем не менее и с юга, и с севера продолжали приходить дурные вести для Франции.

Из трех английских генералов, представших перед военным трибуналом за позорные условия капитуляции, подписанные в Синтре, только сэр Артур Уэлсли был оправдан. Лорд Кастельро, твердо веривший в его способности, убедил кабинет направить будущего герцога Веллингтонского обратно на Пиренейский полуостров в качестве главнокомандующего значительной армией.

Наполеон утвердил стратегию, которой должны были придерживаться его маршалы. Гувион Сен-Сир должен был навести порядок в Каталонии; Виктору надлежало уничтожить испанскую армию в Андалузии; Ней должен был удерживать Галицию, пока Сульт продвигался оттуда, с севера, к Порто, а затем к Лиссабону. В середине марта Виктор переправился через Тахо и нанес поражение испанским регулярным войскам, но его армия была настолько ослаблена, что без подкрепления, которое король Жозеф не смог ему послать из Мадрида, он решил больше не рисковать. К концу месяца Сульт подтянул свои войска под Порто. Под руководством епископа 30 тысяч восставших оказали ему героическое сопротивление, но они были настолько плохо организованы, что их уничтожали тысячами. Сульт захватил город, но его со всех сторон окружали толпы врагов, и он почувствовал, что не может продолжать продвижение.

Таково было положение, когда 22 апреля Уэлсли высадился в Лиссабоне. Он привел двадцатипятитысячные английские войска и 16 тысяч португальцев и решил, что достаточно силен, чтобы нанести поражение сначала Сульту, а затем Виктору. Продвигаясь на север, он совершил чрезвычайно смелую переправу через Дуро, скалистые берега которой были такими отвесными, что Сульт оставил реку без охраны. Захваченный врасплох, французский маршал был вытеснен из Порто, а затем оказался в окружении благодаря расположению войск Уэлсли. В отчаянии он сжег армейское имущество, бросил добычу и оставил артиллерию. Остатки его разбитого корпуса, то есть горстка голодных людей, пытались с максимально возможной скоростью по козьим тропам перебраться через горы обратно в Галицию.

В Северной Европе такой огромной трагедии, как гибель целого корпуса французской армии, не произошло, но и здесь наблюдались предвестники беды. Раздраженный малодушием своего короля, Фердинанд фон Шилль, командовавший полком прусских гусар, 28 апреля покинул вместе с ними Берлин. Он намеревался застать французов врасплох и выбить их из Магдебурга. Это ему не удалось, но в некоторых других отношениях он действовал вполне успешно, например при взятии Штральзунда. Но там его окружили превосходящие силы датчан и голландцев, сражающихся на стороне Наполеона, и он был смертельно ранен.

Героические подвиги Шилля поднимали патриотический дух его соотечественников, вдохновляли последователей: так, молодой герцог Брунсвикский заразился его примером. Он сформировал в Богемии корпус добровольцев. С этим корпусом он вторгся в Саксонию и 11 июня занял Дрезден. После того как в Вестфалии он несколько раз нанес поражение войскам брата Наполеона – короля Жерома, герцог решил с боем пробиваться через всю Германию. После многих опасных стычек ему это удалось, и он был вместе со своими людьми взят на борт английских кораблей и отвезен в Англию. Его маленькое войско стало ядром будущего «Легиона Немецкого короля», который впоследствии отважно сражался в Испании под командованием Веллингтона.

Во время сражения при Асперне – Эсслинге, отправленный с приказом Наполеона к маршалу Массена, Роджер едва не получил шальную пулю, которая сбила с него шляпу и задела кожу на голове. Это была легкая рана, но из-за нее он был отправлен в Вену, после короткого пребывания на Лобау вместе с группой раненых, для лечения у гражданского врача.

Там он обнаружил, что Дюрок уже отвел ему квартиру в Шёнбруннском дворце, где ожидали приезда двора. Поскольку во дворце также расположился Верховный штаб, не было сомнений, что там будет очень оживленно и шумно. Для тех, кому не хватит места во дворце, Дюрок снял несколько частных домов сразу за дворцовым парком. Роджер страдал от сильных головных болей, вызванных ранением, поэтому ему хотелось пожить тихо и спокойно. Он попросил Дюрока разрешить ему занять один из этих домов. Его старый друг охотно дал свое согласие.

Роджер выбрал приятную маленькую виллу со входами с двух сторон, с примыкавшими к ней конюшнями и каретным сараем, над которым были расположены комнаты слуг. Справа от парадной двери находилась гостиная, уходящая вглубь дома на всю его длину, а над ней была вторая такая же комната, в которой устроили прекрасную спальню. Слева от входа были маленькая столовая и кухня, а над ними на следующем этаже находились еще две спальни. Сразу у верхней лестничной площадки, между большой спальней и другой, поменьше, располагалась проходная комната, в которую можно было попасть отовсюду. Должно быть, она служила гардеробной, Роджер увидел, что она устроена как шкаф для одежды.

К задней стене дома примыкала веранда, а вдоль всего первого этажа шел широкий крытый балкон, окруженный красивым садом. Роджер решил, что он оставит большую нижнюю спальню для Лайзалы, а сам поселится в маленькой, на втором этаже. В этом доме он отдыхал несколько дней в компании своего денщика и кучера и вставал только для того, чтобы поесть или прогуляться по саду, пока его череп не зажил и головные боли не прекратились.

В это время Наполеон жил во дворце, и за Роджером послали, призывая его вернуться на службу. Через неделю приехал двор, и с ним, в качестве одной из придворных дам императрицы, приехала Лайзала. Роджер был вынужден отметить про себя, что она выглядела прекрасно. Как всегда… Она не проявляла ни малейшего желания говорить с ним. Обращаясь с ней с той же изысканной вежливостью, как и в Париже, он отвез ее в свой маленький домик. Она была им очарована и заявила, что хотела бы проводить послеполуденное время в саду вместо того, чтобы ходить на службу к Жозефине. Не успела она поселиться в доме, как, к великой досаде Роджера, представила ему еще одну стопку счетов, которые значительно превышали тысячу франков ее месячного содержания, оговоренную прежде.

Последовала бурная ссора. Она настаивала на том, что в ее положении самое главное – всегда появляться одетой по последней моде. Он указывал ей на то, что другие фрейлины не всегда одеты по моде и что она уж слишком экстравагантна. Лайзала от кого-то узнала, каково его жалованье и довольствие, и заявила, что он в состоянии удовлетворить ее прихоти. Он согласился, что мог бы, но всему есть разумные пределы; он сказал ей, что станет нищим, если она будет продолжать тратить деньги с такой скоростью. Она заметила с улыбкой, что шпионы, которым угрожает разоблачение, не торгуются из-за каждой копейки, оплачивая свою безопасность. Кипя от гнева, он согласился дать ей денег, затем вышел из дома.

В сотый раз он раздумывал над ужасным своим положением. Он чувствовал, что так продолжаться до бесконечности не может. Однако он видел лишь два выхода. Один – убить ее, другой – признать себя побежденным, потихоньку ускользнуть из Вены и вернуться в Англию.

В своей жизни Роджеру доводилось служить причиной смерти многих мужчин, но хладнокровно убить женщину – совсем другое дело. Хотя он уже испытывал к Лайзале ненависть, он знал, что не смог бы ее убить. Почти так же неприемлем для него был и второй путь – избавиться от нее с помощью бегства. Он чувствовал, что Европа находится на пороге величайшего кризиса, который готовился много лет. Достаточно было одного большого поражения Наполеона от эрцгерцога Карла, чтобы вызвать падение императора. В этой полосе невезения все было против Наполеона. В Париже Талейран и Фуше при поддержке других маршалов возьмут власть в свои руки. Оба они знали правду о Роджере, так что тогда ему нечего будет опасаться. Он сможет развестись с Лайзалой и прогнать ее.

А пока он живет с ней, у него есть единственное утешение. До него еще не доходили слухи о том, что она завела себе любовника. Зная ее природу, он ни минуты не сомневался, что после того, как он уехал из Парижа, она успела завести одного, а то и нескольких. Очень скоро она найдет себе любовника здесь, в Вене. Но, по крайней мере, она проявляет осторожность в своих интрижках. Может быть, она восприняла всерьез его угрозу убить ее, если она своими похождениями вызовет разговоры. Во всяком случае, пока она не выставила его на посмешище в свете.

Во второй половине июня каждую ночь в Шёнбрунне устраивали балы и роскошные приемы, давали оперные и другие театральные представления. И на всех этих праздниках всегда показывался Наполеон в сопровождении марионеточных королей и принцев, демонстрируя, что он считает войну с Австрией законченной. Но целыми днями он работал в своем кабинете, засиживался там до позднего вечера, с лихорадочной энергией стараясь восстановить и укрепить армию, которая все еще находилась на острове Лобау.

В начале июля Наполеону удалось собрать там армию в 170 тысяч человек, и теперь у него было численное превосходство, потому что эрцгерцог не сумел так быстро найти резервы.

После первого успеха эрцгерцога Фердинанда при взятии Варшавы удача отвернулась от него. В начале мая князь Понятовский предпринял наступление и помешал ему переправиться через Вислу. Тем временем русский царь, считая своим долгом, по крайней мере, сделать вид, что он соблюдает обещание, данное Наполеону, направил корпус к Лембергу. Под угрозой удара с двух сторон Фердинанд был вынужден оставить Варшаву, к середине июня он отвел свои войска к Опатову. Там произошло несколько небольших стычек, в которых удача переходила то к одной, то к другой стороне. Австрийская армия численностью в 30 тысяч человек была задержана в отдаленных районах Польши и не могла быть брошена на помощь эрцгерцогу Карлу.

Эрцгерцога Иоганна также покинула удача. Нанеся поражение де Богарне и освободив Тироль, он послал большой отряд в Далмацию, где его полностью разбил маршал Мармон. К тому времени де Богарне призвал значительное подкрепление и после ряда конфликтов изгнал Иоганна из Каринтии; затем тот отвел свои войска в Венгрию. Де Богарне преследовал его и 14 июня вынудил, после жестокой схватки у стен крепости Руб, снова отступить. Отходя в направлении Прессбурга, эрцгерцог получил категорическое предписание от своего брата Карла присоединиться к нему в районе Вены, пока не истекло семинедельное перемирие с французами. От сорокатысячной армии Иоганна осталось тысяч двадцать, к тому же он находился на значительном расстоянии от столицы, но он изменил направление своего движения, надеясь поспеть к величайшей битве, которая должна была состояться в окрестностях Лобау.

В результате в распоряжении эрцгерцога Карла оказалось 135 тысяч человек против армии Наполеона из 170 тысяч солдат. С другой стороны, французам необходимо было переправиться через рукав Дуная на другой берег, а затем продвинуться через Асперн – Эсслинг и четырехкилометровую открытую полосу, прежде чем они смогли бы атаковать основное расположение австрийцев, которое находилось на холмах у деревни Ваграм.

За некоторое время до этого австрийцы были вынуждены бросить значительные силы на северный берег Лобау, потому что в этом месте река была уже всего и ожидалось, что французы сделают попытку переправы в этом месте. Но Наполеон приготовил более хитрый обманный маневр.

В ночь на 4 июля французы устроили ужасную канонаду в направлении австрийских траншей к северу от Лобау. А тем временем большое число лодок, достаточное, чтобы образовать шесть мостов, которые можно было замаскировать, потихоньку были сцеплены друг с другом и установлены на восточном конце острова через самую широкую часть реки.

Когда началась битва, разыгралась сильная буря. В небе сверкали молнии, но раскаты грома не были слышны из-за грохота канонады. Сквозь пелену проливного дождя дивизии Массена и Удино устремились на мосты. Австрийские земляные укрепления были обойдены с флангов, так что их пришлось оставить, а их защитники отступили к подножию холмов. На рассвете вся французская армия была развернута и готова к битве на берегу.

До полудня французы настойчиво продвигались вперед и во второй половине дня сомкнутыми колоннами начали наступление на холмы, удерживаемые австрийцами. Но к семи часам они были отброшены назад с большими потерями. Тогда сражение прекратилось, чтобы возобновиться на следующее утро в шесть часов.

Эрцгерцог пошел в наступление, пустив в ход свой правый фланг с такой силой, что под его напором Массена отступил обратно к Асперну. Тогда двинулся вперед центр австрийцев, и кровавая бойня продолжалась несколько часов подряд. Героическими усилиями «белые мундиры» постепенно завоевывали позиции французов. Осознав опасность того, что его армия отступает к реке, император сосредоточил в одном месте сотню пушек – впоследствии это скопление орудий называли «большой батареей», – и под их разрушительным огнем натиск австрийцев прекратился. Затем Наполеон бросил большую колонну, состоящую из 30 тысяч солдат и шеститысячной кавалерии, под командованием генерала Макдональда против центра австрийцев. Центр отступил. Но он не был сломлен, и эрцгерцог все еще мог выйти победителем, потому что его левый фланг был почти не затронут.

Положение французов в тот день спас блестящий Даву. Его корпусу предписывалось не пустить корпус эрцгерцога Иоганна на поле сражения. Узнав, что битва началась, Даву оставил лишь небольшой заслон войск, чтобы внушить эрцгерцогу, что путь на Вену отрезан, а сам поспешил с основными силами своего корпуса на помощь Наполеону. Он подоспел после полудня, вовремя, чтобы вытеснить австрийцев из деревни Нюзидель, и, таким образом, привел их левый фланг в беспорядок. В конце концов вся армия эрцгерцога Карла была вынуждена отступить назад с высот Ваграма, но отходили они с достоинством, хотя и под страшным артиллерийским огнем.

Конечно, император объявил Ваграм великой победой, но это было далеко не так. Австрийцы сражались с замечательным героизмом против более сильного противника, и, хотя они потеряли 25 тысяч человек, французы потеряли около 18 тысяч. Более того, они отступали, оставаясь по-прежнему организованной и несломленной армией. В течение двух дней французы их преследовали, но только для вида. Наполеоновская армия состояла к этому времени из юных рекрутов, была чудовищно потрепана. У нее не было тех жизненных сил и наступательного порыва, той стойкости, которые она проявляла при Маренго или Аустерлице. Австрийцы оказались лучшими солдатами и покрыли себя славой. 12 июля в Знейме было заключено еще одно перемирие.

Роджеру повезло, потому что после первой же схватки французы были оттеснены назад, Наполеон поспешно отправил его в Вену, чтобы собрать там все оставшиеся батальоны и привести их на поле боя. Он работал всю ночь, отправляя поваров, писарей и кладовщиков, не представлявших военной ценности, из Лобау. Сам он вернулся к тому времени, когда ужасная бойня 6 июля была закончена.

Чтобы придать больший вес своим заявлениям о победе, Наполеон раздавал награды и почести. За ту роль, которую сыграл Макдональд, приведший значительное пополнение, император вручил ему на поле боя маршальский жезл. Через несколько дней, когда был опубликован список награжденных, Роджер узнал, что за особые заслуги он был удостоен пэрства в империи Наполеона и теперь носил титул «полковник барон де Брюк».

В тот же вечер, как он для видимости поступал иногда, он обедал в своем домике в обществе Лайзалы. Отношения их стали такими, что они едва разговаривали друг с другом. Но он сообщил жене, что стал теперь бароном.

Подняв голову от своей тарелки, она посмотрела ему в глаза и спросила:

– Это означает увеличение твоего жалованья?

– Да, – ответил он. – Император всегда дает пенсию тому, кого он наделяет благородным титулом, чтобы награжденный мог поддерживать достойный образ жизни. – Цинично улыбнувшись, он добавил: – Однако это не слишком большие деньги, поэтому тебе не следует рассчитывать, что ты своим шантажом сможешь выуживать более значительную сумму.

Она пожала плечами:

– Меня совершенно не интересуют такие жалкие суммы. Наравне с туалетами я хотела бы покупать драгоценности, которые, увы, ты не в состоянии оплатить. Но мне недавно предложили способ заработать очень много денег. Я собираюсь организовать бордель.

Глава 27 Поездка в Париж

Роджер уронил вилку.

– Ты, наверно, шутишь?

– Нет, я серьезно. Мне говорили, что это самое доходное занятие.

– Но… но… помимо всего прочего… Ведь ты же статс-дама императрицы!

Лайзала насмешливо махнула рукой.

– О, Жозефина! Я смертельно устала танцевать перед ней на задних лапках. И к тому же с ней уже покончено.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты, конечно, уже слышал, что император собирается удалить ее от себя?

До Роджера действительно уже дошли эти слухи. Всем было известно, что самым заветным желанием Наполеона было основать династию. Хотя у Жозефины было двое детей от предыдущего брака, ему она не смогла дать ни одного ребенка. Он уже начал думать, что неспособен стать отцом. Но это было не так: одна из многих его мимолетных любовниц, Элеонора Денюэль, подарила ему сына, и относительно его отцовства не было и тени сомнения. Именно это событие впервые заронило в голову императора мысль о разводе с Жозефиной, хотя он ее очень любил.

Но если ему придется выбирать новую жену, то теперь ему подойдет лишь женщина, в чьих жилах течет голубая кровь одного из самых древних правящих семейств. Поэтому до Эрфуртской конференции он никому не открывал свое секретное намерение. На ней, как стало известно Роджеру и еще некоторым близким друзьям Талейрана, Наполеон собирался попросить у Александра руки его сестры. Талейран, решительно настроенный против союза с Россией, предупредил царя, что это предложение, возможно, было скороспелым. Поэтому, когда Наполеон поднял этот вопрос, Александр предпочел уклониться от ответа и не брать на себя столь серьезного решения. Он заявил, что выбор супруга для его сестры целиком находится в руках его матери.

Лишь в очень узком круге приближенных шептались об этом пробном шаре и вежливом отказе. Но ходили еще и другие слухи, будто, завоевав Австрию, Наполеон собирается среди прочих условий мира получить в качестве невесты принцессу из дома Габсбургов.

Будучи одним из самых давнишних и самых преданных друзей Жозефины, Роджер очень огорчился, что из-за государственных соображений она может лишиться супруга, которого успела глубоко полюбить. Но, подозревая о проавстрийских симпатиях Талейрана, Роджер узнавал в этой интриге руку этого хитрого политика. После оскорбления, перенесенного примерно полгода тому назад, Талейран теперь в значительной мере восстановил свое влияние на императора. И нельзя было отрицать, что франко-австрийский союз, упроченный свадьбой Наполеона, будет способствовать материальному укреплению обеих стран.

– Конечно, я понимаю, некоторым было бы приятно, если бы императрицу заменила габсбургская принцесса, – строго глядя на Лайзалу, сказал Роджер. – Но Австрия еще не завоевана.

Лайзала пожала плечами:

– Останется Жозефина или уйдет – мне все равно. Я собираюсь представить ей мое прошение об отставке и попробовать себя в более прибыльном деле.

– Но публичный дом! Бордель! – вскричал Роджер. – Ты хочешь, видимо, шокировать и напугать меня, чтобы позабавиться. Ведь ты не можешь серьезно сказать, что собираешься управлять борделем.

– Нет, собираюсь, и мне это будет значительно интересней, чем смотреть на твою скучную физиономию. В борделях, как тебе должно быть известно…

– Мне не известно! – резко оборвал он ее. – Я зашел в один из борделей всего раз в жизни, когда был еще подростком, и убежал оттуда с отвращением.

– Тогда я расскажу тебе. Там во всех комнатах в стенах имеются «глазки». Через них можно наблюдать самые изощренные игры, которым иногда предаются парочки. Это будет интереснейшее из развлечений. И если я увижу какого-нибудь галантного кавалера, действующего особенно энергично, я смогу передать ему, чтобы в другой раз он пришел ко мне домой.

– Ты… ты… подлая тварь! – взорвался Роджер. – Если ты осуществишь эту мерзкую затею, я сожгу твой бордель и тебя вместе с ним.

– У тебя не будет никакой возможности сделать это, так как мое заведение будет находиться не в Вене и не в Париже.

– А где же?

– Это уж мое дело.

– Где бы это ни было, я выслежу тебя. Да, чего бы это мне ни стоило, я не допущу такого страшного унижения, чтобы стало известно, что моя жена – управительница борделя. А это обязательно выплывет наружу. Сатана наградил тебя слишком яркой красотой, чтобы о тебе не заговорили в любом месте, где ты появишься.

– В этом ты ошибаешься. Я так же, как и ты, заинтересована в том, чтобы держать это дело в секрете. Я намерена изредка приезжать и развлекать тебя своей компанией. Теперь, когда я стала баронессой, мои обязанности при дворе станут мне приятнее, чем когда-либо.

– То, что ты придумала, невозможно. Ты была членом императорского двора больше года, твое лицо знакомо сотням, нет, тысячам людей. Неизбежно какой-нибудь офицер – француз, немец, голландец или итальянец – навестит твой бордель, узнает тебя и оповестит других о твоем позоре.

– И снова ты не прав, – усмехнулась Лайзала и покачала головой. – Я собираюсь во время исполнения своих служебных обязанностей носить черную бархатную маску с длинной бахромой. Мое тело достаточно прекрасно, чтобы соблазнить любого мужчину, которого я бы пожелала, и без того, чтобы он видел мое лицо. На самом деле, маска может оказаться дополнительной приманкой при таких встречах, а если минутный любовник окажется столь нахальным, что сорвет с меня маску, я воткну ему между ребер мой стилет.

Роджеру больше нечего было сказать. Он понял, что помешать осуществлению ее плана можно только одним способом – убив ее, а убивать ее он не собирался. Поднявшись, он выплеснул вино из стакана ей в лицо и вышел из комнаты.

Этой ночью он немного поспал в гостинице, а утром отправил письмо Бертье, в котором сообщил, что заболел, отравившись вчерашней рыбой. Три дня он не показывался на улице. Три дня он ломал голову над вопросом: за что судьба прокляла его, послав такую жену, но ответа найти не мог. Даже если бы он сбежал в Англию, это не решило бы его проблему, потому что Лайзала, узнав, что он ее покинул, погубит его репутацию. А ведь он завоевывал авторитет во французской армии годами. И вот теперь эта дрянь может все разрушить. Роджер утешал себя надеждой, что, возможно, Лайзале удастся сохранить инкогнито, пока она будет потворствовать своему ненасытному стремлению к сексуальным удовольствиям.

Когда он заставил себя вернуться ко двору, несколько человек посочувствовали ему по случаю болезни его жены. Жозефина поговорила с ним весьма ласково. Она выразила сожаление о том, что Лайзала вынуждена покинуть свою должность при дворе из-за предписания врача, направившего ее на воды в Баден-Баден. Роджер всегда был хорошим актером, и сейчас он реагировал так, как от него ожидали. Вечером он вернулся в свой маленький дом и обнаружил, что большинство туалетов Лайзалы на месте, а самой ее нет – она уехала.

Перемирие продолжалось, но переговоры о мире не продвигались, поскольку условия, предложенные Наполеоном, были неприемлемы для императора Франца.

В первых числах августа стало известно, что англичане высадили значительные силы на большом острове Вальхерен в устье Шельды. Роджер находил эту стратегию неудачной из-за времени высадки и из-за места. Если бы она произошла на шесть недель раньше, это подтолкнуло бы австрийцев к более решительным действиям, а если бы высадка была произведена в Штральзунде, она могла бы побудить прусских патриотов заставить своего императора присоединиться к Австрии в ее войне с Францией. Но в создавшемся положении эта высадка показалась Роджеру напрасной тратой сил, потому что он был уверен, что Германия не поднимется против императора; к тому же малярийные болота широкого устья Шельды были одним из самых неподходящих плацдармов для вторжения на материк.

Затем пришли новости из Испании. Остатки армии Сульта застряли в Галиции, не имея ни ружей, ни багажа. В окружении маршала Нея их называли трусами, и ссора разгорелась не на шутку, так что чуть не закончилась дуэлью между двумя маршалами. Тем временем Уэлсли быстро развернулся в сторону Виктора. Осознав опасность, маршал поспешно отступил в сторону Мадрида, но 27 июля Уэлсли при поддержке испанской армии отбросил его к заливу, в район Талаверы, и нанес серьезное поражение.

В середине августа Лайзала на несколько дней вернулась в Вену. Роджер отказался разговаривать с ней и перестал обедать дома. Она не сделала никакой попытки добиться, чтобы ее снова приняли на службу к императрице, забрала еще несколько своих туалетов и снова исчезла.

25 августа император вызвал Роджера в свой кабинет и сказал:

– Брюк, я очень обеспокоен тем, что происходит во Франции. Я получил сообщение, что в мое отсутствие Фуше взял на себя полномочия диктатора. Немедленно поезжай в Париж, осмотрись, потом возвращайся как можно скорее и доложи мне, что там происходит.

Вскочив на коня без малейшей проволочки, Роджер отправился в путь. Он прибыл в Париж через девять дней. Освежившись в таверне «Путеводная звезда», он сразу направился в министерство внутренних дел, где был принят министром через десять минут после того, как ему принесли записку от Роджера.

Когда Роджер объяснил ему цель своей миссии, Фуше, как обычно громко сопя, начал:

– Мой дорогой барон, позвольте мне…

– Так вам известно, что я произведен в благородное звание? – перебил его Роджер с улыбкой.

Фуше изобразил на своем лице, похожем на посмертную маску, подобие усмешки.

– Я узнал об этом еще много недель тому назад. Мало что из происходящего в Европе остается не замеченным моими агентами. В моем распоряжении есть даже флотилия судов, патрулирующих в море от Пиренеев до Балтики, так что меня информируют о большинстве контрабандных сделок, заключаемых нашей администрацией с целью набить собственные карманы. Но примите мои поздравления. А теперь перейдем к делу: я собирался сказать, что 29 июля сорок английских линейных кораблей, тридцать фрегатов, восемьдесят шлюпов и от четырех до пяти сотен транспортных суденышек поднялись вверх из устья Шельды. Они высадили сорок тысяч солдат и сто пятьдесят пушек на острове Вальхерон. Очевидно, что в их намерения входило поднять мятеж в королевстве братца Луи в Голландии. Я об этом мало беспокоился, потому что мои люди уже давно знали все подрывные центры в тех краях. Англичане быстро добились успеха в завоевании Миддлебурга, и к 15 августа они пробили оборону Флашинга. Можно было предположить, что их следующим шагом будет нападение на важную базу – Антверпен, который англичане рассматривали всегда как пистолет, нацеленный им в висок. Нас в Париже это несколько встревожило, потому что многие в тех краях все еще были лояльны по отношению к Австрии, которой до последнего времени принадлежала бельгийская провинция Нидерландов. К тому же подавляющее большинство их католики. Революция в этих краях, подобная той, что происходит в Испании, могла бы принести нам множество неприятностей, особенно потому, что нашей регулярной армии там практически нет. Был созван Большой совет, чтобы обсудить ситуацию. Камбасерес, в качестве номинального главы правительства в отсутствие императора, вел собрание. Ни у кого не было никаких предложений. Только Декрес предложил создать гражданскую милицию, как это делалось, например, во время революции. Остальные пришли в ужас от его предложения совершить столь необычный поступок без санкции императора. Но я почувствовал, что из этого можно извлечь некоторую пользу. На следующий день мои коллеги-министры испуганно шушукались, что я превысил свои полномочия и призвал на военную службу Национальную гвардию в пятнадцати департаментах. Я разослал префектам и мэрам циркуляр следующего содержания: «Покажите Европе, что если гений Наполеона придает Франции величие, то его присутствия даже не требуется для устрашения ее врагов».

Роджер восхищенно вздохнул.

– Что за мужественный поступок! Это был храбрый удар. Но император потребует от вас объяснений.

– Он может. – Фуше подавил смешок. – Но я сомневаюсь в этом. Он всегда меня немного побаивался, но все же считал меня слишком ценным, чтобы от меня избавиться. Во всяком случае, я направил послание народу Франции. Пусть знают, что, если их император отлучится куда-то, они могут рассчитывать, что я возьму бразды правления в свои руки.

– Господин министр, вы вызываете мое искреннее восхищение, – заявил Роджер с улыбкой. – Я, вернувшись, доложу его императорскому величеству, что в момент, когда другие побоялись действовать, вы приняли меры для защиты Франции – те меры, которые, по-вашему, он сам бы принял в этой ситуации, если бы находился в Париже.

Они расстались весьма сердечно, и поздно вечером 13 сентября Роджер вернулся в Шёнбрунн. Через два часа император принял его и он обо всем ему доложил.

Когда он закончил, Наполеон, усмехнувшись, заметил:

– Я знаю, что вы всегда не любили Фуше, поэтому не стали бы оправдывать его ошибки. Но он действовал с большой долей произвола.

– Это верно, сир, я испытываю личную антипатию к этому человеку, – быстро ответил Роджер, – но это не мешает мне восхищаться тем, сколь эффективно он служит вашему величеству. Он раскрыл несколько заговоров, которые могли бы стоить вам жизни. Ему удалось усмирить восстание бретонских шуанов, с которыми годами не могли справиться маршалы, посылаемые вами. Теперь, взяв на себя задачу удержать англичан на завоеванных ими позициях, он избавил ваше величество от необходимости посылать значительные военные силы из ваших регулярных армий во Фландрию.

– Верно, верно! Он скользкий дьявол, но никто не может оспаривать его эффективности. И он мне был очень полезен во многих случаях. Теперь мне понятно, как обстоит дело, пусть так и будет. А здесь у нас все без изменения: император Франц упрям как мул.

– Поскольку дела не двигаются с места, сир, – рискнул попросить Роджер, – могу ли я рассчитывать на несколько дней отпуска? Путь в Париж был чертовски трудным, и я отчаянно устал.

Император прекратил хождение взад-вперед, улыбнулся Роджеру и выкрутил ему ухо.

– Можешь, Брюк. Очень немногие из моих курьеров могут сравниться с тобой в скорости. К тому же здесь сейчас мало дел. Можешь взять неделю или две, если хочешь.

Роджер уже передал своего коня слуге из дворцовой конюшни, чтобы его сразу распрягли, напоили и накормили; поэтому он прошел через парк пешком к своему маленькому домику. Когда он подошел к нему, то с некоторым удивлением заметил, что сквозь занавеси на окнах большой спальни пробиваются полоски света. По-видимому, Лайзала снова вернулась ненадолго. Он чувствовал себя таким усталым в этот вечер, что меньше всего ему хотелось вступать с женой в перебранку. А это могло бы произойти, если бы он своим приходом поднял на ноги весь дом; поскольку было около полуночи, он знал, что парадная дверь уже закрыта на засов.

Тут Роджер вспомнил, что часто, собираясь вернуться поздно после дежурства, он давал распоряжение слуге держать открытым окно своей спальни на втором этаже, потому что ненавидел духоту. Обойдя дом сзади, он бесшумно залез по железной решетке на балкон и проник к себе в спальню через окно.

Он устало разделся при свечах. Потом заметил, что, поскольку его не ждали, слуга не положил ему ночную рубашку. Его нижнее белье хранилось на полке в стенном шкафу. Ни о чем не думая, кроме того, как быстрее добраться до кровати и заснуть, он тихо открыл дверь шкафа. Полоса света в два дюйма толщиной в дальнем конце шкафа указывала на то, что Лайзала оставила свою дверь в шкаф неплотно закрытой. Он протянул руку, чтобы достать рубашку, но тут услышал голоса. Очевидно, кто-то был с Лайзалой в кровати.

Глава 28 Смерть на Рейне

Роджер благодарил Бога за то, что никому не сообщил о своем возвращении. Если бы он это сделал, любовник Лайзалы успел бы одеться и вовремя убежал через веранду. Тогда пришлось бы посылать ему вызов, но было бы досадно драться на дуэли из-за женщины, которую он теперь ненавидел.

Однако любопытство заставило Роджера попытаться установить личность последнего любовника своей жены по голосу, и он подошел поближе к дверям ее комнаты. Сдерживая дыхание, он слушал их разговор.

Сразу стало очевидно, что они не занимаются любовью. Напротив, они ссорились. Первые услышанные им слова Лайзалы были таковы:

– Как ты можешь ожидать, что богатые люди станут посещать такое место? Я уже сказала тебе, что, как только я увидела дом, я была сильно разочарована. Ты должен был привести в порядок хотя бы салон, где принимают посетителей и подносят им освежающие напитки.

Мужчина отвечал:

– Это заведение и без того процветало, когда я купил его; к тому же в данный момент я не могу себе позволить платить за дорогую обстановку.

Роджеру был знаком этот голос, но он не мог вспомнить, кому он принадлежал. Лайзала раздраженно продолжала:

– А девицы! Жирные, пухлые немецкие шлюхи. Какой мужчина со вкусом захочет пойти в постель с такими коровами?

– По крайней мере, это хорошая рабочая скотина, они могут удовлетворить за ночь дюжину мужиков, если надо.

– Не в этом дело. В них нет изящества. Их никогда не учили угождать изысканным вкусам. Их надо заменить на красивых молодых француженок.

Роджеру стало ясно, что они обсуждали устройство борделя Лайзалы и что человек, который был с ней, вложил в заведение свой капитал.

Сердитым голосом он возразил:

– В городе, подобном Майнцу, невозможно раздобыть действительно привлекательных шлюх, которых ты имеешь в виду. А у меня большие налоги, у меня нет денег, чтобы импортировать их из-за границы.

– Деньги, – вздохнула Лайзала, – если бы только эта проклятая война окончилась. Мои имения в Португалии стоят целое состояние. Если бы я смогла получить хоть малую часть моих доходов, я бы отказалась от своего статуса великосветской дамы, и мы бы открыли бордель в Париже, самый модный в мире.

– Я нахожусь в таком же положении, – ответил мужчина. – Если бы наступил мир, я привез бы из Англии столько денег, что можно было бы оплачивать услуги некоторых придворных дам в нашем заведении, если бы только они смогли, как ты, работать в маске.

– Каким образом? – спросила Лайзала. – Я думала, что все деньги принадлежат молодому графу, а он предпочтет увидеть тебя в аду, чем дать тебе хотя бы сантим.

Роджер еле сдержал шумный вздох. Гость Лайзалы не мог быть никем другим, кроме Ульриха фон Хаугвица. Теперь послышался его голос:

– Нет. У Чарльза хорошее имение, Уайт-Найт-Парк, в Вустершире, а также дом на Беркли-сквер. Но Джорджина и сама очень богата. Она владеет большим имением «Тихая заводь», неподалеку от Рипли, и ее старый отец чрезвычайно богат. Поскольку она единственный ребенок, после смерти все его состояние тоже перейдет ей.

– Поскольку вы не любите друг друга, не боишься ли ты, что в любое время она может уйти от тебя? Она может сбежать в Англию и лишить тебя возможности прибрать к рукам ее деньги.

– Она этого не сделает, – уверенно ответил фон Хаугвиц, – она скучает по Чарльзу и уехала бы к нему, если бы могла. Но я тайно приставил к ней охрану. Мой повар Карл и его люди получили приказ следить за ней, и, если жена попытается сбежать из Лангенштайна, ее привезут обратно.

Некоторое время Лайзала молчала, затем произнесла:

– Ты и вправду веришь, что она поедет с тобой в Англию и позволит наложить руку на свое состояние? Если это так, то ты больший дурак, чем я полагала.

– Я допускаю, что она будет сопротивляться, но по закону она моя рабыня, и все, чем она владеет, принадлежит мне.

– Это по закону. Но я думаю, что в Англии у нее много влиятельных друзей. Они не будут стоять в стороне и наблюдать, как ты грабишь ее. Чтобы быть уверенным, у тебя есть всего один выход.

– Какой?

– С ней может произойти несчастный случай. А если она умрет, то тебе и карты в руки. Она не сможет оспорить твои претензии на имущество и позвать своих друзей на помощь. Тебе останется только взять ее деньги.

Снова ненадолго воцарилась тишина, а затем барон сказал:

– Это действительно хорошая мысль. Но здесь может таиться большая опасность. Как ты мне сказала, твой чертов муж помог увезти от меня Чарльза. Он любит Джорджину с детства, и он знает, что нас с ней уже не связывает любовь. Услышав, что она внезапно умерла, он наверняка приедет в Лангенштайн и будет настаивать на том, чтобы ему рассказали все детали происшедшего. У него острый и тонкий ум. Избавиться от женщины и не оставить следов не так уж просто. Если он заподозрит меня, он во что бы то ни стало захочет отомстить и, скорее всего, убьет меня.

– Да, такая опасность существует, – задумчиво сказала Лайзала. – Но ее можно предотвратить. Когда он вернется из теперешней поездки, ты мог бы снова пригласить его в Лангенштайн, и мы покончим с обоими сразу. Как я тебе уже рассказывала, он угрожал убить меня, если окажется, что у меня есть любовник, и я верю, что он это говорил всерьез; поэтому я была бы рада навсегда от него отделаться. Если мы оба будем свободны, мы сможем пожениться и после окончания войны станем обладателями огромного состояния.

Барон засмеялся:

– Очень заманчивая мысль. Из нас, пожалуй, выйдет прекрасная пара. У нас одинаковые вкусы, и оба мы не отягощены смехотворными предрассудками. Если я смогу изредка быть с тобой вместе, я ничего не буду иметь против других любовников, а ты, я знаю, придерживаешься мнения, что, если у мужчины много женщин, он становится большим знатоком в искусстве любви. К тому же тебе не мешает, что я порой предпочитаю ласкать безбородых юнцов. Но все же я не совсем уверен, что нам удастся одним ударом добиться твоей и моей свободы.

– А в этом я тебе помогу. Стоит тебе поссориться с де Брюком, он сможет тебя убить раньше, чем ты его. И, во всяком случае, жена твоя останется цела и невредима. И яд я считаю слишком опасным средством. В наши дни доктора гораздо более ученые, чем прежде, а ведь мы должны будем позвать врача. Он может определить какие-нибудь симптомы, и у него возникнет подозрение. Нет, я предоставляю тебе самому придумать способ от них отделаться.

Последовала новая длинная пауза в разговоре, затем фон Хаугвиц воскликнул:

– Мне кажется, я придумал! Камни на зубчатой стене расшатались от времени. Мы приведем туда их обоих. Один толчок с моей стороны, камень подастся, и де Брюк свалится вниз. А вслед за ним мы сбросим и ее. Мы расскажем потом, что они облокотились рядом о парапет, а он полетел вниз, и никаких вопросов не возникнет.

– Да, но кто-нибудь может увидеть снизу, как мы их столкнем.

– Только чужой, дорогая, кто-то, кто проплывает по реке на лодке, станет глядеть на башню замка. А если кто-нибудь там и окажется, он будет находиться слишком далеко, чтобы ясно разглядеть, что произошло.

– А что, если один из них не погибнет сразу, а может быть, выздоровеет и захочет нам отомстить?

– Невозможно. Это ведь падение с высоты около трехсот футов на дорогу, на камни. Человек, тело которого превратилось в мокрое место, не рассказывает сказок.

Опять наступило молчание, затем Лайзала зевнула и сказала:

– Я устала, дорогой Ульрих, давай спать. Но разбуди меня, чтобы мы занялись любовью перед тем, как ты уедешь завтра утром.

Пока они не успели погасить свои свечи, Роджер выскочил из стенного шкафа, через приоткрытую дверь которого они могли бы в темноте заметить отблески света из его комнаты, и быстро закрыл за собой дверь.

В голове его царила неразбериха. Когда он думал об опасности, которая нависла над его дорогой Джорджиной, его руки начинали дрожать. Он знал, что Лайзала крайне неразборчива в средствах достижения своих целей. Ясно было, что фон Хаугвиц тоже не прочь его убить, чтобы отомстить за исчезновение Чарльза. Но то, что барон спокойно согласился на предложение Лайзалы убить свою жену, чтобы присвоить себе ее состояние, – это наполняло Роджера ужасом и яростью.

В неосознанном порыве он сделал два шага к своей шпаге, намереваясь вломиться к ним в комнату и, исколов до смерти фон Хаугвица, навсегда лишить его возможности причинять зло Джорджине. Он уже протянул к ней руку, но остановился. Если бы он убил барона, ему пришлось бы убить и Лайзалу, иначе останется живой свидетель содеянного им. Теперь он мог спокойно прикончить и ее. Она была воплощением зла, она была зачинщиком их заговора, барон был не более чем беспринципным трусом, в котором она нашла добровольного сообщника.

Но ведь уже невозможно скрыть, что Роджер вернулся в Вену этой ночью. Если он убьет кого-нибудь из них или их обоих, без сомнения, подумают, что он застал их в постели и не смог сдержаться. До рассвета он сумел бы далеко отъехать от Вены. К полудню за ним послали бы погоню, и, если бы его настигли, он заплатил бы за смерть этих негодяев своей жизнью.

Затем Роджер подумал о том, что должен немедленно отправиться к Джорджине и увезти ее из замка, которому суждено стать ее могилой. Он вдруг забыл о своей усталости. За три дня он сможет доехать до замка. И что дальше? Он хорошо запомнил Большого Карла, повара и одновременно главу отряда телохранителей, который полагался барону по статусу – около двадцати слуг, конюхов и егерей – именно их посылали разыскивать Чарльза. Фон Хаугвиц ведь оставил распоряжение не выпускать Джорджину из замка. Они ни за что не позволят Роджеру увезти ее, и их слишком много, чтобы он смог попытаться сделать это силой.

– Постой, постой, – сказал он себе. Ведь заговорщики намереваются заманить его туда, чтобы инсценировать «несчастный случай», который должен произойти одновременно и с ним, и с Джорджиной. Это позволит ему использовать их же хитрость и только в последнюю очередь прибегнуть к помощи оружия. Джорджина в безопасности, пока он не приехал к ней. Он должен дождаться приглашения, принять его, затем, очутившись в замке, придумать вместе с ней, как они могли бы сбежать.

Роджер забыл достать ночную рубашку из стенного шкафа, просто скользнул под одеяло голым и погасил свечи. Теперь он почувствовал усталость. Несмотря на новую опасность, о которой он только что узнал, он заснул мгновенно.

На следующее утро он спал допоздна, но был на ногах еще до того, как проснулась Лайзала. Когда она появилась, он изобразил удивление при виде ее, но разговаривал с ней более добродушно, чем все эти последние месяцы. Она отвечала ему тем же, расспросила о том, где он был. Он рассказал ей о своем путешествии в Париж, объяснил, что, вернувшись очень поздно, не захотел будить слуг и влез в свою спальню через окно.

После этого она небрежно заметила:

– Наш старый друг, Ульрих фон Хаугвиц, сейчас находится в Вене. Я встретила его вчера на Керинерштрассе и пригласила пообедать сегодня вечером.

Роджер усмехнулся:

– Пообедать и переночевать – ты это имеешь в виду? Но я уже перестал беспокоиться о том, как ты развлекаешься. Только бы слуги не знали.

Улыбнувшись в ответ, она сказала:

– Я рада, что ты стал более разумным. Ты же знаешь, что можешь рассчитывать на мою осторожность. Я намеревалась распрощаться с ним рано вечером, а после того, как слуги лягут спать, он вернется, и я его впущу. Но поскольку мы находимся в таком маленьком доме, может возникнуть какая-нибудь неловкость; так что я боюсь, что сегодня бедняге придется пережить разочарование.

Когда вечером приехал фон Хаугвиц, он несколько смутился, увидев Роджера, но быстро оправился и выразил удивление по поводу того, что он дома. На вопросы Роджера о Джорджине барон ответил, что она в превосходном здравии и он оставил ее в Лангенштайне только потому, что начался сбор винограда. Один из них обязательно должен за всем приглядывать, а его в Вену вызвало срочное дело.

Во время ужина Роджер намеренно сыграл на руку заговорщикам, заметив:

– У меня остались замечательные воспоминания о нашем пребывании в Лангенштайне, и надеюсь, что когда-нибудь вы снова нас туда пригласите.

Фон Хаугвиц улыбнулся:

– Дорогой приятель, в любой момент, когда сможете получить отпуск, вы будете дорогими гостями, к тому же ваш визит, я уверен, очень обрадует Джорджину.

– Как раз сейчас, после того, как я совершил очень утомительную поездку по приказу императора, я нахожусь в отпуске, – рискнул Роджер. – Но дела, из-за которых вы приехали в Вену, без сомнения, требуют вашего присутствия здесь, поэтому нам придется отложить удовольствие.

– Напротив, – заявил барон, – я закончил свои дела здесь. Завтра отправляюсь домой. Почему бы вам с Лайзалой не поехать вместе со мной?

Роджер посмотрел на Лайзалу. Она с готовностью улыбнулась, выражая свое согласие. На этом и договорились.

Рано утром на следующий день Роджер отправился в город и зашел в аптеку, где купил крепкую опиумную настойку. Она использовалась обычно как сильнодействующее снотворное или при операциях, когда надо было обрабатывать солдатам тяжелые раны. У него не было определенного плана, как он будет ее использовать, но Роджер чувствовал, что она может пригодиться. Вполне может возникнуть ситуация, при которой наилучшим выходом будет усыпить одно из действующих лиц.

К полудню путешественники были уже в дороге. Лайзала ехала в карете, которую нанял для нее Роджер еще тогда, когда она впервые приехала в Вену, а мужчины ехали верхами по обе стороны от экипажа. Вечером 20-го они доехали до замка Лангенштайн. Крайне обрадованная неожиданным визитом Роджера, Джорджина и не пыталась скрыть своих чувств, но, не показав своей неприязни к Лайзале, она тепло приветствовала и ее.

Устав от путешествия, после чудесного ужина они рано отправились спать. Роджер не сомневался, что, когда все успокоится, Джорджина придет к нему, и незадолго до одиннадцати ночи она проскользнула в его комнату.

После первого нежного объятия он рассказал ей об отвратительном заговоре, жертвой которого они могли стать. Подумав немного, она вздохнула.

– Это и в самом деле ужасно, что Ульрих готовится совершить такое подлое преступление. Теперь я не сомневаюсь, что он попал под влияние Лайзалы. Он находится в отчаянном безденежье из-за ужасных налогов, которыми французы обложили его владения в Пруссии. Расходы пожирают все его состояние с такой скоростью, что, если война продлится долго, он совсем разорится.

– Ты имеешь в виду окончание войны, поражение Наполеона и заключение всеобщего мира, что освободило бы Пруссию от гнета. Это возможно. Требуется одна большая победа Австрии, чтобы Пруссия вступила в войну. И если при этом затянется война в Испании, которая требует от Франции все больше сил, с императором будет покончено. Но пока не будет заключен мир с Англией, у Ульриха нет шансов наложить руку на твои доходы, независимо от того, жива ты или нет.

– Ты прав. Он также должен понимать, что, когда наступит мир, я тотчас же вернусь домой и разведусь с ним. Поэтому Лайзала была права, сказав, что его единственный шанс обеспечить себе доступ к моим деньгам – это убить меня и стать законным наследником моего состояния, пока Франция и Англия продолжают воевать.

– В этом-то вся суть, – согласился Роджер. – И он должен сделать это очень скоро. Иначе, если Австрия возобновит войну и добьется падения Наполеона, будет слишком поздно. А что касается меня, Лайзала мечтает от меня отделаться, и она сказала Ульриху, что именно я увез юного Чарльза. Для твоего мужа это был такой тяжелый удар, что он получит огромное удовольствие, столкнув меня с парапета.

Джорджина вздохнула:

– О, любовь моя! Что мы должны делать?

– О том, чтобы открыто уехать отсюда, нет и речи; вполне возможно, что Ульрих расставит охрану на ночь, чтобы не дать тебе сбежать. Наш козырь в том, чтобы не дать им заподозрить, что мы в курсе их намерений. Есть вероятность, что завтра нас пригласят подняться на стену, чтобы насладиться замечательным видом. Мы ни в коем случае не должны этого делать. Но предоставь это мне. Я предложу всем съездить в понедельник во Франкфурт под предлогом того, что я никогда не видел этого города и очень хотел бы там побывать. На самом деле это ложь. Я был там в 1795 году во времена Директории, чтобы от имени английского правительства сделать заем у банкирского дома Ротшильда. Нужна была большая сумма для подкупа республиканского генерала Пишегрю, который собирался уничтожить намного меньшую австрийскую армию. Но это не имеет отношения к делу.

– Франкфурт далеко от Лангенштайна, – заметила Джорджина, – добрых сорок миль.

– Не важно. Майнц гораздо ближе, на французском берегу Рейна. Поэтому возможно – поскольку они знают, что мы любим друг друга и ненавидим их обоих, – Ульрих заподозрит, что мы внезапно решили сбежать вместе, и не согласится на предложенную мной поездку. С другой стороны, Франкфурт находится в глубине немецкой территории. Если мы рано выедем, то будем там к полудню. Пообедаем в трактире. После этого мы с тобой откажемся сесть в карету, чтобы вернуться в Лангенштайн. Посреди людного города Ульрих не сможет нас заставить это сделать и не посмеет напасть на нас. Единственное, что он сможет сделать, – это объявить тебя в розыск, чтобы не позволить тебе выехать из страны. Но еще до того, как он добьется ордера на арест, мы переедем через границу.

– Ох, Роджер! – Джорджина повернулась к нему и обхватила руками его шею. – Ты самый замечательный человек, и я вечно буду тебе благодарна! Всю мою жизнь я могла рассчитывать на тебя, если попадала в опасное положение; ты таинственным образом появляешься вовремя, чтобы спасти меня.

На следующее утро они все отправились посмотреть на сбор винограда. Хотя было воскресенье, все работали – ведь в пору сбора винограда ни один час хорошей погоды не должен быть потерян. Множество женщин, включая служанок из замка, срывали гроздья, а мужчины взваливали огромные корзины по мере их наполнения себе на спину и относили их содержимое в повозки с широкими колесами.

По дороге обратно барон повел всю компанию мимо давильни. Огромный зал был пуст, но в одном конце его виднелась многотонная груда винограда, его собирали за день столько, что не успевали раздавить за ночь. Когда они шли к дверям, Джорджина и Роджер взглянули друг на друга, а потом – на пустующий ныне пресс, в котором два дня прятался Чарльз.

После второго завтрака фон Хаугвиц предложил подняться на стену замка, чтобы полюбоваться прекрасным видом.

Джорджина почувствовала, как бледнеет, и быстро отвела свой взгляд от мужа, чтобы он не заметил страха в ее глазах. Но Роджер только усмехнулся и покачал головой:

– Нет, спасибо, герр барон; вы должны меня извинить. У меня на высоте бывает головокружение, и последний раз, когда я туда поднимался, я почувствовал неодолимое искушение броситься вниз. Я не хотел бы подвергать себя еще раз подобному испытанию.

Фон Хаугвиц скрыл свое разочарование под улыбкой и принялся поддразнивать Роджера, постепенно дойдя до того, что чуть не обозвал его трусом. Но Роджер не поддался и категорически отказался совершить подъем. Зато он предложил на следующий день всем съездить во Франкфурт.

Сославшись на сбор винограда, барон твердо воспротивился этому, тогда Роджер сказал:

– Я достаточно насмотрелся сегодня на сбор винограда, поэтому надеюсь, что вы не будете возражать, если я поеду с Джорджиной и повожу ее по городу. Лайзала может тоже с нами поехать или, если она предпочтет остаться здесь, пусть составит вам компанию.

Фон Хаугвиц долго не отвечал. А Роджер в это время лениво пожевывал зубочистку, тревожно думая, не возбудил ли он его подозрений. Затем барон внезапно изменил свое решение и заявил:

– Поскольку вы уже настроились на это, мы тоже поедем. Я прикажу подать кареты к восьми утра.

Этой ночью Джорджина снова пришла к Роджеру. Забираясь к нему в постель, она глубоко вздохнула:

– Ох, моя любовь, нас перехитрили. Ульрих расставил западню, в которую мы неминуемо попадем.

– Как это? – быстро спросил Роджер.

– Моя личная горничная Ильзе, которая любит меня, сказала мне кое-что перед сном сегодня вечером. Несмотря на новые законы, окрестные крестьяне по-прежнему считают себя рабами. Слово Ульриха для них закон, и они никогда не осмелятся обсуждать его действия. Сегодня вечером он послал Большого Карла передать им его приказ. Завтра лесничие и егеря оденутся с утра в рваные лохмотья, прикинувшись шайкой бандитов. В глухом месте, вскоре после поворота на Франкфурт, они начнут стрелять из мушкетов, делая вид, что целятся в карету, и таким образом остановят ее.

– Ну и что? Я уверен, что эти обычно законопослушные люди не станут нас убивать.

– Не специально. Им сказали, что это просто розыгрыш, чтобы напугать тебя и Лайзалу. Но когда Ильзе узнала об этом от своего жениха, слуги Ульриха Алольфа, она испугалась за меня. Она видит по тебе, что ты принадлежишь к категории людей, которые стреляют в ответ на выстрел. Завяжется перестрелка. Ильзе боится, что в неразберихе меня могут подстрелить. Поэтому она решила, что должна меня предостеречь, она умоляет меня не ездить с тобой.

Роджер кивнул:

– Да, все обстоит плохо. И ты права, Ульрих не намерен выпустить нас живыми из этого приключения. Я могу тебе сказать, что примерно произойдет. Он предложит мне прорываться через засаду этого сброда. Затем, делая вид, что он собирается отстреливаться, убьет меня… Когда ты выйдешь из кареты, чтобы оказать мне помощь, один из его людей, кому он хорошо заплатил, станет целиться в него, а убьет тебя. После он представит всю трагедию как цепочку несчастных совпадений, и, если кто-то из его людей что-то и заподозрит, вряд ли он осмелится высказать эти подозрения вслух.

– Ох, Роджер! Что нам делать? Мы ведь не можем отправиться во Франкфурт? Наилучшим выходом для меня будет притвориться больной. Организация двух несчастных случаев подряд может навлечь на них подозрение, а это слишком большой риск. Если я не поеду, они подождут другого случая убить нас обоих.

– Ты права, любовь моя, и мы не должны им давать такой возможности. Потому что в следующий раз мы ведь можем и не узнать заранее об их планах. Наш единственный шанс – перейти в наступление и разрешить проблему сегодняшней ночью. Я молю Бога, чтобы нам удалось найти лошадь и бежать не позже чем через час. Но поскольку конюхи спят прямо над конюшней, нам ни за что не удастся оседлать лошадь и вывести ее, не разбудив их. Нам остается одно – вывести Лайзалу и Ульриха из строя и уехать утром без них. К счастью, я прихватил сильное снотворное средство. Настало время его использовать.

– Но как ты сможешь заставить их выпить его?

Целуя ее, Роджер ответил:

– Предоставь это мне, дорогая. А сейчас иди и возвращайся через два часа, прихватив с собой потайной фонарь и дюжину веревок, чтобы можно было надежно связать им руки и ноги. И… да, широкий нож для разделки мяса.

Когда Джорджина ушла, Роджер оделся, захватил свою шпагу, зарядил пистолеты и положил бутылочку со снотворным в карман. Он велел Джорджине прийти через два часа, потому что рассчитывал, что к тому моменту Лайзала и Ульрих уже заснут. Но часы ожидания были для него невыносимы.

Наконец дверь открылась, и бесшумно вошла она, неся те предметы, которые он просил ее найти.

– Теперь, – сказал он, – мы прежде всего отправимся в комнату Лайзалы. Если они оба окажутся там, будет гораздо сложнее их одолеть. Ты должна будешь угрожать ей ножом, пока я буду его связывать. Да, возьми вот это, бутылочку со снотворным. Я полагаю, что и в той и в другой комнате мы найдем у кровати графин с водой и стакан?

Она кивнула, взяла у него бутылочку и вышла в коридор. Сквозь фигурные стекла проникало достаточно лунного света, чтобы можно было различать дорогу. Они тихо шли рядом, преодолев несколько переходов, поднялись на один лестничный пролет и попали в другое крыло замка, где находилась комната Лайзалы. У дверей они остановились, чтобы успокоить дыхание. Роджер крепко взялся за дверную ручку, медленно повернул ее, а затем тихонько толкнул коленом дверь, чтобы она приоткрылась, и можно было увидеть, что происходит внутри.

Осторожно отпустив ручку двери, он взял в левую руку потайной фонарь и опустил его шторку на полдюйма, чтобы сделать узкий луч света. Направив его на пол, Роджер посильнее толкнул дверь и на цыпочках вошел в комнату. Его движения не вызвали в ответ никаких звуков. На мгновение он подумал, что комната пуста и Лайзала находится у барона. Но когда он слегка поднял фонарь и осветил всю комнату, он увидел, что Лайзала крепко спит. Он шепнул Джорджине через плечо:

– Встряхни ее потихоньку, затем приставь нож к ее горлу.

Отступив в сторону, чтобы Джорджина смогла пройти, Роджер проскользнул к кровати, полностью поднял шторку фонаря и достал заряженный пистолет из кобуры. В это же время Джорджина положила руку на плечо Лайзалы и слегка потрясла ее. Когда Лайзала очнулась, Роджер направил свет фонаря ей в лицо и поднял пистолет, держа ее под прицелом.

– Одно слово, мадам, – резко произнес он, – и я выстрелю вам в голову. Сядьте и делайте то, что я скажу.

Еще не проснувшись, Лайзала неловко приняла сидячее положение, а Джорджина приставила нож к ее горлу. Роджер кивнул Джорджине:

– Можешь теперь убрать нож. Если она издаст хотя бы звук, я пристрелю ее. Налей в стакан, который стоит на ее столике, четверть бутылки настойки, добавь воды и поднеси стакан к ее губам.

Джорджина принялась наливать снотворное, а Лайзала закричала:

– Нет! Вы хотите меня отравить! Я не буду это пить! Я не буду!

– Будешь, – зарычал Роджер. – И я клянусь тебе, что это не яд, а всего лишь снотворное. Либо ты выпьешь, либо я пущу тебе пулю между глаз. Какой бы прекрасной ты ни была при жизни, после смерти ты будешь выглядеть ужасно.

Ее огромные глаза расширились от ужаса, она стала пить маленькими, судорожными глотками. Когда Джорджина убрала пустой стакан, Роджер сказал ей:

– Теперь достань одну из твоих веревок. Пропусти между ее зубами и туго завяжи на затылке.

Когда Лайзале заткнули рот, Роджер убрал свой пистолет, взял еще пару веревок, обвязал запястья Лайзалы и прикрепил их к спинке кровати за ее головой. Теперь она не могла ни кричать, ни сбежать.

Со вздохом удовлетворения Роджер прошептал Джорджине:

– Ну, с этой мы неплохо справились. Молю Бога, чтобы нам так же повезло с другим.

Они вышли из комнаты и осторожно направились по коридору в дальний конец. У комнаты фон Хаугвица они остановились. Роджер проделал то же самое: слегка приоткрыл дверь, чтобы убедиться, что в комнате темно. Через мгновение они подобно двум привидениям проникли внутрь. Узкий луч фонаря был направлен на пол. Сделав два шага вперед, Роджер поднял фонарь и повернул его, направив свет на кровать. Барон, по всей видимости, спал. Но как только свет коснулся его лица, он вскочил и закричал:

– Кто тут?

– Де Брюк, – тут же ответил Роджер и направил на него пистолет. – Я слежу за вами. Стоит вам повысить голос, и вы мертвец.

– Что это все, черт подери, значит? – спросил фон Хаугвиц.

– Это значит, что мы с вашей женой знаем о ваших намерениях относительно нас, поэтому решили опередить вас. И вот пришли сказать вам «до свидания».

Говоря это, Роджер полностью поднял шторку фонаря, чтобы барону был виден пистолет.

Фон Хаугвиц задохнулся от гнева.

– Что! Вы… вы собираетесь убить меня?

– Нет, только усыпить вас, чтобы вы не смогли поднять ваших лакеев, которые должны помешать нам уехать. – Не сводя глаз с барона, Роджер продолжал: – Джорджина, приготовь питье. Ту же дозу, что и раньше. Дай ему выпить. Но постарайся, чтобы он тебя не схватил, если же попытается – ударь его ножом в глаз.

Роджер знал, что, несмотря на угрозы, заставить фон Хаугвица проглотить предназначенную ему дозу снотворного будет нелегко. Он может попытаться сопротивляться – схватить Джорджину, воспользоваться ею как щитом, который закроет его от пули. Чтобы освободить руку, Роджер поставил фонарь на столик, так чтобы свет падал на барона. Переложив пистолет из правой руки в левую, он подвинулся на два фута вдоль кровати ближе к изголовью.

А тем временем Джорджина отложила нож в сторону и взяла стакан и графин с водой. Смешав питье, она снова взяла нож и протянула мужу стакан.

Помотав головой, он отказался принять снотворное.

– Пейте, или я выстрелю вам в сердце, – сказал Роджер.

– Нет, – захрипел он. – Нет! Я уверен, что в этом стакане яд! И поэтому я не буду его пить, а вы меня не убьете. Звук выстрела поднимет на ноги весь дом. И вы ни за что отсюда не сбежите, а мои люди разорвут вас в клочья.

– Может быть, разорвут, – ответил Роджер. – Но вы будете мертвы и никакого удовольствия от этого не получите. Джорджина, держи свой нож наготове и поднеси стакан к его рту.

Сознавая, какому риску она подвергается, Джорджина не колеблясь сделала то, что он просил. Роджер тоже понимал, как они рискуют. Держа нож в левой руке и стакан в правой, Джорджина наклонилась над мужем, чтобы дать ему питье.

Внезапно он вскинул обе руки одновременно. Правой он отбросил Джорджину назад, а левой выбил стакан из ее рук, так что он покатился по полу, разлив содержимое на ковер. Наклонившись в сторону, он выдвинул ящик ночного столика. Там лежал пистолет.

Но у Роджера была прекрасная реакция. Прежде чем барон успел схватить оружие, Роджер нанес ему правым кулаком сокрушительный удар сбоку в живот, под ребра. Тот начал ловить ртом воздух и упал на спину. Роджер ударил еще, на этот раз в солнечное сплетение, полностью перекрыв ему дыхание. В следующий момент Роджер прыгнул на него и придавил его своим телом. Но барона держать уже было не нужно. Его руки и ноги обмякли, глаза вылезли из орбит, и он издавал ужасающие хрипы.

– Скорее, Джорджина, – вскричал Роджер, – налей еще одну дозу питья и дай мне!

Подобрав с пола стакан, она отлила в него половину того, что осталось в бутылочке, развела водой и протянула Роджеру.

К тому времени фон Хаугвиц уже мог дышать, он издавал судорожные рыдания. Но у него не было сил драться.

Роджер сказал Джорджине:

– Крепко зажми ему нос одной рукой и вылей это ему в глотку – другой. Но потихоньку, не все сразу, иначе его вырвет.

Джорджина медленно принялась за дело. Ее муж, прижатый к постели Роджером, беспомощно смотрел на нее, пока питье медленно проникало ему в глотку. Когда он проглотил последнюю каплю, Роджер сказал:

– А теперь заткни ему рот. Затем привяжи его запястья к спинке кровати точно так же, как мы сделали с Лайзалой.

Через пять минут барон Хаугвиц был крепко связан, и они оставили его. Воодушевленные успехом своего безнадежного предприятия, они молча рука об руку проделали свой путь назад, все еще немного задыхаясь от пережитого напряжения. Когда они пришли в комнату Роджера, Джорджина спросила хрипло:

– Что будем делать теперь?

Опустившись на край кровати, Роджер привлек ее к себе.

– Мы должны дождаться, пока снотворное подействует. Тогда перед нами встанет другая задача. Где бы их спрятать так, чтобы на следующее утро слуги поверили, что они вдвоем рано встали и куда-то ушли.

– Почему бы не в пресс для вина, где прятался Чарльз? – вдруг предложила Джорджина. – Рано утром в давильне никого не бывает. Отжим начинается поздно, во второй половине дня.

– Что за умница! – воскликнул Роджер. – Правда, это будет очень нелегко сделать. Но мы что-нибудь придумаем.

Через полчаса они пришли в комнату Лайзалы. Она крепко спала, и, когда ее сильно потрясли, она не прореагировала. Вынув изо рта ее кляп, отвязав ее и спрятав веревки, Роджер снял с жены ночную рубашку, приговаривая:

– Мы должны это оставить здесь, чтобы горничная, найдя рубашку, подумала, что Лайзала встала рано и оделась без ее помощи.

Мгновение он любовался совершенно великолепным телом, которое когда-то приносило ему столько удовольствия. Но теперь оно ничего не значило для него. Взвалив нагое тело Лайзалы на плечо, он направился к двери. Джорджина шла впереди, освещая дорогу фонарем. Они осторожно двигались по длинным переходам, преодолевали лестницы, опасаясь, что фон Хаугвиц расставил ночную стражу на случай, если кто-нибудь захочет покинуть замок без его разрешения. Но, по всей видимости, барон полагал, что никто не сможет оседлать лошадей, не разбудив конюхов, а любого, кто совершит побег пешком, через несколько часов поймает конная погоня. Двадцать минут понадобилось Роджеру, чтобы отнести Лайзалу в давильню и аккуратно положить в пресс для вина.

Вернувшись наверх, они отправились в комнату Ульриха. Он тоже находился в глубоком сне и громко храпел. С ним они поступили точно так же, но он был тяжелым, и спустить его вниз оказалось намного труднее. Роджеру пришлось отдыхать несколько раз по пути. Иногда Джорджина поддерживала тело мужа за ноги, а Роджер держал плечи и голову. Но, наконец, они принесли барона в давильню, приподняли обнаженное тело и сбросили внутрь пресса, рядом со спящей Лайзалой.

Изнуренные этой работой, Роджер и Джорджина зашли в столовую и подкрепились стаканом мускателя. К тому времени было уже три часа утра. Отдохнув немного, Роджер сказал:

– Мы договаривались, что отправляемся во Франкфурт в восемь часов утра. Пусть тебе, как всегда, принесут завтрак в постель. Я же спущусь позавтракать вниз. Мы должны будем быстро приготовиться к отъезду. Снотворное не даст им проснуться по крайней мере до полудня. Таким образом, у нас будет четыре часа форы. Но если нам повезет, они проспят и дольше, что даст нам больше времени. Потом Ульрих пошлет за нами погоню.

Джорджина рассмеялась:

– Когда бы они ни проснулись, они придут в недоумение, обнаружив себя голыми в давильне, и им придется возвращаться в замок обнаженными. Уверена, что хотя бы один слуга их заметит. Но было бы еще забавнее, если бы их обнаружили виноградари, которые придут делать вино. Это сделает их посмешищем на многие мили кругом.

Роджер тоже посмеялся, затем зевнул.

– Я смертельно хочу спать. Давай поспим два-три часа перед последним актом, который сделает нас свободными.

Они нежно поцеловались. Потом вернулись в свои комнаты.

В семь лакей, приставленный к Роджеру, разбудил его. В семь тридцать он спустился вниз, чтобы позавтракать. Как обычно, Большой Карл стоял у дверей столовой и следил за работой слуг. У Роджера всегда были крепкие нервы, поэтому он небрежно сказал Карлу:

– Некоторое время тому назад ко мне в комнату зашел господин барон. В конце концов он решил не ездить во Франкфурт и, сообщив мне об этом, отправился наблюдать за сбором винограда. Фрау баронесса поедет вместе со мной, чтобы показать мне город. Но моя жена намерена остаться дома и составить компанию господину барону.

Большой Карл чопорно поклонился и принял это сообщение с бесстрастным выражением лица. От слуг в больших домах трудно скрыть то, что происходит между их хозяевами. Карл вместе со всей мужской и женской прислугой очень хорошо знали, что их хозяин спит с женой Роджера и что Роджер спит с их хозяйкой. Роджер как раз и рассчитывал на это, пусть они истолкуют по-своему ситуацию – фон Хаугвиц захотел провести день наедине с женой друга, и, таким образом, слуги не заподозрят, что он собирается сбежать вместе с Джорджиной.

Незадолго до восьми часов утра появилась Джорджина. За ней шла Ильзе, неся два тяжелых чемодана. На мгновение Роджер испугался, что вид багажа может вызвать подозрение Карла, что она уезжает вместе с ним совсем. Но она быстро развеяла его страхи, заявив громко, так чтобы слышал Большой Карл:

– Это вещи, которые Ульрих хотел оценить у серебряных дел мастера во Франкфурте.

У дверей стояла карета, готовая к отъезду. Как Роджер и ожидал, это была одна из карет барона, что означало, что его собственная карета остается здесь, но с этим ничего нельзя было поделать. Неподалеку стоял конюх с боевым конем Роджера. Садясь в карету, Джорджина посмотрела на Ильзе долгим, благодарным взглядом. Роджер прыгнул в седло, и они отправились вниз по извилистой горной дороге.

Когда они выехали на большую дорогу, идущую вдоль берега реки, кучер повернул карету налево, в сторону Майнца и Франкфурта. Успокоенный тем, что им удалось убраться из замка без приключений, Роджер дал волю своим мыслям. Они уже проехали добрые полмили, как внезапно он с ужасом вспомнил о сценарии фон Хаугвица, по которому должно быть разыграно их ограбление, наверняка его никто не отменял.

Люди барона выполнят приказ стрелять из укрытия в сторону кареты, и, когда она остановится, они окружат ее. А что дальше? Они будут думать, что их хозяин находится внутри, захотят получить от него новые указания. Если они их не получат, что они станут делать? Вероятнее всего, они будут продолжать играть роль бандитов – возьмут в плен пассажиров кареты. Отвезут в какое-нибудь потайное место, находящееся поблизости, и пошлют в замок за дальнейшими указаниями.

Когда же барона не смогут найти, Большой Карл возьмет руководство операцией на себя и, без сомнения, прикажет держать пленников до появления хозяина. К полудню разгневанный фон Хаугвиц будет в силах отдавать приказания. Тем или иным способом он устроит так, чтобы Роджер и Джорджина погибли.

Рванув своего коня вперед, Роджер приказал кучеру остановиться. Удивленный парень повиновался. Тогда Роджер сказал:

– Теперь разверни карету.

Вместо того чтобы сделать это, кучер ответил:

– Мы едем во Франкфурт, мой господин.

– Нет. Я передумал. Мы едем в Кобленц.

Парень злобно посмотрел на него и резко возразил:

– Я веду эту карету во Франкфурт. Это приказ господина барона.

Теперь Роджер был уверен, что кучер участвует в заговоре и знает об ожидаемом дальше по дороге нападении на карету; может быть, им осталось ехать всего несколько сотен ярдов. Он быстро взглянул в том направлении, но не заметил никакого движения между деревьями и кустами, покрывающими горный склон над дорогой. Вынув пистолет из кобуры, Роджер направил его на кучера и крикнул:

– Делай, что я сказал! Разверни карету, или я всажу в тебя пулю и буду править сам.

Бормоча проклятия, парень развернулся. Пока он делал это, молодой грум, который стоял на запятках, соскочил и бросился в кусты.

Проклиная себя за то, что по небрежности он забыл о засаде и о том, что в путешествиях обычно карету сопровождает грум на запятках, Роджер заорал кучеру:

– А теперь гони галопом, или я снесу тебе голову!

Напуганный этой угрозой, парень стеганул лошадей кнутом, и карета помчалась по каменистой дороге с бешеной скоростью. Но теперь Роджер по-настоящему встревожился. Грум расскажет Большому Карлу, что произошло. Они начнут искать барона. Но тщетно. Вполне возможно, что повар в курсе замысла своего хозяина. В любом случае он знает, что на дороге готовилась засада, поэтому вполне вероятно, что он сам возьмет на себя смелость послать за каретой всадников в погоню.

Внутри кареты бедная Джорджина металась из стороны в сторону. Она слышала только последнее приказание Роджера кучеру. Ухватившись за раму окошка, она просунула наружу голову и закричала:

– Что случилось? Куда мы едем и почему с такой скоростью?

– В Кобленц! – крикнул он ей в ответ. – Этот негодяй на облучке вез нас прямиком в засаду, и я вовремя не подумал об этом. Но Кобленц находится в тридцати или более милях выше по течению. Я боюсь, что нас будут преследовать, и на всякий случай приказал гнать изо всех сил.

Когда они проезжали по нижней дороге под замком, лошади все еще гнали галопом, но, проехав еще милю, стали уставать. Мало кто лучше Роджера разбирался в лошадях. Он прекрасно понимал, что если они хотят доехать до цели, то нужно пустить коней быстрой рысью, при этом через каждые одну-две мили следует переходить на прогулочный шаг.

Приказав кучеру замедлить ход, Роджер принялся обдумывать ситуацию. Чтобы пешком добежать до замка и взобраться на гору, где он стоит, потребовалось бы не менее сорока пяти минут. Еще полчаса должны уйти на тщетные поиски барона в виноградниках, еще четверть часа на то, чтобы Большой Карл взял на себя командование, и люди успели оседлать коней.

Это означает, что у Роджера всего полтора часа форы. Но карета не сможет проехать больше десяти миль в час, в то время как всадники могут преодолеть двадцать. К тому времени, когда они отправятся в путь, карета будет находиться на полпути к Кобленцу, но после этого расстояние между ними начнет быстро сокращаться. Если преследователи будут ехать быстро, они смогут настигнуть карету где-нибудь за десять миль от города.

А что тогда? – подумал Роджер. «Поскольку Рейнская конфедерация является частью империи Наполеона, он отправился в Лангенштайн в своем мундире. В Кобленце, где имеется французский гарнизон, никто не осмелится схватить его. Хотя после того, что они сделали с Лайзалой, она, конечно, предаст его, поэтому ему лучше исчезнуть до того, как его поймают и отправят к императору. Наполеон, без сомнения, прикажет его расстрелять. Отсюда следует, что лучше, если в Кобленце никто не узнает о том, что он через него проезжал.

Но рассуждения о будущем стоит отложить на потом, поскольку с большой долей вероятности можно считать, что люди барона догонят карету не доезжая до Кобленца. Осмелятся ли они захватить французского полковника? Они выполняют только приказания барона, а значит – посмеют. В конечном счете, они, его рабы, не отвечают за его действия. А фон Хаугвиц сможет оправдать свой поступок тем, что он, Роджер, сбежал с его женой.

Медленный спуск по дороге от замка, разворот кареты от Франкфурта по направлению к Кобленцу задержали их не менее чем на полчаса; но к десяти часам они уже проехали пятнадцать миль – примерно к этому времени, по прикидке Роджера, Большой Карл должен был послать за ними погоню.

В течение первого часа Роджер ехал рядом с кучером, не спуская с него глаз. Потом он подумал, что парень смирился с тем, что должен везти их в Кобленц. Роджер слегка отстал, чтобы поговорить с Джорджиной. Когда он сделал это, кони бежали резвой рысью, а кучер внезапно уклонился в сторону и наехал на большой булыжник на краю дороги. В результате удара полетела передняя ось, и, склонившись набок, карета остановилась.

Убежденный, что кучер подстроил эту аварию специально, Роджер как ястреб набросился на него, вытащил свою плетку и несколько раз ударил ею парня по голове, плечам и лицу. Завопив от боли, тот метнулся в противоположную от Роджера сторону. Но это жестокое наказание не могло исправить ось.

Впереди была видна деревня, и на мгновение Роджер подумал о том, чтобы поскакать туда за помощью. Но он отбросил эту мысль как бесполезную, потому что починка оси заняла бы несколько часов. Другой возможностью было посадить Джорджину сзади себя в седло, вдвоем на лошади доехать до деревни и на пароме перебраться через реку. Теоретически на той стороне реки – французская территория, но французские судебные распоряжения там не имеют силы. Наполеоновские гарнизоны стоят только в городах, расположенных далеко один от другого. Между реками Рейн и Мозель находились горы Хансрук. Леса на их склонах кишели бандами дезертиров всех национальностей; они грабили, убивали, мародерствовали, как хотели. Роджер не мог рисковать везти Джорджину по территории без дорог, населенной бандитами.

Джорджина выбралась из сломанной кареты. С храбростью, вызвавшей восхищение Роджера, она спокойно сказала:

– Какая неудача. Что мы можем теперь сделать?

К этому времени Роджер уже принял решение, поэтому он ответил:

– Нам остается только одно, моя дорогая. Мы заберем лошадей из кареты, и тебе придется ехать верхом.

Ударив лежащего на земле кучера по ребрам, он сказал:

– Поднимайся, гад. Помоги мне распрягать лошадей. Скажи спасибо, что я не сбросил тебя в реку с крутого утеса. Но я еще успею это сделать, если ты попробуешь выкинуть еще что-нибудь.

Утирая кровь с лица, парень, с дрожью в руках и ногах, принялся распрягать лошадей. Передав поводья своего боевого коня Джорджине, Роджер подтянул стремена и подсадил ее в седло. Затем, как только одна из лошадей была распряжена, он приладил ей на спину каретный коврик, сложенный в тугой сверток, чтобы сделать себе седло. Другую лошадь он решил использовать как вьючную и привязал ей на спину два чемодана Джорджины. Затем он повернулся к кучеру и заорал:

– Снимай свой сюртук! Он мне нужен.

Мгновение парень смотрел на него удивленно, затем, поняв, что он дешево отделался и может таким образом заплатить этому ужасному французу за свою жизнь, он снял свой сюртук и подал его. Он был высоким парнем; сюртук оказался достаточно длинным, доходил Роджеру до колен, слишком широк и имел тройной воротник. Роджер подумал, что он полностью скроет его мундир, и это поможет им пройти через французские заставы, которые они могут встретить в Кобленце, незамеченными. Возможно, их не запомнят. Забрав и кучерскую шляпу для комплекта, Роджер вскочил на свое самодельное седло и поехал впереди Джорджины прочь от сломанной кареты.

Но теперь было уже сомнительно, смогут ли они доехать до Кобленца, прежде чем их нагонят. Поломка кареты отняла у них двадцать минут, и теперь было почти одиннадцать часов утра. Если погоня была за ними послана, всадники должны быть уже недалеко, а ехать оставалось еще треть пути. Однако нет худа без добра: лошади без кареты были способны развить большую скорость.

Они проехали еще две деревни и сделали пять миль, при этом Роджер постоянно оборачивался и глядел назад. И вот когда они проехали длинный прямой участок дороги, Роджер оглянулся и увидел, что совсем недалеко скачут резвой рысью пятеро всадников.

– Они едут за нами, – крикнул он Джорджине, – но их лошади почти так же устали, как и наши. Прибавь скорости, как только можешь.

Пришпорив своих коней, они повернули на закругленный участок дороги. Впереди ехала Джорджина, которая была отличной наездницей. Через четверть мили Роджер крикнул, чтобы она сбавила скорость. Он увидел то, что так надеялся увидеть, – тропинку, ответвляющуюся от основной дороги и прячущуюся среди виноградников. Свернув на нее, они проехали по ней около двухсот ярдов, затем спешились и спрятали лошадей среди виноградных лоз. В отличие от низкорослых виноградников, растущих в некоторых странах, рейнские и мозельские сорта винограда растут на лозах, достигающих шести футов в высоту, поэтому спрятавшихся среди них с дороги заметить нельзя.

Через десять минут они услышали стук копыт. Роджер приподнялся на цыпочки, чтобы поверх листьев посмотреть на своих преследователей. И тут он принялся хохотать. Всадники были не слугами барона фон Хаугвица, а небольшим взводом гессенских гусар. Несколько минут они стояли в укрытии, но вдруг Роджеру пришла новая идея.

– Быстро, – сказал он. – Мы должны снова сесть на лошадей и ехать за ними.

Джорджина удивилась, но не стала задавать ему лишних вопросов, просто взобралась в седло и поехала вслед за ним по тропинке. Получив передышку, их лошади смогли теперь снова бежать с большой скоростью, поэтому очень скоро всадники уже были в пятидесяти ярдах позади гусар. Услышав, что они приближаются, командир взвода, капрал, обернулся в седле. Роджер уже снял с себя одежду кучера и пристроил ее на спине грузовой лошади. Заметив его сверкающий мундир, капрал привлек внимание остальных и отдал Роджеру честь. Роджер отдал честь в ответ, а затем дружески приветствовал его. Потом он тихо сказал Джорджине:

– Езжай помедленнее, я не хочу с ними разговаривать, мы просто будем ехать неподалеку от них, чтобы казалось, что мы вместе с ними.

Через две мили стали видны шпили Кобленца. Но через минуту раздался стук копыт по дороге у них за спиной. Они как раз сворачивали, следуя очередному изгибу русла реки. Роджер оглянулся и увидел четырех всадников, скачущих галопом. Впереди ехал Большой Карл.

Когда они приблизились, Роджер шепнул Джорджине:

– Езжай, я сам справлюсь.

Затем он пришпорил своего коня и повернулся лицом к людям Хаугвица. Когда Большой Карл оказался перед ним, Роджер сказал ему с улыбкой:

– Куда это вы так спешите?

Глаза Карла злобно сверкнули, и он ответил:

– Мы приехали, чтобы отвезти вас и жену моего хозяина обратно, в замок Лангенштайн.

– В самом деле? – спокойно сказал Роджер. – Тогда я боюсь, что вы понапрасну проделали весь этот путь. Как вы заметили, у нас с госпожой баронессой надежная охрана. Посмей только дотронуться до нас, и я, в качестве французского полковника, прикажу этим солдатам союзной с Францией страны схватить вас; затем в Кобленце я обвиню тебя с твоими людьми в намерении похитить нас и ограбить.

С презрительной улыбкой он развернул своего коня и поехал легким галопом вдогонку за Джорджиной. Несколько минут Большой Карл со своими людьми оставались на месте, о чем-то оживленно споря, затем развернули лошадей и медленно отправились назад.

Проехав еще милю, они въехали в последнюю деревню перед Кобленцем. Остановив Джорджину, Роджер дружески распрощался с гусарами, которые, сами того не зная, сослужили им такую хорошую службу, а затем повернул в боковую улицу. За последним домом был виноградник. Спешившись там, он надел кучерский сюртук и шляпу. А затем по главной улице они въехали в город. Колокола на церквях отбивали полдень, когда они вводили своих усталых лошадей на палубу парома, чтобы переехать для безопасности на французскую территорию.

Они не спали большую часть предыдущей ночи, к тому же сказалось напряжение постоянной опасности, которую они ощущали на всем пути. Поэтому они остановились в гостинице на окраине города, чтобы отдохнуть и дать отдышаться лошадям. Проведя около часа за бутылкой вина и блюдом булочек, они снова пустились в путь, поскольку Роджер стремился уехать из Кобленца, где, несмотря на переодевание, он мог быть узнан офицером гарнизона.

Теперь их путь лежал по красивой извилистой долине реки Мозель. Вдоль берега то и дело встречались яркие зеленые пастбища, на которых гуляли коровы, росли яблоненые, вишневые и сливовые сады. Далее, на склонах холмов, находились виноградники. Вскоре после того, как они выехали из города, Роджер снял кучерскую одежду, потому что, где бы они ни остановились на ночлег, ему пришлось бы обнаружить свой мундир, но он снял также ордена и нашивки, указывающие на то, что он полковник Генерального штаба.

Примерно в восьми милях от Кобленца они въехали в деревню Виннинген. Терраса местной гостиницы, увитая виноградом, выглядела очень заманчиво, поэтому, решив, что они достаточно далеко отъехали, Роджер снял комнату на имя капитана и мадам Бонтон.

После этого, крайне усталые, но вполне довольные тем, что они могут остаться наедине, они съели ранний ужин и пошли спать. Проспали они двенадцать часов подряд.

Следующий день Роджер с Джорджиной провели, нежась на террасе под сентябрьским солнцем. Они мало разговаривали, но часто улыбались друг другу И только вечером Роджер сказал:

– Любовь моя, нам надо разработать план. Как только Лайзала вернется в Вену, она расправится со мной руками Наполеона раз и навсегда. Она очень много знает обо мне, так что ей поверят. Моя карьера под именем полковника де Брюка окончена.

Джорджина протянула руку, дотронулась до его кисти, сжала ее и нежно сказала:

– И ты пожертвовал ею, чтобы спасти меня.

Он улыбнулся:

– Сердце мое, я рад, что все так получилось. Все могло бы закончиться на поле боя, и от этого никому не было бы пользы. В любом случае я собирался вернуться в Англию, но проблема в том, что, если бы я попытался сделать это сейчас, я не смог бы взять тебя с собой.

– Тогда давай останемся в этих краях, – предложила она. – Я захватила свои драгоценности в одном из чемоданов. Их стоимость намного превышает цену небольшого имения. Мы можем выдать себя за беженцев из какой-нибудь разоренной области страны и поселиться в деревне, пока не кончится война.

Он печально покачал головой:

– Нет. Я бы ни о чем другом и не мечтал, но это неосуществимо. Если надо спрятаться, то легче это сделать в городе, а не в деревне. Деревенские жители ужасные сплетники. Появление двух приличного вида иностранцев, таких как мы с тобой, вызовет неумеренное их любопытство. История нашего побега из замка Лангенштайн и рассказ о том, что я оказался английским шпионом, будут передаваться из уст в уста. Раньше или позже кто-нибудь узнает нас по описанию, и наша идиллия превратится в трагедию. На меня будет объявлена охота, а ты останешься одна, и некому будет тебя защитить. А поскольку ты, англичанка, находишься во вражеской стране, тебе нужен защитник.

– Роджер, ты прекрасно понимаешь, что я ни к кому не могу обратиться за защитой, кроме тебя.

– Да, любовь моя. Но есть… эрцгерцог Иоганн.

– Ах, Иоганн. Да, но…

Замахав рукой, он остановил ее:

– Весь сегодняшний день я раздумывал над этим. Если думать о твоих интересах, то самое правильное – отвезти тебя в Прессбург или в любое место, где сейчас может находиться главный штаб, и вверить тебя эрцгерцогу. Я уверен, он проследит, чтобы с тобой ничего не случилось, и как можно скорее постарается отправить тебя в Англию под дипломатической защитой.

Подумав немного, она ответила:

– Какие бы отношения ни связывали меня с Иоганном, я никогда не выступлю открыто как его любовница. Не в моих правилах афишировать связь, даже с эрцгерцогом. Но ты прав, он сможет отправить меня в Англию. И я хотела бы этого. Я мечтаю о том, чтобы находиться вместе с Чарльзом. Ведь он в таком возрасте, когда формируется его характер, и я хочу быть рядом. А как же ты?

Он засмеялся:

– Не беспокойся, родная, обо мне. Старые бойцы никогда не умирают. Я достану гражданскую одежду и на время скроюсь. Но раньше или позже я постучусь в твою дверь в «Тихой заводи».

Итак, было решено, что на следующий день они отправляются в Верхнюю Австрию.

На следующее утро они спустились к завтраку в маленькую кофейную комнату. Официант принес Роджеру вчерашнюю кобленцскую газету. Некоторое время он равнодушно просматривал ее, затем воскликнул:

– Слава Богу! Джорджина, послушай-ка!

«ЧРЕЗВЫЧАЙНО ТАИНСТВЕННАЯ ТРАГЕДИЯ

Сообщают, что господин барон Ульрих фон Хаугвиц и французская дама, баронесса де Брюк, были найдены мертвыми вчера при крайне необычных обстоятельствах. Опрос слуг господина барона в замке Лангенштайн дал основания считать, что вышеупомянутые лица были любовниками. По какой-то абсолютно необъяснимой причине они решили предаться своей страсти в прессе для приготовления вина. Предполагается, что они заснули в нем и не проснулись до середины следующего дня, когда рабочие завалили их тоннами винограда. Возможно, они мгновенно задохнулись под его тяжестью.

Их тела на дне винного чана не были обнаружены до тех пор, пока не заметили, что молодое вино, вытекающее из-под пресса, имеет необычный розоватый оттенок. Управляющий давильней приказал опустошить чан. И только когда тонны раздавленного винограда были вынуты, к удивлению и ужасу присутствующих, нашли голые спрессованные тела барона и французской баронессы».

Не говоря ни слова, Роджер смотрел на Джорджину.

Помолчав немного, она прошептала:

– Как ужасно, дорогой. Но теперь Лайзала не сможет выдать тебя императору, и мы оба свободны. Совсем свободны!

Примечания

1

Авторская неточность: главнокомандующим русской армией был генерал Леонтий Леонтиевич Беннигсен, а князь Петр Иванович Багратион командовал арьергардом. В то время у него было звание генерал-майора, а генеральское звание князь П.И. Багратион получил позже, в 1809 г. (Здесь и далее примеч. пер.)

(обратно)

2

В русской исторической литературе этот городок называется Прёйсиш-Эйлау.

(обратно)

3

Гуин Нелл (Элеонор) (1651–1687) – актриса и любовница английского короля Карла II. Вышедшая из самых низов, она оказалась интересной и живой собеседницей в светском салоне.

(обратно)

4

Милостивая сударыня (нем.).

(обратно)

5

Автор допускает ошибку, Петр Иванович Багратион происходил из знатного грузинского рода.

(обратно)

6

Ужасный ребенок (фр.).

(обратно)

7

Друпи (droopy) – сутулый (англ.).

(обратно)

8

Алленштейн – ныне Ольштын.

(обратно)

9

Кадин – законная жена.

(обратно)

10

Археологические раскопки на месте древнего Вавилона начались только в конце XIX в., а до этого много веков подряд остатки города были скрыты под многометровыми земляными холмами.

(обратно)

11

Автор заблуждается: за исключением узкой прибрежной полосы на склоне гор, климат Ирана (Персии) является сухим субтропическим или сухим средиземноморским.

(обратно)

12

Наргиле – персидский курительный прибор.

(обратно)

13

5604 м.

(обратно)

14

Рэнелей – старое лондонское место развлечений, дом – место балов и концертов, с садом для прогулок. В о к с х о л л – очень популярное место развлечений и гуляний, сад с музыкой, фейерверками и концертным залом.

(обратно)

15

Историческое примечание. Предсказание гадалки сбылось. Махмуд правил Турецкой империей тридцать один год. За годы своего правления он революционизировал Турцию, введя множество реформ и привив западные обычаи. Но этот в душе мягкий человек не смог простить обиды янычарам. Почитаемая всеми окружающими Эме умерла в 1817 г. Через девять лет после ее смерти Махмуд, постепенно создавший новый корпус дворцовой охраны из преданных ему людей, решил разделаться с янычарами, которые снова стали представлять собой серьезную опасность. Он убил пять тысяч янычар в одну ночь и уничтожил их войско навсегда. (Примеч. авт.)

(обратно)

16

По-видимому, уместнее было бы сказать «Петербург», потому что он был в то время столицей России.

(обратно)

17

К сожалению, непередаваемая игра слов: по-французски и по-английски «vice» означает «вице» и «порок», так что правильнее было бы перевести фразу Фуше так: «Это единственный порок, которого у него не было».

(обратно)

18

Сент-Джеймсский двор – британский двор, при котором были официально аккредитованы иностранные послы.

(обратно)

19

Автор допускает неточность: Клемент.

(обратно)

Оглавление

Глава 1 На поле брани

Глава 2 Счет представлен

Глава 3 Беспросветное будущее

Глава 4 Отчаянная попытка

Глава 5 Превратности судьбы

Глава 6 Величайший политик своей эпохи

Глава 7 Снова тайный агент

Глава 8 Некоронованная королева

Глава 9 Беспорядки во дворце султана

Глава 10 Смертельная угроза

Глава 11 Дорога в Исфахан

Глава 12 Земля великой Софии

Глава 13 Старая как мир игра

Глава 14 Зов любви

Глава 15 Интриги в Испании

Глава 16 Быть или не быть?

Глава 17 Горькая доля

Глава 18 Страшное путешествие

Глава 19 Предательство

Глава 20 Очень щекотливая ситуация

Глава 21 Снова в бой

Глава 22 Пойманный в сети

Глава 23 Сюрприз в Эрфурте

Глава 24 Роджер приходит на выручку

Глава 25 Великий заговор

Глава 26 Тучи сгущаются

Глава 27 Поездка в Париж

Глава 28 Смерть на Рейне