Библиотека :)

Оружие в истории. От пращи до ядерной бомбы [litres] (пер. Александр Сергеевич Цыпленков) 2429K - Джон Фредерик Чарлз Фуллер (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Джон Фредерик Чарльз Фуллер Оружие в истории. От пращи до ядерной бомбы

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Пер. с англ. А.С. Цыпленкова

* * *

Посвящается полковнику Л.А. Кодду, предложившему идею этой книги

Введение

В 595 г., когда западный мир был поглощен «темными веками» раннего Средневековья, папа римский Григорий I Великий (р. ок. 540, папа римский в 590–604 гг. – Ред.) писал патриарху Константинопольскому следующее: «Наступает последний час. Чума и меч безумствуют в мире. Нация восстает против нации, сотрясается вся основа бытия».

И все же в то анархическое время размах уничтожения был незначителен, если сравнить его с тем, что мы видим сегодня, и временами даже самые варварские воины задумывались над тем, стоит ли обесчещивать свое имя действиями, которые позже стали происходить сплошь и рядом. Например, когда в 546 г. король остготов Тотила занял Рим (ранее отбитый у готов восточноримскими войсками) и по военным причинам был готов сжечь этот город и «превратить его в пастбище для овец», восточноримский полководец Велисарий обратился к нему со следующим письмом: «Прекрасные города – слава великих людей, ставших их основателями, и наверняка ни один мудрый человек не захочет, чтобы о нем вспоминали как о разрушителе городов. Но из всех городов под солнцем Рим по праву признан величайшим и самым прославленным. Не один человек, не одно столетие возвышали его величие. Длинная череда царей и императоров, объединенные усилия некоторых из самых благородных людей, немалое время, щедрая трата богатств, самые дорогие материалы и самые искусные мастера мира – все соединилось, чтобы создать Рим. Медленно и постепенно каждый проходивший век оставлял здесь свои монументы. Поэтому любой акт безумной жестокости против этого города будет рассматриваться всеми людьми во все века как несправедливость: теми, кто ушел до нас, потому что это сотрет с лица земли памятники их величия; теми, кто придет после нас, потому что самое прекрасное зрелище уже не будет им принадлежать и они не смогут им любоваться. Помни также, что эта война закончится либо победой императора (Юстиниана I, р. 482 или 483, правил в 527–565. – Ред.), либо твоей. Если победителем окажешься ты, каким великим должно быть твое наслаждение оттого, что ты сохранил самую драгоценную жемчужину в своей короне. Если же тебе выпадет судьба побежденного, велика будет тебе благодарность от победителя за то, что ты сохранил Рим, в то время как его разрушение не оставит никакого места любой твоей мольбе о пощаде и гуманности. И наконец, встает вопрос: а что ты оставишь после себя в истории: будут ли тебя помнить как хранителя или как разрушителя величайшего го рода мира». (После ряда успехов Тотила был разбит в 552 г. при Тагине, где был смертельно ранен. – Ред.)

Примечательно то, что к собственной невыгоде дикий гот внял этим увещеваниям и оставил Рим неразрушенным. Как много руководителей государств во времена Второй мировой войны стремились пощадить Лондон или Берлин? Ни один!

Действительно, раннее Средневековье начинает источать свой мрак, так что мы можем сделать сравнения. А вот еще один пример. В 503 г., когда Хлодвиг, король франков (р. ок. 466 – ум. 511, король с 481 г., в 486 г. принял христианство. – Ред.), этот совершеннейший варвар, победив алеманнов, угрожал стереть их имя с лица земли, Теодорих, король остготов, тоже полуварвар (р. ок. 454 – ум. 526, король остготов с 493 г., в этом же году завоевал Италию, основав здесь королевство остготов (пало в 552–554 гг. под ударами восточных римлян). – Ред.), написал ему следующее: «Послушай совета того, у кого большой опыт в делах такого рода. Мои войны имели успешный исход, когда при их завершении царила умеренность».

Как много современных государственных деятелей верят в умеренность? Ни один.

В 544 г., когда гарнизон и жители Тиволи (к востоку от Рима) были вырезаны при необычно жестоких обстоятельствах, мы находим свидетельство, написанное Прокопием Кесарийским (р. в конце V в. – ум. ок. 562, крупнейший восточноримский (византийский) историк, автор «Истории войн Юстиниана с персами, вандалами и готами» в 8 книгах и др., с 527 г. был советником и секретарем полководца Велисария. – Ред.): «Готы убивали всех жителей с местным священником таким образом, который я не стану описывать, ибо знаю, что не могу оставлять свидетельств бесчеловечности для последующих веков». Какой журналист сегодня может отличаться подобной брезгливостью? Кто из легиона военных корреспондентов не передавал раньше конкурентов сообщения о резне, выделяя подробности, чтобы вызвать у своих читателей самую последнюю садистскую дрожь?

И так на протяжении всей последующей истории варварство любого времени блекнет перед последующими зверствами. В 1631 г. во время жестокой Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. Тилли осадил и взял Магдебург, 30 тысяч жителей которого были перебиты (по другим данным, 5 тыс. жителей (из 30 тыс.) победители все же пощадили. – Ред.). В 1943 г. Гамбург бомбардировками был превращен в руины, а его жители также погибли, ибо мы читаем: «Центр Гамбурга был древним; он состоял из узеньких улочек и домов, которые плохо приспособлены, чтобы устоять перед нашими „блокбастерами“ и зажигательными бомбами. Во время одного из наших сосредоточенных налетов примерно одна квадратная миля центра города была охвачена пламенем. Очевидцы говорили, что это массовое сожжение было настолько страшным, что воздух засасывался внутрь из-за периметра огня. Многие погибли от удушения или сгорели в этом жутком пекле. Другие утонули – сами бросались в реки и каналы, которые протекают через город. Несколько дней спустя, когда отрыли подвалы сгоревших домов, там обнаружили тысячи погибших в таком состоянии, будто их жарили в печи».

Одна большая разница между этими двумя зверствами состоит в том, что в 1631 г. резня в Магдебурге вызвала содрогание от ужаса во всем христианском мире, в то время как в 1943 г. бойня в Гамбурге была воспринята с возгласами радости в Англии, так же как разрушение Ковентри в 1940 г. было принято в Германии. (Правда, масштабы несопоставимы. В Ковентри погибло (за 1940–1942 гг., 41 налет) 1236 чел., а в Гамбурге только 25 июля – 3 августа (операция «Гоморра») было убито свыше 50 тыс. чел. и ок. 200 тыс. ранено. – Ред.)

В Тридцатилетней войне, когда Густаву II Адольфу (р. 1594 – убит в 1632 г., шведский король в 1611–1632 гг.) предложили разрушить герцогский дворец в Мюнхене, он не только с возмущением отверг этот совет, но и принял особые меры ради защиты этого сооружения. В 1944 г. этот дворец стал грудой развалин.

Почему я свел эти несколько событий во введении к книге об оружии? Потому что, если мы вдумаемся, именно изобретательный гений человека опустил значение моральных ценностей. От копья и стрелы до бомбардировщика «Суперкрепость» и боеголовок ракет – страсть к уничтожению поначалу медленно, а затем с ужасной скоростью захватывала человека.

С первого кремневого топора и изогнутого лука она переродилась в чудовище Франкенштейна, последующую изобретательность, которая уничтожает результаты труда самого человека, его культуру, его цивилизацию, прошлое, настоящее и будущее.

Машины, порожденные разумом человека, из-за человеческого преклонения перед ними превратили самого человека в часть механической системы. Машины нахлынули на нас, и почти каждая является потенциальным орудием войны. Мы восхищаемся подвижностью, мощью и точностью машин, а также теми вещами, которые они нам дают, и доходами, которые мы обретаем с их помощью. И все же до сих пор не изучено, как машины и механизмы влияют на нас, живых существ. Воистину было сказано, что «мы оказались в лабиринте машин» и что в результате утратили понимание места человека в этой вселенной.

В этой книге я не ставил цель решить грандиозную проблему «демеханизации» человека, – хотел лишь исследовать вопросы, проблемы, с которыми борется человек, и как сквозь века эти вопросы влияли на историю.

Правильно это или нет, но я не верю в то, что война может быть исключена из человеческой практики, потому что это неотъемлемая часть жизни; ибо жизнь в своем широчайшем смысле есть перемещающийся результат разрушительных и созидательных качеств. И поэтому я не верю, что можно ограничить человеческую изобретательность, и, как следствие, все запреты на разработку оружия окажутся бесполезными. Во что я верю, так это в то, что войну можно ограничить, потому что история явно демонстрирует, что обычно так и бывает. И все-таки я считаю, что человек настолько слеп в своих собственных интересах, что он никогда не станет ограничивать войны до тех пор, пока возможная катастрофа не станет настолько громадной, что будет угрожать неизбежным уничтожением всего и всех.

В течение последних 2 тысяч лет были испробованы четыре весьма различные системы ограничения войн, и в каждом случае с заметным успехом. Первым был Pax Romana, установивший общую культуру во всем латинском мире. Его принципом была интеграция, основанная на общей армии, общем языке, общем гражданстве, общих законах, общей валюте, общих мерах веса и систем измерений и т. д., и последним, но немаловажным элементом была великолепная сеть дорог. Хотя гражданские войны были часты, они почти всегда ограничивались конфликтами между фактическими и будущими «цезарями», в которых народ империи принимал малое участие или вообще никакого. Во-вторых, существовала средневековая, или христианская, система, сформировавшаяся в муках в раннем Средневековье. Ее принципом было ограничение войн, основанное на религиозных санкциях и феодальных привилегиях. Хотя частные войны были нередки, крупные войны были исключением, а не правилом. В-третьих, существовала королевская система, или система XVIII в., которая возникла из ужасов Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. (Так, Германия, на территории которой велись основные боевые действия, потеряла две трети (по другим данным, три четверти) населения. Население Чехии тогда же уменьшилось в несколько раз. – Ред.) Ее принципом было поведение, основанное на правилах, обычаях и законах ведения войны. Хотя крупных войн было в избытке, опустошение и необоснованное кровопролитие были в целом под контролем. В-четвертых, и в итоге, появился Pax Britannica. Его ведущим принципом был баланс сил, основанный на превосходстве (превосходство Англии было только на море, но в конце XVII и конце XVIII в. (1780–1782), и оно едва не рухнуло. Правильно было бы говорить о превосходстве островного положения. – Ред.), и в дни своего расцвета – в XIX в. – он локализовал войны, а поэтому не позволил им приобрести континентальные или всемирные масштабы.

С момента создания Pax Britannica не было ограничительной системы, и это не совпадение, что из-за этого мир стал свидетелем двух самых опустошительных войн в своей истории.

Казалось бы, что следующую ограничительную меру следует искать в создании некоторой международной или наднациональной полицейской власти. Если так, то я считаю, что ее постигнет неудача, поскольку неизбежным результатом станет то, что вначале полицейские поссорятся, а потом станут драться между собой. Стоит ли говорить, что расстрельные команды проблему не решат, так как менталитет расстрельных команд лежит в основе всех неприятностей.

Так в чем же тогда решение? Я полагаю, что поскольку век, в котором мы живем, – прежде всего это век науки, то войну необходимо изучить научным способом, а это означает, что необходимо выявить ее причины до того, как предлагать средства лечения. В действительности проблема лежит не в политической, юридической или военной плоскости, а носит патологический характер, вроде любого обычного заболевания.

Поскольку война – это результат больного состояния мирной атмосферы, как же тогда полицейские силы собираются устранить или ограничить распространение этого заболевания? Вполне очевидно, что они не могут предписать мирный яд для инъекций в военные раны, что автоматически делает третью мировую войну неизбежной. И в этом случае понятно, что научная разработка вооружений приведет к тому, что новая война станет в несколько раз более разрушительной, чем Вторая мировая.

Война уже почти превратилась в некую вещь в себе – то есть действие разошлось с самой идеей мира, – имея своей единственной целью уничтожение. Сегодня это становится все более и более очевидным, потому что любой тип зверств оправдывается из военных соображений. Однако война может считаться разумной лишь тогда, когда на нее смотрят как на политический инструмент, инструмент, служащий политике, который должен основываться на моральных принципах. Если это так, то политика требует, чтобы мир, к которому стремятся, стал лучшим миром, нежели тот, что был, когда разразилась война; потому что если это будет худший мир, тогда морально война является проигранной, какой бы серьезный урон ни был нанесен врагу. Поэтому давайте всегда держать в уме слова, выгравированные на постаменте статуи генералу Шерману (1820–1891, видный полководец северян в Гражданской войне в США в 1861–1865 гг., в 1869–1883 гг. командующий армией США. – Ред.) в Вашингтоне: «Законная цель войны – более совершенный мир».

Пока писал эту книгу, я прочел, что по военным соображениям было необходимо уничтожить Дрезден – один из величайших культурных центров не только в Германии, но и во всем мире. Если это так, то было бы логичным полагать, что в военное время ради военных нужд все и вся, независимо от его фактической ценности либо для достижения немедленного мира, либо для будущего человечества, может быть справедливо уничтожено. Такая логика сродни сошедшему с ума Джаггернауту (слепая и непреклонная сила – от санскритского Джаннагатха – одно из имен Кришны в индуизме. – Ред.), ибо во имя войны она оправдывает и поощряет любую жестокость и любое уничтожение. Она тотальна в своем безумии. Воюющие державы уже несколько раз погружались в такие бездны позора, что временами они отказывались уступать своим противникам и прибегали к пыткам пленных для того, чтобы добиться от них раскрытия военных секретов.

Так чего же, в конце концов, потребует военная необходимость? Поголовной резни народов! И что подумают будущие поколения о совершении этих ужасов? То, что думали последующие поколения о гуннах, вандалах, готах, лангобардах, турках-сельджуках и монголах.

И в этом ужасающем распаде морали оружие играло большую роль. Хотя оружие создается человеком, именно оно наделяет его мощью для уничтожения, и именно оно схватило за горло своего производителя.

Поэтому если я прав в своем убеждении, что ограничение войны – это патологическая проблема, то для тех, кто заинтересован в будущем мире на земле, это краткое эссе о влиянии оружия на историю представит некоторый интерес и, возможно, определенную ценность.

Глава 1 Оружие и история

«Война в своем буквальном значении, – писал Клаузевиц (1780–1831, немецкий военный теоретик и историк, генерал-майор прусской армии. Участвовал в войнах с Францией в 1806–1807, 1812–1815 гг. (в 1812–1814 гг. на русской службе). – Ред.) в труде „О войне“, – это бой… Необходимость воевать очень скоро привела людей к специальным изобретениям, чтобы обратить заложенные в них преимущества в свою пользу: в результате способ ведения войны претерпел огромные изменения; но как бы она ни велась, ее концепция остается неизменной, а сражение – это то, что составляет войну… Сражение определяло все, что относится к оружию и снаряжению, а они, в свою очередь, изменяли способ ведения военных действий; поэтому между этими двумя элементами существует взаимосвязь».

Здесь включена вся технология войны: с одной стороны, инструменты, а с другой – их использование. Первое охватывает вооружения и их организацию, второе – операции и политику. Куинси Райт (1890–1970, американский политолог, исследователь войн. – Ред.) описывает технологию войны как «искусство подготовки военных инструментов для того, чтобы справиться, причем наименьшей ценой, со всеми возможными врагами и использовать имеющиеся военные инструменты в самых эффективных сочетаниях против фактического врага». И к этому он добавляет: «С точки зрения подготовки технология – это проблема типа оружия, материала и организации. С точки зрения использования – это проблема мобилизации, стратегии и тактики».

Хотя в самом обширном смысле слово «оружие» включает в себя все принадлежности войны – морские, сухопутные и воздушные вооруженные силы нации, – в этой работе я собираюсь придерживаться его более ограниченного значения – а именно вооружений и вспомогательных средств, с помощью которых ведутся сражения и войны. «Военный инструмент, – дает определение Куинси Райт, – это материал или социальная общность, используемые государством для уничтожения или контроля путем угрозы или насилия над другим государством или для того, чтобы отразить подобное разрушение или контроль». А контр-адмирал Брэдли А. Фиске (1854–1942, видный теоретик развития ВМС США. – Ред.) пишет так: «При использовании для защиты или нападения любое средство становится оружием – оружие есть просто инструмент для военной цели». Лично я предпочитаю даже более ограниченное определение – а именно инструмент с ударной мощью. Так что щит или шлем – не оружие, несмотря на то что являются средствами защиты; точно так же корабль, танк или самолет сами по себе – не оружие, потому что они – не более чем суда или движущие средства для перемещения оружия. Тем не менее разграничительные линии между ударом, защитой и перемещением очень расплывчатые, и поскольку механизация ударной мощи оружия продолжается, то и эти границы становятся все более слабыми.

Для того чтобы проследить развитие вооружений, проще всего будет начать с начала, с боя между двоими невооруженными людьми – то есть между бойцами, чье единственное оружие – их руки, ноги и зубы. Сразу же станет видно, что защита, удар, удержание и передвижение – это тактические элементы боя. К ним можно добавить моральные элементы (волю, стойкость и способность запугать), а позднее, когда бойцы примутся бросать камни, – экономический элемент снабжения: вначале снабжение метательными средствами (боеприпасы), потом людьми и, наконец, продовольствием.

В свою очередь, эти элементы можно наделить «ударной мощью»; потому что дух врага можно подорвать криками, вызовом и актами рассчитанной жестокости, а его желудок – разрушениями, опустошением и блокадой.

Имея это в виду, интересно отметить, что, например, в XI в. анафема, отлучение от церкви и запрет на причащение – все это виды морального оружия – были по своей «ударной мощи» куда более страшными, чем оружие общепринятого типа, и что в войне 1914–1918 гг. организованная Антантой блокада была самым мощным из всех использовавшихся «вооружений», приведших к коллапсу Германию и ее союзников.

Безоружный человек тактически куда хуже оснащен, чем многие из животных, будь то травоядные или плотоядные. У него нет ни силы быка, ни шкуры носорога, ни зубов и челюстей тигра. И все-таки он победил их, потому что более разумен. Как показала борьба с животным миром, как только человек принялся делать оружие, он своей ловкостью и умением превзошел даже самых свирепых из диких животных; на конец оставим плодовитых – кролика, крысу, кровососущих и бактерий, – а не могучих, как его самые страшные враги. Даже сегодня наука, созданная человеком, все еще не может справиться с ними. Так что по-своему воспроизводство (плодовитость) – это тоже оружие, и притом такое, которое обладает самой высокой способностью к выживанию.

Принимать ли библейскую историю или теорию Дарвина о происхождении человека – большой разницы нет, ибо, Адам ли проживал в Эдеме или человекообразная обезьяна в джунглях – в любом случае они были невооруженными, – без своего превосходящего разума – его высшего оружия – человек мог не выжить. В свою очередь, его тактическая слабость должна была стимулировать его хитрость, заставляя развиваться, пока из оборонительного существования жертвы человек не смог перейти к наступательной жизни охотника. Как заметил Томас Карлейль (1795–1881, британский публицист, историк и философ, выдвинул концепцию «культа героев» – единственных творцов истории. – Ред.): «Дикий анимализм – ничто, изобретательный спиритуализм – все». Поэтому я считаю, что Анри Бергсон (1859–1941, французский философ, представитель «интуитивизма и философии жизни». – Ред.) был прав, приписывая появление человека – человеческого существа – «к периоду, когда было изготовлено первое оружие, первые инструменты». И Карлейль придерживается того же мнения, когда в Sartor Resartus вкладывает в уста воображаемого профессора такие слова: «Человек – это животное, пользующееся инструментами… самое слабое из двуногих! Для него сокрушителен вес в три квинтала (мера веса, метрический квинтал равен 100 кг, неметрический британский квинтал равен 45,36 кг (100 английских фунтов) и др. – Ред.); молодой бычок на лугу швырнет его в небо, как какую-нибудь тряпку. Тем не менее он может использовать инструменты, может изобретать инструменты: с их помощью гранитная скала превращается перед ним в легкую пыль; он придает форму расплавленному железу, как будто это какая-то мягкая паста; моря – это его гладкая скоростная дорога, ветер и огонь – его неутомимые боевые кони. Нигде не найдешь его без инструментов в руках; без инструментов он – ничто, с инструментами он – все».

Так что же тогда было его первым инструментом и оружием? – ибо вначале индустрия и война были одним целым, как и сегодня, когда снова склоняются к единству. Как Льюис Мамфорд (1895–1990, американский историк, социолог и философ техники. – Ред.) утверждает в своем труде «Техника и цивилизация», многие полагают, что «первым эффективным инструментом… должен быть камень в человеческой руке, выполняющий функцию молотка». Однако есть и возможная альтернатива. Предшествовало ли появление огня ручному каменному молотку? И еще, не спускались ли Тор и Прометей с небес рука об руку? – потому что соударение нескольких камней друг о друга – это самый простой способ извлечения искры. Как пишет доктор Николаи: «Не домашние животные, а огонь – вот что делает человека властелином мира. Когда человек впервые заставил солнечную энергию, хранящуюся в растениях, взорваться и зажечь огонь, он открыл для себя новый источник мощи, и это придало ему такой головокружительный толчок к превращению энергии, что мы вполне имеем право говорить о том, что дела приняли новый оборот, и датировать обретение власти над природой моментом овладения первым огнем». Мамфорд пишет во многом то же самое: «Прометей – тот, кто принес огонь, – стоит у начала человеческих завоеваний: ибо огонь не облегчил переваривание пищи, но его пламя отгоняло хищных животных, а в тепле, окружавшем огонь в холодные времена года, стала возможной активная социальная жизнь вместо скучивания в стадо и безделья в зимнюю спячку».

Есть и альтернатива. В течение десятков тысяч лет первобытный человек наверняка наблюдал таких землеройных животных, как зайцы, выскакивающих и прячущихся в свои норы. Это могло привести к выкапыванию нор своими руками или с помощью морских раковин, камней и кусков костей либо обломков дерева для того, чтобы поймать в ловушку дичь.

Таким образом, имеем три возможных источника происхождения инструмента или оружия – молоток, огонь и лопата. Нельзя сказать, что именно из них может претендовать на приоритет, и все же все три их функции – ударять, жечь и устраивать ловушки – со времени своего появления неуклонно и ускоренно развивались в войне.

Как только появились инструменты и оружие, невозможно представить себе, чтобы какое-либо племя или народ долгое время оставались невооруженными, ибо без оружия члены этих сообществ были бы очень скоро истреблены. Это означает, что быть вооруженным значило быть наделенным способностью к выживанию – условие, которое до сих пор остается в силе и которое, как мы увидим, глубоко повлияло на историю.

Далее, как только племена вооружились – то есть завладели инструментами, – уже можно было поддерживать внутри их закон и порядок. Как писал Макиавелли (1469–1527, итальянский мыслитель, историк и писатель. Наиболее известный труд – «Государь», его основная идея – сильная власть в государстве, для упрочения которой допустимы любые необходимые меры, в частности: «Если элита враждебна народу, надо заменить ее элитой, преданной своему народу, ибо элиту заменить можно, а народ заменить нельзя». – Ред.): «Не может быть хороших законов, если нет хорошего оружия, и там, где есть хорошее оружие, там должны быть хорошие законы». Иными словами, оружие стало прародителем полицейской силы, и, чтобы не дать полицейскому повода восстать против порядка, который он защищал, законы, на которых базировался этот порядок, должны быть приемлемы для этого полицейского. Таким образом, скорее с помощью вооруженной силы, чем благодаря сельскому хозяйству, мы уже видим, как человек ступил на путь цивилизации – в направлении установления общества законопослушного, а не только производящего продовольствие.

Веками сельскохозяйственные орудия и военное оружие должны были оставаться идентичными. Эта идентичность не ограничивалась самыми примитивными условиями культуры, ибо в Первой книге Царств (13: 19–21) мы читаем: «Кузнецов не было во всей земле Израильской, ибо Филистимляне опасались, чтобы евреи не сделали меча или копья. И должны были ходить все Израильтяне к Филистимлянам оттачивать свои сошники, и свои заступы, и свои топоры, и свои кирки, когда сделается щербина на острие у сошников, и у заступов, и у вил, и у топоров, или нужно рожон поправить». Так что израильская армия Саула и Ионафана была вооружена плохо: «Поэтому во время войны не было ни меча, ни копья у всего народа, бывшего с Саулом и Ионафаном, а только нашлись они у Саула и Ионафана, сына его» (Там же, 13: 22).

И позже можно найти много параллелей этому событию, потому что в 1940 г., когда великий страх перед вторжением охватил Англию, на его ранней стадии фермерские работники и прочие вооружились вилами, топорами и гаками для обламывания ветвей, чтобы сразиться с германскими парашютистами, коли те спустятся с небес.

Типичный пример вооружения народа в ходе восстания – кратковременное, но весьма драматичное восстание Мазаньелло против испанских властей Неаполя в 1647 г. О нем мы читаем следующее: «Солдаты шли со своими вынутыми из ножен мечами, мушкеты и аркебузы их были взведены, и шли те, кто были вооружен подобным образом пиками и флажками… деревенский народ стремился в город в огромных количествах… вооруженный сошниками, вилами, лопатами, пиками и другими инструментами… Не было там женщин… отставших в своем рвении и пыле: они собрались в огромных количествах, вооружившись кочегарными лопатами, железными клещами, вертелами и другим семейным инвентарем… Можно было увидеть даже самых малых детей с палками и дубинками в руках, угрожающих благородным людям и призывающих своих отцов к битве». (Мазаньелло был убит наемными убийцами, подосланными испанским вице-королем Аркосом, и позже (1648) испанцы подавили восстание. – Ред.)

Из этого можно разглядеть, что многообразие видов потенциального оружия было неисчислимо, потому что в бою можно было использовать все, чем можно было бить, и все, что можно было метать и бросать во врага. Невзирая на это, в практических целях массу всего оружия можно сгруппировать в два главных класса – а именно ударное и метательное (включая метательные устройства), причем первое использовалось для ближнего боя, а позднее и для боев на дальних подступах. Из первого класса наиболее распространенными были дубина (палица), булава, копье, меч, топор, пика и штык, а из второго – праща, метательное копье (дротик и др.), стрела, стрела арбалета, ядро, пуля, бомба и артиллерийский снаряд. Одно можно называть индивидуальным или одиночным оружием, оружием, чья ударная сила происходит от человеческих мускулов; другое есть дуалистическое оружие, которое приводится в движение механической или химической энергией – натяжением, скручиванием и взрывом. Хотя есть некоторые виды оружия, которые не попадают ни в один из этих классов, например лассо, болас (приспособление для ловли скота) и трубка для запуска отравленных стрел, две главные вторичные группы таковы: 1) огонь, удушающие вещества и яды; 2) капканы, западни, силки, сети и подкопы. Грубо говоря, одни можно называть «химическим оружием», а другие – «оружием военной хитрости».

Мощь и ограничения, присущие большинству из этих инструментов войны и, более конкретно, одиночному и дуалистическому оружию, можно классифицировать под следующими заголовками: 1) радиус действия; 2) ударная мощь; 3) точность прицеливания; 4) плотность огня; 5) портативность^[1]. Эти термины можно охарактеризовать следующим образом:

1. Радиус действия. Чем больше досягаемость или диапазон воздействия оружия, тем быстрее можно ввести в дело его ударную мощь.

2. Ударная мощь. Чем больше ударная мощь оружия, тем более эффективным будет наносимый удар.

3. Точность прицеливания. Чем точнее можно нацелить оружие – то есть бросить или запустить, – тем вероятнее будет поражение цели.

4. Плотность огня. Чем больше число наносимых ударов, запущенных снарядов или ракет в данный отрезок времени, тем большим должен быть эффект.

5. Портативность. Чем легче переносить, буксировать или перемещать оружие или орудовать им, тем быстрее оно будет приведено в действие^[2].

Из них первую можно назвать доминантной характеристикой – то есть характеристикой, которая доминирует в бою. Поэтому роли, которые играют все другие виды оружия, следует привязывать к доминирующему виду. Иными словами, оружие с наивысшим радиусом действия должно рассматриваться как центральный фактор в комбинированной тактике. Таким образом, если группа воинов вооружена луками, копьями и мечами, то ее тактика должна формироваться вокруг стрелы; если пушкой, мушкетами и пиками, тогда вокруг пушки; а если самолетами, артиллерией и винтовками, то вокруг самолета.

Доминирующее оружие не обязательно должно быть более мощным, более точным, более смертоносным или более портативным. Это оружие, которое за счет его превосходящего радиуса действия может быть приведено в действие первым и под защитным прикрытием которого все другие виды оружия в согласии с их, соответственно, мощью и ограничениями могу быть введены в бой. Далее, чем выше ударная мощь, точность наведения, плотность огня и портативность, тем более доминирующим становится это оружие. Так, поскольку сегодня из всех видов оружия бомбардировщик обладает наибольшим радиусом действия и потому, что его ударная мощь огромна, а портативность велика, он является доминирующим оружием. Обозначим против этих достоинств следующие ограничения: низкая точность прицеливания и низкая плотность огня самолета как защитника этого оружия. Второй фактор возникает из-за предела бомбовой нагрузки, потому что самолет, как только его бомбы сброшены, должен возвращаться на свою базу для перезагрузки. Если преодолеть эти недостатки, тогда самолет стал бы тем, что мы именуем «главным оружием» – то есть оружием, обладающим монополией на боевую мощь. Время от времени такое оружие появлялось, но его эффективное царствование обычно было коротким. Так, мы увидим, что «греческий огонь», пушка, броненосец и винтовка в некоторых обстоятельствах либо достигли, либо почти подошли к своему идеалу.

Эти характеристики мощи оружия необходимо держать в уме, когда дело касается тактики – то есть комбинированного применения оружия. Это использование привносит проблему защиты, удержания – способности стоять твердо или остановить врага, а также проблему передвижения.

Будучи безволосым и практически не имея шкуры, из всех животных человек – наименее защищенное существо, и, поскольку в течение очень продолжительного времени он был объектом охоты, а не охотником, его проблема защиты намного старше эры изобретения оружия.

Делая себя невидимым, добывая свою пищу в ночное время, живя в пещерах и на деревьях, развивая голос, а затем и слова как моральное оружие и одеваясь в шкуры, человек тем самым использовал все эти приемы как свои первые защитные средства.

Поскольку он жил в состоянии непрерывной войны, ему приходилось постоянно быть в готовности к бою, а жизнь проходила в режиме постоянной обороны. Поэтому его первой деревней было защищенное поселение, построенное на болоте, на острове, на краю озера или на вершине холма. Позднее человек стал окружать свои поселения стенами, строить замки, крепости, Великие Китайские стены и линии Мажино. Он делал это ради того, чтобы прочно стоять и тем самым отражать своего врага до тех пор, пока не кончится запас продовольствия или пока он сам не будет готов воевать за пределами укреплений. Таким образом, недоступная деревня, обнесенное рвом поселение, город за стенами и, наконец, укрепленная страна стали не только военными базами, но и центрами цивилизации.

Эта защитная идея переносится и на поле брани: поначалу, несомненно, в форме палки или свежей шкуры, использовавшихся для того, чтобы отражать удары, а позднее, когда появляются разные инструменты – при изготовлении щитов, шлемов и, наконец, доспехов, пока мы не дойдем до средневекового воина, покрытого броней с головы до ног (cap-à-pie) – некий человеческий аналог южноамериканского броненосца или океанического ракообразного лобстера, – и еще позже – до танка.

Вряд ли стоит доказывать, что при равенстве всех других параметров человек, вооруженный только мечом, не может соперничать с человеком, вооруженным мечом и щитом. Это просто значит, что защищенная наступательная мощь превосходит незащищенную наступательную мощь. Только необходимо перенести этот трюизм на шаг вперед, чтобы понять, что, когда отряд людей заменяет одинокого бойца, если он будет разбит на две группы – одна наступательная, а другая – оборонительная, последнюю можно организовать в оборонительную базу для первой, чтобы было откуда действовать – то есть своего рода «гавань», из которой можно отправляться и в которую можно возвращаться. Таким образом, устанавливается первичное тактическое деление между бойцами: они делятся на тех, кто может лучше наносить удары, и на тех, кто может лучше отражать их. Одна группа бьет, а другая защищается; одна перемещается, а другая отстаивает свои позиции.

Как досягаемость или радиус действия – доминирующие характеристики наступательного оружия, так скорость и мобильность в нападении являются доминирующими параметрами самого наступления. Процитируем генерала Ллойда:

«Первая проблема тактики должна быть в следующем: как можно расставить заданное количество солдат, чтобы они могли передвигаться и действовать с наибольшей скоростью; ибо от этого, главным образом, зависит успех всех военных операций.

Любой армейский командир в бою может всегда предчувствовать передвижения менее быстрого противника и вводить в бой большее количество солдат, чем может иметь в данном месте противник, хотя и уступая в численности. Это в целом должно принести решительный и гарантированный успех».

Первое радикальное изменение в мобильности пришло с приручением лошади и ее использованием в войне либо в качестве тягловой силы в боевых колесницах и снабженческих повозках, либо в качестве ездовых лошадей в кавалерии. Как мы увидим далее, эта инновация совершила революцию в военном деле, ибо вручила военачальнику две различные группы бойцов: подвижную силу для оказания давления на противника и стабильную силу, чтобы оказать сопротивление противнику. Из этого события фактически проистекает и другое: мобильная сила разделилась на два отряда: поисковый и ударный, а стабильная сила – тоже на два отряда: сдерживания и защиты. До недавних пор эти группы были представлены легкой кавалерией, тяжелой кавалерией, пехотой и артиллерией; сегодня это – авиация, танки, пехота и артиллерия, включая «летающую артиллерию», то есть бомбардировщики.

Движение названо «душой войны», что есть правда, ибо движение так же связано с организацией, как радиус действия с мощью, – это основополагающий элемент. Таким образом, когда энергия, благодаря которой совершались военные передвижения, вырабатывалась мускульной силой, потому что мускульная энергия лошади больше, чем человека, тактическая организация строилась вокруг этого животного. Это оставалось аксиомой в течение всего того времени, пока радиус действия и плотность огня были ограничены, и только с введением нарезной винтовки сдерживающая мощь пехоты стала настолько большой, что кавалерийские атаки прекратились, потеряв смысл. Когда это произошло, что имело место в XIX в. (в ХХ в. вплоть до Второй мировой войны конница ограниченно применялась, но в основном для развития успеха после прорыва обороны противника. – Ред.), тактическая организация стала затухать. Она была основана не на мощи ради движения, а на способности ударить; поэтому плотность огня для военного организатора стала всем и вся.

Приход двигателей внутреннего сгорания ввел в практику новый источник энергии, во много раз более мощный, чем та, которой обладали человек и лошадь. И с военной точки зрения столь же важным стало изобретение замкнутой гусеничной ленты, потому что это позволило транспортному средству с двигателем внутреннего сгорания перемещаться во всех направлениях по сравнительно гладкой земной поверхности. В совокупности со способностью нести броню была создана «пуленепробиваемая лошадь», называемая танком, и так как его мощь движения была намного больше, чем у пехотинца, вся существовавшая военная организация должна была моделироваться вокруг него, танка. Таким образом, если бы военный организатор следовал этой жизненно важной идее задолго до того, как разразилась Вторая мировая война, он бы сконструировал не только танки – боевые пуленепробиваемые вездеходные машины, – но также и вездеходные машины для снабжения. Он бы не просто подумал о том, чтобы таскать артиллерию с помощью бронированных или небронированных тракторов, но и установил бы свои пушки на пуленепробиваемые гусеничные машины. Далее, он бы пересадил в подобные машины свою пехоту. Короче, он создал бы свою новую модель армии вокруг двигателя внутреннего сгорания, брони и гусениц, как армии мускульного века войн создавались с ориентиром на лошадь, доспехи и колесо.

Как мы увидим дальше, этого сделано не было, потому что люди еще не догадывались, что движение – это главный элемент организации.

Таковы в нескольких словах ингредиенты оружия – мощь и ограничения оружия и организаций, в которых они выражаются. Поэтому от них я теперь перейду к общему влиянию оружия на историю.

В этой проблеме самым первым надо признать, что цивилизации имеют циклический и повторяющийся характер. Поэтому от них я перейду к главному влиянию оружия на историю. Хотя каждая из цивилизаций обладает индивидуальностью, все они проходят через схожие фазы рождения, роста, упадка и дезинтеграции, в каждой из которых война играет доминирующую роль. Как отметил Куинси Райт, «в то время как животная война потребовала сотни тысяч лет, чтобы породить важные эволюционные изменения, цивилизованная война породила заметные перемены в течение веков – изменения, которые были зафиксированы на этапах цивилизации. Эти вызванные войной изменения были прежде всего связаны с этапами цивилизаций, в рамках которых они имели место быть. Все цивилизации не отказывали себе в войнах, находясь в молодом, зрелом и старом возрасте. Главной функцией войны, очевидно, было обеспечить эти чередования в жизни цивилизации».

Поначалу война объединяет народ, но в итоге она людей разъединяет. До тех пор пока является инструментом перемен, она, как плуг, вспахивает социальную почву и тем самым создает более плодородное поле для перемен, которые в нем прорастут. Поэтому чем продолжительнее и чем деструктивнее война, тем масштабнее перемены, которые следуют за ней. Но когда за каждым изменением следует война, то в конечном итоге возникает военное царство, в котором господствует военный образ мысли. Тогда политика становится инструментом войны, ибо, как отмечает Мамфорд, «в процессе своего превращения в хозяина солдат помогает создать расу рабов». Перемена – то есть рост – это в конце – на завершающей стадии устанавливается упадок, за которым следует дезинтеграция. Такова основа, на которой плетется ткань вооружения.

От циклов цивилизации я обращусь к истории, к непрерывной и бесконечной истории, в которой эти циклы – всего лишь главы, и, изучив ее, попытаюсь продемонстрировать влияние, которое оказывало оружие в ходе исторического развития.

При просмотре истории как единого целого или любого исторического периода первое, что замечаешь, – это тот факт, что события объединяются двойственным лейтмотивом – мира и войны. Далее, за немногими исключениями, мир – это чуть больше, нежели период зарождения и приготовления к войне. Это было замечено многими историками и философами, и, в частности, Уильямом Джемсом (1842–1910, американский философ и психолог, один из основателей прагматизма. – Ред.). «Каждый современный словарь, – пишет он, – должен извещать, что понятия „мир“ и „война“ означают один и тот же предмет, то потенциальный, то действующий. Можно даже справедливо утверждать, что интенсивная, резкая, агрессивная подготовка какой-то нации к войне есть настоящая война, постоянная, непрекращающаяся; и что битвы – это только вид общественной проверки мастерства, обретенного в течение „мирных“ интервалов».

Второе, что поражает нас, – это характер изменений войны при гражданском прогрессе и убеждениях, развивавшихся из основополагающей идеи в каждом культурном цикле. Так, во времена Средневековья война предписывалась и обозначалась религией, в основе которой был духовный мир, в то время как сегодня она определяется наукой, в основе которой лежит материальный мир.

И третье, что нас удивляет, хотя поначалу не столь очевидно, – это то, что как война изменяется через прогресс в гражданской сфере, так и гражданский прогресс также меняется под влиянием войны – между ними существует взаимная связь. Далее, война – это один постоянный фактор в своих изменениях, потому что будет ли изучаемый период преимущественно религиозным, коммерческим или индустриальным, какой бы ни была его политическая и социальная система, война в нем всегда присутствует. Можно иметь перед собой все возможные общества – теократическое, атеистическое, плутократическое, коммунистическое, демократическое, автократическое и т. д., но до сих пор не удалось отыскать ни единого общества без войн. И опять, в то время как религиозные, политические, экономические и моральные системы не только изменяются, но и временами полностью исчезают (хотя меняется и военная система), война не исчезает никогда. За исключением коротких периодов истощения сил, эволюция оружия и средств ведения войны была непрерывной и прогрессивной, то есть не стояла на месте. Кроме того, изобретательность, всегда стимулировавшаяся войной, дошла до того, что стала воспитывать культуру. По этому поводу Мамфорд сказал: «Как далеко мы зайдем, демонстрируя факт, что война стала главным распространителем машин?»

Если мы взглянем на свидетельства деятельности человека, периоды мира и войны идут один за другим быстрой и закономерной чередой. Обычно они выглядят как бурные всплески и затишье на поверхности социального океана, и все-таки время от времени внезапный торнадо конфликта сталкивается с мировым кризисом, революционным по своим результатам. Эти всемирные штормы возникают не только благодаря рождению какой-нибудь новой религиозной, экономической или социальной идеи, но временами также благодаря какому-нибудь свежему приобретению в области вооружений. Так, как утверждают Пик и Флер, по всей вероятности, великий кризис в Европе, разразившийся между XV и XIII столетиями до н. э., был вызван приходом из Центральной Азии лошади и меча.

Как заявляют эти два историка, в начале 2-го тысячелетия до н. э. кинжал из меди, использовавшийся в Эгейском регионе, дал начало короткому мечу наподобие кортика, более длинному оружию, и из бассейна Эгейского моря он распространился по всей Центральной Европе. «Кортик имел очевидную ценность для пеших воинов, но верхом на коне рубящее оружие было более полезным, и мы считаем, что у всадников позднего бронзового века кортик уступил место мечу».

Что стало причиной этого огромного потока воинов (индоевропейцев. – Ред.), хлынувших из степей Евразии в Индию, Европу, Месопотамию, Египет и, возможно, Китай, – неизвестно. Согласно одной гипотезе, это произошло из-за климатических изменений, а другая предполагает, что эти воины «научились пользоваться конем, и, когда они объединили это со знанием металла, их мощь в завоевании и организации труда оседлых земледельцев возросла в огромной степени… В поддержку второго предположения говорит подтверждение распространения в это время лошади в Индии, Месопотамии, Египте и Европе… (Индоевропейские (арийские) племена первыми в 4000–2500 гг. до н. э. приручили лошадь в степях и лесостепях между Днепром и Алтаем. Это способствовало их мобильности и дало решающее превосходство над соседними народами, что и привело к быстрому изменению этнического облика Европы, Ближнего и Среднего Востока, Индии, Центральной Азии и др. – Ред.)

Приход лошади в Египет, видимо, был связан с изменением характера этой страны, ее переходом от самодостаточной, автономной экономики к экономике обширной империи с сильными военными и торговыми операциями, которые отличали правление царицы Хатшепсут и фараона Тутмоса III. Соответствующий обмен идеями привел, вероятно, к знаменитой попытке Эхнатона (Аменхотепа IV) основать универсальную религию…

Рост числа конных копьеносцев и меченосцев в Центральной Европе привел к вытеснению молота или боевого топора, являвшихся типичным оружием степняков, доминировавших в горнодобывающем районе Словакии в течение значительного времени. Новое оружие, использовавшееся всадниками, вероятно, представило более широкие возможности для завоеваний и организации, а Венгерский бассейн Дуная стал настоящей плавильной печью ряда культур…»

Хотя многое из сказанного в основном зиждется все-таки на археологических открытиях, но остается гипотетическим, если сравнить с убеждением, что оно несет с собой аналогичный мировой кризис. Так, как мы увидим далее, оружие македонцев вкупе с гением Александра Великого, сокрушив в IV в. до н. э. Персидскую империю Ахеменидов, привело к возникновению эллинского культурного периода и, когда Рим завоевал то, что сегодня представляет Ближний Восток, глубоко повлияло на его судьбу. И к тому же, как мы увидим спустя пять столетий, именно вооружение готов стало одним из главных факторов в гибели старой Западной Европы (Западной Римской империи). Еще позднее именно вооружение Восточной (Византийской) Европы (Восточной Римской империи) обеспечило ее существование вплоть до 1453 г., когда другое новое оружие (скорее подавляющее численное превосходство турок-османов. – Ред.) не только провозгласило ее конец, но также и конец средневековой цивилизации во всей Европе. Наконец, когда мы шагнем в нынешний век, то увидим, что вновь и вновь именно изменения в вооружении радикально революционизировали военное искусство, а в данный момент создают социальные, политические и экономические проблемы, способные трансформировать всю существующую цивилизацию.

Тогда, если война, которая по своей сути есть проблема вооружений, была огромным катализатором в истории, можно задать вопрос: существуют ли такие вещи, как законы, принципы или общие правила, которые руководят развитием мощи оружия? Этот вопрос я и собираюсь сейчас исследовать.

Поскольку вооружение – это материальная субстанция, его развитие, по существу, – это промышленная и научная проблема, проблема как количества, так и качества. Так, например, если две противостоящие силы будут вооружены идентичным оружием, тогда при равенстве других вещей более многочисленная победит менее многочисленную. Этот математический принцип, как мы увидим, соответствовал демократическому веку – веку, последовавшему за Французской революцией, – и был главным фактором роста массовых армий. Это было выражено господином Ланчестером в его книге N-Square Law («Закон n-ной степени»). «Боевая мощь двух противоборствующих сил, – пишет он, – равна, когда равны квадраты количественной силы, умноженные на боеспособность их индивидуальных подразделений». Поэтому «…боевая мощь вооруженной силы может в широком смысле считаться пропорциональной ее численной мощи, умноженной на боеспособность ее индивидуальных подразделений…».

«В качестве примера сказанному выше, – пишет он, – представим себе армию в 50 000 человек, сражающуюся по очереди с двумя армиями численностью соответственно 40 000 и 30 000, к тому же одинаково вооруженных; в этом случае их силы будут равны, так как (50 000)² = (40 000)² + (30 000)². Если, с другой стороны, две меньшие армии получат возможность соединиться, тогда армия в 50 000 станет слабее, ибо боевая мощь противоборствующей стороны, 70 000, уже не будет равной, а фактически станет сильнее почти в два раза – а именно в пропорции 39 к 25».

Вторая часть проблемы, видимо, впервые была четко сформулирована Фридрихом Энгельсом, и, несмотря на его социализм, характер его определения аристократичен; потому что, согласно его утверждению, качество побеждает количество, а не простое большее количество побеждает меньшее – это определение очень хорошо подходит для аристократического века. Энгельс стремился показать, что «сила – это не просто акт воли, но и требование весьма реальных условий перед тем, как она начнет работать, в частности инструментов, из которых совершенный превосходит несовершенный; что, кроме того, эти инструменты надо создать, а это означает в то же самое время, что производитель более совершенных инструментов, обычных вооружений, побеждает изготовителя менее совершенных».

Этот трюизм проистекает напрямую из пяти характеристик вооружений, перечисленных ранее в этой книге; все же, насколько мне известно, Энгельс первым изложил это как фундаментальный принцип в производстве оружия. Хотя очевидно, что мысль, что хорошее оружие предпочтительнее плохого, столь же старая, как и история применения оружия. Прогресс же в производстве оружия широко зависел от случая или отдельного гения – скорее гражданского, чем военного, – значительно больше, чем от коллективной научной работы. «Похоже, – писал лорд Бэкон, – что до настоящего времени люди полагались больше на бородатого козла в хирургии, или на соловья в музыке, или на птицу ибис в некоторых областях физики, или на крышку котелка, которая открывается для артиллерии, или в целом на шанс, или на что-то еще, чем на логику изобретений с помощью науки и искусства».

Если бы это было не по причине отсутствия прогресса у человека, было бы невозможно объяснить, что, хотя такое важное военное изобретение, как уздечка, относится еще к началу бронзового века, тем не менее седла не были известны в Европе до IV в. н. э., а потом оставались без стремян до правления императора Маврикия (582–602). (Седло со стременами изобрели ок. 300 г. до н. э. китайцы, поскольку были плохими наездниками, а с гуннами и другими бороться было надо. Гунны восприняли это изобретение и принесли его после 375 г. в Европу. Наличие стремян давало возможность наносить мощный удар копьем (не считая других преимуществ). – Ред.)

Вообще, только в военное время трудность, которую вполне можно было бы предвидеть, пробуждает изобретательский гений солдата. А потом, как часто бывает, как только опасность миновала, это изобретение забывается. Вот вам пример: в 54 г. до н. э. бритты применяли горячие глиняные ядра для того, чтобы поджечь лагерь Цезаря. В 69 г. н. э. зажигательные снаряды применялись при штурме Плаценции; в 630 г., когда Магомет устроил осаду Таифа (Эт-Таиф. – Ред.), защитники прибегли к помощи нагретых снарядов; в 1579 г. Стефан Баторий, король Польши (Речи Посполитой), ввел в практику раскаленные пушечные ядра, а в 1782 г. плавучие батареи д’Аркона и большая часть испанского флота были уничтожены раскаленными снарядами, которыми их обстреливали батареи Гибралтара. Тем не менее, насколько мне известно, зажигательные снаряды не признавались постоянным оружием войны вплоть до появления авиации.

В Первую мировую войну подобный бессистемный и не продуманный заранее процесс настолько сильно меня поразил, что я изложил свои взгляды на ход развития оружия в официальном документе, озаглавленном «Секрет победы». В нем я писал:

«Орудия или вооружения, если подобрать правильные, формируют победу на 99 %… Стратегия, командование, руководство, мужество, дисциплина, снабжение, организация и все сопутствующие моральные и физические элементы войны – ничто в сравнении с превосходством оружия – в лучшем случае на их долю падает один процент, что делает все возможным…

В войне, особенно в современных войнах, войнах, в которых оружие меняется очень быстро, можно быть уверенным в одном: никакая армия 50 лет назад в любой конкретный момент времени не имела бы ни малейшего шанса против армии, существующей на сегодняшний день… Обратите внимание на следующие примеры:

1. Наполеон был неизмеримо более великим полководцем, чем лорд Реглан; и все-таки лорд Реглан в 1855 г. разбил бы любую армию, которую повел бы против него Наполеон, потому что солдаты лорда Реглана были вооружены штуцерами с пулями Минье.

2. Через одиннадцать лет после Инкермана (в Инкерманском сражении 24.10 (5.11) 1854 г., несмотря на беспримерные мужество и героизм русской армии, превосходство союзников (англичан и французов) в вооружении (штуцера) привело к срыву намеченной цели и большим потерям русских: свыше 10 тыс. против ок. 6 тыс. у союзников. – Ред.) Мольтке разбил бы армию лорда Реглана наголову, но не потому, что был более великим полководцем, чем лорд Реглан, а потому, что его солдаты были вооружены игольчатым ружьем. (Игольчатое ружье (у пруссаков системы Дрейзе) не требовало раздельного заряжания (унитарный бумажный патрон). Это позволяло быстро перезаряжать ружье, в т. ч. лежа. Применение игольчатых ружей Дрейзе в прусской армии в австро-прусской войне 1866 г. явилось одной из главных причин поражения австрийской армии (имевшей штуцера с раздельным заряжанием.). – Ред.)

В нынешнюю войну перед нами был ряд ярких картин, промчавшихся перед нашим носом одна за другой так быстро, что весьма сомнительно, многие ли из нас прочли правильно, что они собой предвещали – а именно что войну выигрывает как раз машинная сила, а не человеческая… что война – это прежде всего вопрос вооружения и что сторона, которая сможет усовершенствовать свое оружие быстрее, – это сторона, которая, скорее всего, и выиграет войну».

Несмотря на этот трюизм, англичане и французы настолько не были расположены мыслить по-научному, что между 1919 и 1939 гг. было сделано очень мало для того, чтобы формировать их армии следуя этой простой истине. В 1940 г. результатом этого стали Дюнкерк и падение Франции.

Даже если бы британцы обладали небольшой качественной армией в треть от того количества, которое было отправлено во Францию, была бы вероятность не получить никакого Дюнкерка и были бы неплохие возможности устроить немцам Седан. (Автор имеет в виду окружение и капитуляцию французской армии Наполеона III в районе Седана в 1870 г. – Ред.) Но если бы у британцев была более крупная армия, в несколько раз превышающая ту, что они высадили, разгром во Франции можно было бы оттянуть, но маловероятно, что его можно было предотвратить в принципе^[3].

Причина этого отсутствия предвидения состояла в том, что между двумя войнами развитие французской и британской военной мощи было ненаучным: 1) потому что не было понято, что война в западной цивилизации эндемична; и 2) так как, очевидно, французский и английский Генеральные штабы забыли о том, что на протяжении всей истории эволюция вооружений подчинялась закону, который я назову законом военного развития.

Общеизвестно, что человек находится под влиянием своего окружения и что если бы он сознательно не стал к нему приспосабливаться, то оно приспособило бы его под себя без его на то ведома. Это понятие обобщено в законе эволюции, который, попросту говоря, означает, что тем, кто быстрее и идеальнее приспосабливается к материальным, интеллектуальным, моральным и физическим переменам, легче выжить. То же самое применимо к истории военных организаций, являющихся коллективными формациями: цивилизация – это их окружение, и армии обязаны приспосабливаться к ее изменяющимся фазам, чтобы оставаться готовыми к войне^[4].

Когда цивилизация больше зависела от грабежа соседей, нежели от торговли, как это происходило во времена Средневековья, когда дорог мало и к тому же они были не пригодны для колесного транспорта, военная мощь зиждилась на коннице. Когда эту эпоху сменила более стабильная сельскохозяйственная эра, доминирующим родом войск стала пехота. Наконец, после прихода индустриальной революции, когда производство росло и росло и было основано на научных знаниях и изобретательстве, стало заранее известно, что для того, чтобы выжить в войне, армии должны следовать примеру и становиться все более и более механизированными. Но этого с ними не произошло по причине летаргии и рутины.

Из этого закона можно вывести принцип, который я буду именовать постоянным тактическим фактором, суть которого в следующем: всякое повышение мощи оружия нацелено на уменьшение опасности для одной стороны с увеличением такой опасности для другой. Поэтому любое усовершенствование вооружений в конечном итоге сталкивается с контрусовершенствованием, которое нейтрализует данное улучшение: эволюционный маятник боевой мощи, медленно или быстро, колеблется от атаки к защите и назад в гармонии с темпами гражданского прогресса; каждый цикл колебаний в измеримой степени исключал опасность. Таким образом, в дни каменного века, когда прогресс просто застыл на месте, развитие оружия тоже было медленным и, можно сказать, соответствовало времени. Сегодня условия изменились диаметрально, ибо гражданский прогресс настолько интенсивен, что существует не только опасность, но и уверенность в том, что никакая армия в мирное время не может полностью чувствовать себя по-современному оснащенной. Это значит, что в военное время эволюция будет исключительно быстрой, и поэтому армия, которая морально лучше подготовлена отвечать тактико-техническим изменениям, будет обладать огромным преимуществом перед всеми другими.

В качестве примера необходимо лишь упомянуть удивительные германские кампании, которые предшествовали вторжению в Россию в 1941 г. Они были выиграны не массовыми армиями, а, напротив, сравнительно малыми силами высокомобильных, обладающих большой ударной мощью войск. Так, в самой решающей из этих кампаний – а именно против Франции – немцы, оказалось, использовали десять танковых (а также 7 моторизованных. – Ред.) дивизий, и нечего сомневаться в том, что они и стали главной причиной падения Франции. Это отчасти согласуется с незначительным количеством германских потерь в живой силе, которые, как сообщалось, составили 27 074 человека убитыми, 111 034 человека ранеными и 18 384 пропавшими без вести: в целом 156 492 человека, или меньше двух третей (ошибка автора – несколько больше одной трети. – Ред.) от числа британских потерь во время битвы на Сомме в 1916 г. (Всего в битве на Сомме англичане и французы потеряли 794 тыс. убитыми и ранеными (из них англичане 453 тыс., французы 341 тыс.). В кампании же 1940 г. потери союзников были огромными. Только французы потеряли 84 тыс. человек убитыми и 1 млн 547 тыс. пленными. Британские экспедиционные силы потеряли убитыми, пропавшими без вести и пленными свыше 68 тыс. человек, капитулировали и были пленены армии Нидерландов (10 дивизий) и Бельгии (23 дивизии). – Ред.)

От наступления к обороне, а затем обратно в наступление – это нормальный ритм тактического развития, и именно такой ритм всегда оказывал глубочайшее влияние на формирование исторических событий. Как отмечали Куинси Райт и другие авторы, превосходство наступления над обороной оказывало благоприятное воздействие на политическое воссоединение, в то время как превосходство обороны над атакой приводило к политическому расколу. Кроме того, затягивая войну, оборона способствовала увеличению объема разрушений не только физических, но и моральных. И наконец, «важность успеха в войне за выживание государств заставляла повсеместно вводить воинскую дисциплину и организацию во всей цивилизации», пока в конце концов не воцарялось состояние тотальной войны, в котором главный продукт индустрии – это оружие. Когда достигается такое финальное состояние дел, война из средства для завершения становится самим завершением. Ценность выживания становится стоимостью смерти; и морально и политически победитель и побежденный приносят в жертву друг друга на том же самом алтаре, взывая к одному и тому же богу.

Глава 2 Век героизма

Когда мы оглядываемся назад на военное дело Запада, на то, каким оно было до создания огнестрельного оружия, из всех отличий наиболее сильно выделяется превосходство доблести над хитростью. Доблесть вершила историю Европы: ее символы – копье и меч, а не лук и стрела, как в Азии.

Ведут людей храбрейшие, а не хитрейшие, и в битве доминирует скорее их пример, нежели мастерство. Битва – это изначально состязание между мужами, нежели между умами. Типичный герой – это копьеносец Ахилл, а не лучник Парис. Психологически arme blanche (холодное оружие) главенствует над метательным, и, по мере смены одного поколения другим, из этого доминирования проистекает западный идеализм и, наконец, реализм, когда Парис получает свою долю признания.

С одной стороны, мы имеем религию меча, а с другой – политику лука: аристократия и демократия; качество и количество; замок и город; воин и торговец; и много других антагонистических ассоциаций связаны с этими двумя видами оружия через моральные ценности, которые они прививают.

Здесь, однако, я намерен ограничить себя рамками влияния вооружений в течение первой половины этой романтической эпохи, то есть от начала классического военного искусства до заката Западной Римской империи. И в связи с длительностью этого периода я смогу не более чем коснуться основных воздействий видов вооружений и военной организации на историю.

Военная история начинается с селения, огражденного частоколом; такое поселение, превращаясь в процессе роста в огражденный стенами город, образует сельскохозяйственный город-государство. Войны между этими городскими сообществами были частыми, и, поскольку города из-за своих стен были практически неуязвимыми, военное искусство этой эпохи сосредоточилось на нападениях на источники пищи и их защите. На деле победившая сторона в буквальном смысле «собирала урожай», поэтому ведение боевых действий было ограничено несколькими месяцами в течение каждого года, боевые действия зимой почти не велись.

На этом этапе развития военного искусства армии состояли из городских налогоплательщиков, и их обучение поневоле должно было быть упрощенным до предела. Исходя из этого, таковой же должна была быть и тактика их действий; и самым простым из тактических построений была фаланга гоплитов – глубокий линейный строй тяжелой пехоты, вооруженной щитами и копьями. Для вступления в бой с противником этот строй двигался прямо вперед одной компактной массой. Атака, таким образом, выполнялась обеими сторонами в одинаковой манере и была скорее проверкой стойкости, нежели мастерства. Так греки бились с греками до самой битвы с персами при Марафоне в 490 г. до н. э., после которой развилось некоторое подобие тактического искусства.

Такая манера военных действий была доведена до совершенства спартанцами, которые основали свое государство на базе армии. По закону солдат-гражданин должен был «победить или умереть». Война для него была праздником, а битва – состязанием в храбрости. Место в переднем ряду было почетным, как провозглашает Тиртей (греческий поэт VII в. до н. э. Согласно античному преданию, Тиртей был хромым учителем, которого афиняне послали на подмогу спартанцам, когда те находились в тяжелом положении во время Второй Мессенской войны. Тиртей так воодушевил спартанцев своими стихами, что они ринулись в бой и одержали победу. – Пер.) в одной из своих военных песен: «Воистину почетна смерть в переднем ряду в бою, когда храбрец падает, сражаясь за свою страну».

Каждого спартанского воина сопровождал оруженосец, потому что защитное вооружение гоплита весило около 72 фунтов (около 32 кг) и в походе такой оруженосец-илот нес доспехи хозяина. В битве при Платеях в 479 г. до н. э. и других глубина фаланги составляла 8—12 шеренг. Для сохранения строя воинам задавали темп флейтисты.

В этих церемониальных битвах тактическое искусство сводилось к удару копейщиков (в ближнем бою гоплиты сражались коротким мечом. – Ред.), и оно оставалось таким, пока к фаланге не была добавлена легкая пехота. И можно было не сомневаться, что это было бы сделано с самого начала, если бы не религиозное поклонение перед доблестью. И, несмотря на это, даже в эпоху Пелопоннесской войны (431–404 до н. э.), кроме как среди некоторых северных полугреческих племен, легкая пехота была презираема (поскольку набиралась легкая пехота из беднейших граждан. – Ред.). Тем не менее в 426 г. до н. э. афиняне были разбиты легкой пехотой Этолии, которая, отказавшись от ближнего боя, разгромила фалангу, поражая ее на расстоянии дротиками^[5].

Под давлением обстоятельств такое изменение тактики было, однако, неизбежным, поскольку на рубеже V и IV вв. до н. э. афинский полководец Ификрат создал настоящий новый род войск – легкую пехоту, которую назвали пелтастами, и обучил их быстрому передвижению. Они носили простеганную (из нескольких слоев холста) или из толстой кожи куртку-безрукавку, имели легкий кожаный щит и были вооружены дротиками и длинным мечом. В 390 г. до н. э. они доказали свою ценность, разбив спартанскую мору (батальон) (мора – спартанское воинское подразделение тяжеловооруженной пехоты. В разное время численность моры составляла от 600 до 900 гоплитов. Командовал морой полемарх. – Пер.). (При Лехее в 390 г. до н. э. спартанцы имели около 600 гоплитов, которым позже пришел на помощь отряд всадников. Пелтасты Ификрата уничтожили около 250 спартанцев, остальные в панике (!) бежали или уплыли, бросившись в море. – Ред.)

Странно, что афиняне, меркантильный народ, были так медлительны в создании этого важного рода войск, ибо их хитроумие равнялось их доблести. К тому же они уже давно содержали высокоэффективный контингент лучников, базирующихся на кораблях; эти лучники набирались не из богатых граждан, а именно из тех, кто не мог позволить себе приобрести доспехи гоплита (не говоря уже об экипировке всадника). В Пелопоннесскую войну эти лучники так эффективно использовались во время морских набегов на Спарту, что, согласно Фукидиду, чтобы противостоять им, «спартанцы предприняли необычные шаги по привлечению четырехсот всадников и отряда лучников».

Когда в течение двух первых десятилетий V столетия до н. э. начались персидские вторжения в Грецию, сначала под руководством Дария I Гистаспа (правил в 522–486 гг. до н. э.), а потом Ксеркса (правил в 486–465 гг. до н. э.), единственными настоящими воинами-кавалеристами в Греции были фессалийцы. Они не сыграли существенной роли в этих войнах, поскольку персидская кавалерия полностью их превосходила.

Несмотря на гористый рельеф своей страны, странно, что греки были столь закоснелыми в использовании и развитии этого рода войск, ведь еще за двадцать с лишним лет до первого крупного боя с персами (имеется в виду Марафонская битва в 490 г. до н. э. – Ред.), в 511 г. до н. э., спартанцы на своем опыте прочувствовали значимость этого рода войск, потому что они потерпели поражение от фессалийской конницы неподалеку от Афин. По Дельбрюку (1848–1929, немецкий военный историк, автор «Истории военного искусства в рамках политической истории в 7 томах». – Ред.), «весь ход Персидских (Греко-персидских. – Ред.) войн определялся страхом греков перед персидской конницей».

На что следует обратить внимание в этом кратком описании греческого военного искусства, так это на то, что вооружение изменялось и совершенствовалось вынужденно, поскольку повсеместно доблесть смотрела на изобретательность с презрением. Только в технике и тактике осадного дела, которая за первую половину Классической эпохи мало усовершенствовалась в сравнении с описанной в Книге пророка Иезекииля, мы обнаружим свободу, предоставленную воображению. Так, при осаде Платей в 429 г. до н. э. платейцы использовали зажигательные стрелы для уничтожения осадной техники врага, при осаде Делии (Делиума) в Сицилии была произведена газовая атака с помощью серного дыма^[6], а в 413 г. во время обороны Сиракуз жители, похоже, защищали свои стены при помощи жидких горючих смесей.

Если бы ум солдата не был так катастрофически задавлен доблестью, Спарта посредством рационального улучшения оружия и тактической организации могла бы изменить ход истории^[7]. Вместо этого данная задача была оставлена малому, ранее малоизвестному и полуварварскому народу, руководимому двумя царями небывалой доблести и ума. Этими царями были Филипп II Македонский и его сын – Александр Великий.

Хотя похоже, что Дионисий I (ок. 432–367 до н. э.), тиран Сиракуз с 406 г. до н. э., первым среди греков создал комбинированное войско, это было не ранее того момента, когда его современник, Филипп II Македонский (ок. 382–336 до н. э., царь Македонии с 359 г. до н. э. – Ред.) принялся создавать такую же, первую научно организованную армию на Европейском континенте.

Выполненное им является выдающимся примером того, что история, как говорил Карлейль, «в глубине своей – это история великих людей», поскольку Македония, бедная страна, была населена главным образом крестьянами и пастухами, и ее прослойка состоятельных людей была слишком мала для того, чтобы снарядить много гоплитов. Обреченный на отсутствие большого количества людской силы, Филипп вместо этого сделал ставку на качество. Его первым шагом было создание небольшой постоянной армии из его собственных подданных. (Сказать, что это была небольшая армия, нельзя. Македония, с ее населением ок. 500 тыс., при Филиппе II имела армию из 30 тыс. пехоты, набиравшейся из крестьян, и 3 тыс. конницы, которая комплектовалась из землевладельческой знати. В то же время раздробленная Греция, имевшая 3–4 млн населения, не смогла противостоять единой монархической Македонии. – Ред.) С такой армией его уже не связывало правило ведения военных действий только в летнее время, и так, хронологически по крайней мере, он мог вести тотальную войну, то есть круглый год. Также его армия была полностью новым инструментом, поскольку, хотя ее составляющие мало отличались от используемых повсеместно, Филипп научно совместил их в единую военную силу.

Он преобразовал фалангу на новой тактической основе. Из ударной силы он превратил ее в сдерживающую силу и частично или полностью вооружил своих гоплитов сарисами, копьями длиной, возможно, до 13 футов (ок. 4 м. – Пер.)^[8], которые были, следовательно, в два раза длинней обычных копий тяжелой пехоты. Это повысило количество наконечников копий, которые фаланга могла выставить перед собой по фронту. Следовательно, это значительно увеличило ее способность сопротивляться и давить, хотя и сделало македонскую фалангу менее подвижной, что, однако, имело малое значение, поскольку от фаланги не требовалось атаковать на бегу.

Принципами, на которых основывалась традиционная фаланга, были: 1) глубина для придания ей мощи; и 2) длина для получения возможности охватить противника. Второй из этих принципов Филипп пересмотрел, поскольку он ясно видел слабости построения фаланги. Ими были: трудность удержания строя в движении и то, что смешение рядов есть смертельный враг фаланги^[9]; невозможность быстрого перестроения строем во фланг или преследования в строю; уязвимость флангов к атакам, особенно кавалерийским.

Для избавления от этих слабостей Филипп размещал справа от фаланги свою тяжелую конницу, сделав ее ударным, или атакующим, крылом. Вспомогательную конницу македонский царь помещал у левого фланга фаланги, сделав ее защитным крылом. В промежутке между правым флангом фаланги и тяжелой конницей он размещал новый вид солдат, гипаспистов (средняя пехота, походили на греческих пелтастов, но не имели дротиков; в составе гипаспистов были аргираспиды (отборная часть), имевшие окованные серебром щиты. – Ред.), для защиты левого фланга кавалерии при ее движении вперед, и с такой же целью он ставил легкую пехоту справа от кавалерии. Все построение в целом, таким образом, подходило и для атаки, и для обороны. В то время как крылья были высокоподвижными, центр был тверд как скала.

Тяжелая кавалерия (гетеры или гетайры – «товарищи») набиралась из числа македонской аристократии и вооружалась мечом и ксистоном, коротким кавалерийским копьем, пригодным и для метания, и для удара. Воины имели щит и были одеты в тяжелую броню. Они являлись первой настоящей тяжелой кавалерией Европы. Они были предшественниками кавалеристов-катафрактов более поздней эпохи и далекими прародителями средневековых рыцарей. Вспомогательная кавалерия набиралась главным образом в Фессалии и была экипирована и вооружена сходным образом с гетерами.

Гипасписты (щитоносцы), названные так по греческому наименованию (aspis) их больших щитов, образовали постоянные отряды элитной пехоты и личной гвардии. Они были особенно полезны в войне в горах, при форсировании рек и для поддержки кавалерии.

Легкие пехотинцы были пращниками, лучниками и метателями дротиков. Кроме того, Филипп создал полноценный осадный парк из катапульт (метали тяжелые (150–480 кг) камни на 250–400 м, камни весом до 30 кг и стрелы – до 850 м), баллист (палинтонов) (метали камни (до 30 кг), тяжелые стрелы, окованные железом бревна (до 3,5 м), бочки с горящей смолой и т. п. на 400–800 м, а стрелы до 1000 м) и таранов – ценные орудия в эпоху городов, огражденных стенами.

В целом армия Филиппа II была своего рода движущейся крепостью. Задачей фаланги было создание непоколебимой линии обороны, которую она должна была держать до момента атаки тяжелой кавалерии. Также ее целью было силой своего удара разорвать строй противника. Конницу врага фаланга, как правило, не атаковала. Это было задачей вспомогательной конницы, так же как и атака противника во фланг.

Сын Филиппа II, абсолютный гений Александр Великий (р. 356 до н. э., правил в 336–323 гг. до н. э. – Ред.) выполнил поставленную задачу за двенадцать переполненных событиями лет. Как государственный деятель и военачальник, он возвышается над своей эпохой и занимает уникальное положение до сегодняшнего дня. Он выиграл все битвы, в которых участвовал, и взял все города, которые осаждал. Зимой и летом он шел маршем в том направлении, в котором ему было нужно, равнины, горы и пустыни лежали перед ним. Он знал, как использовать победу политически и стратегически, и знал, как сочетать стратегию с политикой. В целом он был доблестным воином, и для своих людей – образцом доблести и воинского мастерства. И все же без унаследованной им от отца армии он ничего бы не достиг. Впервые в истории прекрасное оружие было совмещено с великим гением, и вместе они преодолевали все препятствия. Дройзен (1808–1884, немецкий историк; наиболее известный труд «История эллинизма», в 2 т., 1836–1843 гг.) назвал его армию «первой известной в истории стратегической единицей» и добавляет, что «она несла сама в себе определенность победы», в том числе благодаря личности самого Александра.

Весной 334 г. до н. э. во главе армии из 30 тысяч пехотинцев и 5 тысяч конников он переправился через Геллеспонт (Дарданеллы) и начал завоевание Азии (вначале была одержана победа на реке Граник, затем были взяты Милет и Галикарнас, зимой 334/333 г. была захвачена почти вся Малая Азия, весной 333 г. до н. э. Киликия. – Ред.), и с тех пор, до поражения Дария III при Гавгамелах в 331 г. до н. э., его обычный боевой порядок войска был следующим (справа налево): легкая пехота (метатели дротиков, пращники, лучники), тяжелая конница (гетеры), гипасписты, фаланга, конница союзников и фессалийская конница.

Конница была главной ударной силой Александра, и в битвах он неизменно лично вел в бои своих гетеров. Из двадцати двух битв, проведенных Александром, исход пятнадцати, по оценке Денисона, решила конница. И Додж, сам кавалерийский военачальник, написал об Александре: «Не был бы Александр одним из величайших военачальников мира, он был бы типичнейшим beau sabreur (лихой рубака. – фр.) в мировой истории».

Сразу же за кавалерией располагались гипасписты и легкая пехота. В отношении последних профессор Тарн отмечал, что до Александра никто не задействовал их серьезно и после него «мы редко слышим о чем-либо выдающемся, совершенном ими в битве». Наиболее высоко среди них оценивались критские лучники.

В сражении фаланга Александра, имевшая 16 шеренг в глубину, играла подчиненную, но важную роль. Ее задачей было удержание армии как единого целого, а в обеспечении собственной безопасности фаланга полагалась на конницу союзников и фессалийскую конницу. Увеличением длины строя фаланга прикрывала от нападения тыл правого крыла, и стойкость и мощь фаланги служили залогом уверенных действий. Как указывают Рюстов и Кехле, «Александр никогда бы и не мечтал воевать с одной фалангой… Она находится в тени на картине, где изображена битва Александра, а правое крыло ярко освещено».

Хотя катапульты и баллисты были главным образом осадными орудиями, в нескольких случаях Александр использовал их в качестве полевой артиллерии. Так, в его ранней Иллирийской кампании он прикрывал отступление своих воинов через реку «всеми видами снарядов из своих машин». При форсировании реки Яксарт (древнее название Сырдарьи) он, наоборот, обстреляв вражеский берег, дал возможность своим войскам переправиться, а при штурме Аорна (на севере современного Пакистана) он использовал свои катапульты как горную артиллерию. При осадах его машины действовали с большой эффективностью, особенно при осаде в 332 г. до н. э. Тира в Финикии, одной из наиболее примечательных осад в истории. Позже, в Индийском походе, Александр организовал понтонный парк.

Столкнувшись после разгрома и гибели Дария III с другой тактической проблемой – не с организованным сопротивлением, но с народными восстаниями, – он разделил свою армию на несколько самостоятельно действовавших отрядов и резко усилил легкую кавалерию, легкую пехоту и лучников. Его малые войны против среднеазиатских скифов и горных племен были проведены с таким же мастерством, что и его великие битвы. Александр никогда не ошибался, подбирая инструмент сообразно материалу, который ему предстояло обработать, и условиям, с которыми ему предстояло столкнуться. (Не все было так гладко, как пишет автор. И в Средней Азии, и в Индии Александр не раз чудом оставался жив, неоднократно был ранен. – Ред.)

Его метод ведения войны был новаторским, потому что Александр руководствовался здравым смыслом. Он, похоже, первым открыл принцип «передвигаться раздельно, но сражаться единым целым». Также он стал первым военачальником в истории Запада, который после большой битвы организовывал преследование противника, и, когда того требовала обстановка, его войска передвигались с ошеломляющей скоростью. Так, при преследовании Дария он прошел маршем 400 миль со средней скоростью 36 миль (58 км) в день, включая остановки, а при оказании помощи гарнизону Мараканды (Самарканда) его колонна прошла 135 миль (217 км) немногим более чем за 32 часа (около 6,8 км в час в среднем, но ведь были и привалы. Идя на помощь своему отряду, погибавшему на реке Политамет (Зеравшан), в 329 г. до н. э. в бою с восставшими согдами во главе со Спитаменом и скифами, македонцы во главе с Александром прошли 280 км за три дня (т. е. 93 с лишним км в день), но не успели. – Ред.). Его целью всегда было нанести поражение армии врага, а не только его коннице, как вошло в обычай впоследствии. Однажды решив атаковать, Александр не прекращал наступления до тех пор, пока его враг не был разбит или уничтожен. Его кампании можно назвать блицкригами.

Хотя армия, которую он оставил своим преемникам, диадохам, была организована так, чтобы сохранить его империю, в их руках она послужила инструментом для разрушения последней. Войны велись теперь не против неорганизованных варваров, но против сходным образом организованных армий, руководимых равными лидерами. Хотя внедрялись технические усовершенствования, тактическое мастерство и мораль упали. Все большее и большее доверие оказывалось наемникам, которые могли быть куплены и проданы, поэтому решающим тактическим фактором начало становиться золото. Сариса существенно удлинилась, а отряды легкой пехоты были упразднены, результатом чего явилась неспособность греков противостоять галлам, когда последние вторглись во Фракию, Македонию и Грецию в 280 г. до н. э. Кроме того, увеличивающиеся надежды возлагались на кавалерию, но во взаимодействии с другими родами войск. На полях сражений появились полевые укрепления, но самым лучшим нововведением было использование в качестве ударной силы слонов.

Это животное, можно сказать, создало тактическую проблему эпохи.

Александр впервые встретился с боевыми слонами в битве при Гавгамелах (331 до н. э.), а затем в сражении с индийским царем Пором на реке Гидасп (современный Джелам, приток реки Инд) в 326 г. до н. э. Здесь македонцы отвлекли внимание индусов и сумели форсировать реку, развернув правый фланг войск Пора, после чего нанесли индусам жестокое поражение (было убито 23 из 34 тысяч, сам Пор раненым взят в плен), 200 слонов не помогли. Все же, видимо, Александр счел слонов сомнительной ценностью на поле боя, поскольку никогда не применял их в битвах (не успел. – Ред.). В отличие от него преемники Александра впоследствии широко применяли слонов. Селевк счел слонов столь ценными, что уступил восточные провинции империи Александра Чандрагупте (кроме того, Чандрагупта получил в жены дочь Селевка. – Ред.) за 500 боевых слонов и с ними выиграл решающую битву при Ипсе в 301 г. до н. э.

Вообще говоря, ужас, внушаемый слонами, был преходящим явлением, опытные воины знали, как с ними бороться. Однако для противника, впервые столкнувшегося с этими гигантами, дело часто заканчивалось плохо. Например, именно благодаря слонам Антиох I впервые справился с галлами. Было записано следующее его высказывание: «Мне стыдно думать, что мы обязаны нашей безопасностью этим 16 животным». В битве при Рафии в 217 г. до н. э. индийские слоны Антиоха III сражались с африканскими слонами Птолемея IV и взяли над ними верх (но битву в итоге Антиох III проиграл. – Ред.) Их последнее серьезное использование имело место при Магнесии в 190 г. до н. э., где слоны Антиоха III, напуганные действиями римлян, так смешали ряды своей армии, что это привело к поражению. У Ганнибала при Заме в 202 г. до н. э. 80 слонов также пользы не принесли (римляне производили сильный шум с помощью труб и рожков, римские метальщики обстреливали животных и погонщиков – слоны не выдержали и повернули назад, внеся замешательство в ряды пехоты и, особенно, конницы).

Одновременно развивались тактические приемы борьбы со слонами. Создавались орудия и средства для повреждения их ног. Наиболее необычное оружие было принято на вооружение жителями Мегар. Они применили против слонов Антигона свиней, обмазанных смолой и подожженных. Для противодействия такой тактике Антигон приказал своим индийским погонщикам слонов всегда держать рядом со слонами свиней, чтобы слоны привыкли к этим «устройствам».

Уровень тактического мастерства понижался как в отношении полевого сражения, так и в отношении ведения осад, несмотря на технические нововведения. Недостаток мастерства ведения осад был главным образом тому виной. Среди преемников Александра Великого один Деметрий заслужил репутацию «грозы городов», все же в 305 г. до н. э. тактически и он потерпел неудачу в ходе крупнейшей своей осады, а именно при осаде Родоса. В течение осады родосцы выпустили 800 зажигательных снарядов, которые уничтожили осадные башни Деметрия. При осаде Фив башня, которую построил Деметрий, была столь тяжела, что потребовалось 2 месяца, чтобы передвинуть ее на 2 фурлонга (400 м. – Пер.).

Акустические устройства для обнаружения подземных подкопов-галерей и контргалерей были известны как минимум в IV столетии до н. э. Полибий описывает одно из них, использовавшееся этолийцами, оборонявшимися при осаде римлянами Амбракии в 189 г. до н. э. Оно состояло из ряда тонких металлических сосудов, чувствительных к малейшим вибрациям.

Войны этого периода оказали примечательное влияние на историю. Большие количества золота и серебра, захваченные Александром в Персидской империи, были в войнах диадохов пущены в оборот для оплодотворения новой цивилизации, известной как эллинистическая, интеллектуальным и коммерческим центром которой была Александрия. Сила золота преобразовывалась через праздность (досуг) в силу мысли, и, поскольку войны шли постоянно, сила мысли обращалась к механизации ведения войн.

Таким образом, дело дошло до того, что прогресс в механике, достигнутый в течение столетия, последовавшего за смертью Александра, оставался непревзойденным в течение почти 2 тысяч лет. Мы располагаем отчетами о машинах, изобретенных Героном (I в. до н. э.), Агесистратом и другими. Последний сообщал, что метательные машины его времени были способны бросить снаряд на расстояние около 800 м. Дионисий, инженер из Александрии, изобрел полибол – скорострельную баллисту, стрелявшую стрелами. А Ктесибий (II–I вв. до н. э.), другой инженер из этого же города, нашел способ для использования энергии сжатого воздуха в «тщательно сработанных цилиндрах» через поршни и рычаги в катапультах и самострелах. В битве при Мантинее в 206 г. до н. э. тиран Спарты Маханид наступал с большим числом «повозок, несущих полевые метательные машины и дротики для катапульт», но Филопемен, стратег и гиппарх (начальник конницы) Ахейского союза, видя, что план врага состоит в том, чтобы, «обрушив залпы из катапульт на фланги, смешать ряды, разрушить строй», бросил вперед конницу и атаковал метательные машины.

Так доблесть дополнялась техникой, когда на Западе поднялись люди, лучше эллинистических греков знавшие, как сочетать первое со вторым. Эти люди вышли из города под названием Рим, чтобы целиком сжать культурный урожай, посеянный Александром и его гетерами.

Римляне были народом с высокоразвитым чувством патриотизма и с готовностью подчинялись государству. Те, кто принадлежал к одному из кланов семей-основоположников, были римскими крестьянами, и их наиболее важной обязанностью была военная служба, поскольку только они имели право носить оружие. Они образовали «вооруженный копьями отряд воинов, на который было призвано благословение Марса». И поскольку служба во время войны была единственным путем к гражданским почестям, эти люди доблести, как военная каста, формировали характер римского народа. Тит Ливий (59 до н. э. – 17 н. э., римский историк, автор «Римской истории от основания города». – Ред.) писал о своих соотечественниках: «Для этого воинственного народа жизнью была битва, а религией – героизм».

В римской армии военной единицей был легион, или «собрание кланов, ополчение»; первоначально это была фаланга, вооруженная в старом дорийском стиле. В ранние дни легион составляли 4200 воинов, построенные в восемь рядов. Первые шесть рядов составляли гоплиты, а последние два – велиты (легковооруженные). На флангах располагались два отряда (эскадрона) конницы, по 150 человек каждый. Как и у греческой фаланги, основным тактическим принципом легиона был удар. Резервного подразделения у легиона не было, и преследование врага было затруднительным.

Эта примитивная организация была полностью революционизирована в IV столетии до н. э., как некоторые предполагают, Марком Фурием Камиллом, наиболее прославившимся римским военачальником эпохи Галльских войн (391–360 до н. э.). Это выглядит вполне вероятным, так как в этих войнах римлянам противостояла армия нового типа – кельтская фаланга меченосцев.

Легион старого типа (фаланга) был разделен на три линии боевого порядка, расположенные в глубину. Воины, находившиеся в этих линиях, известны как гастаты, принципы и триарии. Эти солдаты получали жалованье и были приписаны к своим категориям в соответствии с возрастом, гастаты были самыми молодыми солдатами, а триарии – ветеранами. Все эти категории были организованы в роты (манипулы). Манипулы из первых двух категорий воинов насчитывали по 120 человек, а из триариев – по 60. Когорта состояла из манипул каждого класса (по одной), также в нее входило 120 велитов и один эскадрон (турма) конницы числом 30 человек: всего 450 солдат. Десять когорт составляли легион. В боевом строю манипулы располагались в шахматном порядке, так что вторая линия перекрывала интервалы в строю первой линии, аналогично располагалась третья линия по отношению ко второй. Кавалерия, десять турм, образовывала крыло (алу).

Вооружение легиона полностью описано Полибием (ок. 200 – ок. 120 до н. э., древнегреческий историк. – Ред.) в разделах 22–25 его «Второй книги». Велиты несли меч, копье и щит (парму) 3 футов (около 90 см) в диаметре. Копье предназначалось для метания и имело такой тонкий наконечник, что, будучи однажды брошенным в цель (наконечник гнулся), было уже бесполезным, попав в руки врага.

Гастаты имели большой щит (скутум), по форме напоминавший половину цилиндра. Он был 2 футов 6 дюймов в ширину и 4 футов в высоту (76 × 120 см) и был сделан из двух слоев дерева, склеенных между собой, обтянутых кожей и окованных железом. Эти солдаты вооружались коротким колющим мечом (гладиусом) и двумя особыми тяжелыми метательными копьями (пилумами) и носили бронзовый шлем, украшенный перьями, и бронзовый нагрудник (пектораль) или, если они могли себе его позволить, доспех (лорика). Принципы и триарии были вооружены сходным образом, кроме того, что вместо пилумов (пил) они были вооружены длинными копьями (хаста).

Кавалеристы, может показаться, были полностью заброшены, поскольку даже в начале Пунических войн у них не было серьезных доспехов: щиты их были из кожи, а мечи и копья низкого качества. Часто они предпочитали сражаться в пешем порядке.

Коллективное ведение боя уступало в предпочтении одиночным схваткам. Один мощный удар фаланги уступил место серии ударов в быстрой последовательности. Также была введена обязательная процедура возведения укрепленного лагеря, даже если остановка в нем делалась всего на одну ночь. Старые методы поддержания дисциплины, всегда жесткие, остались неизменными, были продолжены упражнения и обучение.

Оглядываясь назад на всю картину в целом, Вегеций (конец IV – начало V в., римский военный теоретик и историк. Автор трактата о военном деле. – Ред.) в IV в. н. э. писал: «Мы видим, что римский народ завоевал мир не чем иным, как военными упражнениями», и Иосиф Флавий (37 – после 100, еврейский историк на службе у римлян. Первоначально военачальник восставших евреев в Галилее (Северный Израиль) во время Иудейской войны (66–73). В 68 г. был взят в плен, отпущен на свободу императором Веспасианом и стал проримским деятелем (жил в Риме). – Ред.) описывает военные упражнения римлян как бескровные битвы, а битвы – как кровавые упражнения.

Тактически эти изменения были радикальными. Ближний бой и бой на дистанции сочетались между собой; начали выделяться резервные силы, а атака и оборона стали более тесно сплетенными. Рассматривая легион, составленный из манипул, Моммзен (1817–1903, немецкий историк. – Ред.) писал: «Римское сочетание тяжелого дротика и меча произвело результат, сходный с… тем, что был достигнут в современном военном деле при введении штыка и ружей: залп дротиков готовил почву для работы мечом точно таким же образом, как в наши дни залп ружейного огня предшествует штыковой атаке. Наконец, тщательно продуманная система оборудования лагеря позволяла римлянам сочетать преимущества оборонительной и наступательной войны и уклоняться или давать бой, сообразуясь с обстоятельствами, и в последнем случае биться под прикрытием своего вала так же, как за стенами крепости, – римляне, как гласит римское же изречение, побеждают, оставаясь неподвижными».

С этой могучей боевой машиной Рим завоевал сначала Италию, затем Карфаген, а затем Македонию. Первая задача была выполнена в ходе трех Самнитских войн (343–341, 327–304, 298–290 до н. э.) и войны с Пирром, царем Эпира (280–275 до н. э.); вторая задача была решена в ходе первых двух Пунических войн (264–241 и 218–201 до н. э.), и третья – в ходе трех Македонских войн (215–205, 200–197, 171–168 до н. э.), после чего Рим в 146 г. до н. э. полностью уничтожил Карфаген.

В войне против Пирра легион впервые повстречался в бою с греческой фалангой и в конце концов взял над ней верх. Как указывает профессор Тарн, «при определенных условиях – „правильной“ битве на ровной поверхности, при том, чтобы Пирр или Александр защищали фланги, поздняя фаланга разгромила бы и легион, и все, что угодно, но построение, которое может сражаться только при определенных условиях, перестало приносить пользу».

Карфагенская армия также основывала свое построение на принципе фаланги. В ходе Первой Пунической войны римляне добились господства на море, а в ходе Второй войны им пришлось с предельным напряжением сил сражаться с карфагенской армией под руководством Ганнибала.

То, чего добился этот великий полководец, то, чего он достиг, само по себе замечательно, принимая во внимание тот факт, что его армия состояла главным образом из наемников, привлеченных из числа представителей многих народов, всех со своим собственным оружием – мечами, копьями, кистенями, луками и т. д., – объединенных в подразделения не на научной основе. Его наиболее полезными легкими пехотинцами были балеарские пращники, которые несли две пращи – одну для стрельбы на дальние дистанции, другую – для ближнего боя. Ударным родом войск Ганнибала была, однако, его конница, которой, более чем любому другому роду войск, он был обязан своей великой победой при Каннах в 216 г. до н. э.

После этой битвы Ганнибал искал способ соблазнить римлян принять бой на открытой местности, где он мог бы снова добиться победы, используя свою конницу. Но они усвоили урок и держались поближе к горам. Полибий проницательно замечает: «Я думаю, что причина выбора двумя сторонами своих стратегий, соответственно, в том, что обе стороны видели, что конница Ганнибала была причиной торжества карфагенян и поражения римлян».

Карфагенское построение для битвы было обыкновенно следующим: в центре тяжелая пехота – карфагенская (ливийско-финикийская, ведь Карфаген – колония финикийского города Тир; основан в 814 г. до н. э.), испанская, галльская – с балеарскими пращниками и иногда со слонами впереди. На флангах располагалась карфагенская конница (нумидийцы и другие). Только под руководством гения – такого, как Гамилькар или Ганнибал, – из столь разнородного скопища наемников могло быть выковано надежное орудие войны.

16 лет римляне сражались с этой пестрой армией, и, хотя их доблесть была непревзойденной, а стойкость не имела равных, Сципион Африканский победил Ганнибала при Заме в 202 г. до н. э. только тогда, когда создал и вооружил конницу достойную легиона. Это поражение сломало Карфагену хребет и низвело его до уровня беззащитного торгового города.

И Тит Ливий, и Полибий нашли слова для того, чтобы подчеркнуть влияние и результаты этой решительной битвы. Первый из них, приступив к описанию битвы, написал: «До наступления завтрашней ночи они узнают, кто будет диктовать законы миру – Рим или Карфаген; и не Африка, не Италия, но весь мир будет наградой за победу». И вот слова второго: «Для карфагенян это была борьба за их собственные жизни и суверенитет Ливии (наименование Африки у древних греков (а Полибий грек); название Африка ввели позже римляне (Тит Ливий – римлянин). – Ред.); для римлян – за господство над миром и превосходство».

Власть, как это бывает всегда, вскоре развратила римлян, и с ростом богатства старого образца армия из бюргеров быстро превратилась в армию профессиональную с долгим сроком службы, рекрутами из представителей беднейших классов и жителей провинций. Исконная любовь к своей стране быстро сходила на нет, и на ее место вползал дух стяжательства. Завоевания теперь производились не для защиты или славы Рима, но для еще большего обогащения плутократов и увеличения солдатского жалованья.

В 107 г. до н. э. Марий (ок. 157—86 до н. э.) отменил имущественный ценз при поступлении на службу, и легионы стали полностью «пролетарскими» и профессиональными. Марий реорганизовал деление легиона, который теперь состоял из когорт, каждая когорта включала 5 манипул (в большинстве источников – 3 манипулы до 20 чел. – Ред.). Основная тактическая единица была таким образом увеличена с 120 до 600 солдат, и, поскольку в легионе было десять когорт, обычно четыре в первой линии, три во второй и три в третьей (было также принято построение когорт в две линии. – Ред.), численность личного состава легиона увеличилась с 4200 до 6 тысяч человек. Собственная кавалерия легионов была упразднена, ее место заняла кавалерия из числа союзников, или вспомогательная (auxilia). Постепенно интервалы между когортами уменьшались, пока, в общем и целом, не было восстановлено построение в виде фаланги.

По мере ухудшения солдат как класса увеличивалось жалованье. Алчность приходила на смену чести. Армии все более и более стали принадлежать полководцам, платившим жалованье; но также, по мере ухудшения качества рядового состава, увеличивалась необходимость в хороших военачальниках.

Так, старая система милиции (ополчения) уступила место профессиональной армии и, как мы вскоре увидим, высокомеханизированной военной силе; инженерному искусству, искусству фортификации и осадному мастерству, которые развивались быстрыми темпами.

Такие армии требовали высокообразованных и знающих военачальников, и, когда они имелись, успех был обеспечен. Моммзен говорил об армии Юлия Цезаря: «Возможно, никогда более не было армии более похожей на то, какой должна быть армия». Тем не менее такая военная машина несла в себе семена собственного уничтожения, и с этим – уничтожения и той империи, которой она принадлежала.

Точный состав и структура легиона в дни Цезаря неизвестны, но, возможно, они были близки к тому, что оставил Марий. (Численность легиона при Цезаре колебалась от 3 тыс. до 4500 чел. Вырос обоз легиона (500 мулов), который возил лагерные принадлежности и утварь. Каждый легион имел 200–300 всадников (из наемников), а также «артиллерию» – 55 карабаллист, которые метали тяжелые стрелы, 10 онагров и катапульт для метания тяжелых камней. – Ред.) Оружие и доспехи изменились мало, увеличилась численность легких пехотинцев, пращников и лучников.

Наиболее замечательным нововведением было усиление кавалерии, метательных машин и инженерного корпуса. Первое было вызвано в большей части встречей с нумидийцами и другими иностранными конниками; второе и третье имели место вследствие войн с греками и карфагенянами, а также контактов с инженерами в Александрии.

Здесь я могу привести только несколько примеров радикальных изменений в сторону «войны машин», но их достаточно для того, чтобы наглядно показать происходившее.

В 53 г. до н. э. при осаде Аварика (ныне Бурж, Франция) Цезарь, очевидно, применил некий вид скорострельного орудия. В кампании против белловаков (племя, жившее близ современного Бове) мы имеем достоверные сведения о применении им бомбардировки снарядами на поле боя. Построив гать через болото, он «провел через нее свое войско и вскоре достиг ровной площадки на вершине горы, которая была укреплена со всех сторон крутыми откосами». С этой позиции, «построив там армию в боевой порядок, он прошел маршем до следующей горы, с которой он мог своими орудиями метать стрелы в гущу врагов».

Мы читаем о схожей операции, когда Цезарь пытался упредить Помпея при Диррахии (современный Дуррес в Албании): его 9-й легион, достигнув вершины холма, стал укрепляться там. При этом Помпей занял соседний холм и начал такой обстрел противника из метательных орудий, что работавшие на холме люди были принуждены бросить работы и отступить.

Мы знаем, что Антоний (Марк Антоний, 83–30 до н. э., римский политический деятель, сподвижник Цезаря; позже сблизился с Клеопатрой и потерпел поражение в борьбе с Октавианом; как и Клеопатра, покончил с собой. – Ред.) в его походе на парфян (36 до н. э.) имел осадный парк из трехсот повозок. Меньшие по размерам полевые метательные орудия (карабаллисты) перевозились на повозках, некоторые из них можно видеть среди скульптур на колонне Траяна, воздвигнутой в Риме в 105–113 гг. Эти полевые орудия, возможно, использовались и за сотню лет до этого. В эти повозки впрягались мулы, и орудия, перевозимые на них, могли вести обстрел поверх голов животных. Согласно Вегецию, каждой когорте была придана одна катапульта, а каждой центурии – одна карабаллиста, для обслуживания этой машины требовалось 11 человек. Таким образом, легион обладал парком из метательных орудий в 60 карабаллист и 10 катапульт, то есть 60 «полевых орудий» и 10 «гаубиц». Это число близко соответствует числу орудий в современной пехотной дивизии. Но, поскольку в легионе редко насчитывалось более 6 тысяч человек, а зачастую меньше, в то время как в современной дивизии число орудий составляет 6 на тысячу человек, в легионе данный показатель был примерно вдвое выше. (Авторская ошибка. Автор ссылается на Вегеция и сообщает, что в одном легионе было 60 карабаллист. Однако в Кн. 2, параграф 25, Вегеций сообщает, что в одном легионе было 55 карабаллист: «In una autem legione quinquaginta quinque carroballistae esse solent». – Пер.)

Рука об руку с механизацией шел прогресс в фортификации и осадном деле, и в этих отраслях военной науки конкурентов Цезарю не находится. Например, в 52 г. до н. э. при осаде Алезии (в окрестностях современного Дижона, Окс, Франция), как было подсчитано, его люди переместили 2 миллиона куб. м земли из выкопанных ими траншей, а четыре года спустя, при осаде Диррахия (современный Дуррес), был выполнен такой же объем работ. При осаде Массилии (Марсель) в 49 г. до н. э. были задействованы все виды машин, а самая длинная траншея этого периода была выкопана Крассом от моря до моря через «носок» Италии (в 71 г. до н. э. в попытке блокировать армию восставших рабов под руководством Спартака. – Ред.). Она была 15 футов глубиной (около 5 м), 15 футов шириной и 34 мили длиной.

Касаясь инженерного искусства, никогда не следует забывать, что римляне времен Цезаря обязаны своим укрепленным лагерям и дорогам в той же мере, если не больше, чем своим легионам. Лагеря делали их практически неуязвимыми, а дороги давали возможность обрушиваться на врага с неожиданной быстротой.

Тем не менее, хотя механизация войны спасала и облегчала жизнь солдата, она душила инициативу и изгоняла доблесть. Два следствия проистекли из этого факта. Первым следствием была категорическая потребность в высококвалифицированном руководстве, а вторым – варваризация войны.

Цезарь был гением, поэтому он мог превосходно справляться со своей военной машиной. Его способ ведения войны был научным: он всегда целил в решающую точку; он превращал свои укрепленные лагеря в передвижные крепости, он наносил удары по коммуникациям противника, и его планы были такими тонкими, что он неизменно заставлял своих противников теряться в догадках. Еще он был необычайно жесток: его кампании были большими казнями, а битвы – беспощадными массовыми убийствами.

Эпоха доблести, а с ней и галантности увядала. Полибий замечал это уже в свои дни, ссылаясь на разрушение городов и опустошение земель, он указывал, что в столетие после Александра греческие методы ведения войны были намного гуманнее, чем римские. Далее он комментирует с необычайной проницательностью: «Уничтожение того, ради чего и ведется война, выглядит актом безумия, причем очень жестокого вида безумия».

Когда затихли гражданские войны, возвестившие об окончательном уничтожении Римской республики, Август, первый из императоров (р. 63 до н. э., император в 27 г. до н. э. – 14 г. н. э.), реорганизовал армию на три класса: легионы, auxilia (вспомогательные части) и преторианскую гвардию. Первые набирались из римских граждан, хотя к этому времени миллионы из них уже были иностранного происхождения, вторые набирались из переписанных неграждан, главным образом это были лучники и кавалерия, и третьи представляли собой корпус элитной стражи, всего 10 когорт (по другим данным, 12–14 когорт. – Ред.), каждая численностью 1000 человек. После 70 г. н. э. набор армии в Италии практически сошел на нет, тем не менее для службы в легионах все еще требовалось наличие гражданства.

Вкратце то, что организовал Август, было военным государством во главе с ним самим в должности Верховного главнокомандующего. С того времени присяга солдата адресовалась императору, а не военачальнику.

Проблемой, стоявшей перед Августом и его преемниками до 250 г. н. э., была безопасность империи. По этому требовались уже не могучие полевые армии, а пограничные гарнизоны. Чтобы выполнить требования времени, он содержал армию в виде 25 легионов и вспомогательных частей такой же, если не большей численности; всего около 380 тысяч солдат. Эти войска он распределил по 25 пограничным группам, каждая из которых базировалась в мощном военном лагере, называвшемся castellum. Кроме того, границы укреплялись, а лагеря-базы связывались между собой дорогами. Поскольку целью легионов теперь были не столько наступательные войны, сколько поддержание мира, старая римская доблесть, основанная на патриотизме ли или на стяжательстве, быстро увядала.

Это изменение моральных ценностей имело два последствия. Первое – возникновение пацифизма через потерю страха, а второе – установление самой пагубной формы милитаризма через зависимость императора от своей армии.

Социальные условия, к которым вело первое, хорошо описаны Петронием, писателем времен Нерона, в его «Сатириконе», примером чего является данная цитата:

«Алчность к деньгам все изменила. В прежние времена, когда царствовала нагая добродетель, цвели благородные искусства, и люди соревновались друг с другом, чтобы ничто полезное не осталось скрытым от будущих поколений…

…Мы же, погрязшие в вине и разврате, не можем даже завещанного предками искусства изучить; нападая на старину, мы учимся и учим только пороку… Не удивляйся упадку живописи: людям ныне груды золота приятнее творений какого-нибудь сумасшедшего грека Апеллеса или Фидия»^[10].

К 175 г. плесень миролюбия так въелась в римскую доблесть, что греческий писатель Элий Аристид с одобрением описывал современные нравы следующим образом: «Сейчас весь мир празднует и, отложив в сторону древние стальные доспехи, обратился к свободе украшений и всяческих удовольствий. Города отбросили свои старые распри и заняты простой конкуренцией, каждый стремится стать более приятным и красивым. Повсюду игровые площадки, фонтаны, галереи, храмы, мастерские, школы. Используя метафору из медицины, мир, больной от созидания, вернул свое здоровье… Чтобы быть в безопасности, достаточно быть римлянином…»

Прямым влиянием этого пацифизма на легионы и, в особенности, на преторианскую гвардию было то, что чем меньше и меньше в армию записывалось граждан, тем больше и больше надо было привлекать на службу варваров из-за границ империи, и они были людьми войны, но не людьми мира. Состав вновь прибывающих на службу постепенно делал армию неримской, и воины этой армии были теми, кто возводил на престол императоров и низвергал их. Так и пришло к тому, что пацифизм вскармливал милитаризм, а старая римская дисциплина исчезала.

По мере того как это вырождение усиливалось, в 250 г. алеманны (от герм. alle manner – «все люди») и франки вторглись в Галлию. (Одновременно в восточную часть империи начались вторжения готов, скифо-сарматов и других. – Ред.) Так начались вторжения варваров. Поскольку на пограничные укрепления и гарнизоны (250 тысяч пехоты и 110 тысяч кавалерии) уже нельзя было полагаться, Диоклетиан (император в 284–305 гг.) создал полевую армию из 110 тысяч пехотинцев и 46 тысяч конников как резерв главного командования. Количество лучников, пращников и боевых машин увеличилось.

Тем не менее германские (и другие. – Ред.) племена продолжали идти потоком. Временно они сдерживались Валентинианом, который вскоре после того, как стал императором, привлек своего брата Валента в качестве соправителя для управления восточными провинциями, но, сделав так, он невольно открыл ворота через Дунай для крупного вторжения готов (которые в 375 г. были разгромлены гуннами. – Ред.).

Когда Валентиниану сообщили, что готы (под натиском гуннов. – Ред.) просят разрешения пересечь Дунай, он такое разрешение дал, потому что видел в них прекрасных рекрутов для армии. Но, перейдя реку (в 375–376 гг.), они встретили такое плохое обращение, что взбунтовались и начали опустошать Фракию.

Профессор Оман следующим образом описывает вооружение германцев (в данном случае франков. – Ред.): «Рядовые воины имели окованные железом щиты, копья, короткий колющий меч скрамасакс, также длинный рубящий меч спата, а у некоторых была смертоносная франциска, или боевой топор, которая при броске или при ударе ею пробивала римские доспехи и разбивала римский щит».

Манера боя готов, как и гуннов (иногда. – Ред.), и чехов Яна Жижки в XV в., и буров в конце XIX в., была основана на применении укрепления из повозок, или laagers. Также важно, что основным родом войск у готов был большой отряд ударной кавалерии. Не имея осадных машин, они не могли штурмовать города, окруженные стенами (еще в 250 г. готы и скифо-сарматы и др. осадили Филиппополь (современный Пловдив в Болгарии), используя тараны, складные штурмовые лестницы, осадные башни на колесах. Хотя штурм был отражен, город был взят благодаря изменникам. – Ред.), поэтому решающие победы давались с трудом.

Когда опустошалась Фракия, Валент находился в Антиохии (римляне воевали с Сасанидским Ираном). Он сразу же поспешил вернуться в Константинополь (пришлось заключить мир с Сасанидами) и назначил способного военачальника Себастиана командовать войсками, направленными против Фридхигерна и его готов. Зосима рассказывает нам, что, «наблюдая леность и изнеженность трибунов и солдат», Себастиан отобрал из них 2 тысячи самых лучших, ибо «он хорошо знал трудности командования толпой плохо дисциплинированных, распущенных людей и что малое число легче исправить от изнеженности». Подготовив их нужным образом, Себастиан поспешил навстречу врагу.

Из Константинополя, точнее, из Мелантиады в 25 км от города Валент во главе большой армии двинулся к Адрианополю. (Войско Валента прошло Адрианополь, но, узнав, что готы вышли в тыл римлянам, на их коммуникации между Адрианополем и Константинополем, римское войско повернуло назад к Адрианополю. – Ред.) На собранном военном совете (в укрепленном лагере, защищенном палисадом и рвом, близ города) императору советовали подождать подхода войск его племянника Грациана из Галлии. Валент отверг этот совет и, оставив обоз и вьюки у стен Адрианополя, на рассвете 9 августа 378 г. двинул свою армию против готов. Около 2 часов дня, страдая от зноя и жажды в ходе перехода, римская армия увидела телеги готов, расставленные в форме круга. Римляне стали перестраиваться из походного порядка в боевой. В это время легкая пехота римлян самовольно выдвинулась вперед и стала обстреливать табор готов, а заодно увлекла за собой левое крыло конницы, оставившее без прикрытия пехоту (а правое крыло конницы еще не закончило построения). Атака легкой пехоты римлян и конницы левого крыла была готами отражена, а в это время к полю боя подошла готская конница, вызванная Фридхигерном под командой Алатея и Сафракса, которая обрушилась на римлян. «Как молния появилась она с крутых гор и пронеслась в стремительной атаке, сметая все на своем пути» (Аммиан Марцелин. История. Кн. XXXI, 12, 17). Удар готской конницы по оголенному левому крылу римской армии, не успевшей полностью перестроиться из походного порядка в боевой, решил исход боя: началось беспорядочное бегство солдат римской армии и уничтожение их готами. Пало 40 тысяч римских воинов, и в их числе император Валент.

Никогда раньше римляне не терпели столь сокрушительного поражения, даже при Каннах, ибо тогда и много позже их доблесть была непреклонной. «Империя была сотрясена до основания, – пишет профессор Мартин Банг. – Поголовная паника охватила всех, кто носил имя Рима. Мощь и слава Империи, казалось, были втоптаны в пыль ордами варваров… Битва при Адрианополе представляет последний акт величайшей драмы, самой богатой последствиями, которые когда-либо видела история мира». (После разгрома римской армии Валента готы осадили Адрианополь, но взять его не смогли, затем осадили Константинополь, от которого их оттеснила армия нового императора Феодосия. Однако Феодосий был вынужден предоставить готам для поселения Иллирию. – Ред.)

Эта великая битва отчетливо показала: 1) что доблесть осталась первым требованием в атаке и что возврат к варварской силе и энергии неизбежен, если только не будет открыт новый источник воодушевления; и 2) что старая тактика фаланги и легиона стала недостаточной, а поэтому требовались новые тактические приемы.

До того времени при римлянах господствовала пехота, а когда они полагались на ударное оружие, им не стоило слишком опасаться кавалерии до тех пор, пока пехотинцы сохраняли свой боевой строй. Однако возрастающее применение метательных снарядов несло с собой неизбежное ослабление рядов и беспорядок в них. Старую тактику стены из щитов начали заменять «стреляющей линией», а поскольку лучникам и пращникам нелегко совмещать щит с луком или пращой и так как радиус поражения этого оружия был строго ограничен (кроме того, лук можно вычеркнуть из расчетов при сырой погоде), возможности для кавалерийской атаки неуклонно возрастали. Поэтому проблема уже состояла в том, как совместить огневую мощь с безопасностью от кавалерийских наскоков. Как мы увидим в следующей главе, эта проблема была окончательно решена лишь в середине XIX столетия (но уже в XVIII – начале XIX в. атаки конницы чаще успешно отбивались пехотой, построенной в каре. – Ред.).

Когда через 32 года после этого, во многом переломного сражения (хотя римляне после него не раз разбивали готов. – Ред.) Аларих и его готы грабили Рим, святой Августин был епископом в Гиппоне-Регии (современный г. Аннаба) в Нумидии (автор не прав, Гиппон-Регий (совр. Аннаба) находился в провинции Африка, в 60 км от административной границы провинции Нумидия. – Ред.), и, потрясенный этой новостью, «охваченный ревностью к дому Господнему», как говорит он, он написал величайший труд – «О Граде Божьем». Таково было это новое вдохновение, что через долгие века волнений и хаоса ему суждено было обновить доблесть в Век рыцарства.

Глава 3 Век рыцарства

Вторжения варваров в римский мир так же глубоко повлияли на ход истории, как и различия между латинской и греческой цивилизациями. Поскольку в Западной империи эти вторжения привели к исчезновению римского легиона, а с ним и языческого режима, который он поддерживал, там в результате были вынуждены строить латинскую церковь на варварстве. (Еще в 313 г. императором Константином (совместно с Лицинием) был издан Миланский эдикт, давший возможность свободно исповедовать христианство, а позже Константин (правил в 306–337 гг.) обеспечил христианству господствующую роль (перед смертью крестился сам). – Ред.) В Восточной империи, так как там не было постоянного военного крушения, языческий порядок (снова ошибка автора. – Ред.) пережил это время и стал христианским. В одной империи при исчезновении прежней военной организации воином владел героизм в своей самой примитивной форме. В другой при значительном усовершенствовании военной организации был спрос на интеллект полководца. В результате в то время, как на Западе тактика и вооружение ухудшились, на Востоке они были улучшены, пока не достигли совершенства, к которому вновь подошли лишь в XIX в. (определенное преувеличение автора. – Ред.).

На Западе вторжения варваров, вынуждая римлян перейти к тактике мобильной обороны, привели к замене пехоты на кавалерию. К середине V в. легион исчез, единственным оперативным родом войск стала конница. Так дошло до того, что меч и копье римской пехоты уступили место дротику и луку. В битве при Шалоне (на Каталаунских полях, 451 г.) между римлянами и их союзниками под общим командованием Аэция (на стороне римлян сражались вестготы во главе с Теодорихом, бургунды, франки, аланы и др.) против гуннских орд Аттилы (на стороне гуннов сражались также остготы, гепиды и др.) конные лучники и копейщики сражались с обеих сторон, а пехота играла второстепенную роль, годясь больше для боев в залесенной и на пересеченной местности. Доспехи в это время надевали редко, отчасти из-за их дороговизны, отчасти из-за снижения мастерства делавших их ремесленников, но главным образом из-за того, что римские пластинчатые латы снижали подвижность воина. Когда настоящие доспехи (металлические, а не кожаные или стеганые) вновь появились в VI в., они имели вид мужской рубашки (кольчуги с рукавами до локтя и подолом до середины бедра), которая была легче и удобнее, чем пластинчатые латы римского типа.

На Западе к этому времени, как отмечает Лики, «было бы трудно придумать более ужасающую картину общества, чем та, что представляет „История франков“ Григория Турского (ок. 540 – ок. 594, с 573 г. епископ Тура в Галлии, описал исторические события до 591 г. – Ред.), но эти длинные серии возмутительных преступлений, пересказанные с потрясающим спокойствием, то и дело перемежаются повествованиями о царях, царицах, священниках, которые посреди этого дезорганизованного общества делали облегчение жизни бедных главной целью своего существования».

И вот в такой противоречивой совместимости – суть практического христианства – дала корни новая эпоха, разделившаяся на два дополняющих друг друга, но все же антагонистических побега. Первым была церковь Христа, в которой люди, ныне погруженные в пучину страха и беспомощные, не имея идеала, на который можно было бы опереться, обнаружили вдруг новую моральную цель в своей жизни. Вторым стал новый общественный порядок, созданный феодализмом, обеспечившим безопасность, в котором эта цель могла дать свои плоды. Но так как церковь была «министерством вечности», а государство представлялось не более чем временным явлением, отсюда следовало, что полное религиозное господство могло стать возможным лишь тогда, когда война, как, впрочем, и мир, осуществлялась согласно учениям церкви.

Из этого поиска господства возникла средневековая концепция войны как испытания сражением, в котором церковь выступала от имени Бога. Война не запрещалась, не делалось попыток запретить ее, потому что она была признана частью самой человеческой природы, плодом первородного греха. Поэтому война могла быть лишь ограничена или уменьшена через христианизацию – облагораживание – воина и ограничение ее продолжительности.

Так война учит человека храбро сражаться и умирать, война – это школа героизма; таков, однако, был и языческий идеал. Но так как смерть – это врата в вечную жизнь, война также должна быть и школой справедливости, а иначе смерть может привести только к вечному осуждению: таково христианское мировоззрение. Так классический солдат трансформировался в идеализированного христианского рыцаря, «соединяя всю силу и огонь древнего воина с мягкостью и кротостью христианского святого… и, хотя этот идеал, как и все другие, был плодом воображения, не всегда правильно реализовавшегося в жизни, все же он оставался типом и моделью воинственного великолепия, к которому стремились многие поколения; и его смягчающее влияние даже сейчас можно нередко проследить в характере современного джентльмена».

После задачи облагораживания бойца возникала следующая: как ограничить его действия санкциями и правилами. Первым шагом в этом направлении было создание «Мира Господнего» (Pax Dei), о котором поначалу услышали в 990 г. Целью его была защита духовных зданий, священников, паломников, крестьян и женщин, а также скота и сельскохозяйственных орудий и построек от буйств войны. Вторым шагом было «Перемирие с Господом» (Treva Dei), инициированное Синодом в Эльне (близ Перпиньяна) в 1027 г. В соответствии с ним все военные действия приостанавливались начиная с полудня в субботу и до рассвета в понедельник. Позднее это перемирие было удлинено с вечера среды до утра понедельника. Еще позже, в 1095 г. на соборе в Клермоне папа Урбан II – инициатор Крестовых походов – «провозгласил недельное перемирие для всего христианского мира, добавив гарантию безопасности всем, кто может найти убежище у придорожного распятия или у плуга».

Средствами проведения в жизнь этого перемирия были религиозные санкции – отлучение и запрещение причастия, – и, хотя результаты были скромными, санкции эти иногда имели какой-то эффект, потому что в глазах христианского мира они клеймили агрессора как преступника.

Соответствующие ограничения сформировались внутри феодальной системы. Они также имели две формы. Первая состояла в том, что война ограничивалась участием в ней дворянства и велась согласно кодексам чести, а вторая связана с введением выкупа, то есть цены, за которую пленнику даровалась жизнь или свобода, город получал иммунитет от разграбления, а корабль выкупался у тех, кто его захватил. Право выкупа было признано законом. Это не только уменьшило жестокости войны, но и переросло в настоящую торговлю, пока в Италии XV в. надежда получить выкуп свела боевые действия к фарсу.

Эти разнообразные ограничения, а также экономические условия того периода ограничивали тяжелые последствия войны. Причем до такой степени, что в наш век неограниченных разрушений следующие приказы Генриха V – не очень-то мягкосердечного воина – звучат непривычно для наших ушей: «Запрещается солдату быть таким жестоким, чтобы войти в какую-либо комнату или жилище, где находится женщина у детской кровати, чтобы ограбить ее или отобрать какие-либо вещи, ей принадлежащие, либо нанести любой ущерб, в результате которого она или ее ребенок могут заболеть или подвергнуться опасности»; «Запрещается солдату забирать у человека плуг и повозку, лошадь, буйвола или каких-либо других животных, принадлежащих работнику, без уплаты и согласия»; «Запрещается солдату сжигать дома, яблони, груши, ореховые деревья и какие-либо другие плодовые деревья». (Следует напомнить, что король Генрих V (р. 1387, правил в 1413–1422 гг.) был жесток и беспощаден, он возобновил в 1415 г. Столетнюю войну с Францией, разбил французов при Азенкуре (1415), где на всякий случай, опасаясь подхода новых французских сил, устроил массовую резню пленных французов, в т. ч. сотен рыцарей. Захватил север Франции, истребляя все огнем и мечом. – Ред.)

Такие приказы обычно соблюдались вплоть до прекращения папской власти в течение Религиозных войн, кульминацией которых стала жестокая Тридцатилетняя война (1618–1648).

Облагораживание войны велось с помощью новых двух ограничений. Первое: только состоятельные и высокого положения люди могли позволить себе настоящие доспехи, то есть война в огромной степени была делом аристократии. А так как использование метательных снарядов было ограниченно, то число жертв значительно снизилось. Многие из сражений этого периода были всего лишь стычками небольших отрядов рыцарей в доспехах, в которых все стремились к бою один на один, чтобы доказать скорее статус конкретного бойца. Целью было скорее сбить соперника с коня, а не убить его. Такие схватки часто больше походили на турниры с боевым оружием.

Второе: попытка со стороны церкви ограничить использование метательного оружия, которое могло низвести войну до уровня таких «пролетариев», как арбалетчики или лучники. Хотя происхождение арбалета неизвестно, возможно, им стали пользоваться в начале XII столетия (в Западной Европе. На Руси арбалет (самострел) применялся с Х в. Изобретен же был арбалет в V в. до н. э. в Сиракузах и назывался гастрафет. Другой тип арбалета изобрели во II в. до н. э. в Китае. В Европе арбалеты (потомки гастрафета) применялись вплоть до V в. (в поздней Западной Римской империи – манубалисты), а затем их до XI в. вытеснил лук. – Ред.). Это было самое смертоносное метательное оружие, пока не появился большой лук (в рост стрелка). В 1139 г. Второй Латеранский собор запретил его использование – за исключением войн с неверными – под страхом анафемы «как оружие, ненавистное Господу и негожее для христиан». Magna Carta к тому же запретила использование чужеземных арбалетчиков-наемников. Ричард I Львиное Сердце особенно обожал арбалет как воинское оружие, и, когда он отправился в Третий крестовый поход в Палестину (совместно с французским королем Филиппом II Августом), он взял с собой 1000 арбалетчиков. И все же, несмотря на анафему, арбалет был принят повсюду, кроме Англии.

Важно держать в уме эти ограничения, когда размышляешь о военном снаряжении того периода, ибо, хотя, как отмечает Оман, восхождение на трон в 768 г. Карла Великого (р. ок. 742, с 768 г. франкский король, в 800–814 гг. император) ознаменовало рождение новой эпохи в военном искусстве, эта эпоха была преимущественно романтической. «Героем воображения Европы, – пишет Лики, – уже был не богомолец-отшельник, а король, воин, рыцарь…» Век аскетизма и жертвенности быстро уходил, а на смену ему расцветал век Крестовых походов и рыцарства.

Этот романтизм пронзил тогдашнюю жизнь благодаря завоеваниям Карла, который для того, чтобы укрепить свою империю, начал придавать очертания таким элементам феодализма, которые уже существовали^[11] и которые в период его правления и в последующее столетие были еще больше укреплены вторжениями викингов и мадьяр (венгров).

Чтобы удержать свою обширную империю, простиравшуюся от Эльбы до Пиренеев и от Ла-Манша до Рима, Карл сделал системой использование укрепленных пунктов. Каждый район, так сказать, был застроен рядом бургов, окруженных палисадами, которые использовались как опорные пункты для маневрирования его мобильных войск, сила которых была больше в качестве, нежели в количестве. В основном такие силы состояли из закованной в латы кавалерии. Самые бедные крестьяне освобождались от военной службы. Те пехотинцы, которых собирал Карл, не были (как это наблюдается иногда до настоящего времени) неким сбродом, в руках которого были дубинки и сельскохозяйственные орудия. Франкская пехота была хорошо вооруженной силой с мечами, копьями и луками. (Достаточно зажиточные франки, из которых формировалась пехота, являлись на службу с конем, щитом, луком с 2 тетивами и 12 стрелами. Бедные выступали только с луком и стрелами и служили в качестве лучников. С собой полагалось иметь запас продовольствия на срок до 6 месяцев. – Ред.) Каждое графство было обязано выставить отряд всадников, имевших щиты, копья, мечи, кинжалы и луки.

Понимая, что никакая армия не может долго быть мобильной, так как она зависит от фуража, а города с крепостными стенами и укрепленные посты штурмовать не может, Карл организовал два раздельных эшелона, из которых один использовался для осады, а второй – для снабжения, причем последний доставлял продовольствие на три месяца и обмундирование – на шесть. Интересно отметить, что у пехотинцев имелись связки кольев, окованных железом, для защиты от атак конницы противника.

Однако наибольшее внимание Карл уделял доспехам. Он не только установил ценз на доспехи в своем королевстве, чтобы никто не накапливал их про запас, но и законодательно запретил экспорт этого объекта.

Значение, какое он придавал броне, можно почувствовать из несколько драматизированной картины его армии, которую оставил нам Монахус Сангаленсис: «Затем появляется железное копье, увенчанный своим железным шлемом, с манжетами из железной кольчуги на руках, его широкую грудь защищает железная кольчуга, в левой руке он держит железный дротик, правая рука его свободна, чтобы сжать рукоять его непобедимого меча. Бедра короля защищены кольчужной сеткой, хотя другие воины привыкли оставлять их незащищенными, чтобы им было легче скакать на своих резвых конях. А ноги его, как и у других рыцарей его отряда, защищены железными ножными латами. Щит его – из чистого железа, без каких-либо украшений и окраски. А вокруг него, и перед ним, и позади него скачут все его воины, настолько похожие на него, насколько они смогли этого добиться; так что железо заполонило поля и дороги и солнечные лучи отовсюду отражаются от металла. „Железо, повсюду железо“, – плакали в своем бессилии перепуганные жители Павии».

Первые набеги викингов произошли вскоре после того, как Карл взошел на франкский трон, но лишь после его смерти в 814 г. они стали ужасающими. В 850 г. все мужское население Скандинавии вышло в море, и последовавшие за этим полстолетия стали одним из мрачнейших периодов в европейской истории.

Эти жестокие вторжения в большой степени способствовали появлению воинской организации, дело которой начал Карл. Так как плохо вооруженное местное ополчение было почти бесполезно, все большее значение приобретали профессиональные воины. И так как одни лишь конные воины могли соперничать с захватчиками, военная власть все больше и больше переходила в руки дворянства. Росли замки, строились цитадели, города опоясывались палисадами, а через реки перебрасывались укрепленные мосты – все делалось либо для того, чтобы блокировать путь агрессорам, либо чтобы создать убежище для крестьянства.

Таким образом, из тех тревожных времен, за которыми в Х в. последовали вторжения мадьяр (венгров), возникло полностью милитаризованное общество, основанное на огороженном частоколом укреплении и конном рыцаре, которое с прошествием времени превратилось в феодальное общество.

В Англии королем Альфредом (ок. 849–900, король королевства Уэссекс с 871 г.) были приняты другие меры. Хотя он тоже полагался на укрепления, вместо растущей в числе конницы он построил флот и побил викингов их собственным оружием. (Альфред, король маленького островного королевства, боролся с датчанами. Откупившись от них (после ряда поражений) данью, Альфред строил флот и собирал военные силы, среди которых важную роль играло старинное пешее ополчение из свободных крестьян, а также определенное количество тяжеловооруженных конных воинов. Это позволило остановить натиск датчан и поделить Англию на две части: в юго-западной части острова сохранялась власть англосаксов, а северо-восток остался в руках датчан. Позже, во второй половине Х в., англосаксы подчинили себе и северо-восток острова, однако уже в 1016 г. датчане подчинили себе всю Англию (до 1042 г.). – Ред.) Это привело к тому, что англичане продолжали возлагать основные надежды на пехоту, в то время как на континенте господствующим родом войск стала конница.

Из множества набегов скандинавов самым важным для будущих событий (для Англии. – Ред.) стал тот, что совершался под предводительством Рольфа (он же Роллон). О нем мы читаем в Хеймскрингла Саге: «Рольф с отрядом после этого отправился через море на запад к Гебридам или Судройяру (Содеру); и, наконец, дальше на запад в Валландию (Бретань), где он разграбил и подчинил себе огромное графство, которое населил он скандинавами, и от них эта страна стала называться Нормандией». О деятельности Роллона до 911 г. известно немного. А в 911 г. он захватил Руан и стал вассалом короля Франции Карла Простоватого в качестве герцога Нормандского.

Когда в исторических хрониках очередь доходит до его потомка правнука Вильгельма Завоевателя и его победы над Гарольдом Английским при Гастингсе 14 октября 1066 г., перед нами предстает один из ярчайших примеров влияния вооружения на ход истории.

В этом знаменитом сражении, которое решило судьбу Англии, сошлись две очень разные армии. Английская (11–12 тыс. – Ред.) состояла целиком из пехоты, вооруженной мечами, топорами, дубинками и копьем. Телохранители Гарольда имели шлемы, кольчуги и треугольные щиты. Господствующим оружием был боевой топор.

Войско норманнов (большей частью из привлеченных Вильгельмом под свои знамена французов (помимо своих совершенно офранцузившихся потомков скандинавов). – Ред.) состояло из трех отличных друг от друга контингентов: конных рыцарей, тяжеловооруженных пеших воинов и лучников. Первые и вторые были одеты в кольчуги и имели треугольные щиты; тремя главными видами оружия были копье, меч и лук (численность войска Вильгельма ок. 12 тыс. – Ред.).

Кажется очевидным, что с самого начала Вильгельм признавал превосходство своего вооружения, ибо в обращении к своим войскам он заявил: «Не постыдно ли, что народ, привычный к судьбе завоеванного, народ, не ведающий военного искусства, народ, у которого нет даже стрел (у англосаксов лучников было мало, их луки уступали в дальнобойности. – Ред.), построился тут против нас в боевом порядке?»

Из наличия этих видов оружия возникли две очень разные тактические формации. Гарольд придерживался обычной тактики «стены из щитов»: «Щит к щиту и плечо к плечу», как Этельред I описывал это в битве при Ашдауне в 871 г. (При Ашдауне Этельред I и Альфред сумели нанести поражение датчанам, но позже англосаксов преследовали крупные неудачи. – Ред.)

В свою очередь, Вильгельм разделил свою армию на три отряда – левый, центральный и правый, причем каждый был построен в три линии: впереди лучники, затем тяжеловооруженные солдаты и, наконец, конные рыцари.

Сражение началось в 9:00 и прошло через четыре фазы:

1. Под прикрытием града стрел рыцари Вильгельма ринулись на стену из щитов и были отражены. Последовали новые безуспешные атаки, и левый фланг Вильгельма стал в беспорядке отступать, а Гарольд продвинулся вперед, но был, в свою очередь, отброшен.

2. Войска Вильгельма пошли во вторую атаку, но «стена из щитов» Гарольда стояла твердо.

3. Вильгельм сделал ложный отход, на что Гарольд вновь двинулся вперед, но безрезультатно. Обе стороны были крайне измотаны.

4. Так как новой прямой атаки англосаксов можно было не ожидать, Вильгельм «приказал своим лучникам целить свои стрелы не прямо во врага, а пускать их вверх, чтобы их туча принесла с собой мрак над рядами врагов».

Эффект был быстрый и ужасный, как пишет Фримен: «Шлемы были пронзены; глаза вылезали из орбит; люди старались прикрыть свои головы щитами, и тогда, конечно, они были скованы этим и не могли действовать своими топорами». Так в конце концов англосаксонская стена из щитов пришла в беспорядок; и тут сквозь строй защитников прорвалась масса всадников, и сражение было Вильгельмом выиграно.

С точки зрения вооружений следует отметить следующие факты: хотя и хорошая кавалерия не может прорваться сквозь ряды хорошей пехоты, а хорошая пехота не может атаковать хорошую кавалерию, если сочетать обстрел и удар конницы, пехота, опирающаяся на оружие для ближнего боя, становится бессильной. Кроме того, если бы лучников не поддерживали рыцари, их свободно могла бы выбить с поля сражения пехота Гарольда. В то время еще мало ценившийся на Западе лук (а на Востоке он был повсеместно принят) проявил себя при Гастингсе с лучшей стороны (лучники сильно облегчили задачу коннице и пехоте Вильгельма, и дело не затянулось, хотя англосаксы, занявшие позицию на холме Сенлак, были, в общем, обречены. – Ред.).

Почему же это не было понято ранее, и почему после победы Вильгельма понадобилось более трех столетий, пока англичане не революционизировали тактику ведения боя с луком, и почему даже тогда западное рыцарство так и не приняло его, можно удовлетворительно объяснить гипотезой, что война с использованием метательных снарядов была так же чужда западным военным идеалам, как и газовая война сегодня.

В Восточной Римской (Византийской) империи (широко распространенное название Византийская позднего происхождения – так Восточная Римская империя в годы ее существования (395—1453) не называлась. – Ред.) никакой такой антипатии не существовало. Это хорошо видно на примере армии Юстиниана, которой командовал Велисарий (ок. 504–565). Этот великий полководец заявил: «Я выяснил, что главное различие между ними (готами) и нами состоит в том, что наши римские кавалеристы и наши гуннские федераты – все отличные лучники-наездники, в то время как враг едва ли имеет понятие о лучном деле. Потому что готские кавалеристы используют только копье и меч, в то время как их пешие лучники всегда держатся поближе к тылу, чтобы быть под прикрытием тяжелой кавалерии. Поэтому их всадники бесполезны, пока дело не дойдет до ближнего боя, и их легко сбить, пока они действуют в боевом порядке, до того момента, когда они войдут в контакт с нами. Их пешие лучники, с другой стороны, никогда не осмелятся выйти вперед против кавалерии, а поэтому держатся слишком далеко в тылу».

Битва при Тагине (552), в которой восточноримский полководец евнух Нарсес (ок. 478–568) одержал верх над готским королем Тотилой, стала провозвестницей Креси. Построив в центре более 10 тысяч пеших воинов (лангобардов, герулов и других «варваров»), Нарсес поставил у них на флангах два выдвинутых крыла из 4 тысяч лучников каждое, а позади центра он держал в резерве отряд (500 человек). Конница Тотилы, атакуя пехоту Нарсеса, понесла жестокие потери от обстрела лучниками, а когда она истратила силы, римская армия контратаковала. «Так закончился полным успехом, – пишет Оман, – первый эксперимент в сочетании пики и лука, который нам дает современная история».

То, что, несмотря на внутреннее гниение, Восточная империя существовала тысячу лет, в то время как царства Западной Европы пребывали в состоянии анархии, объясняется не героизмом, а военной организацией. Богатства империи, несравнимая мощь Константинополя как крепости и упорядочение знаний в области ведения войны трудами императоров Маврикия (правил в 582–602 гг.) и Льва VI Мудрого (правил в 886–912 гг.) в их трактатах «Стратегикон» (в настоящее время доказано, что «Стратегикон» принадлежит перу не указанного императора, а неизвестного автора, жившего в период правления Маврикия. Теперь историки называют его Псевдо-Маврикий или Маврикий-стратег. Особое внимание автор уделяет способам войны со славянами. – Ред.) и «Тактика» придали армиям империи стабильность, совершенно неизвестную на Западе. Война здесь рассматривалась с практической, а не с героической точки зрения, и жертвовать жизнью, пытаясь достичь геройством то, что можно было бы завоевать военной хитростью, считалось наихудшим руководством войсками.

Вооруженные силы империи состояли из конницы, пехоты, широко использовались метательные орудия, в том числе с применением «греческого огня». Первые носили стальные шлемы и кольчуги, использовали круглые щиты и были вооружены луками, копьями, мечами, боевыми топорами, палицами. Пехота делилась на тяжелую и легкую. Воины тяжелой пехоты имели кольчуги, шлемы, щиты, копья, мечи и боевые топоры. Легкая пехота целиком состояла из лучников, оснащенных луками (в колчане было сорок стрел) и боевыми топорами. Было три различных типа метательных орудий – катапульты, баллисты и фрондиболы (или требюше – средневековое осадное орудие в виде рычага, расположенного между двумя опорами: на одном конце рычага закреплен груз-противовес, а на другом – собственно снаряд).

Помимо этих видов оружия, византийцы обладали еще одним, уникальным, которое полковник Хайм справедливо называет «палладием империи». Это был «морской огонь», также называвшийся и «греческим огнем», – воспламеняющаяся смесь, которая горела даже при контакте с водой.

Согласно «Хронографии» Феофана, написанной в 811–815 гг., в 673 г. некий архитектор по имени Калиникос бежал из Сирии в Константинополь и там синтезировал «морской огонь», который позволил византийцам уничтожить арабский флот во время второй осады города арабами в 673–678 гг. (были также арабские осады 668–669 и 717–718 гг.).

Состав этого огня неизвестен, но, очевидно, это была какая-то горючая смесь, распыляемая с помощью сифона, который, как убедительно доказывает Хайм, был «подобием пожарного насоса, или водяного насоса, и действовал как шприц». Подобные устройства были известны в употреблении еще в I в. н. э. и описаны Героном из Александрии. Хайм пишет: «Выбрасывалась порция воспламеняющегося вещества (и в то же время она поджигалась), с помощью шланга водяного насоса к отверстию в трубе (деревянной, отделанной медью), которая таким образом стала неотъемлемой частью всей установки…»

В «Алексиаде» говорится:

«На носу каждого корабля он (флотоводец) поставил головы львов и других наземных животных, изготовленные из бронзы и железа, с позолотой, так что они имели (совершенно) устрашающий вид; и он устроил так, что из их широко раскрытых пастей извергался огонь, который доставляли воины посредством „гибкого“ аппарата».

На близком расстоянии в морском бою эффект такого огня был смертелен, потому что его было невозможно потушить. Поэтому как метательное оружие морской огонь можно отнести к разряду немногих известных видов главного оружия. Во время третьей арабской осады Константинополя (717–718) он стал для арабского флота катастрофическим, а в 941 и 1043 г. им были уничтожены два русских флота. (В обоих случаях русские флотилии не были уничтожены, но понесли огромные потери. В 941 г. князь Игорь сумел прорваться сквозь строй византийцев к Керченскому проливу (в 944 г. он явился снова, и византийцы предпочли заплатить дань не сражаясь). В 1043 г. русский флот князя Ярослава Мудрого под командованием его сына Владимира потерпел поражение у входа в Босфор, но, отходя, уничтожил 24 византийских корабля. – Ред.)

Не стоит его путать с «лесным (диким) огнем», различными смесями серы, сырой нефти, смолы и т. д., которые веками были известны на Востоке. Хайм отмечает, что единственный отрывок, что он может припомнить у старых писателей, в котором эти два пламени четко дифференцируются и правильно именуются, – это в рыцарском романе Richard Cœur-de-Lion («Ричард Львиное Сердце») (созданном во времена Эдуарда I (р. 1239, правил в 1272–1307 гг. – Ред.).

«Дикий огонь», часто называемый «греческим огнем», использовался Эдуардом I в 1304 г. при осаде Стёрлинга в Шотландии, а также во многих последующих эпизодах. Сегодня это огнемет или flammenwerfer.

Что касается «морского огня», то его состав держался в таком глубоком секрете, что после взятия Константинополя в 1204 г. крестоносцами он, похоже, был утрачен. Возможно, эти люди были слишком невежественными и высокомерными, чтобы проявлять интерес к столь «низкой» хитрости.

Первое крупное поражение (после поражений от арабов в VIII в., например при Аджнайдене (634) и на реке Ярмук (636) в Палестине Византийская империя потерпела в 1071 г. в битве при Манцикерте (Маназкерте), и такой исход почти полностью был обусловлен тем, что император Роман Диоген пренебрег тактическими рекомендациями Маврикия (Псевдо-Маврикия. – Ред.) и Льва. Результаты сражения были настолько катастрофическими (турки захватили Малую Азию), что для того, чтобы обезопасить Европу от вторжения турок-сельджуков, в 1095 г. папа Урбан II призвал все христианство к оружию и провозгласил Первый крестовый поход.

Война, которую он проповедовал, была более чудодейственным, нежели военным предприятием, потому что всем воинам был предложен союз со сверхъестественным, отпущение грехов и вечная жизнь под непобедимым знаменем их предводителя – Иисуса Христа. По идее и в намерениях это был апофеоз рыцарства.

Как и во всех идеологических войнах, стратегия была задушена пропагандой. Ее целью было прежде всего уничтожение, а уже потом победа^[12]. В этом, как сквозь туман, возрастали слабости феодальной системы. Хотя и было множество лидеров, но единого начальника не было. Хотя в армиях этого периода пехота утратила свою тактическую ценность, десятки тысяч пехотинцев следовали пешком за рыцарями, но не для того, чтобы построить боевую линию, а для того, чтобы спасти свои души, ибо духовно бедные и богатые были равны.

В сражении при Дорилее (29 июня 1097 г.), первом крупном полевом сражении Первого крестового похода (до этого в начале июня крестоносцы взяли сильно укрепленную Никею) действия колонны Готфрида, пришедшей на помощь силам Боэмунда, привели к победе, но с тяжелыми потерями. (В начале боя турки опрокинули конницу Боэмунда, ворвались в лагерь с пехотой и устроили резню. Пришедший на помощь Готфрид контратаковал турок (в центре его боевого порядка была пехота, на флангах рыцарская конница, отдельно – резерв). Турки бежали. – Ред.) Поэтому в следующем году в сражении при Антиохии крестоносцы начали менять свою тактику. Пехота была разделена на отряды во главе с компетентными командирами и по крайней мере частично вооружена луками и арбалетами. Эти отряды размещались в одну линию перед рыцарями – это построение было столь успешным, что обе стороны были переполнены удивлением: мусульмане приписывали свой разгром неисповедимой воле Аллаха, а христиане свою победу – Святому Копью (копью святого Лонгина Сотника. – Пер.), которое реяло перед ними в воздухе. Тем не менее мало-помалу христиане стали прозревать, и, несмотря на предрассудки, в случаях, когда они сочетали кавалерию, одетую в кольчугу, с организованными отрядами пеших лучников и сражались на поле, неблагоприятном для парфянской тактики их врагов (определения «парфянская тактика», «парфянская стрела» стали нарицательными, обозначая притворное отступление в готовности нанести коварный контрудар. – Ред.), они побеждали, а если этого не делали – проигрывали. Как замечает профессор Оман, «один сверхважный канон, который было необходимо соблюдать, – на поле боя должна быть пехота, оказывающая поддержку и служащая опорой для кавалерии. Если пешие солдаты редко выигрывали сражения, то они всегда способствовали тому, чтобы победы одерживали рыцари».

Определенную тактическую смекалку проявили английский король Ричард I Львиное Сердце (который, как и все первые короли Англии, говорил только по-французски. – Ред.). В 1192 г., организовав осаду Акры, он стоял лагерем вблизи этого города, когда 5 августа он узнал, что к нему быстрым маршем приближаются 7 тысяч воинов египетского султана Салах-ад-Дина (Сала-дина). Хотя под его началом было всего 55 рыцарей и 2 тысячи пехотинцев, главным образом арбалетчиков, он расставил их следующим образом: впереди линия пехотинцев-копейщиков. Сразу позади них линия арбалетчиков, прикрывающая промежутки между копейщиками, а позади каждого арбалетчика – заряжающий, так что можно было беспрерывно вести обстрел. Это сочетание копья и стрелы арбалета не только остановило египтян, но и принесло смерть 700 из них и 1500 их лошадей. Когда в конце концов они дрогнули и откатились назад, Ричард во главе максимум пятнадцати рыцарей прорубил себе путь сквозь толпу деморализованных врагов. В этой поразительной битве он потерял лишь двух человек.

Как ни странно, подобная полевая тактика в Западной Европе была полностью утрачена. Там мало что было извлечено из уроков Крестовых походов на Святую землю. Хотя они и призывали к героизму и в течение почти двухсот лет воодушевляли Западную Европу идеей единства, которое ей в ту пору было неведомо, но о котором она никогда не забывала, в том, что касается искусства ведения боев на полях сражений и вооружения, она могла бы никогда не испытать таких войн.

Были две основные причины, почему война была монополизирована феодалами и почему военная мысль отличалась оборонительным характером. Войной в это время считались выяснения отношений между феодалами, поэтому военная мысль была сосредоточена на усовершенствовании защитного вооружения и строительстве крепостей.

Ближе к концу XII столетия в практику стали входить пластинчатые доспехи, которые до того момента, пока оружейных дел мастера не стали искуснее, носились наряду с кольчугой. Такие доспехи стали настолько тяжелы, что в сражении при Тальякоцце в 1268 г. рыцари Карла Анжуйского выбрасывали исчерпавших силы гибеллинов из седел, схватившись за их плечи. В XIV в. пластинчатые доспехи достигли своего совершенства и от двойной защиты наконец отказались. Поскольку пластинчатый доспех сделал ненужным длинный треугольный щит, размер щита был существенно уменьшен.

Вес доспехов увеличился настолько, что боевому коню приходилось нести на себе от 350 до 400 фунтов (до 180 кг – вес рыцаря в латах и защита самого коня), и, когда грунт не подходил для рывка в атаку или боевые кони изматывались до предела, рыцари спешивались и переходили к рукопашному бою – не как пехота, а как спешенная кавалерия, потому что их доспехи мешали свободе движений, в которых нуждался настоящий пехотинец, чтобы свободно обращаться со своим оружием. Битвы при Таншбре (1106), Бремюле (1119), Стандарде (1138) и Линкольне (1146) – все стали состязанием спешенной кавалерии. В первой, где король Англии Генрих I сражался со своим братом Робертом, в то время как Роберт ссадил с коней всех своих рыцарей, Генрих держал под рукой небольшую часть конных войск. Этот отряд и решил исход сражения, и так воины были хорошо защищены доспехами, что ни один рыцарь на стороне Генриха не был убит. При Бремюле Генрих спешил 400 из своих 500 рыцарей, в то время как французский король Людовик VI Толстый не спешил никого и был разбит. И опять битва была почти бескровной: 140 французских рыцарей были взяты в плен и только трое убиты. Как сказал Одерик, «потому что они были с головы до ног одеты в латы, и из-за страха перед Господом, и потому, что они знали друг друга как старые друзья, резни не произошло».

В то время как англичане и фламандцы никогда полностью не отказывались от пехоты, среди других народов бои между спешенными рыцарями были редкостью. Большинство поединков были стычками между конником и конником, в которых пехота почти не участвовала либо оставалась в стороне, а часто вообще отсутствовала. Тем не менее по причине растущего богатства городов, в немалой степени благодаря займам, которые они собирали для финансирования Крестовых походов, мы замечаем, во-первых, неуклонный рост числа наемников и, во-вторых, появление хорошо экипированной городской милиции.

Наемники, существовавшие достаточно долго, видимо, значительно возросли в числе после введения в практику арбалета, ибо одновременно с его приходом стал использоваться термин solidarii (солдаты) – наемные воины. И с этого времени наемные отряды обрели большое значение и стали важным элементом во всех боях, кроме чисто местных войн. В XIII в. они развились в систему кондотьеров, которая была противоположностью феодальной, потому что она основывалась на профессиональных солдатах, продававших свои услуги наиболее богатому нанимателю и поэтому не служивших какому-то постоянному хозяину, да к тому же они не были связаны никаким кодексом чести.

Вторая вооруженная сила – милиция – в основном связана с Нидерландами, в которых по всей стране содержались значительные пехотные силы, наряду с феодальной кавалерией. В XII в. члены этих милицейских отрядов, повсеместно называвшихся брабантцами, были вооружены пикой, короткой кольчугой и стальным шлемом; позднее пику заменили арбалетом. Тысячи брабантцев участвовали в сражении при Бувине в 1214 г. (где французская армия Филиппа II Августа разгромила в драматической битве превосходящее войско коалиции своих врагов (немцев, англичан, фламандцев и др. Брабантцев тогда французы полностью перебили. – Ред.), но они не особо отличались вплоть до Куртре (Кортрейк) в 1302 г. Там фламандская пехота одержала победу над французами под началом Робера Артуа. Как пишет Виллани, это было нечто новым и необыкновенным для феодальной армии в 50 тысяч человек, включая 7500 человек кавалерии и 10 тысяч арбалетчиков, оказавшейся разбитой армией из 20 тысяч бюргеров. (Вышеприведенные цифры не точны. При Куртре у графа Р. д’Артуа было 10–12 тыс. чел., в т. ч. 2,5 конного рыцаря, у фламандцев 13–20 тыс. чел. Французы потеряли до 4 тыс. убитыми. – Ред.) Однако прилив в пользу пехоты еще не настал. Спустя два года много более крупная армия из фламандских бюргеров не смогла ничего поделать с хорошо подготовленной французской феодальной армией при Мон-ан-Певеле (фламандцы потеряли 6 тыс. убитыми против 1,5 тыс. у противника); и это опять было подтверждено при Касселе в 1328 г. и при Роозебеке в 1382 г.

Хотя без лат не могло быть феодала, потому что это не только давало их обладателю определенную личную безопасность, но и выделяло его среди всех не обеспеченных латами воинов, без замков и других крепостей не было бы феодальной системы, потому что именно замок являлся для рыцарской касты атрибутом постоянства. В этом был великий вклад в военное дело, приобретенный в Крестовых походах. Эти походы позволили западноевропейскому рыцарству познакомиться с великолепными замками и укрепленными городами Восточной империи. И среди этих крепостей идеальным образцом был сам Константинополь – город, окруженный одной стеной длиной 9 миль со стороны моря, а также тройной стеной со стороны суши. Последняя была построена в V в. Феодосием II. Она была длиной 4 мили, причем внутренняя стена была высотой 40 футов и имела 112 60-футовых башен.

Одним из самых знаменитых строителей крепостей в эпоху Крестовых походов был Ричард I Львиное Сердце; его шедевром стал замок Шато-Гайяр (в марте 1204 г. после семимесячной осады взят штурмом французским королем Филиппом II Августом). В Палестине многие крепости крестоносцев отличались небывалой мощью, в частности Керакин-Моаб и Крак-де-Шевалье. Эти твердыни, если обеспечить их необходимым гарнизоном, были почти неприступны, и взять их можно было разве что измором или с помощью предателей (либо выдающимися полководцами, как в случае с Шато-Гайя-ром).

Хотя в XII в. каменных крепостей было немного и строились они грубо, в XIV в. они господствовали в каждом округе и в каждом графстве. Как отмечает Оман, «методы наступления не приводили к нужному продвижению, и к 1300 г. оборона почти полностью господствовала над атакой, так что при осадах единственным надежным оружием стал измор защитников».

Результатом этого были редкие случаи больших баталий и частые осады, причем слабейшая сторона считала более выгодным засесть в надежной крепости, нежели выйти в поле. Поскольку рыцари не горели желанием копать, прорубать, подрывать стены и пробивать бреши, пехота стала важным элементом при формировании как отрядов саперов, так и гарнизонов крепостей. Более того, развитие арбалета стимулировалось больше обороной и штурмами крепостей, чем сражениями в поле. Однако осадные машины во многом оставались такими же, какими и были, за единственным исключением требюше, который предполагалось ввести в действие в XII в. (все же требюше вышел из античного фрондибола). Его «метательная сила… порождалась гравитацией большого веса, а не скручиванием каната, как в катапульте и баллисте… При условии достаточной силы у этой установки и возможности управлять ею вряд ли существовал какой-то предел ее мощи». Мы читаем здесь о машине, которая может швырять каменный снаряд весом примерно 540 килограммов^[13].

Так как замки и крепости были главной опорой крестоносцев в их борьбе с мусульманами, они также, как я уже упоминал, были главной опорой феодальной системы. Благодаря примитивному продовольственному снабжению полевых армий в те времена, которое ограничивало продолжительность их кампаний, народы нельзя было покорить до тех пор, пока держались их крепости и укрепленные города. Более того, поскольку иногда сотня надежных солдат могла удерживать сильную крепость против тысяч, крепость господствовала в войне.

Результатом стало не только длительное выживание Восточной империи и многих меньших размером государств, но также и продолжительное сопротивление, которое феодализм оказывал централизованной власти. Как в классической Греции цивилизация строилась вокруг города-государства, так и в феодальной Европе она строилась вокруг замка и крепости до тех пор, пока не появилась пушка.

Однако за 150 лет до того, как бомбарды Мехмеда II в 1453 г. крушили стены Константинополя, сила английского длинного лука, передав приводившее к победе оружие в руки рядового солдата, как психологически, так и тактически также знаменовала падение феодализма. (Британский автор, естественно, неравнодушен к английским лучникам, отличившимся на первой стадии Столетней войны 1337–1453 гг. Однако концовка войны прошла при доминировании французов, нашедших способы нейтрализации английских лучников, которые вместе с английскими рыцарями в решающих битвах были разгромлены, и Франция вышла победительницей в этой войне. – Ред.)

Это оружие делалось из вяза длиной 6 футов (свыше 1,8 м), из которого выпускалась трехфутовая (свыше 0,9 м) стрела. Это было куда более мощное оружие, чем короткий норманнский лук^[14]. Было принято из Южного Уэльса на вооружение Эдуардом I (р. 1239, правил в 1272–1307 гг.), который в ходе своих войн в Уэльсе узнал его ценность, объединив этот лук с бронированной кавалерией.

В 1298 г. при Фолкерке он испытал это оружие против шотландцев, которых возглавлял Уоллес. Уоллес построил своих копьеносцев в четыре фаланги, по ставив лучников на флангах и отведя в тыл, в резерв, 1000 кавалеристов. Эдуард I сформировал из своей армии три войска – правое, левое и центральное, причем третьим командовал он сам. Правый и левый отряды ринулись на шотландцев и рассеяли их лучников, тем не менее фаланга держалась стойко. Тогда Эдуард I ввел в дело своих лучников и приказал им сосредоточить свой огонь на избранных точках во вражеском фронте. Это они и сделали с ужасающим эффектом. И тогда Эдуард I атаковал в бреши в шотландском фронте, и началось всеобщее побоище.

Как ни странно, в 1314 г., хотя у Эдуарда II (р. 1284, правил в 1307–1327 гг.) было 30 тыс. лучников при Баннокберне, он поставил их позади своей кавалерии и так бездарно использовал их, что потерпел сокрушительное поражение. Таким образом, пришлось опять вспоминать уроки длинного лука, как это произошло в 1332 г. при Даплин-Муре (где шотландцы были разбиты).

Это сражение – одно из самых удивительных в средневековом военном деле – разыгралось между «лишенными наследства» – Эдвардом Бейлиолем, Генрихом Бомоном и другими – и Дональдом, графом Маром, шотландским регентом. У первых было 500 рыцарей и тяжеловооруженных всадников и от 1000 до 2 тысяч лучников. Последний командовал отрядом из 2 тысяч тяжеловооруженных всадников и 20 тысяч пехотинцев.

Полностью осознавая свое безнадежное положение, «лишенные наследства» первыми атаковали Мара ночью. Но когда наступил рассвет и они обнаружили, что враг надвигается на них в боевом порядке, они заняли позицию на склоне холма. Спешив почти всех, кроме 40 человек, из своей кавалерии, они построили воинов в фалангу, поставив лучников на флангах. Так их боевое построение обрело форму полумесяца.

Не обращая внимания на лучников, Мар нанес удар по центру Бейлиоля и врезался в него. При этом лучники на флангах развернулись вовнутрь и повели такой опустошающий обстрел, что строй шотландцев смешался, их потери были огромными. Сразу же Генрих Бомон и некоторые из его сторонников сели на коней и погнали беглецов, устилая поле битвы их телами.

В 1333 г. Эдуард III (1327–1377), можно сказать, запатентовал эту тактику в битве при Халидон-Хилл, потому что впредь с той поры в течение сотен лет она (тактика) оставалась фирменным изобретением англичан, и самый примечательный пример этому – сражение под Креси, состоявшееся 26 августа 1346 г.

Две армии, сошедшиеся лицом к лицу на этом знаменитом поле, сильно различались по своему вооружению и кругозору. Французы под командой Филиппа Валуа были чисто феодальным формированием; англичане под началом Эдуарда III – в значительной степени профессиональным наемным войском. Один не только презирал пехоту, но и рассматривал ее появление на поле брани как оскорбление. Войско другого большей частью состояло из пехоты. Для французов иметь разнокалиберное вооружение означало вести себя не по-рыцарски, точно так же неблагородно было полагаться на метательные снаряды как на главное оружие. Для англичан все это звучало абсурдом.

Французская армия состояла из 12 тысяч тяжеловооруженных всадников и около 50 тысяч пехотинцев, включая 6 тысяч генуэзских арбалетчиков. Англичане имели в своих рядах 3900 тяжеловооруженных всадников, четверть которых была рыцарями, 11 тысяч лучников и примерно 5 тысяч человек уэльской пехоты. Многие из лучников были на конях.

Эдуард разделил свою армию на ставшие уже привычными три отряда: два впереди и один – в арьергарде. В промежутке между передовыми частями он создал клин из лучников с вершиной, направленной в сторону французов, а на внешнем фланге двух отрядов он поставил крылья из лучников, как в вышеописанной битве при Даплин-Муре.

Атака началась натиском генуэзских арбалетчиков, которые, имея меньшую дальнобойность (тетивы арбалетов отсырели из-за дождя, тогда как англичане на луках имели легкосменяемые тетивы. – Ред.) и выкашиваемые английскими стрелами, отступили. Тогда французские рыцари прямо сквозь ряды арбалетчиков бросились в атаку (по грязному полю, на уставших после марша лошадях, вверх по склону холма!), неся в свою очередь тяжелые потери. Эти бессмысленные атаки повторялись вновь и вновь, пока битва не завершилась крупным поражением войск Филиппа II.

В армии Филиппа II было убито 1542 сеньора и рыцаря (из 12 тыс.) и неизвестное число пехотинцев. Эдуард III потерял двух рыцарей, одного оруженосца, 40 тяжеловооруженных всадников и лучников, а также несколько десятков уэльсцев.

Таким образом, вновь лук, соединенный с оборонительной базой, одержал триумф над неорганизованной массой. Французы в последующих сражениях – в частности, при Пуатье в 1356 г. – отчасти стали копировать англичан, спешивая своих тяжеловооруженных всадников, однако отношение к луку было прежним. Короче, это оружие было несовместимо с их военным кодексом. Меч знал, куда он ударял, а стрела – нет, поэтому она была оружием подлецов. (В сражениях середины, а также финальной части Столетней войны (1369–1380 и 1429–1453) французы успешно боролись с английскими войсками: так, против лучников, засевших за палисадами, в конце войны использовалась артиллерия. В результате уже англичане были вынуждены либо атаковать, либо отступать, и здесь французская рыцарская конница их перехватывала и рубила в капусту. Эти сражения (как и конечный итог войны) вспоминать англичане очень не любят. – Ред.)

С этого момента феодализм стал быстро терять почву под ногами, и не только потому, что лук стал господствующим видом оружия (он им не стал. – Ред.), но и потому, что идея, которой он давал выход, состояла в необходимости иметь профессиональную национальную армию (вооруженную позже огнестрельным оружием, которое и вынесло приговор феодальному воинству и тяжелой рыцарской коннице. – Ред.). Уже в течение двух предыдущих столетий национальные вооруженные формирования доказали свою непобедимость, как позднее это сделала армия гуситов в XV в. Передовиками в этой демократизации войны были швейцарцы, ибо их алебардисты и пикинеры преподали австрийским рыцарям (а позже бургундцам и английским лучникам. – Ред.) урок, равный тому, что дали английские лучники французам в начале Столетней войны. И в Моргартене (1315), при Лаупене (1339) и Земпахе (1386) швейцарцы были непобедимы, и, как отмечает полковник Ллойд, «после этого достижения… нечего и говорить, что ношение брони и использование оружия было зарезервировано Господом Богом и природой за достойными людьми».

Расширение национальной милиции и увядание системы кондотьеров^[15], наряду с пикой и длинным луком (повторимся – не луком, а огнестрельным оружием. – Ред.), привели Век рыцарства к завершению. Феодализм не только перерос свою полезность, но и свои идеалы. Разбитый, как закованный в латы рыцарь в поле. Все, чего недоставало для нанесения по нему завершающего удара, – это оружие, которое сокрушит его замки и крепости. Итак, мы подошли в Веку пороха и порожденному им коварному и изобретательному оружию.

Глава 4 Век пороха

С открытием пороха – вещества, неизвестного древним, – мы переходим в технологическую эпоху войн, скрытый импульс которой состоит в исключении человеческого элемента как физически, так и морально, оставляя один интеллект. Как заметил Лики, с этого момента великие открытия больше, чем великие люди, будоражат и ускоряют процесс развития общества.

Героизм уступил место механическому искусству: тот, кто обладает более совершенным оружием, является более могучим и устрашающим соперником, независимо от его социального положения или личного мужества. Ибо, как сказал Карлейль, истинное использование оружейного пороха в том, «что он делает всех людей одинаково высокими». Короче говоря, он демократизирует сражение.

Таким образом, изменяя характер войны, порох изменил средневековой (христианский) образ жизни. Поиск путей усовершенствования оружия и защиты от него породил дух исканий, охвативший вскоре все и вся. Скорее оружейный порох, чем контакт с исламом во время Крестовых походов (1095–1444) или падение Константинополя в 1453 г., дал жизнь Ренессансу, потому что именно порох потряс основы средневекового порядка и физически и морально.

Идея, что война – это испытание моральных ценностей в бою, в котором церковь обращается к Богу, сейчас заменяется новой истиной: что война – это средство достижения политической цели, в которой мощь является решающим фактором. Так как война обрела светский характер, то и мир последовал ее примеру: идеализм уступает дорогу реализму. Например, к концу XV в. мы сталкиваемся с такими известными воинами, как кондотьеры Джан Паоло Вителли и Просперо Колонна, утверждающими, что «войны выигрываются больше индустрией и хитростью, чем действительной схваткой армий».

Как мы увидим, порох не только взорвал феодальные твердыни, но и вместе с ними идеалы их владельцев. Поскольку портативное огнестрельное оружие все множилось, средневековое презрение к пешим войскам оказалось подорванным, пока, наконец, в тактическом значении пехотинцы не были подняты до уровня тяжеловооруженных всадников. Так произошло, что, в то время как среди феодального рыцарства военные хитрости, засады, волчьи ямы (и т. п.) и даже «недостойное рыцарей» использование вражеского поражения считались позорными и неприемлемыми, позже они стали в порядке вещей. Даже Макиавелли (1469–1527) заявлял: «Хотя во всех других делах использовать мошенничество – недостойное дело, в военных действиях это заслуживает похвалы и славы». Подобная мораль ниспровержения истин – этот антитезис всего, за что боролись Крестовые походы, – достигла своего зенита в XVI столетии, когда французские короли Франциск I (1515–1547) и Генрих II (1547–1559) для достижения своих целей в борьбе против императора Карла V вступили в союз с турками – общим врагом всех христиан^[16].

Таковы были результаты открытия оружейного пороха Роджером Бэконом (1214–1292) в его наполовину волшебной лаборатории. В любом случае, кем бы он ни был, в своей книге Epistolœ de Secretis Operibus Artus et Naturœ et de Nullitate Magiœ, написанной до 1249 г., он оставил нам его (пороха) самые ранние формулы. И так как, отмечает полковник Хайм, без калиевой селитры порох получить невозможно, а поскольку никаких упоминаний о селитре до XIII в. не было найдено, существует вероятность, что Бэкон был первооткрывателем пороха. (Порох был известен довольно давно и был изобретен, очевидно, в Китае. Пропорции составных частей данного пороха: 75 % селитры, 15 % древесного угля и 10 % серы. В Х в. отмечено применение ракет в Китае, а в 1232 г. при обороне столицы чжурчжэньской империи Цзинь города Кайфына чжурчжэни (с 1636 г. назывались маньчжурами) использовали против монголов пушки. В Европе (в Восточной Римской империи) один из рецептов составления «греческого огня» следующий: «1 часть серы, 2 части липового или ивового угля, 6 частей селитры», т. е. близкий к оптимальному. В XII в. арабы начали использовать огнестрельное оружие, стрелявшее небольшими снарядами (бондок – шарик, орех, пуля – ар.) или стрелами. В XIII в. огнестрельное оружие появилось и в Индии. Нижеприведенный рецепт Бэкона мог озадачить вражескую армию густым дымом, а свою армию – сильной вонью от не сгоревших в канале ствола серы и древесного угля, которые отравляли бы воздух в районе орудия, из которого был сделан выстрел – из-за неверного соотношения ингредиентов. – Ред.) Формула его была запрятана в следующей криптограмме: «Sed tamen salis petre LURU VOPO VIR CAN UTRIET sulphuris». Изменив порядок букв в этих странных словах, мы получим RVII PARTVNOUCO RULVET; а объединяя их в группы: R.VII.PART V. NOU CORUL. V. ET. В результате предложение читается следующим образом: «Sed tamen salis petre recipe VII partes, V. novelle coruli, V et sulphuris», или «Но возьмите 7 частей селитры, 5 древесины молодого лесного ореха (древесного угля) и 5 серы». Хотя Бэкон полагает, что с помощью этой взрывчатой смеси вражеская армия «может быть либо разорвана на части, либо обращена в бегство от ужаса, вызванного этим взрывом» (скорее свои солдаты будут задыхаться от вони и дыма. – Ред.), в этих написанных строках ничто не наводит нас на мысль, что он вообще замышлял использовать это вещество так, как оно используется в огнестрельном оружии. Кто первым подумал о том, чтобы запустить ядро через металлическую трубу, взорвав порох, неизвестно; тем не менее наверняка это не был монах Бертольд Шварц.

Очевидно, самый ранний из существующих документов, упоминающих о пушке, был тот, что написан на арабском; он датирован 1304 г. (В написанной Конде истории мавров (Энгельс использовал ее материалы для статьи «Артиллерия») отмечается, что арабы использовали первые бомбарды уже в 1118 г. при осаде Сарагосы, в XII в. Алжире, в 1280 г. против Кордовы. – Ред.) Из других два принадлежат городу Генту, относящиеся к 1313 и 1314 гг. соответственно; также в иллюстрированной рукописи 1326 г., ныне находящейся в церкви Христа в Оксфорде, есть рисунок наиболее раннего образца пушки, «вазы, стреляющей дартами», или, как она также называлась, «железного горшка». Это примитивное оружие, видимо, применялось еще при осаде Меца в 1324 г., а также Эдуардом III в Шотландии в 1327 г.

Как считает сэр Чарлз Оман, в 1339 г. первое упоминание было сделано и еще об одном огнестрельном оружии, называвшемся ribauld или ribauldequin – примитивная митральеза, состоявшая из нескольких небольших железных трубок, расположенных таким образом, что они могли стрелять одновременно. Это оружие применялось Эдуардом III в его войне с Францией, а в 1387 г. был создан так называемый «орган» из 144 небольших орудийных стволов по 12 стволов в ряду, позволяя тем самым производить залпы по 12 выстрелов. Явно, здесь стояла цель достижения массированного обстрела.

Принимая во внимание примитивность техники и технологии XIV в., а также религиозные ограничения того времени, прогресс в развитии огнестрельного оружия был стремителен. В 1340 г. мы узнаем о пороховых мельницах в Аугсбурге, и если в 1346 г. Эдвард III и не использовал пушек при Креси, в чем некоторые сомневаются, то известно, что в том же году они использовались при осаде Кале.

Чтоб показать свое искусство, пушкари

Многие части города обстреляли

Огромными каменными ядрами.

Слава Богу и Пресвятой Марии,

Они не ранили ни одного мужчину, ни женщины, ни ребенка;

Только повредили дома.

(Тем не менее англичане практически с самого начала Столетней войны начали отставать в развитии артиллерии, уповая на столь любимый автором длинный лук и возможность (до поры) навязывать противнику место и время боевых действий. Но уже в 1338 г. французы применяли бомбарды при осаде крепостей (например, Пюи-Гийома). К концу XIV в. французы создали бомбарды весом до 14,5 т, стрелявшие ядрами весом 410 кг. В 1786 г. англичане захватили два французских корабля, вооруженные бомбардами. В конце концов сочетание технического преимущества (пушки) с героизмом французской конницы и пехоты, вдохновленных Жанной д’Арк, привело англичан, почивавших на лаврах первых побед, одержанных во многом благодаря столь древнему оружию, как длинный лук, к закономерному печальному для них итогу Столетней войны. – Ред.)

К 1391 г. появляются железные ядра, потому что тем годом датируется упоминание о том, что в арсенале Болоньи их хранилось в количестве 928 штук. До окончания этого столетия прогресс был настолько велик, что уже можно было создавать бомбарды калибром 25 дюймов (63,5 см) – такие, как Dulle Griete из Гента (весом 13,2 т, длиной 5 м). Примерно в это время повсеместно было принято ручное огнестрельное оружие, о котором мы впервые слышим в 1364 г. Оно походило на маленькую пушку на прямом прикладе, которую мог носить с собой и из которой мог стрелять один человек. Весила она около 10 фунтов, выстреливала после поднесения горящего фитиля к запальному отверстию, а небольшое ядро было свинцовым. Обычно ее использовали для стрельбы из-за оборонительной линии.

К концу XV в. ручная бомбарда уступила место оружию с фитильным замком, с курком, прицелом и мушкой. Железный ствол крепился на ложе. Это оружие, вероятно, является германским изобретением. Оно называлось hakenbüsche, во Франции – arquebus, а в Англии иногда – caliver. Это было первое настоящее огнестрельное оружие пехоты. (На Руси аналогичное оружие называлось ручной пищалью. – Ред.)

В том, что касается вооружений, XV и XVI столетия были отмечены изобретательностью. Отложив в сторону такие гипотетические, абстрактные изобретения, как аэроплан, танк и подводная лодка Леонардо да Винчи (1452–1519), реализация которых была невозможна до тех пор, пока не будет достигнут нужный прогресс в науке и технологии, следующий неполный перечень даст некоторое представление о совершенном прогрессе (ниже годы изобретения): ручные гранаты – 1382; дымовые ядра – 1405; запальный шнур с постоянным временем горения – 1405; картечь – 1410; гранулированный (зернистый) дымный порох – 1429; пылающие (облепленные смолой или серой) ядра – 1400–1450; фитильный замок в аркебузе – 1450; бронзовый взрывчатый снаряд – 1463; разрывные бомбы – 1470; орудийный лафет на колесах – примерно 1470; пистолет – 1483; зажигательный снаряд – 1487; нарезы в канале ствола – 1520; колесцовый замок и испанский мушкет – 1521; усовершенствованные ручные гранаты – 1536; пистолет с колесцовым замком – 1543; бумажные гильзы – 1560; шрапнельные снаряды – 1573; гильза для снаряда – 1588; унитарные патроны (порох и пуля в едином корпусе) – 1590; нарезные пистолеты – примерно 1592 и ударный воспламенитель (капсюль) – 1596.

В первой половине этого периода основной задачей артиллерии было разрушать городские и крепостные стены; большими исключениями стали Гуситские войны (1420–1434) и сражение при Форминьи, которым фактически завершилась Столетняя война. (Итогом сражения при Форминьи (1450) стала потеря англичанами Нормандии, и Столетняя война завершилась поражениями англичан на юго-западе Франции. 17 июля 1453 г. при Касбийоне в Гаскони англичане под плотным артиллерийским огнем (а также огнем из ручного огнестрельного оружия) атаковали французский лагерь! Практически все атакующие во главе с командующим были истреблены (ок. 4 тыс.). Французы потеряли ок. 200 чел. А 19 октября 1453 г. капитуляцией английского гарнизона в Бордо война с Францией была победно закончена. – Ред.) Первые отмечены тактическим приемом весьма остроумного характера, которое дошло до того, что подорвало престиж феодального рыцарства.

Столкнувшись со всей мощью империи, чехи, чья армия состояла преимущественно из плохо вооруженных крестьян, как казалось, находились в безнадежной ситуации. Тем не менее Ян Жижка (1360–1424), человек, гениально разбиравшийся в тактике, вел их от победы к победе. Понимая, что его армия в наступлении не способна защищаться от кавалерии, он принял русскую тактику использования лагеря, состоящего из повозок, превратив его в движущуюся крепость – вагенбург – и защищая его с помощью стрелков из огнестрельного оружия. (В русской армии такая передвижная крепость называлась гуляй-город. Благодаря ему было выиграно судьбоносное сражение у с. Молоди в 1572 г. – Ред.) Его тактика состояла в том, чтобы дать противнику атаковать передвижную крепость на колесах, а потом, когда вражеские силы выдохнутся, выйти из лагеря и контратаковать противника. С помощью этой оборонительной тактики чехи одерживали одну победу за другой, а их самые замечательные виктории завоеваны при Кутна-Горе и Немецки-Броде (1422), Усти (1426) и Тахове (1427) (масштабы этих сражений были гораздо большими, чем боев Столетней войны. Так, при Усти 25 тысяч чехов-таборитов разгромили 70 тысяч крестоносцев. В 1422 г. из Великого княжества Литовского на помощь чехам пришло войско из русских, украинских, белорусских воинов, около 8 лет сражавшееся с германскими феодалами (выше даже упоминался Сигизмунд Корибут – в главе 3). – Ред.).

В сражении при Форминьи, разыгравшемся в 1450 г., тактика была противоположной, ибо здесь пушка объединилась с атакой, что принесло победу. Англичане численностью примерно 4500 человек под командой Мэтью Гуфа и Томаса Кирьела столкнулись с равным по числу войском французов под началом графа Клермона (в начале боя французов было 3 тыс. – Ред.). Англичане, как они не раз делали в течение Столетней войны, прикрываемые своими лучниками, дожидались атаки французов. Французские латники действительно несколько раз (но не теряя головы) это делали. А затем Клермон приказал Жиро, начальнику королевской артиллерии, выдвинуть две кулеврины и обстрелять английских лучников. Эффект от их огня был настолько раздражающим, что часть войска Гуфа и Кирьела бросилась вперед и захватила кулеврины; но, не имея поддержки, англичане были отброшены. И тогда французские тяжеловооруженные всадники атаковали дезорганизованных (и не спрятавшихся за палисадами) англичан, смяли их и почти всех уничтожили, положив на поле боя 3774 человека (как следует из отчета после битвы). Потери французских латников были ничтожными.

При осаде Константинополя в 1453 г. пушка доказала, что является господствующим оружием. 5 апреля Мехмед II Фатих во главе огромной армии (165 тыс. против 9 тыс. защитников Константинополя) появился перед городом и установил свою пушку напротив его тройной сухопутной стены. Там 12 апреля под грохот барабанов и крики тысяч возбужденных людей началась первая великая историческая бомбардировка. О ней Миятович говорит следующее: «Со времен сотворения мира ничего подобного не было слышно на берегах Босфора». И все-таки дело шло медленно, потому что на заряжание пушек уходило два часа, и большая пушка могла стрелять всего лишь семь раз в день.

Самыми мощными орудиями Мехмеда II были бомбарды, отлитые для него венгерским или валашским пушечных дел мастером по имени Урбан. Они стреляли каменными ядрами 30 дюймов в диаметре и весом от 1200 до 1500 фунтов^[17]. Чтобы перетаскивать эти неуклюжие сооружения, требовалось 60 быков, кроме того, рядом шли 200 человек и удерживали пушки в нужном положении, да еще 200 человек занимались выравниванием дороги. В целом у Мехмеда II было 14 батарей, состоявших из 13 больших бомбард и 56 меньших пушек различных типов.

Во вторник, 29 мая, после того как была пробита брешь в стене, Константинополь был взят штурмом. Так закончилась история Восточной Римской империи, и так турки окончательно обосновались в Европе. (Последний восточноримский император Константин XI Палеолог геройски пал в бою, лично убив в ходе осады и штурма до 300 турецких воинов. Но племянница императора Софья Палеолог стала женой русского государя Ивана III (и бабушкой Ивана IV Грозного). С тех пор двуглавый орел, герб империи, стал гербом Русской державы, а Москва – Третьим Римом – после Рима и Константинополя. – Ред.)

На Западе, как и на Востоке, несмотря на сложности в изготовлении, пушка позволяла быстро решать еще недавно трудные задачи. Как и Мехмед II, Карл VII во Франции, полагаясь на артиллерию, организовал осадное войско и с его помощью на конечной стадии Столетней войны за невероятно короткий срок ликвидировал ряд английских опорных пунктов. Как отмечает сэр Чарлз Оман, «в отвоевании Нормандии в 1449–1450 гг. французы провели шестьдесят успешных осадных операций за один год и четыре месяца».

Сэр Чарлз также пишет: «Такое же полное господство современной артиллерии над старыми укреплениями было заметно в Англии во время Войны Алой и Белой розы (1455–1457)». Эта война не только возвела на трон Генриха VII Тюдора, но и привела к столь глубоко укоренившейся нелюбви к профессиональному солдату, что Англия в течение 150 лет оставалась без какой-либо серьезной армии, и именно в эти годы техническая организация военного дела стала на континенте наукой.

Эта работа по разрушению крепостей достигла своего зенита при короле Франции Карле VIII (р. 1470, правил в 1483–1498 гг.), который, вторгшись в Италию в 1494 г., начал длительную борьбу между Валуа и Габсбургами, которая с небольшими перерывами длилась до тех пор, пока в 1559 г. не был заключен мир в Като-Камбрези.

Сила Карла VIII заключалась в его артиллерии, которая за время его царствования претерпела революционные изменения. Были приняты орудийные лафеты; значительно улучшено прицеливание; созданы школы для артиллеристов; железные пушки были заменены на бронзовые, а свинцовые ядра – железными.

Как пишет Тейлор, под огнем этой организованной артиллерии «цитадели, которые раньше стояли месяцами, падали в течение нескольких часов». И такими ошеломляющими были эти завоеванные успехи, что росло всеобщее убеждение в бесполезности фортификаций. Как мы увидим далее, это убеждение диктовалось скорее страхом, нежели здравым смыслом.

Однако только в кровопролитной битве при Равенне в 1512 г., где Гастон де Фуа (23 тысячи, в том числе около 5 тысяч конницы, и 50 орудий) одержал победу над армией (16 тысяч, в том числе около 3 тысяч конницы, и 24 орудия) Священной лиги (Испания, Венеция и римский папа. – Ред.), артиллерия сыграла решающую роль в чистом поле. Обе стороны привели свои пушки в действие на рассвете, последовала взаимная бомбардировка. Пока разворачивалось сражение и пока пушки французского правого крыла обстреливали испанский левый фланг, герцог Альфонс д’Эста (Феррарский) задействовал часть пушек с небольшой высоты против правого фланга испанцев и настолько вывел противника из себя, что вынудил находящуюся здесь тяжелую конницу испанцев атаковать. Но французы ввели в дело резерв и разбили испанскую тяжелую конницу. На левом фланге испанцев их легкая конница, также пытаясь уйти об обстрела, атаковала французов, но была встречена артогнем, контратакована французской легкой конницей и разбита. В центре, пока шел бой конницы на флангах, испанская артиллерия стала наносить поражение пехоте французского войска. Чтобы уйти от испанских ядер, французская пехота бросилась в атаку через прикрывавший испанскую позицию ров. Испанцы встретили атакующих залпом аркебузиров, расстроившим ряды французов, и контратакой опрокинули две трети ее колонн (но ландскнехты в составе французов, 5–6 тысяч, устояли). В это время французская конница с флангов атаковала испанцев. Испанское войско было разбито. Остатки испанской пехоты (3 тысячи) отступили, отразив атаки французской рыцарской конницы.

Чтобы нейтрализовать артиллерийскую мощь, на полях сражений стало появляться все больше и больше траншей и других укреплений, как это, в частности, произошло в бою у Бикокки в 1522 г. и у Павии три года спустя. Только после того, как артиллерия Карла VIII превратила стены итальянских крепостей в груды развалин, а их охваченные ужасом гарнизоны сдавались, появилась система укреплений, способная одолеть пушку. Крепостные рвы, наполненные водой, стены и башни были заменены рвами с водой, крепостными валами и бастионами, причем два последних покрывались земляной насыпью. В таких крепостях нового типа устанавливались тяжелые орудия. В 1509 г. при осаде Падуи артиллерия императора Максимилиана была совершенно беспомощна, и это несмотря на тот факт, что его осадные орудия имперцев во много раз превосходили по количеству и мощи те, которые Карл VIII привел с собой в Италию перед этим. Примечательно, что, в то время как в 1494–1495 гг. Карл, как писал Макиавелли, «зажал Италию с мелом в руке» – то есть его артиллерия подносила ему любую точку, которую он обозначал мелом на карте, – начиная с 1521 г. успешные осады стали редкостью^[18].

Это возвращение к обороне в совокупности с упадком кавалерии и прогрессом в огнестрельном оружии все более и более выдвигали на первый план пехоту, и так как на поля сражений уже вышли швейцарцы, то и число копьеносцев пикинеров и алебардистов увеличивалось. Для противодействия им испанский военачальник Гонсало де Кордова (по прозвищу Gran Capitan) вернулся (отчасти) к тактике римского легиона. Вооружив пехоту мечами и небольшими круглыми щитами, в 1502 г. при Барлетте он разгромил швейцарцев точно так же, как Фламиний и Эмилий Павел сокрушили македонскую фалангу при Киноскефалах в 197 г. до н. э. и Пидне в 168 г. до н. э.

Хотя меч мог одолеть пику, против кавалерии он был плохим оружием. Поэтому он вышел из пользования, и стало проблемой, как лучше всего сочетать пики и огнестрельное оружие, ибо сражение при Мариньяно в 1515 г. убедительно доказало, что аркебуза перехватила у пики пальму первенства.

Проблема была решена введением испанцами мушкета, которые первыми использовали его при осаде Пармы в 1521 г. Это была аркебуза длиной 1,8 м, весившая 8—10 кг и стрелявшая с v-образной подставки. Дальность стрельбы мушкета составляла 200–300 м, а убойная сила была значительно выше, чем у старых аркебуз.

Тактика боевых действий с применением фитильного замка быстро развивалась при маркизе Пескара, который имел все права называться отцом современной пехоты. В 1522 г. в сражении при Бикокке он продемонстрировал в широких масштабах ценность мушкетеров, занимающих оборонительные позиции. В этом бою имперская армия была защищена дорогой в выемке, позади которой Пескара поставил своих мушкетеров в четыре ряда, сконцентрировав позади них пикинеров. Первым было приказано не стрелять до тех пор, пока швейцарцы французской армии не подойдут близко, и тогда каждый ряд должен стрелять по очереди. Это было выполнено с совершенным успехом, и швейцарцы понесли огромные потери и были вынуждены отступить.

При Сесии в 1524 г. Пескара свободно маневрировал своими мушкетерами на виду у противника, и впервые пикинеры стали не более чем вспомогательными частями при мушкетерах. На следующий год при Павии непрерывная стрельба и перемещения мушкетеров Пескара принесли победу солдатам империи в самом решающем бою того поколения: в сражении, в котором зародилась свободная тактика современной пехоты.

С этого времени до введения штыка мушкет и пика оставались главными видами оружия. Артиллерия открывала путь; пикинеры защищали мушкетеров, а мушкет расчищал дорогу для продвижения пикинеров и часто для кавалеристов. Такая тактика установилась на более чем сто лет.

Этот переход от средневекового метода сражения к современному был примечательно быстр, что можно увидеть через изменения в составе армий. Если в 1494 г. ²/₃ французской армии составляла кавалерия, то в 1528 г. ее было не более ¹/₁₁. В испанской армии происходило во многом то же самое. В 1503 г. кавалерия составляла ¹/₅ от всей армии, а в 1525 г. – всего лишь ¹/₁₂ часть. Ударная сила кавалерии снизилась настолько, что за некоторое время до 1521 г. – года своей смерти – Джованни де Медичи (папа Лев X) определял обязанности кавалерии следующим образом: защищать, добывать корм для лошадей, вести наблюдение, собирать разведывательные сведения и держать противника в состоянии постоянного напряжения. Никакого упоминания об участии в атаках.

Такие изменения были претворены в жизнь не без сопротивления. Например, Джан Паоло Вителли, умерший в 1499 г., имел привычку ослеплять и отрубать руки аркебузирам, в то время как Баярд – этот «рыцарь без страха и упрека» – последний великий представитель средневекового рыцарства, расстреливал их, если они попадали в плен. По иронии судьбы сам он был убит в сражении при Сесии пулей, выпущенной из аркебузы.

Маршал Франции Блез де Монлюк (1502–1577), хотя и ни в коей мере не презирал новое огнестрельное оружие, говорил об аркебузе, что это «изобретение дьявола, чтобы заставить нас убивать друг друга». В этом была некоторая доля истины, ибо в руки человека с улицы вкладывалось легкое средство для убийства. Сервантес (1547–1616) не очень сильно ошибался, когда писал: «Дьявольское изобретение артиллерии» позволяет «низкой, трусливой личности отнять жизнь у самого храброго джентльмена… Случайная пуля, прилетевшая неизвестно как и неизвестно откуда, которую выстрелил тот, кто бежит в страхе при одной вспышке своего злодейского оружия, может поставить точку на самых грандиозных проектах…»

Ариосто (1474–1533) был еще более откровенен:

Мильтон (1608–1674) также приписывал изобретение артиллерии дьяволу, а Шекспир вложит в уста Хотспура следующие слова:

Хотя Томас Фуллер (1608–1661) – богослов и историк – в своей работе «Знаменитости Англии» считал, что огнестрельное оружие уменьшило количество жертв на поле брани, а двумя столетиями позже Лики придерживался мнения, что «оружейный порох и военная техника сделали триумф варварства невозможным», если бы они видели бойню XX в., они бы изменили свои взгляды на те, которых придерживались Ариосто, Мильтон и Сервантес.

Приближалось и формальное сопротивление, и главным образом в Англии – этой самой консервативной в военном отношении стране (благодаря островному положению. – Ред.). Здесь еще в 1590 г. сэр Джон Смит в своей книге «Некоторые рассуждения по поводу формы и эффекта оружия типа Дьюеров» и т. д. все еще отстаивал длинный лук, а ему возражал Хэмфри Барвик, отмечавший, что, находясь на службе у короля Франции, он хвалил это оружие, но ответ прозвучал следующий: «Нет, англичанин, ваше дело проиграно, потому что Бог дал нам средство встречать вас не так, как было в прошлом…» В самом деле, тут нечего добавить, и по приказу Тайного совета Великобритании длинный лук был в конце концов в 1595 г. отменен.

Как часто бывало в истории, вместо замедления в развитии сопротивление новому изобретению лишь ускорило его прогресс. Если артиллерия была от дьявола, тогда именно его «сатанинское величество» страдал больше, чем артиллерия, и если более древнее оружие имело какие-то преимущества, которые новому предстояло только достичь, то споры по поводу его сохранения лишь ускорили усовершенствование его перспективного соперника.

Так же и с самой войной, поскольку это область человеческой деятельности, где, вытесняя старую систему ведения военных действий, оружейный порох создал новую систему мира (когда война не велась). Так и получилось, что в XVI в. он революционизировал не только метод ведения боя, но и образ жизни и, как следствие, саму цивилизацию. В самом деле, порох установил в целом взгляд на вещи настолько отличный от средневекового, насколько средневековое мировоззрение отличалось от того, что царило в классический век. Поэтому с приходом огнестрельного оружия мы не просто перевернули еще одну страницу в истории человечества – вместо этого мы открыли новый том, название которому Воля к власти.

В нем первым примечательным событием стала централизация власти в руках монарха. В феодальные времена, как мы видели, власть определенным образом распределялась среди феодалов; теперь она стала сосредоточиваться в руках монархов. Стоимость артиллерии и расходы, понадобившиеся на экипировку большого количества аркебузиров, были слишком велики, чтобы их могла нести какая-то отдельная личность, а посему их взвалило на себя государство. Кроме того, эта концентрация власти в светских руках вознесла монархию над церковью; война, став политическим инструментом, перестала быть моральным испытанием.

В течение XVI в. мы наблюдаем рост числа регулярных армий, развитие соперничающих вооружений и введение в политику понятия баланса сил. Военная служба перестала быть обязательным атрибутом конкретного класса (сословия) и стала государственной профессией. Для этого века стало типичным массовое сражение, если не массовые армии. Если Макиавелли был не первым, кто в современную эпоху предложил воинскую повинность, он тем не менее «составил решающую памятную записку, на основе которой была провозглашена Ординанца (1506) – закон, устанавливающий обязательную военную службу (в Тоскане) для всех мужчин в возрасте от 18 до 30 лет».

Влияние оружейного пороха на развитие Англии как морской державы было решающим. Так как Война Алой и Белой розы уничтожила то немногое от феодализма, что все еще сохранялось внутри ее границ, то, что давным-давно до этого было уже сметено на континенте, Англия находилась в более выгодном положении, чем любой из ее великих соседей, чтобы предвосхитить приближающуюся революцию в области вооружений, точно так же, как позже, в XVIII в., она первой совершила промышленную революцию (на средства от ограбления Индии и других колоний, а также от работорговли. – Ред.). Ее подъем как морской державы был в той же степени обязан оружейному пороху, как и ее рост в XIX в. до уровня мирового экономического властелина был обязан каменному углю (а также прежде всего благодаря ограблению той же Индии, а также Китая (торговля опиумом, контрибуции в ходе «опиумных войн». – Ред.).

Это знаменательное событие, которому было суждено в течение 350 лет сохранять за ней титул владычицы морей, прослеживается вначале от Генриха VII (1485–1509) и его новых кораблей Regent и Sovereign, к его сыну Генриху VIII (1509–1547), который стал первым властителем, усвоившим идею, что в суровых северных морях весла должны уступить дорогу парусам, а абордаж – бортовому огню. Так произошло, что между 1520 и 1530 гг. работу пушечных литейных мастерских в Англии поставили на долговременную основу, чтобы поставлять артиллерию таким ее новым огромным кораблям, как Great Harry и Henry Grace à Dieu. В финансовом отношении у английского короля не было проблем в покрытии этих расходов, потому что ограбление церкви дало ему возможность тратить средства в таких масштабах, какие были немыслимы для его предшественников, и, как это было у его преемников, без помощи субсидий от парламента (кроме того, англичанам не надо было тратить огромные средства на ведение сухопутных войн, как Франции и Испании. – Ред.).

Корабль Great Harry нес четыре «большие пушки» с 60-фунтовыми ядрами и ряд «полупушек» с 32-фунтовыми ядрами, а также и еще меньшие орудия. В то время все более укреплялась тенденция спускать «великие корабли» для сражения на расстоянии вместо абордажных судов. «Эта идея, – пишет Чарлз Оман, – строить военный корабль в виде машины, которой суждено воевать мощью артиллерийской стрельбы, а не с помощью гарнизона солдат, которые должны карабкаться на борт вражеского корабля для ближнего боя, внесла кардинальные изменения в психологию морского дела».

Этой идее при дочери Генриха VIII, королеве Елизавете, было суждено помочь отобрать у Испании скипетр владычицы морей. В руках моряков Елизаветы артиллерия стала главным боевым инструментом. «Пушка была тем оружием, на которое научились полагаться английские моряки. Как раз пушка, палившая с такой скоростью на расстоянии пистолетного выстрела с бортов ее величественных кораблей, в 1588 г. совершала набеги и приводила в замешательство испанцев, этих надменных воинов, все еще находившихся в плену презрительного отношения к применению артиллерии и считавших артиллерию „плебейским, низким оружием“.»

Описывая сражение с Испанской армадой 23 июля 1588 г., лорд Говард Эффингем писал: «Сражение весьма доблестно длилось с утра до вечера, сам лорд-адмирал всегда находился в самых горячих местах схватки… не было видано до сих пор более ужасной цены, которую платили за мощный выстрел… ибо, хотя мушкетеров и аркебузиров на старых кораблях у вертлюга якоря было тогда без числа, все равно их было невозможно ни различить, ни услышать, потому мощные артиллерийские снаряды падали так густо, что можно было подумать, что идет оживленная перестрелка дробью, продолжавшаяся в течение всего сражения на расстоянии в половину мушкетного выстрела врага».

Эта тактика настолько хорошо описана Уолтером Рэли (Роли, Ралей) (1552–1618, фаворит Елизаветы, после ее смерти сначала был посажен в Тауэр (1604–1614), а позже казнен, что достойна полного цитирования здесь: «Определенно, тот, кто успешно завершит бой в открытом море, должен верить, что тут исход больше зависит от боевого опыта морских баталий, чем от беспредельной отваги, и должен знать, что есть огромная разница между сражением на свободе и без ограничений и абордажем. Сцепить вместе корабли ни о чем не задумываясь – это скорее удел сумасшедшего, чем солдата; потому что из-за такой вот невежественной храбрости Питер Штросси потерпел поражение у Азорских островов, когда он сражался с маркизом Санта-Крусом (сражение у острова Терсейра (1583). В таком же стиле лорд Чарлз Говард, адмирал Англии, потерпел бы поражение в 1588 г., если бы он не стал прислушиваться к более умным советам, чем тем, что подавало это великое множество зловредных идиотов, которые считали его поведение ошибочным. У испанцев на борту была армия, а у него ее не было; у них было больше кораблей, чем у него (Непобедимая армада испанцев насчитывала 129 судов (в т. ч. 75 военных кораблей с 2430 орудиями), 30,5 тыс. чел., в т. ч. 8 тыс. матросов, 19 тыс. солдат, более 2 тыс. невольников-гребцов на галерах. Англичане собрали флот из около 200 боевых и транспортных судов, кроме этого, им помогал голландский флот. – Ред.), к тому же с более высокими корпусами и водоизмещением; так что, если бы он ввязался в бой с этими огромными и могучими кораблями, он поставил бы под великую угрозу королевство Англию. Потому что двадцать человек в обороне равны сотне человек, которая идет на абордаж; в то же время, напротив, у испанцев было сто человек на двадцать наших (снова преувеличение; просто испанцы были отличными воинами. – Ред.), чтобы защититься от нападения извне. Но наш адмирал понимал свое преимущество и удерживал его; если б он этого не делал, незачем было бы ему носить голову на плечах».

То, что ему стоило ее носить, привело к потрясающим результатам, ибо разгром Испанской армады открыл Северную Америку для английской колонизации, которая, в свою очередь, заложила основы Соединенных Штатов.

Изменяя светский мир, порох также изменял и мир религиозный, и, позволяя христианству распространять свою веру, он оживил дух Крестовых походов и привел к империализму. До его открытия, как писал Макс Янс в своей Geschichte der Kriegswissenschaften, «обе Индии пребывали в пасти адского Сатаны и в самой мрачной тьме, более похожие на скот или диких зверей по своим обычаям и верованиям, чем на разумных существ Господа Всемилостивого. Артиллерия была единственным средством, которым можно было выполнить заповедь Христа: „Пойди по дорогам и изгородям и убеди прийти, чтобы наполнился дом мой“» (Лк., 14: 23).

Порох и лошадь позволили конкистадорам, особенно Кортесу и Писарро, не только завоевать Америку как будто силой магии, но и изменить целое направление развития цивилизации аборигенов. (Значение огнестрельного оружия и лошади в испанских завоеваниях преувеличивается. Так, Писарро выступил 24 сентября 1532 г. на завоевание государства инков, имея 62 кавалериста и 106 пехотинцев, из которых лишь 23 имели огнестрельное оружие. Победу испанцам обеспечили беспримерные мужество, наглость и воинское умение. И немудрено: Реконкиста (освобождение Испании от иноземцев – мусульман и иудеев), выковавшая особый, испанский тип человека и солдата, продолжалась с 718 г. (когда последние свободные испанцы нанесли первое серьезное поражение арабам и др. при Ковадонге) до 1492 г., когда пала Гранада, – т. е. 774 года, а с момента высадки арабов в 711 г. прошел 781 год! И этот тип воина, оставшийся, можно сказать, без большого дела, обрушился на индейцев Америки! – Ред.) Стало возможным путешествовать на более дальние расстояния; революционизировались племенные обычаи; было нарушено межплеменное равновесие, а война между племенами стала непрерывной и более разрушительной. Во многом такой же характер обрели события при появлении лошади в Европе в конце 3-го – во 2-м тысячелетии до н. э. (т. е. в период экспансии индоевропейцев из степей и лесостепей Евразии, где они в 4000–2500 гг. до н. э. (где-то между Днепром и Южным Уралом) первыми приручили лошадь, получив решающие преимущества в конкурентной борьбе с соседями. – Ред.).

И все же надо упомянуть и еще одну перемену, причем, возможно, самую важную из всех, – влияние на промышленность артиллерии.

Во-первых, это увеличило потребление железа, что стимулировало горную добычу. Во-вторых, развитие артиллерии повысило расходы, вынудив правителей Европы прибегать к помощи таких финансистов, как Фуггеры (крупнейший немецкий торгово-ростовщический дом XV–XVII вв., игравший большую роль в международной торговле и др. – Ред.), и тем самым способствовало развитию капитализма. По этому вопросу Льюис Мамфорд пишет: «Как залоговое средство при кредите займодатель забирал королевские рудники. Разработка самих по себе рудников потом стала респектабельной магистральной улицей финансового предприятия с доходами, благоприятно сравнимыми с ростовщическим и обычно невыплачиваемым процентом. Пришпоренные извещениями о неуплате, правители, в свою очередь, стремились к новым завоеваниям или эксплуатации удаленных территорий; и так начинался цикл за циклом».

В Англии пушечные заводы возникли в Суссексе и Кенте и так истощили лесные массивы, что во времена правления Елизаветы потребовалось законодательство, запрещающее углежогам использовать нужный корабелам строевой лес. Кроме того, экспорт английских пушек стал исключительно прибыльным бизнесом. (Автор преувеличивает. Английская артиллерия тогда сильно уступала лидерам в этом деле – французам и испанцам. Очень мощной была и русская артиллерия, но Россия решала тогда свои проблемы, почти не касаясь западноевропейских дел. – Ред.)

Как отмечает Мамфорд, «пушка стала отправной точкой нового типа силовой машины: она была в механическом смысле слова одноцилиндровым двигателем внутреннего сгорания…». Из-за нее были разработаны мощные фортификации, а строительство дорог, каналов и мостов стало необходимым дополнением к военному делу. «Мы создали новый тип индустриального директора, который был не каменщиком, или кузнецом, или мастером-ремесленником, – это военный инженер… Эта машина столь же много обязана итальянским военным инженерам XV в., как и искусным британским изобретателям периода Джеймса Уатта» (то есть второй половины XVIII в.).

Эти многочисленные изменения, фактически стимулированные притоком слитков золота и серебра из Нового Света, который в то время порох оружейный покорял, быстро создавали новый социальный миф – не религиозный и не военный, а на этот раз экономический. Лютер (1483–1546) яростно нападал как на монополистов и ростовщиков, так и на римского папу; в это же время Кальвин (1509–1564) принимал и тех и других. Фактически весь западный мир бурлил от внутренних конфликтов. Дьявола спустили с цепи, а агентов у него был легион, ибо роспуск армии Генриха II после заключения мира в Като-Камбрези лишил работы десятки тысяч солдат. Эти люди были наготове, под рукой для религиозной войны, разразившейся после 1562 г. во Франции. Таким образом, начался новый период конфликтов, который с небольшими перерывами продлится до заключения Вестфальского мира в 1648 г., завершившего Тридцатилетнюю войну 1618–1648 гг.

Идеологически это был период тотальной религиозной войны, не имевший равных по жестокости со времен арианской ереси (V–VI вв.).

Политически многое можно извлечь из этого продолжительного конфликта, и прежде всего то, что, когда начинают воевать за идеи, а не за предметы, каждая сторона приписывает всю нравственность и добродетель себе, а всю вину возлагает на своего противника. В конечном итоге это означает, что идеологические войны в широкой степени велись впустую, потому что идеи нельзя убить пулями или даже изменить, если их яростно отстаивают. В военном плане мало что можно почерпнуть из французских гугенотских войн 1562–1598 гг. Также не очень много можно взять из восстания в Нидерландах (1566–1609), кроме того, что во время войны с Испанией Мориц Оранский Нассау (1567–1625) проявил себя мастером ведения осад и дальновидным военным организатором. Лишь дойдя до Тридцатилетней войны (1618–1648), в технике и тактике шведского короля Густава II Адольфа (1594–1632) мы замечаем ощутимый прогресс в вооружении и огневой мощи.

Изучая состояние военной организации своего времени, Густав II Адольф увидел, что близится день формирования национальных армий и что главным оружием станет мушкет. Поэтому он уменьшил число пикинеров, сократил длину их пик с 16 до 11 футов, облегчил их защитное вооружение и соединил их с мушкетерами в ротах по шесть шеренг. Он облегчил мушкет, чтобы освободить солдат от вилки-стойки, уменьшил калибр и постепенно заменил колесцовый замок на фитильный, а также ввел бумажные гильзы.

В кавалерии шведский король оставил два типа: кирасиров и драгунов. Первые частично имели защитное вооружение, а вторые были конными пехотинцами. Кирасиры были сведены в эскадроны в три ряда глубиной вместо прежних десяти и учились атаковать с палашами на скаку галопом вместо рыси, используя пистолеты только в рукопашной схватке.

Несмотря на превосходные качества шведских пехоты и кавалерии, именно артиллерия Густава II Адольфа сыграла главную роль в великих сражениях при Брейтенфельде (1631) и Лютцене (1632), где король погиб, но его армия победила. Шведский король был первым, кто осознал истинную ценность полевого орудия. Чтобы сделать свое оружие мобильным, он сократил его длину, облегчил лафет и уменьшил количество калибров. Он ввел три главных типа орудий – осадные, полевые и полковые. Первые два состояли из 24-, 12- и 6-фунтовых пушек; осадные весили 60, 30 и 15 центнеров (здесь 1 центнер – 50 кг), а полевые – 27, 18 и 12. Третий тип составляли 4-фунтовые пушки, весившие 5 центнеров, две штуки на полк, оснащенные боеприпасами унитарного заряжания в деревянных ящиках, которые позволяли делать восемь выстрелов на каждые шесть выстрелов мушкетера. Эти полковые орудия заменили его знаменитые кавалерийские пушки^[19], которые он использовал до этого в своей Польской кампании 1628–1629 гг. Снаряды обычно представляли собой картечь для полевых и полковых пушек, а также сферические ядра – для осады.

В этой новой армии, которая радикально отличалась от испанской модели, мы видим особенность, которой с одним важным различием все время придерживались в военной организации вплоть до конца XIX в. Эта разница состояла в замене пики на штык, и это новое оружие в совокупности с мушкетами с кремневым замком сделало пехоту гегемоном.

Кремневое ружье, или фузея, видимо, было изобретено примерно в 1635 г. Оно было дешевле ружья с колесцовым замком, и, естественно, кремневый замок превосходил фитильный замок^[20]. С середины XVII в. (и до конца этого столетия) фузея (облегченный мушкет с кремневым замком) вошла в общее употребление. В 1658 г. в сражении при Дюнах (при Дюнкерке) из 3 тысяч мушкетеров в армии Тюренна 400 были вооружены кремневыми ружьями.

Упоминание о первых штыках^[21], есть у престарелого сеньора де Пюисегюра в его «Мемуарах», опубликованных в 1747 г. В них он сообщает, что при Ипре в 1647 г. его мушкетеры крепили кинжалы к дулам своих мушкетов. Это необычное оружие стало известным под названием «штык с разъемом». В 1671 г. оно было роздано французским полкам фузилеров. Каким плохим оно было, стало отчетливо видно в сражении при Килликранки (1689), где пехота Маккея, имея прикрепленные штыки, не могла стрелять и, как следствие, была разгромлена горцами Данди.

Вскоре после этого поражения Маккей изобрел штык с разъемом, который можно было крепить к дулу мушкета с помощью двух колец. Это не было новинкой, потому что более молодой Пюисегюр упоминал о штыках с кольцами в 1678 г.

Вскоре после заключения Рисвикского мира (1697) англичане и немцы отказались от пики и приняли штык с трубкой для крепления к стволу. То же самое в 1703 г. сделали и французы^[22]. Это изменение революционизировало тактику пехотного боя. Во-первых, количество видов пехоты уменьшилось с двух до одного, и упростился сам бой; во-вторых, это позволило пехоте перезаряжать оружие под прикрытием своих штыков; в-третьих, вступать в бой с кавалерией; и, в-четвертых, защищать самих себя в сырую и ветреную погоду, когда возможности стрельбы были ограниченны.

Полковник Хайм даже утверждает следующее: «Введение штыка отмечает конец средневековой и начало современной войны… Кинжал длиной примерно 12 дюймов резко усовершенствовал тактику…»

Я предпочитаю утверждать, что введение штыка обозначило конец первого круга порохового века заключением брака со Средневековьем, потому что теперь копье вступило в брак с мушкетом.

Радикальные перемены в вооружении совпали с таким радикальным изменением во взгляде на саму войну, которое пришло с осознанием, что если ужасы войны не ограничить правилами (подобно тому, как преступления в мирное время караются законом), то общество должно пойти ко дну. Основным результатом было то, что, в то время как в Средневековье между феодальными рыцарями существовало понятие чести, а пешие солдаты принимали в сражениях незначительное участие, сейчас понятие чести устанавливалось между армиями, возглавляемыми аристократами, а простой народ исключался из драки. В течение большей части XVIII в. войны считались королевскими играми, в которых хорошо обученные солдаты являлись шашками или пешками, а так как их содержание обходилось дорого, армии оставались небольшими и, как правило, старались избегать кровопролитных боев. (Типичный «островной» взгляд британского автора. В войнах XVIII в. противники на континенте старались довести дело до решительного, пусть и предельно кровавого боя с желательным уничтожением или пленением вражеской армии. Вспомним хотя бы битвы Петра I (например, Лесная в 1708 г. и Полтава в 1709 г.) в начале века и битвы Наполеона и Суворова в конце XVIII в. А в середине века – кровавые битвы Семилетней войны. – Ред.) Массы народа исключались из борьбы, а складское снабжение заменило грабеж и поиск фуража. Кроме того, и это, надо сказать, было самое мудрое изменение из всех остальных, были разработаны правила игры, гласившие, что «ни справедливость, ни право, ни любая великая страсть, которая движет народом, нельзя вмешивать в войны», потому что пуля – это не ответ на идею, а если ее считать ответом, то не может быть иного окончания войны, как полный разгром или полное истощение сил.

Поскольку война становилась все более упорядоченной, военная мысль отвернулась от экспериментальной тактики, как это было в дни Густава II Адольфа, Кромвеля (в данном случае Кромвель не к месту – несопоставимая фигура местного значения. – Ред.) и Вобана, и переключилась к таким тактическим формам, как нескончаемый спор «колонн против шеренг» и наоборот. Тем не менее это был век великих генералов; так как все армии строились по одной модели, а посему огневая мощь и ударная сила были хорошо сбалансированы, то на поле боя господствовали гении, например Карл XII, Мальборо, Евгений Савойский, маршал Мориц Саксонский и Фридрих II Великий. (Автор забыл упомянуть маршала Виллара, разбившего Евгения Савойского при Денене (1712), а перед этим обескровившего при Мальплаке (1709) армии Мальборо и того же Евгения (они, якобы победители, потеряли вдвое больше, чем Виллар). Забыл автор и Петра I, разгромившего Карла XII и Швецию в Северной войне. – Ред.) Так получилось, что не многие века видели так много решающих сражений, как этот, – Бленхайм в 1704 г., Рамийи в 1706 г., Полтава в 1709 г., Лютцен и Росбах в Германии и Плесси в Индии в 1757 г., Квебек в Канаде в 1759 г., если перечислять лишь самые выдающиеся. (Автор, естественно, называет 7 битв, 4 из которых с участием англичан. По-настоящему выдающихся битв было на порядок больше, и в них блистали прежде всего французы, русские, австрийцы и пруссаки. – Ред.) К тому же это был век знаменитых осад.

Между 1703 г. и началом американской Войны за независимость в 1775 г., когда вновь появилась идеологическая война, единственным улучшением в вооружении пехоты стала замена железного шомпола на деревянный Леопольдом Анхальт-Дессау в 1740 г. В то же время в артиллерии были совершены большие шаги на пути прогресса.

Примечательными новациями стали предложенные англичанином Бенджамином Робинсом в его книге «Новые принципы артиллерии», вышедшей в свет в 1742 г.

Только в последнюю четверть этого столетия мы обнаруживаем вновь изобретенные метательные снаряды – а именно «оперативный пушечный снаряд» Мерсье во время осады Гибралтара (1779–1783) – снаряд в 5,5 фунта для мортиры с коротким воспламенителем, которым стреляли из 24-фунтовой пушки, и снаряд лейтенанта Генри Шрапнеля. Первому было суждено в недалеком будущем сделать ненужными деревянные боевые корабли, а второму – революционизировать тактику боя. Хотя Шрапнель изобрел свой снаряд в 1784 г., Британским артиллерийско-техническим комитетом он был принят лишь в 1803 г.

Тактически самой заметной инновацией стало введение артиллерии на конной тяге (в России это сделал еще Петр I – на несколько десятков лет раньше. – Ред.) королем Пруссии Фридрихом II Великим (р. 1712, правил в 1740–1786 гг.) в 1759 г. Кроме того, Фридрих II активно использовал полевые гаубицы – оружие, впервые примененное голландцами при Нервиндене в 1693 г. При Буркерсдорфе в 1762 г. Фридрих сосредоточил в одной большой батарее 45 гаубиц. (В Семилетней войне русская артиллерия превосходила прусскую. Еще в 1757 г. на вооружение поступил т. н. «единорог» – орудие трех калибров, заменявшее и пушку и гаубицу. Отличалось легкостью, подвижностью, стреляло бомбами, картечью и ядрами. Русская артиллерия сыграла важную роль в разгроме Фридриха II при Кунерсдорфе (1759) и др. – Ред.)

Однако наибольший прогресс был достигнут во Франции под управлением Грибоваля (1715–1789), который в 1776 г. был назначен генеральным инспектором артиллерии. Он реорганизовал французскую артиллерию сверху донизу (разработал стройную систему облегченных орудий с ограниченным количеством калибров).

Его полевая артиллерия ограничивалась 4-фунтовыми пушками в качестве полковых, 8- и 12-фунтовые орудия, а также 6-дюймовые гаубицы (сейчас они назывались бы дивизионными орудиями) отводились в резерв. Для гарнизонов и осады применялись 16- и 12-фунтовые пушки, а также 10- и 12-дюймовые мортиры. Лошади при транспортировке орудий запрягались парами вместо цуга.

Эти изменения настолько радикально повлияли на артиллерию, как введение штыка на пехоту, с тем результатом, что пушка начала господствовать над мушкетом.

Стоит отметить и другие последствия. Первое – это то, что возросшее использование артиллерии повлекло за собой увеличение количества лошадей и повозок и, соответственно, удлинение колонн на марше, а посему породило проблему их защиты. В связи с этим стали создаваться и легкие пехотные и легкие кавалерийские подразделения – стрелки пешие и конные. Так пехота начала снова делиться на два типа, изменяясь в функциях, но не в вооружении. Было укомплектовано множество «свободных корпусов», и к концу своего правления Фридрих сформировал три полка легкой пехоты и полк егерей из двух батальонов, один из которых был вооружен штуцерами.

Второй эффект состоял в росте расходов на армии, главным образом из-за увеличения артиллерии и постоянно растущих требований к промышленности, выпускавшей стандартизированное оружие и военное снаряжение, что, как подчеркивает Мамфорд, ускорило организацию заводского дела. Военные заказы способствовали массовому производству, которое, в свою очередь, стимулировало рост армий и развитие капитализма. Идея качества, на которой базировалась огневая мощь XVIII в., на последнем отрезке этого столетия неуклонно уступала идее количества, и именно в тот самый момент, когда стала использоваться сила пара – количественная энергия. Как и оружейный порох, пар должен был революционизировать военное дело и тем самым открыть новую главу в истории Воли к власти, именуемой Вооруженная нация.

Глава 5 Век пара

Под упорядоченным абсолютизмом XVIII столетия просматривались могучие взрывчатые силы, некоторые из самых жестоких из них проявились в Пуританскую революцию в Англии. Так, божественное право королей подверглось сомнению; развитие торговли и флота в Англии было стимулировано навигационным актом Кромвеля 1651 г. (запретительным по отношению к иностранным перевозчикам), а новая политическая философия была посеяна Томасом Гоббсом (1588–1679) и Джоном Локком (1632–1704).

Едва успела завершиться эта революция, как в 1694 г. был создан Банк Англии группой людей с высокой деловой репутацией, а вслед за этим Томас Севери изобрел паровой насос для подъема воды (в 1698 г. получил патент Англии. – Ред.).

Первое из этих творений, а потом и второе во многом усилили влияние коммерческой системы, для которой война была присуща, потому что ее главной целью была экспроприация богатств из других стран. Войны теперь велись все чаще и чаще в кредит, а целью их был захват рынков, чтобы вынудить чужеземцев покупать и не дать им возможности продавать. В 1776 г. это было отмечено Адамом Смитом. В своем «Исследовании природы и причин богатства народов» он писал: «Капризные амбиции королей и министров в течение нынешнего и предшествующего столетий были не более фатальны для спокойствия Европы, чем грубая зависть торговцев и промышленников».

Действительно, сложился порочный круг. Коммерция означала войну; война для собственной поддержки нуждалась в производительной мощи, а мануфактуры укрепляли коммерцию.

Вплоть до 1757 г., когда победа Клайва при Плесси (800 английских солдат и 8 тыс. сипаев (с 8 орудиями) сумели разбить бенгальскую армию (53 тыс. пехоты, 15 тыс. конницы, 50 орудий). – Ред.) распахнула двери к припрятанным сокровищам Бенгалии, постоянно испытывалась нехватка денег для финансирования мануфактур. Затем, как пишет Брук Адамс, «возможно, ничто не было сравнимо по скорости последовавших изменений, каменный уголь стал заменять древесный уголь в выплавке металлов. В 1765 г. Харгривс построил прядильную машину периодического действия „Дженни“. В 1779 г. Кромптон дал этой машине вытяжной прибор, создав мюль-машину в 1785 г. Картрайт запатентовал механический ткацкий станок, и, самое главное, в 1768 г. Уатт усовершенствовал паровой двигатель (патент 1769 г.), самый идеальный из всех выходов для централизованной энергии»^[23].

Индустриальная революция совпала с проповедованием нового образа жизни целой группой философов – Монтескье (1689–1755), Вольтер (1694–1778), Руссо (1712–1778), Беккариа (1735–1794) и Кондорсе (1743–1794), если перечислить лишь немногих, чьей центральной доктриной было то, что природное общество находится в состоянии равенства и свободы. В свою очередь, эта философия требовала народной армии для защиты ее от тирании – требование, провозглашенное Гибером (1743–1790, французский генерал и писатель) в его Essai général de tactique («Общие рассуждения о тактике»), опубликованных в 1772 г. В этой работе он утверждал, что европейская гегемония перейдет к той нации, которая первой создаст истинную национальную армию. Кроме того, в своей книге Esquisses d’un tableau historique des progrès de l’esprit humain («Наброски исторической картины прогресса человеческого духа») Кондорсе объединяет рост роли пехоты с подъемом демократии, хотя было бы более правильным поменять эти предметы в предложении местами, потому что мушкет создал пехотинца, а пехотинец создал демократа. Власть убивать, а следовательно, воплощать в жизнь свободу была существом этого вопроса.

Первая демонстрация этой новой формы войны состоялась в Америке, став известной в истории как Война за независимость в Северной Америке (1775–1783). В идеологическом плане это было восстание против диктата метрополии, народная война и война скорее свободных, чем парадных передвижений войск. Стрельба (из-за угла. – Ред.), чтобы убить, и различные обманные проделки, которыми так повсеместно грешили американцы, вступали в противоречие с правилами ведения военных действий в XVIII в. и напоминали стычки с индейцами. Такие инциденты (сделав вид, что сдаешься, а затем продолжать воевать), как это произошло в Хубертоне, или давать клятвенное обещание в один день и атаковать на другой, как это случилось в Беннингтоне, были типичными для этой новой формы войны. Даже Вашингтон однажды приказал некоторым своим солдатам, носившим красные куртки, пришить на них пуговицы английского полка, пройти через английские линии и выкрасть генерала Клинтона. (Генерал Г. Клинтон, с 1778 г. командовавший английскими войсками, действовавшими в Америке, оставшуюся часть войны провел (с основными силами) в районе Нью-Йорка, опасаясь его захвата французской эскадрой. Французы (флот и сухопутные войска) сыграли решающую роль и в победном для повстанцев окончании войны (капитуляция англичан в Йорктауне в 1781 г.). Но, как водится, в дальнейшем рассказываются исторические сказки. – Ред.)

Во время этой войны появился на свет не только дух демократического национализма, но и его логическое следствие – массовая армия. Более справедливым будет сказать, что рождение войны XIX в. датируется подписанием Декларации независимости 4 июля 1776 г., а не взятием Бастилии 14 июля 13 лет спустя. (Назвать массовой армией сравнительно малочисленные (несколько тысяч) формирования Джорджа Вашингтона и К^о язык не поворачивается. Франция же после революции направила на поля сражений сотни тысяч бойцов, а армия Наполеона в 1812 г. насчитывала 1 млн 200 тыс. (половину он бросил на погибель против России). – Ред.)

Принесенная во Францию идеология Войны за американскую независимость дала рождение движению санкюлотов (sans – без и culotte – короткие бархатные штаны, которые носили дворяне и богатые буржуа) во Французской революции – антитезис «придворным нравам». Террор при якобинцах стал оружием и в теории, и на практике, в том числе на войне, тотальным и, как следствие, брутальным. В идеале война уже не представлялась королевской «военной» игрой с целью установления границ или укрепления династии. Вместо этого ее целью стало уничтожение врага до тех пор, пока не наступит момент, когда «смерть вражеского солдата не станет бесполезной во имя свободы». В феврале 1794 г. Карно сделал правилом «вести военные действия крупными силами… Дать бой в широком масштабе и преследовать противника до его полного уничтожения». Все пойманные эмигранты должны быть убиты, а Робеспьер постановил, чтобы «никакой пощады не было британским и ганноверским солдатам». Таким образом, все правила ведения войны превратились в абсурд.

Первым практическим шагом в установлении этого возврата к неограниченной войне было введение воинской повинности генералом Журданом, Советом пятисот и Директорией в 1798 г. Как писал полковник Мод в одиннадцатом издании энциклопедии «Британника», одно только это право забрать в армию нацию «сделало возможной политику завоеваний, проводимую Наполеоном. „Я могу израсходовать 30 тысяч человек за один месяц“ – эта его похвальба перед Меттернихом в Шенбрунне в 1805 г. определила течение событий начиная с того дня, не только на поле боя, но и на заводах и в мастерских».

Поскольку строевая подготовка французских новобранцев была незначительной, тактика основывалась на солдате и ружье. Стрелки были, как говорил сэр Роберт Уилсон, «зоркими, как хорьки, и активными, как белки». А адъютант герцога Йоркского писал: «Никакая окруженная толпой лиса не подвергалась такому, чтобы заставить ее убежать, как мы, будучи временами почти полностью окруженными». Другие нации следовали этому примеру, и легкая пехота стала постоянным родом войск в каждой армии.

При Наполеоне армии увеличились в размере в четыре раза, а битвы по числу убитых в несколько раз. Как тогда говаривали, у самого Господа Бога не будет иного выбора, как на сторону бóльших батальонов. Рассматривая это развитие, Жомини (Антуан Анри (Генрих Вениаминович) (1779–1869), военный теоретик, генерал (1826). С 1798 г. в швейцарской, в 1804–1813 гг. – французской армии, с 1813 г. на русской службе. – Ред.) придерживался мнения, что война станет «кровавой и самой бессмысленной борьбой между огромными массами, оснащенными оружием невообразимой мощи. Мы можем, – комментировал он, – снова увидеть войны народов вроде тех, что происходили в IV в.; может быть, нам придется снова пройти через века гуннов, вандалов и татар».

Это было пророчеством, ибо через 100 лет Шпенглер (1880–1936, немецкий философ и историк. – Ред.) напишет: «Потому что это век гигантских регулярных армий и всеобщей обязательной воинской повинности… Еще со времен Наполеона сотни тысяч, а потом и миллионы солдат были наготове, чтобы выступить в поход… Это война без войны, война предложения более высокой цены за снаряжение и готовность, война количественных показателей и скорости, и техники, и дипломатические сделки совершались уже не между дворами, а между штабами».

В Наполеоне Век власти нашел своего пророка: начиная с этих пор новому «исламизму» было суждено охватить западный мир. Его «Коран» был написан прусским генералом Карлом фон Клаузевицем (1780–1831). После его кончины в 1831 г. письменные труды генерала были отредактированы и изданы его вдовой, а первые три тома, содержащие его основной труд, были озаглавлены «О войне». В последующие годы именно этот труд сформировал германский военный дух и привел прусские армии к победе в 1866 и 1870 гг. (Германский победный боевой дух одновременно формировали система образования и воспитания (войну с Австрией выиграл «прусский учитель» – Бисмарк), подъем немецкой национальной культуры (Вагнер, Шиллер, Гёте и др.). – Ред.) С тех пор как это произошло, война стала символом веры всех наций.

Принимая количественную идею как сердцевину наполеоновской системы, Клаузевиц обосновывал свою военную философию на следующем силлогизме: солдат – это боец, нация – это масса потенциальных бойцов, поэтому максимальная боевая мощь требует, чтобы все мужчины были обучены солдатскому ремеслу. Следующие выдержки из его великого труда дадут совершенно четкую картину его философии:

1. «Война относится не к области искусств и наук, а к области социальной жизни… Государственная политика – это матка, в которой война развивается, в которой ее очертания лежат, запрятанные в рудиментарном состоянии, как качества живых созданий – в их эмбрионах».

2. «Война – это не что иное, как дуэль в увеличенном масштабе».

3. «Войну надо вести со всей мощью, которой обладает нация».

4. «Война… есть продолжение политики другими средствами».

5. «Война есть акт насилия, доведенный до своих максимальных границ».

Целью этого «спартанства» было превратить государство в военную машину в то же самое время, когда энергия пара начала превращать его в индустриальную машину. И с этих пор и армии, и заводы все чаще отказывались быть слугами народа с намерением стать его хозяевами. И с тех пор борьба масс господствует над жизнью («Происхождение видов»), трудом («Капитал») и войной («О войне») соответственно Дарвина, Маркса и Клаузевица, ставших правящей троицей XIX и ХХ столетий.

Тем не менее без энергии пара могло бы и не быть радикальных перемен, потому что борьба за существование, которую популяризировал Дарвин, никогда бы не докатилась до заводов, а оттуда не перекинулась бы на поля сражений (странный вывод. Эта борьба никогда не прекращалась. – Ред.). Все переменилось за отрезок времени, чуть превышающий 100 лет.

Примерно до 1730 г. британская мануфактура зависела от иностранных изобретений. Спустя десять лет вместо древесного угля в выплавке металла стал использоваться кокс. В 1740 г. годовая выплавка чугуна в Великобритании составила 17 тысяч тонн; в 1800 г. она равнялась 150 тысячам тонн, а в 1840 г. – 1 миллиону 400 тысячам тонн. Во второй половине XVIII в. машины начали производить машины: это было истинное начало индустриальной революции. В 1769 г. родились Наполеон и Веллингтон, в этом же году Кюньо изобрел первую паровую коляску. А в 1815 г., когда Наполеон был окончательно разгромлен, свой переход из Гринока в Лондон совершил первый пароход (первый практически пригодный пароход «Клермонт», построенный американцем Р. Фултоном, совершал свой первый рейс в 1807 г. – по реке Гудзон от Нью-Йорка до Олбани. В 1815 г. пароходы ходили уже в разных странах, в частности в России – деревянное судно «Елизавета», ходившее от Петербурга до Кронштадта. Справедливости ради надо сказать, что «Саванна» более ⁹/₁₀ времени плавания через океан прошла под парусами. – Ред.), а четыре года спустя построенная в Нью-Йорке «Саванна» стала первым пароходом, пересекшим Атлантику. Еще через шесть лет, в 1825 г., Джорджем Стефенсоном была построена первая железная дорога общего пользования между Стоктоном и Дарлингтоном.

Нарождались циклопические силы, чтобы изменить лицо мира и, изменяя его, развязать войну от арены для боев гладиаторских армий до огромного амфитеатра противоборствующих наций.

Тем не менее до середины XIX столетия влияние паровой энергии на развитие вооружений было сравнительно слабым, главным образом потому, что до 1848 г. между великими державами царил мир, когда послышались первые раскаты нового периода войн. И сейчас я обращаюсь к этому событию.

Двумя выдающимися военными изобретениями первой половины XIX в. стали капсюль-детонатор и цилиндрическая конусовидная пуля, давшие толчок количественной теории войны. Первое было невозможно до момента открытия взрывчатки, которая детонировала бы при ударе, и стало осуществимым лишь в 1798 г., когда Л.Г. Бруньятелли создал «гремучее серебро». Потом в 1800 г. Эдуард Чарлз Ховард открыл фульминат ртути. Семь лет спустя преподобный А. Форсайт запатентовал инициирующий от удара порох для воспламенения, в 1814 г. Томас Шоу из Филадельфии изобрел стальной капсюль-детонатор, а в 1816 г. заменил его на медный.

Именно этот капсюль-детонатор сделал возможными ударно-капсюльное ружье и винтовку. И все же в Англии лишь в 1834 г. были проведены эксперименты с ударно-капсюльной системой. В 1839 г. это привело к переделке ружей с кремневым замком на ударно-капсюльный^[24].

Следующее усовершенствование произошло в 1823 г. В тот год капитан Нортон из британского 34-го полка изобрел цилиндрическую конусовидную пулю с выемкой в донной части, так что, когда происходил выстрел, пуля расширялась и входила в нарезы ствола. В 1836 г. господин Гринер, оружейных дел мастер, усовершенствовал эту пулю, вставив в ее основание конусовидный деревянный клин. Хотя оба изобретения были отвергнуты британским правительством, эта идея прижилась во Франции, и в 1849 г., работая над изобретением Гринера, М. Минье создает пулю Минье (с чашечкой-клином в основании пули). Британское правительство приняло это изобретение, и в 1851 г. армию стали оснащать штуцерами с пулями конструкции Минье.

Эта винтовка впервые была использована в Южной Африке в ходе «кафрской» войны в 1852 г., и в ходе боевых действий выяснилось, что «на расстоянии тысяча двести – тысяча триста ярдов можно разогнать небольшие отряды кафров»^[25].

Эти два изобретения – ударный (капсюльный) замок и цилиндрическая конусовидная пуля – революционизировали тактику пехоты. Первое позволило применять ружье в мокрую погоду, снижая количество осечек на каждые 1000 выстрелов с 411 до 4,5 и повышая количество попаданий с 270 до 385 на 1000 выстрелов. Второе сделало самым смертоносным оружием века штуцер (винтовку).

Но необходимо вспомнить и еще одно событие, проистекающее из ударного капсюля. Он позволил создать расширяющуюся гильзу патрона, которая, в свою очередь, сделала практичной систему заряжания со стороны казенной части. Эта гильза внесла революцию в практику ружейной стрельбы, не позволяя всем газам исходить из казенника. Первым появился в 1847 г. патрон шпилечного воспламенения парижского оружейника Уийера (Houiller); потом патрон кольцевого воспламенения и, наконец, патрон центрального воспламенения Доу в 1861 г.

Пока совершались эти изменения, паровой двигатель в форме двигателя корабля и паровоза закладывал основы во все нарастающую политику силы, которой в XX в. суждено было расколоть мир. Первый позволил Великобритании расширить свое господство над морями; второй позволил вначале Пруссии, а потом и всем континентальным державам воплотить теории Клаузевица на практике. И сейчас мы рассмотрим их по очереди.

Как мы уже видели, гребное (лопастное) колесо – известное со времен Рима и с которым экспериментировали в XVI и XVII столетиях – впервые было приспособлено к паровому двигателю ближе к концу XVIII в. В 1813 г. Роберт Фултон, дальновидный американский инженер, построил первый «бронированный» деревом корабль с паровым двигателем – Demologos, позже переименованный в Fulton. У этого корабля была конструкция с двойным корпусом и с центральным гребным колесом между корпусами, и его защищал деревянный пояс толщиной 58 дюймов (почти 1,5 м). Это чудовищное судно отчетливо показывало, что требовались две вещи: менее уязвимый движитель и менее неуклюжие средства защиты.

Первая из этих проблем была решена введением гребного винта, на который в 1836 г. патенты были выданы в Лондоне Ф.П. Смиту и капитану Йохану Эрикссону (офицеру шведской армии). Вторая была решена заменой дерева на железо: первый металлический корабль – прогулочное судно – уже был построен в Англии в 1815 г.

Как ни странно, но британское адмиралтейство противилось этим «бессмысленным нововведениям». Например, когда в 1828 г. министерство по делам колоний попросило у лорда Мелвилла, первого лорда адмиралтейства, почтовый пароход для пересылки почты с Мальты на Ионические острова (с 1815 по 1864 г. английские), был получен следующий ответ: «Их светлости считают своим неукоснительным долгом и всеми силами отказывать в поддержке использования пароходов, поскольку они уверены, что введение пара рассчитано на то, чтобы нанести смертельный удар по морскому господству Империи»^[26].

Так случилось, что через 26 лет, когда Великобритания оказалась вовлеченной в Крымскую войну (1853–1856), ее флот в основном состоял из деревянных парусных судов, за исключением нескольких вспомогательных боевых кораблей, оснащенных дополнительными двигателями, а также несколько буксиров (пароходов тоже было немало, хотя основой боевой мощи флотов всех держав того времени оставались многопушечные деревянные линейные корабли и фрегаты. – Ред.).

Что удивительно, так это то, что бомбические орудия, особенно пушка Пексана, начиная с 1821 г. сделали деревянные корабли такими уязвимыми, что лишили их почти всей боевой мощи. Пексан видел это вполне отчетливо, и, как это сделал Уильямс Конгрив в 1805 г., в 1822 г. он предложил устанавливать на боевых кораблях железные пластины.

В самом начале Крымской войны эта предусмотрительность оказалась оправданной, потому что в сражении при Синопе в ноябре 1853 г. эскадра турецких фрегатов была почти полностью сметена с воды артиллерийским огнем русских кораблей^[27]. Результат был таким, что сразу после того, как Франция вступила в эту войну, Наполеон III издал приказ о строительстве флотилии из плавучих батарей, защищенных броней, которая могла бы устоять не только под обстрелом ядер, но и от разрывных снарядов. Были построены пять кораблей, защищенных 4-дюймовыми железными плитами. На них были установлены 56-фунтовые орудия, и суда были оснащены дополнительным паровым оборудованием. Их успех был полным (при осаде крепости Кинбурн эти батареи безнаказанно разрушили за три дня обстрела стены крепости, тогда как ядра защитников Кинбурна, выпущенные с расстояния 1 км и менее, разбивались о борта броненосных кораблей. Кинбурн капитулировал в октябре 1855 г. – Ред.). Была не только доказана необходимость бронирования кораблей, но также и то, что это бронирование требует разработки более мощных артиллерийских боеприпасов. Это привело к повсеместному внедрению нарезных орудий.

Через короткое время после окончания Крымской войны Франция и Великобритания заложили свои первые бронированные военные корабли с паровыми двигателями – La Gloire («Слава») и Warrior («Воин»). Эти корабли были спущены на воду в 1859 и 1861 гг. Warrior имел длину 380 футов, водоизмещение 8830 т, двигатель в 6 тыс. первоначальных лошадиных сил, скорость 14,5 узла. Его вооружение состояло из 28 7-дюймовых (178 мм) пушек весом 6,5 т каждая, а бронированный пояс был толщиной 4,5 дюйма (114,3 мм).

Наконец, 9 марта 1862 г., во время Гражданской войны в США произошла первая проба сил между броненосцами. В тот день на рейде Хамптона корабль конфедератов Merrimac вступил в бой с федеральным Monitor^[28], и три часа они долбили друг друга снарядами (и пытались таранить), но никто не одержал верха. Тем не менее этот бой оказался решающим. С этого момента стало ясно, что ни один деревянный корабль не может устоять перед бронированным. И об этом бое британский адмирал сэр Джон Хэй сказал: «Тот, кто вступает в бой на деревянном корабле, – дурак, а тот, кто посылает его в этот бой, – злодей». Выражаясь метафорой, 9 марта 1862 г. деревянные флоты мира были потоплены на рейде Хамптона.

Вместо нанесения смертельного удара по господству Великобритании над морями, как только переход от паруса к пару стал императивом, ее превосходящая индустриальная мощь позволила британским судоверфям обогнать следующие за ней две морские державы, вместе взятые. Это было бы просто невозможно, если бы продолжался век деревянных кораблей, ибо в 1838 г. соединенные флоты Франции и России превосходили ее собственный. В чем Британии особенно повезло, так это в том, что данное изменение случилось раньше, а не после того, как паровоз и железные дороги поставили Пруссию в исключительно выгодную и сильную позицию на Европейском континенте.

Это не совпадение, что нация, которая дала миру Клаузевица, стала первой, которая осознала огромную важность железных дорог в войне. Даже еще до того, как в Пруссии была проложена первая железная дорога, мы уже видим, как гражданская мысль обращается к военному значению железных дорог. Так, в 1833 г. Ф.В. Харкорт отмечал, что железная дорога между Кельном и Минденом, а другая между Майнцем и Везелем внесут большой вклад в укрепление обороны Рейнской провинции, а С.Е. Пёниц призывал к всеобщему строительству железных дорог для защиты Пруссии от Франции, Австрии и России. В то же самое время Фридрих Лист (1789–1846), экономист с уникальным даром, обращал внимание на то, что с позиции второстепенной военной державы, чья слабость лежит в ее центральном расположении между потенциальными противниками, Пруссию можно было бы превратить в могучего соперника с помощью железных дорог. «Ее можно было превратить в оборонительный бастион в самом сердце Европы. Скорость мобилизации, быстрота, с которой можно перебросить войска из центра страны на ее границы, а также другие очевидные преимущества „внутренних линий“ железных дорог дали бы Германии большее преимущество, чем любой другой европейской стране». Сам Лист писал: «Каждая миля железной дороги, которую соседняя страна завершит скорее, чем мы, каждая новая миля железных дорог, которой она обладает, дает ей преимущество над нами… у нас такой же небольшой выбор, будем ли мы использовать новое оборонительное оружие, как и тот, который стоял перед нашими предками, выбиравшими, возьмут ли они в руки винтовку вместо лука и стрел».

В 1833 г. этот замечательный человек проектировал сеть железных дорог для Германии, которая «в основном такая же, что и нынешние рейхсбаны», а 13 лет спустя, в год его смерти была совершена первая массовая переброска войск по железной дороге – прусского армейского корпуса в 12 тысяч человек с лошадьми и орудиями в Краков. Эта экспериментальная операция привела к тому, что прусский Генеральный штаб занялся всесторонним исследованием военного значения железных дорог.

Хотя в течение революционных волнений 1848–1850 гг. Пруссия обрела дальнейший опыт в передислокации по железным дорогам, тем же занимались Австрия и Россия, лишь в Итальянской войне 1859 г. (Франция и Пьемонт против Австрии) и Гражданской войне в США (1861–1865) переброска войск по железной дороге стала обычным делом. Далее, в Австро-прусской войне 1866 г. уже сформировалась стратегия для соответствующих железнодорожных систем. Наконец, во Франко-прусской войне (1870–1871) в руках графа фон Мольтке (1800–1891) железнодорожная стратегия была превращена в тонкое искусство. В этой войне не менее 100 тысяч немцев были заняты защитой железных дорог в тылу прусского фронта, а сосредоточение и снабжение германских войск при осаде Парижа не было бы возможным без железных дорог. Таким образом, гений Джорджа Стефенсона (1781–1848) дал жизнь теории Клаузевица о нации под ружьем.

Начиная с 1866 г. на поля сражений выходят массовые армии. Длительный срок службы в армии постепенно уступает дорогу относительно краткосрочной всеобщей воинской повинности. Качество изгоняется количеством, а война становится уделом «среднего человека». Так как профессиональное мастерство солдата падает, все большая эффективность требуется от офицера – как в командовании, так и в административном управлении войсками. Командование становится настолько сложным, что оно в большой степени переходит из рук индивидуума в руки армейской высшей иерархии – Генерального штаба, которому помогает штаб интендантской службы и штаб административно-строевого управления, а также постоянно растущее число экспертов. Но на этом перемены не заканчиваются, ибо чем более крупными становятся армии, тем более зависимыми они становятся от промышленности – в оснащении, вооружении и снабжении – как во время мира, так и в период войны. Индустрия, почтовая и телеграфная система и т. д. организуются для потребностей возможной войны, ибо нация под ружьем требует нации оружейников и специалистов, чтобы выдерживать и поддерживать это состояние. Нация, которая с наибольшим эффектом использует мирные промежутки, чтобы продвинуть свой технический и инженерный потенциал для войны, и которая обладает наибольшим количеством искусных рабочих, а также обученных солдат и самыми обильными запасами сырья и оружия, – это нация, которой улыбнется победа. Во всем перечисленном Пруссия была впереди, а кроме этого – в особенности в разработке винтовки – оружия массовой армии, комплектуемой по принципу всеобщей повинности.

В то время как другие страны спорили о преимуществах и недостатках ружей с кремневым и ударным замками, в 1841 г. Пруссия сделала смелый шаг, оснастив несколько полков винтовкой Дрейзе с казенным заряжанием, лучше известной как игольчатое ружье Дрейзе.

Хотя винтовки с казенным заряжанием, как мы уже видели, были предложены Бенджамином Робинсом, Иоганн Николас Дрейзе (1787–1867) стал первым, кто создал работоспособную, над которой он работал между 1824 и 1836 гг. Хотя дальность стрельбы его игольчатого ружья была значительно меньше, чем у штуцера с пулями Минье, из нее можно было сделать семь выстрелов в минуту вместо максимум двух у штуцера, заряжавшегося стоя. Тем не менее главное преимущество игольчатого ружья состояло не в быстроте заряжания, а в том, что винтовку казенного заряжания можно заряжать в положении лежа^[29].

В развитии артиллерии Пруссия добилась меньшего прогресса. Как отдельные идеи, заряжание со стороны казенника и нарезы в стволах были стары^[30], и, похоже, вместе они впервые были опробованы в Англии в 1745 г. (первые такие орудия появились в России – железная пищаль середины XVII в., заряжаемая с казны, калибра 1,7 дюйма и бронзовая пищаль 1615 г. с 10 спиральными нарезами, заряжаемая с дула (оба образца хранятся в Артиллерийском музее в Санкт-Петербурге. – Ред.). Потом, ровно 100 лет спустя, майор Кавалли, сардинский офицер, изобрел эффективное 6,5-дюймовое нарезное оружие казенного заряжания, а еще более эффективное получилось у барона Варендорфа в 1846 г. Однако ни Пруссия, ни какая-либо другая страна не могли вынести расходов на перевооружение, поэтому эксперименты продолжались. А затем началась Крымская война, во время которой ряд гладкоствольных литых 68-фунтовых и 8-дюймовых пушек казенного заряжания были переделаны в нарезные по принципу Ланчестера^[31]. Так как их бóльшая дальность стрельбы и точность сделали бомбардировки Севастополя «очень страшной вещью», после прекращения этой войны все державы начали экспериментировать с нарезными боеприпасами казенного заряжания.

В следующей войне, то есть в Гражданской войне в США, нарезное оружие стало все больше выходить на передний план. И все-таки с точки зрения вооружений главной характеристикой этой войны стала экстраординарная изобретательность, которая проявлялась в ее ходе. В это время были изобретены винтовка магазинного заряжания и пулемет (в данном случае автор неправильно называет пулеметом картечницу Гатлинга (1861). – Ред.). Были опробованы торпеды, наземные мины, морские мины, полевой телеграф, ламповая и флажная сигнализация, проволочные заграждения, деревянные, связанные проволокой мортиры, ручные гранаты, гранаты с оперением, ракеты и многие формы мин-ловушек. Использовались бронепоезда, обе стороны применяли воздушные шары. Упоминаются разрывные пули, делались запросы о прожекторах и «зловредных снарядах» для создания «удушающего эффекта». Предлагалось использование огнеметов, а военный корабль США Housatonic был потоплен 17 февраля 1864 г. небольшой подводной лодкой конфедератов, движимой мускульной энергией человека (при этом подлодка южан погибла).

Хотя Фридрих Энгельс увидел в этой войне «драму, не имеющую параллели в анналах военной истории», а Карл Маркс писал: «Точно так же, как американская война за независимость в XVIII в. прозвучала призывным набатом для средних классов Европы, так и американская гражданская война в XIX столетии явилась набатом для европейского рабочего класса», тем не менее удивительно, что такой интеллигентный воин, как великий Мольтке, не смог разглядеть в ней более того, что «две вооруженные толпы гоняются друг за другом по стране, из чего нечему учиться».

Хотя Австро-прусская война 1866 г. разгорелась слишком с коротким интервалом, буквально по пятам Гражданской войны в США, она продемонстрировала незначительное техническое продвижение вперед, за исключением превосходства игольчатого ружья Дрейзе над австрийской винтовкой Лоренца с дульным заряжанием. Австрийская тактика была совершенно устаревшей, упор делался на плотный строй и на штык^[32]. Тем не менее было странным обнаружить, что в этой короткой войне, длившейся семь недель, пруссаки израсходовали из ручного огнестрельного оружия только 2 млн выстрелов – то есть примерно по семь на каждого мобилизованного.

Значение этой войны состояло в том, что она увеличила прусские людские резервы на 240 млн человек (население малых германских государств, включенных в состав Пруссии, а также вошедших в образованный под ее гегемонией Северогерманский союз). Имея в виду количественную теорию, это дало Пруссии массовое превосходство над Францией в размере 33 %. Когда произошла следующая война, Франко-прусская – в 1870–1871 гг., – это в какой-то мере восполнило отставание в оружии пехоты – устаревшей винтовки Дрейзе (принятой на вооружение в 1840 г.) с игольчатым воспламенением, французской игольчатой же винтовки Шаспо (принята на вооружение в 1866 г.), превосходившей ружье Дрейзе в дальности стрельбы (600 м у игольчатого ружья Дрейзе и 1500 м у игольчатого ружья Шаспо. – Ред.). Тем не менее превосходство прусских казнозарядных нарезных пушек над французскими бронзовыми дульнозарядными нарезными орудиями стало решающим фактором (немецкие стальные казнозарядные нарезные пушки Крупа стреляли на 3500 м, французские бронзовые нарезные дульнозарядные Ла-Гитта на 2800 м. – Ред.). В сражении при Гравелоте у пруссаков в общей сложности было 726 орудий, у французов 450. (Надо сказать, что в ходе войны французы наносили большие потери немцам огнем картечниц (митральез). – Ред.) У Седана – в решающем сражении войны – снова пруссаки сосредоточили свои пушки, остановив все французские атаки, и большую их часть на удалении 2 тыс. ярдов, то есть за пределом дальности стрельбы винтовки. В этом бою «один взятый в плен французский офицер описывал германский огонь как „5 км артиллерии“».

В этой войне полевая пушка явно оспаривала пальму первенства у винтовки, а винтовка, в свою очередь, окончательно упразднила кавалерию как ударный род войск, ибо одного залпа было достаточно, чтобы отбить атаку, как это произошло с африканскими стрелками генерала Галифе под Седаном^[33]. Тем не менее самый значительный урок этой войны состоял в том, что конфликт масс – это война случайностей, в которой не место гению. Хотя генерал все еще может замышлять и планировать, да к тому же ему приходится все больше заниматься этой работой, он уже не может возглавлять или командовать, потому что массы слишком огромны для того, чтобы он мог охватить всех. Теперь командование переходит к Генеральному штабу, и его первоочередной проблемой является развитие огневой мощи. Так построение фалангой – нанесение удара пулями и снарядами – вновь становится главным.

Хотя европейский мир, последовавший за Франко-прусской войной, стал фактически самым долгим в современной истории^[34], ни один из периодов со времен монгольского нашествия не был столь агрессивным, и ни один со времен индустриальной революции не был таким прогрессивным в разработке новых вооружений. В течение поколения, последовавшего за этой войной, Великобритания приобрела 4 миллиона 754 тысячи квадратных миль территории, Франция – 3 593 580, Германия – 1 026 220, а Бельгия – 900 тысяч – то есть в семьдесят семь раз больше собственной территории!

Эти огромные аннексии, ставшие возможными благодаря винтовке казенного заряжания, как и те, что совершили конкистадоры с помощью аркебузы (повторимся, что огнестрельное оружие сыграло в завоеваниях конкистадоров ничтожную роль. Главное – мужество и воинское умение профессиональных природных воинов, которыми были тогда испанцы. – Ред.), так повлияли на международную политику и торговлю, что для обеспечения коммерческого господства была развязана гонка вооружений. Ее возглавляла Германия, вознамерившаяся в 1898 г. стать второй величайшей морской державой, бросая вызов морскому господству Великобритании (в 1898 г. рейхстагом была принята обширная военно-морская программа (в течение 5 лет построить 19 эскадренных броненосцев, 8 броненосцев береговой стороны, 12 тяжелых и 30 легких крейсеров. Но уже в 1900 г. новый проект Тирпица ставил целью постройку вдвое большего количества военных кораблей. – Ред.).

В этот период военное кораблестроение развивалось так быстро, что боевые корабли устаревали, едва успев сойти со стапелей. Три новых вида оружия, хотя и старые по замыслу, сделали революцию в морской тактике – подводная мина, торпеда и подводная лодка (субмарина).

Первая была впервые использована американцами еще в 1777 г. (в 1775–1776 гг. – Ред.), но, только когда во время Гражданской войны в США были внедрены мины с электрическим взрыванием, это оружие стало действительно эффективным. (Гальваноударные мины были изобретены в 1844 г. русским академиком Б.С. Якоби. В ходе Крымской войны 1853–1856 гг. тысячи этих мин не позволили превосходящему флоту союзников атаковать русские военно-морские базы в Свеаборге и Кронштадте. – Ред.)

Второе в форме шестовой мины было испытано Фултоном в 1801 г. и использовано во время Гражданской войны в США. В 1866 г. самодвижущиеся мины (торпеды), приводимые в движение гребным винтом, работающим на сжатом воздухе, разработали англичанин Р. Уайтхед и австриец М. Луппис (но первым такую торпеду создал в 1865 г. русский И.Ф. Александровский. – Ред.).

А третьим была подводная лодка или подводный торпедоносец, первые успешные опыты с которым выполнил Дейвид Бушнелл в 1776 г.^[35]Однако лишь в 1875 г. Дж. П. Холланд сконструировал первую настоящую субмарину, за которой в 1883 г. последовала модель Норденфельдта – подлодка в 160 тонн надводного и 230 тонн подводного водоизмещения со скоростью под водой 15 узлов (эта подлодка работала на паровом двигателе; под водой – на оставшемся в котле паре (двигатель гасился); в 1884 г. русский изобретатель С.К. Джевецкий создал первую подлодку с электрическим двигателем (питающимся аккумуляторной батареей), снабженную усовершенствованным перископом и системой регенерации воздуха. – Ред.). С того момента эволюция была быстрой. Тем не менее этот тип военного судна был повсеместно принят на вооружение лишь в начальные годы XX столетия. (В 1902 г. по проекту И.Г. Бубнова и М.Н. Беклемишева в России была построена подлодка «Дельфин», имевшая в качестве двигателей бензиновый двигатель и электромотор. Несколько усовершенствованных подлодок этого типа были переброшены по железной дороге на Дальний Восток и напугали японцев в районе Владивостока – в результате японцы не решились здесь на активные действия флота, получившего господство на море после Цусимы, ограничившись Сахалином и Петропавловском-Камчатским. – Ред.)

На суше военный прогресс был в равной степени интенсивным. Теория нации под ружьем теперь была окончательно принята всеми континентальными державами, а также Японией, и страны с армиями, укомплектованными на основе всеобщей воинской повинности, значительно укрепились тремя достижениями в области вооружений – всеобщим принятием малокалиберных магазинных винтовок, стреляющих патронами с бездымным порохом; усовершенствованием пулемета и введением скорострельной артиллерии.

Первое вошло в общее пользование между 1866 и 1891 гг. Второе, как мы уже видели, было очень старой идеей, датирующейся еще временем ribauldequin XVI в. (боевых повозок с установленными на них мелкокалиберными орудиями). В современном виде оно впервые появилось как картечница Гатлинга во время Гражданской войны в США. Эта картечница имела 10 вращающихся стволов. В 1866 г. военным комендантом Реффи была изобретена французская картечница (митральеза), поставленная на лафет полевого орудия. У нее было 25 стволов, и она могла производить максимум 125 выстрелов в минуту. Но лишь в 1884 г. Хайрам С. Максим создал настоящий пулемет – автоматическое оружие, которому было суждено сделать революцию в тактике применения ручного огнестрельного оружия.

Третье, которому было суждено восстановить пушку в роли доминирующего оружия, оформилось из предложений, выдвинутых в 1891 г. генералом Вилле в Германии и полковником Ланглуа во Франции. Они утверждали, что высокая скорострельность невозможна, пока не будет решена проблема поглощения отдачи при стрельбе. За этим последовало множество экспериментов с амортизацией отдачи, что привело к итоговому введению упругого лафета с противооткатными устройствами (первым конструкцию упругого лафета создал в 1870-х гг. русский изобретатель В.С. Барановский, применивший гидравлический тормоз отката и пружинный накатник. Во время выстрела такой лафет оставался на месте, ствол же сначала откатывался назад, а затем возвращался в первоначальное положение. Лафеты современных орудий имеют аналогичную конструкцию. – Ред.). Позже на нем был укреплен пуленепробиваемый щит, защищающий орудийный расчет. Так что на сцене вновь появилась броня.

Пока не произошло этого усовершенствования в артиллерии, магазинная винтовка за счет своей дальности стрельбы, плотности огня и портативности, а также невидимости стрелка, который применяет бездымный порох, считалась господствующим оружием. Теперь с ней вступила в спор скорострельная пушка, превосходившая винтовку в дальности и стрелявшая в том же темпе, но которая, стреляя с закрытых позиций, также могла стать невидимой.

Во время Русско-японской войны (1904–1905) это господство стало очевидным по крайней мере одному свидетелю, майору Дж. М. Хоуму, который в одном из докладов писал:

«Из всего, что я увидел, огромное впечатление на меня произвело то, что артиллерия сейчас – решающий род войск и что другие рода войск играют вспомогательную роль при ней. При других равных компонентах всегда будет побеждать та сторона, у которой лучшая артиллерия…

Я настолько сильно убежден в громадной важности артиллерии, что, кажется, стоит задуматься над вопросом, не следует ли значительно увеличить артиллерийские силы за счет других родов войск…»^[36]

Как видим, новое артиллерийское орудие завоевывает превосходство над винтовкой, подобно тому как винтовка одержала верх над безоткатной пушкой. Шла разработка новой тактики, которой было суждено изменить характер войны, а вместе с этим и ход истории.

Оглядываясь назад на этот период, отмечаем, что выдающимся фактом стало возникновение экономического феодального общества, в котором финансовые, промышленные и коммерческие интересы взяли верх над средневековыми феодалами. Это общество, которое зиждется больше на мануфактуре, чем на сельском хозяйстве, движущей силой которого является энергия пара, а не религия. Общим фактором, связующим эти две социальные системы, является не столько война, сколько приготовления к ее ведению. Сквозь оба периода проходит война, которая формирует мир, и оружие, которое формирует войну.

Льюис Мамфорд показывает, что идея количеств, лежащая в основе концепции нации под ружьем, а еще больше количественные потребности такого общества подстегивают индустрию. Сосредоточение солдат для войны требовало сосредоточения денег, чтобы платить им, а также концентрации производственных мощностей для оснащения этих солдат. Он пишет: «В сравнении с казармами заводская повседневная жизнь казалась терпимой и естественной. Распространение всеобщей воинской повинности и добровольческих милицейских сил по всему западному миру после Французской революции сделало армию и завод, в том, что касается их социального воздействия, почти взаимозаменяемыми терминами». В качестве примера Мамфорд отмечает, что в 1888 г. Беллами «брал организацию армии на базе обязательной воинской службы за основу всей индустриальной деятельности».

Военные нужды не только стимулировали выпуск продукции и коммерческую спекуляцию, но и часто создавали новые отрасли индустрии. Так, Наполеон I предложил большую награду тому, кто изобретет практический метод консервирования солдатских рационов. «И она была завоевана Николасом (Никола) Аппертом (Аппером), который, хотя и используя стеклянные контейнеры, мог справедливо именоваться отцом консервной промышленности».

Подобным образом, в середине XIX столетия Наполеон III посулил вознаграждение за «недорогой процесс производства стали, способной устоять перед взрывной силой новых снарядов. Процесс Бессемера стал прямым ответом на это требование».

Литье орудий улучшило технологию литейного дела, а спрос на высококачественную сталь шел рука об руку с увеличением мощи артиллерии и бронированием боевых кораблей. Железные дороги строились в стратегических целях, гавани – как военно-морские базы, а колонии завоевывались для того, чтобы гарантировать запасы военных сырьевых материалов.

«Состояние палеотехнического общества, – пишет Мамфорд, – можно описать в идеальном виде как состояние войны. Его типичные органы от рудника до завода, от доменной печи до трущоб, от трущоб до поля сражения – все находилось на службе у смерти. Конкуренция, борьба за существование, господство или повиновение и вымирание. С войной главный стимул, основополагающий базис этого общества, нормальные мотивы и реакции человеческих существ сразу же сузились до желания господствовать и страха уничтожения. …Подрывная деятельность и поле боя лежат в основе всей палеотехнической деятельности; а методы, которые они стимулируют, ведут к широко распространенной эксплуатации страха».

Но какой вид войны порождал страх? Войны на всех фронтах – дипломатическом, социальном, экономическом и психологическом, а также военном. Это предвидели Энгельс и Маркс, которые, как отмечает господин Эрл, «могут справедливо называться отцами современной тотальной войны. Для них, – пишет он, – война происходила с различными средствами на различных полях. Говоря словами воинствующего синдикалиста Джорджа Сореля, жившего в более позднее время, главный удар мог стать „наполеоновским сражением“, точно так же как Крымская война может рассматриваться как прелюдия к великому международному гражданскому противостоянию». Они были апостолами зреющей войны, которую принесет в христианский мир освободившийся от оков человек.

Кто держал поводок этого многоголового, как гидра, чудовища? Не короли, не президенты, не кабинеты министров, не парламенты, а гигантские финансовые интересы. Еще в свое время это предвидел Байрон:

Спустя два поколения кругозор Мольтке во многом был таким же. Он писал: «В наше время биржа обрела такое влияние, что обладает правом созывать армии под звук набата на поле битвы только для того, чтобы защитить свои интересы. Мексика и Египет были наводнены европейскими армиями просто потому, чтобы удовлетворить требования высоких финансов. Сегодня вопрос „Достаточно ли сильна нация, чтобы развязать войну?“ менее важен, чем „Достаточно ли сильно правительство, чтобы предотвратить войну?“».

Позднее пришел Фош, который был еще более патетичен. Читая лекцию слушателям военной академии Генерального штаба на тему «Главные характеристики современной войны», он заявил: «Для нации средство для получения благ и удовлетворения своих аппетитов и стремлений находится в развязывании войны… Германские победы 1870 г. обогатили отдельно взятого немца. Каждый немец имеет долю в прибылях и прямо заинтересован в фирме, в конституции и в победе. Вот что сейчас понимается под народной войной».

Он вспоминает войну между Китаем и Японией 1894 г., Испано-американскую войну 1898 г. и франко-британский конфликт из-за Фашоды (в Судане) в 1898 г. и затем пишет: «Что мы все искали? Коммерческих выходов для индустриальной системы, которая производит больше, чем может продать… Кто несет ответственность за Англо-бурскую войну (1899–1902. – Ред.)? Определенно не королева Англии, а торгаши Сити».

И все-таки чего не увидели ни Мольтке, ни Фош – это то, что растущая независимость индустриального мира быстро превращала войну как выгодный бизнес в безумную разновидность кражи со взломом – ограбление своего собственного дома. Однако один человек увидел это, но не солдат, а банкир, польский еврей господин И.С. Блох, который в 1897 г. опубликовал однотомную работу под названием «Война будущего в техническом, экономическом и политическом отношениях».

«Какая польза, – пишет Блох, – вести разговоры о прошлом, когда мы имеем дело с совершенно новым комплексом соображений? Подумайте хоть на момент, чем были нации сто лет назад и чем они являются сегодня. В те дни до того, как были изобретены железные дороги, телеграф, пароходы и т. п., каждый народ был более или менее однородной, автономной и самостоятельной единицей… Все это изменилось… Каждый год делает взаимную зависимость между народами друг от друга в отношении жизненных потребностей все больше и больше… Посему то, что должна сделать война, – это лишить державы того, что дает им все возможности пользоваться продукцией стран, против которых они воевали… Солдат падает, а экономист поднимается вверх». Поэтому война уже не считается выгодным судом высшей инстанции.

«Наружным и видимым признаком конца войны, – писал Блох, – стало введение магазинной винтовки… Солдат путем естественной эволюции настолько усовершенствовал механизм убийства, что практически обеспечил собственное исчезновение».

Его описание современного поля боя точно, потому что именно так воевали 17 лет спустя. И его пророчество грядущей войны не менее точно: «Вначале будет разрастающееся побоище – разрастающееся побоище в таком ужасном масштабе, что становится невозможно заставить войска пойти в решающий бой… Война вместо рукопашного соперничества, в котором бойцы измеряют свое физическое и моральное превосходство, станет чем-то вроде тупика, в котором ни одна из армий не будет способна победить другую, обе армии будут противостоять друг другу, угрожая друг другу, но так и не смогут пойти в последнюю решающую атаку… Таково будущее войны – не сражение, а голод; не убийство людей, а банкротство наций и развал всей социальной организации… В следующей войне каждый будет сидеть в траншее. Это будет великая война траншей. Лопата станет такой же необходимой для солдата, как и его винтовка. Все войны будут содержать обязательный привкус осадных сражений… Солдаты смогут воевать так, как им заблагорассудится; окончательное решение будет в руках голода…»

Все эти вещи возникли из облака пара. Если это не магия, тогда что это? Тем не менее Блох просмотрел одно: человек всегда был и будет изобретателен. Не успеет он довести до совершенства систему уничтожения, как постоянный тактический фактор – нужда ликвидировать опасность, которую он создал, – под угрозой катастрофы вынуждает его искать что-то новое. Век пара в войне достиг своего дальнего берега, и пророчество Блоха вот-вот должно было исполниться, но тут в отдалении заблестело новое, неисследованное море – океан Века нефти.

Глава 6 Век нефти

Когда XIX столетие завершало свой последний виток и в течение тех лет, когда нации под ружьем вступали в «ящерный» этап своего развития, изобретения, которым было суждено произвести революцию в базовой концепции, стали приобретать практические формы. Двумя наиболее судьбоносными стали двигатель внутреннего сгорания и беспроволочный телеграф. Первый явился прямым следствием быстрой добычи нефти в Соединенных Штатах начиная с 1859 г.^[38], а происхождение второго можно косвенно проследить к 1842 г., когда Сэмюэль Морзе впервые провел эксперимент с прерывистой металлической электрической цепью.

Как коммерческое предложение двигатель внутреннего сгорания впервые ввели в практику Ж. Ленуар (1860) и, более совершенный, Н.А. Отто в 1867 г. (а в 1876 г. Отто создал 4-тактный газовый двигатель, обладавший всеми основными элементами современных двигателей этого типа. – Ред.)^[39]. 9 лет спустя, в 1885 г., Готлиб Даймлер улучшил этот двигатель, и, поставив небольшой бензиновый мотор внутреннего сгорания на велосипед, он создал мотоцикл, первое транспортное средство, движимое нефтью. В 1886 г. бензиновый двигатель установили на 4-колесную повозку, а в 1895 г. состоялись первые автомобильные гонки. Трасса проходила от Парижа до Бордо и обратно, победитель преодолел 744 мили (ок. 1200 км) со средней скоростью 15 миль (24 км) в час. Затем был одержан самый революционный триумф. 17 декабря 1903 г. в районе Кити-Хок, Северная Каролина, Орвилл Райт на аэроплане, движимом механической энергией, пролетел в воздухе 12 секунд. Шесть лет спустя француз Блерио на самолете-моноплане перелетел Ла-Манш между Кале и Дувром за 31 минуту. Так через 3 тысячи лет легенда о Дедале стала реальностью. Родилась энергия, которой предназначено судьбой через половину столетия преобразить лик войны, потому что громовые молнии Иова снова можно было метать с небес на землю.

Второе изобретение – беспроволочный телеграф – впервые обрело теоретическую форму в 1887 г. благодаря Рудольфу Герцу. Он доказал, что при определенных условиях электрическая искра создает эффект, который распространяется в пространстве в виде электрической волны. Тогда Гильермо Маркони обратил внимание на изобретение устройства, которое могло бы выявлять эти волны, и он достиг такого успеха, что в 1897 г. передал беспроволочное сообщение на расстояние в 9 миль, а в 1901 г. – свыше 3 тысяч миль. (Открыл радио в 1895 г. наш соотечественник А.П. Попов. – Ред.)

Эти два изобретения^[40] создали военные возможности, выходящие за пределы всего, что было уже достигнуто с помощью как оружейного пороха, так и энергии пара. Первое не только привело к революции в дорожном транспорте, а следовательно, и в войне на суше, но, решая проблему полета, вывело войну в третье измерение. В то же время второе изобретение подняло ее до четвертого, потому что во всех случаях беспроволочная передача энергии уничтожала как время, так и пространство. Так, были завоеваны два новых поля битвы – небо и эфир, – одно, чтобы господствовать на аэропланах, а другое – с помощью радио.

Эти перемены, а также и другие, появившиеся благодаря другим, менее выдающимся изобретениям, в совокупности с огромными шагами, совершенными в металлургической, химической, электрической, биологической и других науках, привели в движение силы, очень отличающиеся от тех, что высвобождались углем и паром. Больше идея, чем материя, больше мысль, чем вещи, и, превыше всего, воображение вели борьбу за завоевание власти. Появлялись новые вещества, осваивались новые источники энергии, и обретали форму новые взгляды на жизнь. Мир находился в процессе «сбрасывания кожи» – духовной, моральной и физической – процесс, которому суждено трансформировать индустриальную революцию в техническую цивилизацию.

Отрешенные от гражданского прогресса, солдаты не могли видеть этого. Они не могли видеть этого потому, что цивилизация становилась все более и более технической и военное командование неизбежно последовало ее примеру – в результате следующая война станет в той же степени схваткой между заводами и специалистами, как и между армиями и генералами. Даже М. Блох, весьма дальновидный человек, не смог разглядеть факта, что единственная невозможная в войне вещь – оставаться на одном месте.

Не многие солдаты и моряки были столь же ясновидящими. А те, кто мог смотреть вперед, не заметили, что индустрия и наука уже вложили в их руки оружие такой мощи, что если его использовать в правильном сочетании, то можно избежать войны на истощение. Большинство относилось к новинкам враждебно, однако вера в войну мобильную и маневренную преобладала, и в этом отношении в целом военное мировоззрение было диаметрально противоположным тому, которого придерживался Блох. Например, в 1912 г. один выдающийся французский военный деятель писал: «В войне между Францией и Германией мы не рассчитываем на бои такого рода [то есть окопную войну]… Сражения на окопных позициях, как это было под Плевной или Мукденом, уже никогда не произойдут в войне с французской армией».

Крестным отцом этой ереси были генералы Фош, Гранмезон и Ланглуа, создавшие школу мысли, с которой могли бы соперничать лишь дервиши в Судане. Ведущий принцип, состоявший в том, что дух является безошибочным ответом на пулю, – чистое шарлатанство. Фош утвердительно цитировал слова Жозефа де Местра (1753–1821): «Сражение проиграно тогда, когда думаешь, что оно проиграно; потому что сражение физически проиграть нельзя». К этому Фош добавлял: «Поэтому оно может быть проиграно лишь морально. Но тогда сражения и выигрываются морально, и мы можем продолжить этот афоризм, утверждая: „Выигранное сражение – это сражение, в котором не признаешься себе в том, что разбит“».

В совокупности с этой софистикой он верил, что «любое усовершенствование в огнестрельном оружии в конечном итоге приводит к добавлению мощи в наступлении»; следовательно, в бою надо придерживаться лишь одного принципа – а именно наступления! Чего он не сумел увидеть, так это того, что, чтобы сделать атаку полезной, надо вернуться к сути наполеоновского наступления, которая заключалась в том, что «исход войны решает артиллерия».

В частности, граф фон Шлиффен (1833–1913, фельдмаршал (1911), в 1891–1905 гг. начальник Генштаба) видел это, и, чтобы придать атаке превосходство над обороной, он увеличил число германских тяжелых орудий; но не заметил, что этого самого по себе было недостаточно и что настоящее превосходство можно завоевать лишь созданием новой боевой организации вокруг орудия.

Это являлось доминирующей тактической проблемой, с которой сталкивались все армии после Русско-японской войны, и данная проблема ни в коей мере не была «оккультной», потому что я сам ясно увидел ее, будучи слушателем академии Генерального штаба Камберли в 1914 г.

Поскольку в моем понимании скорострельная полевая пушка и пулемет были господствующими видами оружия, я предложил строить тактику вокруг этого факта. «Мы можем с абсолютной уверенностью предсказать, – писал я, – что тот генерал, который лучше всего по назначению использует это оружие – то есть так расположит контингенты своих солдат, что достигнет их самой полной боевой мощи, – одержит победу, если только противник не имеет над ним подавляющего численного перевеса». Я предсказывал, что, поскольку полевое орудие «сейчас является главным ударным оружием», оно «произведет революцию в современной теории войны, заменяя в качестве ведущего тактического принципа прорыв ради окружения». Далее я предлагал оснастить ее (пушку) моторным транспортным средством, а также «сосредоточить силы для решающей атаки пехоты вокруг пулемета».

Сегодня я не вижу причин сомневаться в том, что, если бы германские армии в 1914 г. были организованы вокруг полевого орудия и пулемета – двух господствовавших в тот период видов оружия – вместо упора на винтовку – этого доминировавшего оружия XIX века, – они бы прошли всю Францию почти так же быстро, как сделали это с помощью двух очень разных доминировавших видов оружия – танка и самолета – в 1940 г.

Так как центральную тактическую проблему не разглядели, когда в июле 1914 г. была объявлена война (Германия объявила войну России 1 августа и Франции 3 августа, а 28 июля начались военные действия между Австро-Венгрией и Сербией (войну начала Австро-Венгрия), 4 августа Англия объявила войну Германии. – Ред.), то скорее неверное размещение оружия, а не его нехватка наделило пулю в обороне таким превосходством над пулей в наступлении^[41], что в течение нескольких недель после начала войны война на поле сражения уступила место войне в окопах. Так подтвердилось пророчество Блоха, и не потому, что он был прав, а потому, что ни он, ни какая-либо из воюющих сторон не оценили проблему под правильным углом.

В возникшей тупиковой ситуации следующей проблемой стало то, как восстановить мобильность, и ее решение стали искать во всевозрастающем артиллерийском огне^[42]. Тем не менее роль снаряда в качестве движущей силы не удалась, потому что эффективность артиллерии была значительно снижена ростом полевых укреплений и проволочных заграждений, средствами обороны, которые вряд ли существовали в открытой фазе войны и которые невозможно было строить в широких масштабах, пока боевые действия не стали позиционными.

Хотя упор, делавшийся на интенсивность огня – бомбардировку на уничтожение^[43], мог в целом гарантировать первоначальный успех благодаря уничтожению передовых позиций, он создавал для передвижений пехоты и артиллерии, а также для средств снабжения такие же огромные препятствия – участки с воронками от снарядов, – как и система траншей и проволочных заграждений, которые уничтожил огонь артиллерии. Так что, хотя и господствующее оружие, артиллерийское орудие получило должное, поскольку ему не хватало мобильности (диапазона перемещений), оно не могло играть роль решающего оружия. Точно так же и пехота оказалась в затруднительном положении (неся огромные потери от ружейно-пулеметного и артиллерийского огня не до конца подавленных огневых точек противника, а иногда и уцелевшей пехоты, засевшей в образовавшихся воронках, особенно после начала широкого распространения ручных пулеметов. – Ред.). В результате патовое положение вместо того, чтобы исчезнуть, еще более усугубилось.

Боевые действия были сведены к позиционной войне с попытками прорыва, а упор сделан на блокаду, которая за счет диапазона и объема своей «ударной мощи» всегда была господствующим «оружием» экономического наступления. Германским ответом на это стала неограниченная подводная война.

Прорыв блокады был не морской, а военной проблемой. В случае Германии вопрос стоял в том, как прорвать линию фронта ее врагов, чтобы расширить зону поставок продовольствия, то есть уменьшить тяготы блокады. В случае Франции и Великобритании проникновение за линию фронта тоже было проблемой, целью которой стало уничтожение немецких баз подводных лодок^[44]. Поскольку артиллерия решить проблему прорыва достаточным образом не могла (на Западном фронте, где позиционный фронт установился уже в 1914 г. – Ред.), в 1915 г. немцы обратились за помощью к смертоносным газам, предприняв 22 апреля первую химическую атаку. Но благодаря относительной легкости нейтрализации ядовитых газов проблема осталась нерешенной. Тем не менее как отравляющее вещество кожно-нарывного действия горчичный газ (дихлордиэтилсульфид) (иприт впервые был применен немцами 12 июля 1917 г. – Ред.) оказался страшным оружием^[45].

Обе стороны также прибегли к воздушным налетам на, соответственно, места проживания гражданского населения и промышленные районы; но это была не более чем второстепенная мера, ибо, хотя эта форма нападения указывала на свой огромный будущий потенциал, воздушная мощь не была еще столь достаточно развита, чтобы принести решающие результаты^[46].

Оба этих решения были сомнительными, потому что проблема не была осознана до конца. Вопрос заключался в том, как нейтрализовать пулю, а поэтому – как разоружить массу вражеских стрелков – не постепенно, а мгновенно. Совершенно очевидно, ответ был в пуленепробиваемом снаряжении (бронировании), а не в увеличении снарядов – будь то пуль, разрывных снарядов, бомб или даже газа. Довольно рано в той войне это заметили полковник Э.Д. Суинтон^[47] и другие люди в Великобритании. Далее, они обратили внимание, что, хотя солдат не мог носить пуленепробиваемую броню, его можно перемещать, как моряка, в пуленепробиваемом транспортном средстве, а так как это средство должно разъезжать по пересеченной местности, оно должно передвигаться на тракторных гусеницах, а не на колесах. Так родился танк – самодвижущееся пуленепробиваемое сухопутное транспортное средство. 15 сентября 1916 г. он впервые вступил в действие на испещренном воронками поле боя на Сомме.

С самого появления огнестрельного оружия в тактике ведения боя существовало две крупнейшие проблемы – как добиться гармонии между движением и огнем, а также движением и защитой. Танк преодолел обе эти трудности: 1) он повысил мобильность, заменив мускульную силу на механическую энергию; 2) он увеличил безопасность, нейтрализуя пули своим броневым щитом; и 3) он увеличил наступательную мощь, освободив солдата от необходимости носить свое оружие, а лошадь – от буксирования оружия. Защищая солдата динамически, танк дал ему возможность воевать в статичном положении; поэтому он наложил морскую тактику на сухопутную войну.

В первый раз танки были по-настоящему умело (в массовом количестве) использованы в наступлении при Камбре 20 ноября 1917 г. (378 боевых и 98 вспомогательных машин. Боевые танки – марки IV, вес 28 т, вооружение 2 пушки и 4 пулемета («самец») или только 4 пулемета («самка»). – Ред.). В этом сражении не применялся предварительный артиллерийский обстрел. Вместо этого, сгруппировавшись по три, танки действовали как цепочка мобильных бронированных батарей, находившихся чуть впереди пехоты. С некоторыми модификациями этой тактики придерживались вплоть до конца войны, и, как доказывают следующие цифры, она привела к резкому сокращению потерь по отношению к завоеванной территории. В битве на Сомме (июль – ноябрь 1916 г.) убитых и раненых британцев насчитывалось 5277 на каждую взятую квадратную милю; в сражении при Пасхендале (июль – ноябрь 1917 г.) их было 8222; а между июлем и ноябрем 1918 г., когда интенсивно применялись танки, – 86.

В 1917 г. и до сражения при Камбре мной был придуман план: пулеметчикам просочиться через вражескую оборону и расположиться в тылу у неприятеля, в то время пока его фронт подвергается атаке, и для этого были созданы специальные танки. В 1918 г. я предложил взамен другой план, который был принят маршалом Фошем на кампанию 1919 г. Вместо того чтобы предпринимать первоначальную атаку против вражеского фронта, было решено начать ее против его тыла – его системы командования и снабжения, – неожиданно и без предупреждения направив мощные танковые силы, прикрытые авиацией, сквозь фронт противника. Затем, после того как паралич его тыла полностью дезорганизует фронт, предпринять мощную атаку неприятельского фронта силами танков и пехоты (как при Камбре).

Таким образом родилось то, что 20 лет спустя стало известно как блицкриг; и если бы Первая мировая война продолжалась и в 1919 г., при условии, что немцы не позаботились бы об эффективной противотанковой обороне, эта тактика дала бы даже еще более ошеломляющие результаты, чем те, что были получены в 1939–1940 гг.

Эта мировая война, происхождение которой имело главным образом финансовые и экономические причины, была, как это предвидел М. Блох, окончательно решена голодом, банкротством и развалом всего общественного порядка в побежденных странах. Блокада была ее главным оружием, которым она и должна была быть, когда времени достаточно, чтобы ее размах принес свои плоды, потому что «объем» ее «ударной мощи» был тотальным, поражая каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка, а также каждый завод и часто все фермерские хозяйства на территории, попавшей в осаду. А вторым фактором стал танк, моральный эффект которого значительно превосходил нанесенные физические разрушения, потому что перед лицом танкового наступления германский солдат ощущал себя беспомощным, что было и на самом деле. Прав был Людендорф, когда окрестил крупную победу союзников при Амьене 8 августа 1918 г., одержанную благодаря танкам (за этот день союзники продвинулись на 11 км, взяли в плен 16 тысяч немцев и захватили свыше 400 орудий. – Ред.), «черным днем германской армии».

Последовавшая в результате войны революция была всеобъемлющей. Политически она уничтожила три империи – Германскую, Российскую и Австро-Венгерскую. (Автор забыл четвертую империю – Османскую (Турецкую). – Ред.) Экономически и в финансовом плане она разрушила побежденные страны и, за исключением Соединенных Штатов, обескровила победителей.

Характер самой войны был таким же революционным, как и ее результаты. Во время войны мораль и простая порядочность были выброшены на ветер. В этом отношении она значительно отличалась и от Наполеоновских и Франко-прусских войн, ибо в них конфликты соперничающих сторон оберегались от разжигания революции^[48]. Использование жестокости как оружия пропаганды стало универсальным. «Запугивай, чтобы привести в ужас и уничтожить. Непосредственной целью сражения является убийство и продолжение убийства, пока станет некого убивать» – таких идей придерживался французский солдат перед войной и претворял их на практике во время войны. (Французы сравнительно недавно, в 1870–1871 гг., то есть на памяти дедов и даже отцов французских солдат 1914–1918 гг., испытали позор поражений и немецкой оккупации. В России же подобное подзабылось (где-то далеко произошли Русско-японская (1904–1905) и Русско-турецкая (1877–1878), да и жестокая Крымская война (1853–1856) велась на окраинах страны, что и привело к развалу и позору в шаге от победы в 1917 г. – Ред.). Как отметил несколькими годами раньше британский капитан Чарлз Росс, «война – это повторение варварства. В войне нет по определению вероломных приемов, есть суровая необходимость; нет морали, кроме сиюминутной. Любви и чувствам нет места в борьбе за существование… Это демонстрация жестоких варварских качеств, которые сегодня правят бал. Жестокости становятся последним ресурсом стратегии в ее усилиях поставить врага на колени».

Средства ведения войны тоже были революционными, потому что впервые в истории войн битвы были в той же мере схватками между конкурирующими заводами, как и между соперничающими армиями. В бою производство оружия было более решающим фактором, чем набор рекрутов в армию. Господь маршировал вместе с самыми мощными индустриями, а не с самыми большими батальонами и больше с танком и пушкой, чем с винтовкой и штыком. Как пишет Дж. Т. Шортуэлл, «с 1914 по 1918 г. … война определенно перешла в индустриальную фазу экономической истории… индустрия войны сочетала два метода: метод мирного времени, который снабжает войну ресурсами, и метод уничтожения». Тем временем финансовые выгоды от войны сместились от грабежа генералами и войсками к выигрышам, которые пришлись на долю финансистов, армейских подрядчиков и производителей.

Как это почти всегда бывало в великих войнах, больше уроков извлекала проигравшая сторона. В то время как победители смотрели на войну как на ликвидированный инцидент, побежденные видели в нем последствия своих ошибочных действий. Для СССР, Германии и, в меньшей степени, для Италии было четыре главных урока войны: 1) необходимость сильной политической власти в ходе войны; 2) национальная дисциплина во время войны; 3) экономическое самообеспечение во время войны; и 4) техника и технология в войне. И если есть возможность войны, то и в мирное время необходимо быть готовым к войне.

Это вело к автократии, строгой регламентации жизни, самодержавию и моторизации. А все вместе – к новой концепции цивилизации. В СССР и Германии военная мощь уже не рассматривалась как гарант существования нации, а считалась ее регенератором. Так случилось, что побежденные нации переиначили знаменитую фразу Клаузевица, заявляя, что «война – это продолжение мирной политики». Они заменили ее на «мир – это продолжение войны». А тем временем, подобно средневековым колдунам, победители мечтали добиться своих целей – возвращения статус-кво 1913 г. – путем торжественных заклинаний. Они предали войну анафеме и, как Латеранский собор в 1139 г., попытались запретить разработку новых вооружений.

Во время той войны эти виды оружия – самолет, танк и смертоносный газ – были использованы в экспериментальном порядке. На что были нацелены эксперименты? В каждом случае к увеличению мощи артиллерии – орудий, являвшихся доминирующим боевым средством. Так, танк применялся как самодвижущаяся бронированная пушка, аэроплан – как дальнобойная пушка или пулемет^[49], а смертоносный газ – как молекулярная шрапнель. Если бы эти эксперименты продолжались, что случилось бы, если бы война затянулась еще на один год, стало бы очевидным, что сами по себе танки и авиация не были оружием, а были просто транспортными средствами, в которых можно было нести все, насколько позволит их максимальная загрузка. Далее, так как их доминирующими характеристиками стали новые способы передвижения, совершаемого практически обычным источником энергии – нефтью, то вокруг них стало возможным построить совершенно новую боевую организацию – а именно самодвижущихся бронированных армий и воздушных армий, а не просто самодвижущихся бронированных пушек и авиационной артиллерии.

В этой эволюции важнейшим фактором была нефть, как в XIX в. им был пар. Тем не менее, хотя генерал Денвинь отмечал после войны, что «без национального горючего нет национальной независимости», и хотя лорд Керзон сказал, что тот, «кто имеет нефть, имеет империю», для целей войны нефть не могла эксплуатироваться полностью как главный источник энергии до тех пор, пока боевая мощь организована вокруг нее. Проблема состояла в боевой организации, а не просто в увеличении мощи орудий.

Это не было оценено ни одной нацией, несмотря на тот факт, что мной была разработана тактика танкового боя для кампании 1919 г. силами мобильной бронированной армии, поддерживаемой мощными военно-воздушными силами^[50]. Белая армия должна была включать в себя следующие машины: три типа боевых танков, бронированный транспортер пехоты, два типа машин для наведения переправ, инженерный танк, саперный танк для разминирования, танк со смертоносным газом, танк-спасатель, радиотанк и танк снабжения. Единственным оружием, которого здесь не хватало, была самоходная полевая пушка; небронированные самоходные 60-фунтовые орудия и 6-дюймовые (152-мм) гаубицы уже существовали.

Несмотря на свои недостатки младенческого периода, такой могла быть первая комплексная сухопутная и воздушная армия, которая отвечала бы требованиям войны в эпоху движущейся вперед технической цивилизации. В идее и в вооружении она так же отличалась от наполеоновских массовых армий, как закованные в латы феодальные рыцари – от вооруженных варварских орд, на смену которым они пришли. Тактически наблюдалась более тесная связь между феодальным и техническим порядками, чем между техническим и наполеоновским, потому что в феодальном и техническом порядках тактические элементы более тесно связаны. В одном латы (защита) и наступательная мощь координировались лошадью (движущей силой); в другом броня и мощь оружия (орудия и пулеметы) координировались двигателем внутреннего сгорания. Поэтому, поскольку в обоих порядках центральной идеей было развитие защищенной мобильной наступательной мощи, я логично призывал изучить средневековое военное дело.

Проблема заключалась в том, как объединить эти три тактических элемента, и этого не сумели отчетливо разглядеть ни Россия, ни Германия – две ведущие в 1939 г. военные державы. Вместо интеграции в самом главном они придерживались разделения, которое во время Первой мировой войны существовало между тем, что можно было бы назвать старой «ремесленной» армией, и новыми «машинными» войсками. Это привело к принятию неонаполеоновской организации – то есть армии, основанной на принципе «нации под ружьем», к которому были присовокуплены как приложения новых технических родов войск и служб, при этом сотрудничающих вместо того, чтобы использоваться в сочетании. Однако ни русские, ни немцы не стали делать такой ошибки, как отделение своих военно-воздушных сил от сухопутных. Их не ввела в заблуждение теория абсолютной воздушной войны, выдвигавшаяся Дуэ, Митчеллом, Северски и другими, считавшими самолет настолько доминантным и настолько решающим видом оружия, что его мощь делала все остальные виды оружия просто никчемными.

Представляется важным обрисовать эту теорию, потому что чрезмерное увлечение каким-либо оружием, как и его правильное использование, влияя на войну, влияет на историю.

За счет дальности полета самолет не имеет конкурентов, но то, что это есть главное оружие, каким когда-то был «греческий огонь», или на короткое время артиллерийское орудие Карла VIII, или винтовка (все еще современное оружие против плохо вооруженных дикарей), – явное преувеличение.

Короче, теория Дуэ выглядела следующим образом: поскольку боевая мощь базируется на индустриальном производстве и гражданской морали, как только она лишается этих двух источников энергии, должна автоматически рухнуть. Поэтому все, что необходимо, – это захватить господство в воздухе, а затем разбомбить эти два первоисточника до основания. Сухопутные войска, морские силы и даже противовоздушная оборона, будь то мобильная или стационарная, для Дуэ ничего не значат, потому что «национальная оборона может быть гарантирована только независимыми военно-воздушными силами нужной мощи».

Его заблуждение было противоположно тому, в которое впал Блох. Блох видел тотальный тупик из-за огневой мощи, а Дуэ считал, что надо полностью уничтожить фундамент этой мощи. Оба просмотрели высший факт, что единственная невозможная на войне вещь – это застыть ей на месте. Что, когда оружие готово к применению (или начинает применяться), в игру вступает постоянный тактический фактор – то есть каждое усовершенствование оружия в конце концов встречает контрусовершенствование, которое постепенно или быстро сводит на нет его мощь. Если бы это было не так, война подошла бы к выводам Блоха или Дуэ еще в каменном веке или даже раньше. Секрет, которого Дуэ не сумел уловить, состоял в том, что изобретательский гений, пробужденный инстинктом самосохранения, не знает границ. Итальянский генерал, как многие подобные ему люди, стал пророком несостоятельной идеи.

Не самолет, как это так повсеместно считалось, делал войну тотальной. Вместо него это делала наука – главным образом технология, – которая в своих многих формах переступала политические границы и которая сегодня неуклонно стирает их и, следовательно, объединяет или, возможно, раскалывает человеческое общество.

Хотя в спайке цивилизаций самолет сыграл огромную роль, в отношении радиуса действия и скорости «ударной мощи» он значительно уступает радио, предел досягаемости которого – земной шар, а объем его ударной мощи – «атомный». Без преувеличения можно сказать, что сегодня радио обеспечивает нас неистощимым запасом духовной пищи, которая, как манна небесная во время исхода евреев из Египта, служит немедленному употреблению. В то время как печать может атаковать только грамотных, радио атакует как грамотных, так и безграмотных.

Так как среди побежденных мысль о войне была всепоглощающей, с помощью радио нация под ружьем была отдана во власть тотального состояния войны. В то же время среди победителей, предававших войну анафеме, стало обычным делом пропагандировать пацифизм.

А тем временем в годы, последовавшие после войны, технология, продвигавшаяся прыжками и скачками, привела мир к такому ошеломляющему производству, что ограниченные нехваткой валюты (это присуще системе, прикованной к золоту) народы мира были не в состоянии покупать, а потому и потреблять изобилие произведенных товаров. Это отсутствие покупательной способности привело к всемирной безработице, которая предоставляла два предположительных решения: в победивших странах – к системе пособий и субсидиям в непроизводственную сферу, а в побежденных – к возврату к воинской повинности и восстановлению военной промышленности, продукцию которой можно было потреблять только на полях сражений.

Так возникли две противоположные концепции мира: с одной стороны, Нового порядка, целью которого было создание экономически самообеспеченных блоков стран, связанных вместе валютой, основанной на способности производить, и, с другой стороны, Старого порядка, чьей целью было поддержание существующего статуса наций, считавшего, что старая финансовая система каким-то образом разрешит эту экономическую проблему, которую создала технология и которая с каждым днем множилась. Так случилось, что вновь мир столкнулся с неодолимой силой, пытаясь бороться с неустранимым объектом, и неизбежным результатом стала Вторая мировая война, которая началась германским вторжением в Польшу 1 сентября 1939 г.

Война, которая снова заполыхала над Европой, формально сильно отличалась от той, которая ей предшествовала, но была тем не менее, как и предыдущая война, опытным полигоном для теорий, каждая из которых в конечном итоге связана с вооружением. Из этих теорий стоит отметить шесть самых приметных: 1) значение нации под ружьем – как орудия войны – как это замышлял Клаузевиц; 2) значение механизированных бронированных войск, как это видели я сам и другие; 3) значение линейной обороны на примере французской линии Мажино; 4) значение блокады, которую создали британцы; 5) значение теории Дуэ в воздушных налетах на промышленные объекты и воля гражданского общества к сопротивлению; 6) влияние воздушной мощи на наземную и морскую мощь.

Перед тем как изучать эти шесть проблем, необходимо иметь четкое представление о теории и стратегии.

Не только для государственных деятелей и военачальников, но также и для истории трагично, что Клаузевиц не дожил до этих дней, чтобы оспорить свою философию войны. Если бы он это сумел сделать, мало бы кто сомневался, что его утверждение, что военная цель войны состоит в уничтожении вражеской боевой силы, было бы видоизменено его верой в то, что временами цель должна быть более ограниченной. Из многих его учеников Дельбрюк был первым, кто отметил в своем труде Geschichte der Kriegskunst («История военного искусства» в 7 томах), что, поскольку существует две формы войны – ограниченная и неограниченная, – отсюда следует, что должны быть и две формы стратегии. Их он назвал стратегией сокрушения (Niederwerfungsstrategie) и стратегией измора (Ermattungsstrategie). В то время как целью первой стратегии является решающее сражение, то для второй стратегии сражение лишь одно из нескольких способов, таких как маневр и экономическое наступление, которыми достигается политическая цель^[51].

Если бы оба они, Клаузевиц и Дельбрюк, были живы сегодня, я думаю, они бы увидели, что в нынешнем технологическом веке стратегия уничтожения требует не столько уничтожения неприятельской армии, сколько уничтожения или оккупации его жизненно важных для войны районов, той части его страны, которая необходима для поддержания его вооруженных сил на поле боя – его угольных шахт, нефтяных скважин, промышленных предприятий и т. д. Поэтому было бы весьма легкомысленно допустить сохранение энергии механизированного удара, не нарушая этого правила; оккупация вражеской территории окажется даже более решающей, чем разгром неприятеля на поле боя, ибо без перечисленного выше его вооруженные силы долго не просуществуют.

Эта недальновидность обнаружилась как в Польше, так и во Франции, в то время как в России – нет, ибо ее жизненно важные районы простирались далеко к востоку от реки Буг – до Кавказа, а также за Уралом. Поэтому германская стратегия сокрушения, которая имела успех во Франции, в России провалилась, так как глубина ее территории требовала применения стратегии измора^[52].

Основные события войны вращались между полюсами этой двойственной стратегии, а я сейчас вернусь к шести основным проблемам в свете этих событий.

1. Значение нации под ружьем. Этот порядок мощи был не только расширен и значительно изменен. За счет постоянно растущих потребностей промышленности призыв рабочих, включая женщин, был введен даже в демократических странах. За счет постоянной угрозы воздушного нападения был проведен массовый набор невооруженных новобранцев, то есть членов гражданской противовоздушной обороны – наблюдателей, членов пожарных команд, команд подрывников, полиции, скорой помощи и т. д. И за счет опасности воздушного вторжения были созданы такие ополчения, как британские отряды местной обороны и германский фольксштурм. Но наступательное значение нации под ружьем снизилось, ибо, хотя в бою пехота и играла заметную роль, ударная сила танковых войск, артиллерии и авиации являлась господствующим наступательным фактором. Иначе выражаясь, боевая мощь в значительно большей степени проистекала от механизированных видов оружия, чем от ручного огнестрельного оружия: скорее из технологии и качества, чем из количества живой силы.

Таковы немногие из выдающихся различий между понятием «нации под ружьем» сегодня и «нации под ружьем», как ее представлял Клаузевиц и как она виделась в XIX в. В первом случае ее мощь находится в арсеналах, а во втором – в казармах.

2. Значение танковых войск. Сквозь всю войну механизированные бронетанковые войска превосходили ожидания своих почитателей. Польша была завоевана в три недели, Голландия – за пять дней, Бельгия – за восемнадцать, Франция – за тридцать пять, Югославия – за двенадцать, а Греция – за восемнадцать дней. Такая неизменная быстрота завоеваний была совершенно новой вещью.

Автор «Дневника штабного офицера» о вторжении во Францию писал: «Французский Генеральный штаб был парализован неортодоксальной войной маневра. Превалировавшие изменчивые условия не стыковались с учебниками, а мозги французских генералов, отвечавших за составление планов союзных армий, оказались не в состоянии функционировать в этой новой и поразительной дислокации».

Что стояло за этим? Ответ: машинная мощь!

Хотя в Голландии, Бельгии и Франции, как и в Польше, немцы разместили большое количество пехотных дивизий, решающие сражения выпали почти целиком на долю бронетанковых и военно-воздушных сил. Несмотря на то что точные цифры выяснить невозможно, невероятно, чтобы численность личного состава танковых войск и авиации превысила 200 тысяч человек. Франция, эта первоклассная держава, была в основном завоевана этой ничтожной силой, и победа обошлась ее врагу ценой в 27 074 человека убитых, 111 034 раненых и 18 384 пропавших без вести, что значительно меньше (несколько больше. – Ред.) одной трети британских потерь в 1916 г. во время битвы на Сомме. (В главе 1 автор написал «двух третей», что неправильно – в битве на Сомме британцы потеряли около 453 тыс. убитыми, ранеными и пропавшими без вести. – Ред.) В Польше было то же самое: германские потери составили 10 572 человека убитыми, 30 333 ранеными и 3400 пропавшими без вести. Никогда не были крупные современные кампании столь бескровными, столь стремительными и столь решающими.

В тактическом отношении завоевание Югославии и Греции было даже еще более примечательным, чем Франции, потому что обе эти страны гористые и являются прекрасными природными противотанковыми полигонами. Тем не менее, когда танки и авиация работают в тесном взаимодействии, было доказано, что такие регионы завоевать не труднее, чем открытые равнинные пространства. Горы не представляются реальным препятствием для летающей машины, а так как все важные военные операции совершаются в долинах, то авиация может с еще большей легкостью сосредоточиться на ударах по врагу и его коммуникациям, чем в равнинной войне.

Хотя в операциях в Северной Африке, в советском контрнаступлении 1943–1944 гг., в англо-американском вторжении во Францию и в завершающих операциях союзников в Германии танки вновь и вновь проявили себя решающим наземным оружием, в германских кампаниях 1941 и 1942 гг. в России ошибочная стратегия и недостаточное снабжение в условиях бездорожья ограничили их успех. На таком обширном театре военных действий тактическая проблема во многом схожа с той, что существует в беге. Бегун, способный преодолеть 100 м за 10 секунд, не пробежит 1000 м за 100 секунд. Только в эстафетном беге может быть достигнута примерно такая скорость.

Решающей немецкой ошибкой было то, что у немцев не было этапов. Чтобы быстро завоевать Россию, требовались огромные резервы машин, материалов, а также боевые действия надо было тщательно организовать, чтобы преодолеть пространство на высокой скорости. Немцы не задумывались над проблемой пространства и, не имея под рукой необходимой машинной мощи, сделали упор на живую силу, и этим не только закупорили свои коммуникации, но и предоставили в дальнейшем советским танковым войскам прекрасные медленно перемещающиеся цели для окружения и уничтожения.

3. Значение линейной обороны. Хотя в танковой войне все полевые оборонительные средства должны быть подвижными – то есть транспортабельными, как в рудиментарном понимании были немецкие «ежи» в России и британские «коробки» в Северной Африке, – постоянные фортификации, если их строить с противотанковой и противовоздушной точек зрения, столь же важны для танковых войск, как когда-то были важны для рыцарей в доспехах замки. Даже столько раз поносившуюся линию Мажино можно было бы превратить во внушительный, труднопреодолимый барьер, но не протягивая его от Лонгви до моря, а собрав на левом фланге мощные танковые силы, чтобы нанести ими удар, как мечом по щиту. В мобильной войне надо помнить, что статическую оборону стоит строить для того, чтобы развить мобильность, даже более, чем препятствовать ей.

Стоит отметить такой факт, что, хотя были построены такие детально разработанные линейные системы оборонительных сооружений, как германский Западный (линия Зигфрида) и Атлантический валы, и что нередко танковые войска в полевых условиях стремились обезопасить себя за полевыми оборонительными сооружениями и минными полями, как часто наблюдалось в 1942 г. в операциях в Северной Африке, в каждом случае сторона, имевшая превосходство в танках, прорывала оборону противника.

Причина в том, что в войне бронетанковых войск оборона носит скорее стратегический, чем тактический характер. Это значит, что она больше зависит от пространства как фактора истощения, чем от препятствий как факторов сопротивления. Например, в германо-советской кампании 1942–1943 гг., как только немцам стало очевидным, что инициатива утрачена, вместо того чтобы постепенно отступать на запад от Волги в соответствии с так называемой «эластичной обороной» – фактически раздробленной полумобильной и импровизированной линией Мажино, – германскому Верховному командованию следовало бы как можно быстрее отвести весь фронт к западу за Днепр. Там танковые войска отдохнули бы, отремонтировались и восстановились, и как раз тогда, когда русские, измотанные своим долгим наступлением и растянув коммуникации, вступили бы в соприкосновение с вновь созданной линией немецкой обороны, можно было предпринять против них мощное танковое контрнаступление. Опять же в октябре 1942 г. при Эль-Аламейне, когда стало ясно, что генерал Монтгомери вот-вот начнет наступление, или в тот момент, когда он начал свое наступление, генералу фон Штумме, временно командовавшему армией Роммеля, вместо того чтобы дожидаться наступления, следовало под защитой сил прикрытия отвести свою армию к Эс-Соллуму, а оттуда, как только подойдет Монтгомери, решительно контратаковать его.

Истина в том, что в войне танков нет линейной или даже надежной статической обороны. Имеют практический смысл лишь два типа операции – а именно в наступлении, чтобы продвинуться вперед, или в обороне, чтобы отойти и вынудить противника тем самым истощить свои силы в стремлении перехватить инициативу. Поэтому, как это было прежде в кавалерийской войне, и наступление, и оборона зависят от подвижности.

4. Значение морской блокады. Блокада силами морской державы достигает своего максимального эффекта, когда на суше доминирует оборонительная война – то есть когда вражеские сухопутные силы лишены свободы действий, как это имело место в течение большей части Первой мировой войны. И наоборот, ее цена падает пропорционально тому, что война на суше становится мобильной, либо потому, что враг на суше оказывается быстро разгромленным, и тогда блокада становится бесполезной, либо потому, что, побеждая противников и оккупируя их страны, враг расширяет свою базу снабжения продовольствием и материалами, как это было во Второй мировой войне. Кроме того, достижения в сфере производства синтетических веществ зашли так далеко, что позволяли снизить остроту блокады. Самым впечатляющим примером стало производство синтетического горючего, без которого немцы не могли бы объявить войну, не говоря о том, чтобы вести ее.

Хотя неоспорим факт, что блокада Германии лишила ее некоторых жизненно важных материалов и многих предметов роскоши, надо отметить, что в крайне мобильной войне сама блокада также должна быть очень подвижной. В 1937 г. я отмечал это в своей книге Towards Armageddon («К Армагеддону»). «В 1914 г., – писал я, – мы открыли нашу блокаду близ устья Эльбы, имея главной целью не допустить выхода германского Флота открытого моря, а вторая задача состояла в том, чтобы предотвратить контрабанду, поступающую в Германию. Немного погодя немцы ответили нам своей контрблокадой с помощью подводного флота, и они, несмотря на наше превосходство в надводном флоте, едва не вывели нас из войны. Различие между этими двумя формами блокады в том, что, в то время как первая была в основном пассивной, вторая была весьма активной… суть нашей состояла в удушении, а суть их блокады – в потоплении кораблей противника. Если мы сравним два этих метода, не будет сомнений, что второй сильнее, потому что успешная атака – это самое быстрое и надежное средство обороны. В этом методе надо отметить, что используемое оружие – подводная лодка – обладает трехмерной способностью перемещения, будучи ограничена тем, что может действовать ниже своего противника; поэтому ее тактическое превосходство лежит в ее способности прятаться и таким образом косвенно защищать себя. Когда, однако, мы обратимся к самолету, то обнаружим, что никаких таких ограничений не существует, потому что по необходимости он вынужден действовать над своим соперником; посему его тактическая мощь несравненно более наступательная; поэтому в этом отношении он несравненно выше субмарины. Помимо этого, одинаково хорошо летая как над сушей, так и над морем, самолет может значительно расширить диапазон блокады до такой степени, как это было и в нашем случае, что этот диапазон будет включать в себя всю страну».

Стоит отметить, что блокада на море все более заменяется блокадой с воздуха, потому что самолеты более мобильны, чем корабли. В то время как целью в одном способе является блокировать вражеские порты и не допустить доступа в них необходимых материалов, целью второго является уничтожение путем воздушной бомбежки самих портов и кораблей, которые там стоят под разгрузкой. Ясно, что нанести удар по портам легче и экономичней, чем очистить моря от вражеского судоходства, либо ударить по неприятельским индустриальным центрам и заводам, которые получают импортное сырье, потому что корабли движутся, и заводы можно перемещать, а вот порты зафиксированы намертво.

5. Значение теории Дуэ. Как быстрое средство ускорения конца войны, воздушные налеты на промышленные центры противника и на гражданское население оказались дорогим промахом, потому что они не только продлили войну, но и выбили опору из-под окончательного мира. Хотя между 1939 и 1942 гг. каждое крупное наступление явно показывало, что быстрое завоевание, а посему и сокращение времени войны зависело от сосредоточения наземной и воздушной мощи, начиная с 1942 г. британцы и американцы полагались в основном на то, что называлось «стратегической бомбардировкой». Теория Дуэ была настолько полно принята, что в 1944 г., выступая по поводу статей военного бюджета, британский министр обороны заявил: «Мы достигли экстраординарной ситуации, в которой работник, занимающийся производством только тяжелых бомбардировщиков, считается равным тому, кому поручено изготавливать все оснащение для вооруженных сил». В результате вместо координированного наступления ведутся две раздельные битвы: одна на суше при недостаточной поддержке авиации, а другая – против вражеских городов с чрезмерной избыточностью. В последних налетах нанесенный культурный, хозяйственный ущерб и человеческие потери были ошеломляющими. Никакого внимания не уделялось тому факту, что в индустриальной цивилизации уничтожение вражеской промышленности неизбежно должно расшатать конечный мир. Чтобы оправдать название «стратегическая», как только потребности армии в воздушной поддержке удовлетворены, оставшаяся бомбардировочная мощь должна быть направлена не против вражеских индустриальных центров, а против его источников энергии, а также против его коммуникаций. Если бы германские угольные месторождения и заводы по производству синтетического горючего с самого раннего возможного времени находились под постоянными бомбардировками, то со временем, без вреда для себя, все немецкие предприятия тяжелой промышленности пришлось бы закрыть. Только на последнем витке войны в Европе стали регулярно прибегать к этой системе атак, и тогда нехватка горючего привела Германию к полному коллапсу.

6. Влияние воздушной мощи на наземную и морскую мощь. При использовании в качестве самостоятельного оружия тактика воздушного налета так же примитивно проста, как и та, что применялась в старой кавалерийской атаке, и иногда была такой же сокрушительной, как великий воздушный налет на Гамбург в июле 1943 г. Тем не менее кавалерия достигала своего полного эффекта только тогда, когда действовала совместно с пехотой, а позднее и артиллерией, так что и авиация достигала своих целей только тогда, когда взаимодействовала с сухопутными армиями и флотами. Когда же это происходило на суше, как, в частности, при германском вторжении во Францию в 1940 г., в британском наступлении при Эль-Аламейне в 1942–1943 гг., а также в ходе вторжения союзников в Нормандию в 1944 г., интеграция воздушной и наземной мощи имела подавляющий эффект. (Автор не приводит подобных примеров в ходе грандиозных наступательных операций Красной армии, хотя они не менее показательны. – Ред.) Подобным образом дела происходили и на море, но хоть и были случаи, когда одна авиация одерживала впечатляющие победы, как это было при потоплении британского линкора «Принц Уэльский» и линейного крейсера «Рипалс» в декабре 1941 г., но именно совместные бои, такие как в Коралловом море и у атолла Мидуэй в 1942 г., а также великие сражения в морях у Филиппин в 1944 г., показали самый полный эффект взаимодействия видов вооруженных сил^[53].

Однако самые крупные революционные тактические и организационные перемены произошли в функции авиации больше как носителя – летающего транспортного средства, а не своего рода «дальнобойной пушки». Примерами первых таких революций стали воздушные «десанты» в Норвегии в 1940 г. и на острове Крит в 1941 г., кампания в Бирме «Уингейт» в 1944 г., в ходе вторжения в Нормандию и боев у Неймегена и Арнема в том же году. Чтобы подавить Норвегию бомбежками с воздуха, потребовались бы месяцы, а то и годы. Но, учитывая неожиданность, в то время, когда оккупация сухопутными и воздушно-десантными войсками совпадает с прикрытием бомбардировочной и истребительной авиации – как было окончательно доказано, – завоевание может быть совершено в течение дней и даже часов.

Вторая революция – поставки по воздуху – была такой же радикальной. Так, в апреле 1945 г., во время финального англо-американского продвижения в Центральную Германию, без воздушного транспорта было бы невозможно держать на ходу танковые войска. Каждая танковая дивизия потребляла 100 тысяч галлонов горючего в день, а среднее количество, поставлявшееся по воздуху, составляло, грубо говоря, 500 тысяч галлонов. 4 апреля около 2 тысяч самолетов доставили 4 669 465 галлонов.

Еще более впечатляющим примером этой революции в сфере снабжения является Бирманская кампания 1944–1945 гг. Фактически, она не могла быть затеяна вообще без участия авиации. В 1944 г. транспортные самолеты союзников совершили более 90 тысяч вылетов, доста вив в зону боевых действий свыше 270 тысяч т грузов и вывезя оттуда 60 тысяч раненых ценой только одного-двух транспортных самолетов, перехваченных японцами. Это стало возможным благодаря господству союзников в воздухе, одновременно с этим ежедневно парализовывались японские наземные коммуникации.

Эти разнообразные проблемы, а также стандартные военные запросы, поддерживаемые промышленностью и технологией, вели к такому всестороннему прогрессу в вооружении, что потребуются еще многие годы, чтобы систематизировать и переварить его.

С 1939 г. новые виды оружия, а также новые средства ведения войны, включая радиолокацию, управление и контроль, буквально хлынули на поля сражений. Бесчисленные усовершенствования были произведены в авиационной и противовоздушной технике, в подводной и противолодочной войне и в бронированных боевых машинах, а также в противотанковом оружии^[54]. Из этих многих изобретений, возможно, наиболее радикальным, революционным и зловещим (знаменательным) были немецкие самолеты-снаряды («Фау-1»)^[55] и баллистические ракеты, потому что оба этих феномена, и особенно второй из них, обещают неуклонно растущий радиус действия до тех пор, пока ударная мощь не станет фактически глобальной. Кроме того, обе версии сокращают человеческий элемент в войне до своего неуменьшаемого минимума – достижение, ускоренное авиацией и танками. Как заметил один писатель, недоброе предзнаменование – это «слепое уничтожение в постоянно увеличивающемся диапазоне».

Как ни странно, ракета, сейчас новейшая, все-таки является старейшим из всех взрывчатых метательных снарядов, потому что предполагается, что впервые их использовали китайцы против татар в 1232 г. (Это были не китайцы, а чжурчжэни (в будущем, с 1636 г., назывались маньчжурами). Чжурчжэни ранее, в 1125–1127 гг., завоевали Северный Китай, создав империю Цзинь со столицей в Кайфыне. С 1211 по 1234 г. чжурчжэни сопротивлялись Чингисхану и его наследникам. В 1232 г. при осаде Кайфына засвидетельствовано применение против монголов пушек (а ракеты были известны и ранее). Империя Цзинь могла бы в 1232 г. отбиться (монголы терпели поражение), и история, возможно, пошла бы другим путем (не было бы нашествия Батыя на Русь и Восточную Европу), но в спину чжурчжэням ударили сотни тысяч китайских солдат – империя Сун, которой монголы кое-что пообещали. Однако, сломив в 1234 г. чжурчжэней, монголы взялись и за империю Сун и полностью ее завоевали в 1235–1279 гг. – Ред.) Во всяком случае, известно, что они использовались Тимуром в его великой битве при Дели в 1389 г., и именно индийская ракета была применена султаном Майсура Типу при осаде и взятии англичанами его столицы Серингапатама в 1799 г. Эту ракету британский эксперт по артиллерийскому делу полковник сэр Уильям Конгрив взял в качестве модели и усовершенствовал. Он сообщает нам, что изготавливал ракеты от 2 унций – «нечто вроде копии мушкетной пули» – до 3 центнеров^[56]. В 1806 г. они были впервые испытаны при осаде Булони, когда, как пишет Конгрив, «прошло меньше десяти минут после первого выстрела, и город оказался в огне»^[57]. Говоря об этом оружии, он предсказывал: «Ракета – это в самом деле оружие, благодаря которому суждено измениться всей военной тактике». (Боевые ракеты в России были разработаны в 1814–1817 гг. (И. Картмазов и А.Д. Засядко). Это были 2-, 2,5- и 4-дюймовые фугасные и зажигательные ракеты с дальностью полета 1,5–3 км. В 1826–1827 гг. ракеты на дымном порохе с 1- и 6-зарядными пусковыми станками конструкции Засядко были приняты на вооружение и успешно использовались в Русско-турецкой войне 1828–1829 гг. Имелись проекты подводной лодки и парома, оснащенных ракетами (ген. К.А. Шильдер) и реактивной торпеды (А.И. Шпаковский). Боевые ракеты ген. К.И. Константинова успешно применялись при обороне Севастополя в 1854–1855 гг., в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., против мятежных горцев на Кавказе – дальность этих ракет достигала 5 км. В 1880-х гг., в связи с бурным развитием нарезной артиллерии, интерес к ракетам в России (из-за их недостаточной точности и большого рассеивания) временно снизился – до 1920—1930-х гг. – Ред.)

Это предсказание – одно из самых замечательных в военной истории, ибо, хотя как оружие ракета была забракована британской армией в 1885 г., а всеми континентальными армиями – еще раньше, сегодня это пророчество выполняется этим оружием в трех формах: как снаряд малого радиуса действия, метательный снаряд дальнего радиуса и как реактивный двигатель.

В первой форме она используется авиацией в воздухе, на суше и на море такими самолетами, как британский «Тайфун», потому что высокая метательная мощь может быть достигнута без применения тяжелой пушки. На суше ракеты малого радиуса действия обрели множество таких форм, как, например, американский гранатомет «Базука» (еще более известен немецкий противотанковый реактивный гранатомет «Фаустпатрон», очень компактный (полная масса 5,35 кг (Ф-1) и 3,25 кг (Ф-2), масса гранаты 2,8 кг и 1,65 кг соответственно, бронепробиваемость 200 и 140 мм. – Ред.), русская ракетная многоствольная установка под названием «Катюша» и германский «Небельверфер»^[58] – шестиствольный 158,5-мм миномет, стрелявший шестью 39-килограммовыми реактивными минами на дальность 6900 м. (Были и другие модели, в частности 5-ствольный, стрелявший 210-мм 113-килограммовыми минами на 8 км.)

В качестве морского оружия ценность ракет сейчас полностью признана. Это было так успешно доказано в водах Тихого океана, что 13 декабря 1944 г. военно-морское министерство США объявило о том, что производство ракет будет увеличено на 300 %. Оснащенные ракетами десантные суда почти во всех операциях высадки создавали ударный кулак, и мы узнаем, что в качестве оружия прикрытия они стали жизненно важным фактором в десантах на берега, удерживаемые врагом.

До сих пор (1945 г.) как снаряд дальнего радиуса действия ракета использовалась только немцами. Хоть это и неуклюжее оружие («Фау-2») 14 м длиной и весом около 13 т, учитывая, что оно все еще находится в экспериментальной стадии, проявило себя грозной силой (дальность 320 км, скорость полета до 6120 км/ч (1700 м/с), высота траектории 100 км, 800 кг взрывчатого вещества в боевой части), которая, когда найдется более эффективное ракетное топливо, чем спирт и жидкий кислород, целиком, как это предсказывает Конгрив, революционизирует тактику.

Также при использовании в качестве двигателя возможности ракеты столь же огромны, потому что, поскольку некоторые типы истребителей уже летают с такими двигателями на скоростях, превышающих 600 миль/ч, до того, как нынешний век завершит свой бег, ничего не будет фантастического в предположении, что целые армии будут переноситься в космосе на высоте в сотни миль над поверхностью Земли, мчась к своему врагу со скоростью тысячи миль в час.

Поистине, мы живем в необычное время, в дни загадочных и необузданных возможностей. С каждым днем война все более становится соперничеством между изобретателями, нежели между солдатами. Это настолько верно, что надо искать самых одаренных гениев не столько среди тех, кто изобретает новое оружие, как среди тех, кто изобретает новые боевые организации, кто, придавая форму всем орудиям войны, старым и новым, шлифует господствующее оружие, изобретает новые флоты и новые армии. В то время как одна категория изобретательности связывается с воображением, другая – с логическими рассуждениями. Так, человек, первым усвоивший, что, связав вместе концы изогнутой палки крученой бычьей жилой, он может соорудить оружие, лук, который поразит врага, вооруженного копьем, был человеком с воображением. Также тот, кто впервые догадался, как совместить лучника и копейщика таким образом, чтобы их объединенная мощь превзойдет их индивидуальные качества, был весьма сообразительным человеком.

Выдающимся примером второй формы изобретательности стало вторжение в Нормандию в июне 1944 г. В чем состояла проблема? Не просто пересечь Ла-Манш, но и пересечь его на широком фронте в организованном боевом порядке, высадить на землю высокомоторизованную армию, ее оборудование и склады с исключительной скоростью, а после высадки снабжать ее с максимальной быстротой.

В прошлом основные трудности состояли в следующем: 1) не могло быть размещения войск в атакующем порядке, потому что корабли обычно ограничивали войска весом пассажиров, допускавшим после высадки на берег лишь тактический порядок; 2) раньше эта смена путешественника на бойца также могла производиться, – перегрузка с транспортов на лихтеры, чтобы покрыть пространство мелководья между кораблем и берегом, – это было решающей вторичной проблемой; 3) если быстро не захватить хорошо оборудованный порт, силы вторжения могут быть лишены необходимого снабжения. Короче, перед лицом готового к вторжению неприятеля, создавшего мощную береговую оборону, морской десант является незаурядной военной операцией.

Все эти проблемы были разрешены с помощью изобретений. Наиболее выдающимися из них стали следующие: 1) строительство специального десантного судна, которое позволило организовать морской переход в тактическом порядке; 2) плавучесть боевых и транспортных средств – в таком виде, чтобы они самостоятельно могли преодолеть участок акватории (мелководье) между десантным кораблем и берегом; 3) предварительная сборка искусственного порта для выгрузки техники и материалов^[59].

С помощью этих трех изобретений, каждое из которых было предложено после анализа проблемы, под прикрытием господствующего рода войск – самолета в качестве «летающей пушки» и перевозчика – проблема была не только решена, но и ее решение революционизировало морскую стратегию и тактику, ибо это лишило морскую мощь по крайней мере половины ее щита.

На Тихоокеанском театре военных действий предстояло увидеть даже еще более усложненную изобретательность, а так как проблема вторжения сама по себе трехсторонняя (а именно сохранять господство на море, завоевать господство на суше и снабжать огромное количество кораблей, техники и людей), то инструмент для этого также был трехсторонним. Он состоял из боевого флота, плавучей армии и плавучей базы. Первый строится вокруг авианосца и его дальнобойного оружия (самолетов) и также состоит из легких кораблей прибрежного действия, либо буксируемых, либо перевозимых на кораблях-матках для боев на островах – оружия ближнего боя. Вторая состоит из большого количества транспортных кораблей и специальных десантных судов. А третья – из различных судов, многие из которых никогда ранее не появлялись на море. Среди них мы найдем эскортные корабли для авианосцев, посыльные суда и ремонтные суда (плавучие мастерские, заменяющие береговые доки), минные тральщики, суда снабжения, госпитали, спасательный флот и суда для отдыха.

Этот громадный инструмент войны, сочетание воздушной, морской и наземной мощи – скорее творение, чем просто изобретение. Как огромный город, он является продуктом бесчисленного количества мозгов и рук, и он требует для своего содержания многочисленного персонала специалистов, инженеров, механиков и квалифицированных рабочих. В нем вооружение почти полностью переросло стадию инструмента и вошло в свой машинный век – оружие, состоящее из миллионов деталей, работающих как единое целое и живущих за счет нефти.

Сейчас полным хозяином положения является технология, и то, какое влияние она, скорее всего, будет оказывать на историю и цивилизацию, я попытаюсь обрисовать.

Оружие – это выдающийся продукт Века нефти. Никогда до этого во всей истории человек не устремлял свою волю к уничтожению столь яростно. С начала нынешнего столетия суммы, затраченные на средства и оружие войны, превысили то, что было истрачено за все предыдущие века, вместе взятые. Безрассудно растраченный труд был неисчислим, а причиненный ущерб неизмерим. Только представив, что эти суммы были бы затрачены на строительство, а не на уничтожение, мы сможем понять картину громадности влияния, которое оказывает вооружение на наш век.

Тем не менее, невзирая на все возрастающую мощь, направляемую на уничтожение, разработка и развитие вооружений никогда не отклонялись от пути, которым они следовали с рассвета истории человечества; ибо сегодня, как и вчера, усовершенствование рассматривается через призму увеличения радиуса действия, ударной мощи, точности стрельбы, плотности огня и портативности оружия, и, как звучит одно определение, «развития мобильных средств». Единственная фундаментальная разница между нынешним и прежним развитием в том, что сегодня оно поставлено на научную основу, а вчера оно было случайным и действовало по «правилу большого пальца».

Поэтому не может быть сомнений в том, что сейчас научные исследования поставлены на такой высоко организованный фундамент, на котором долгое время находились промышленные исследования, и это окажет огромное влияние на прогресс в области вооружений. Однако его влияние на гражданскую промышленность будет таким же в равной степени. Еще во время войны в 1942 г. этот факт был отмечен доктором М.А. Стайном, научным советником при американской фирме Дюпона. Обращаясь к съезду работников американской химической промышленности, он заявил: «Война сжимает в рамки нескольких месяцев научные разработки, которые, если бы не подстегивала необходимость, могли бы длиться полвека, пока не были бы реализованы. Как результат, индустрия выйдет из этой войны, имея способность производить десятки химических и других материалов в таком масштабе, который лишь два года назад был немыслим».

И все-таки это не самая важная характеристика в революции вооружения. Напротив, огромный стимул производству придало уничтожение. Так, в Соединенных Штатах – это выдающийся пример – несмотря на отвлечение примерно 15 миллионов человек из сферы гражданской жизни и их призыв в армию, мы читаем в «Вашингтон пост» следующее: «Впервые в американской истории люди, контролирующие производство, имеют дело с неограниченным рынком, и результаты при этом потрясающие. В следующем году, видимо, наша страна произведет столько же товаров народного потребления, сколько выпускалось до войны, и сверх всего этого произведет столько же военной продукции, сколько и гражданской. „Мы собираемся удвоить объем национального продукта по сравнению с 1939 г.“, – говорит Стюарт Чейз, что означает, что мы можем повысить в два раза уровень жизни в любое время, когда этого захотим».

Конечно, на самом деле гораздо больше, потому что те 15 миллионов человек, которые сейчас служат в армии, в расчет не включены, и, когда с окончанием войны они перестанут использоваться в разрушительном назначении, встанет вопрос: а можно ли их использовать в созидательном плане? Если можно, то тогда, чтобы обеспечить их полной занятостью, потребление товаров мирного времени должно как минимум утроиться. А если это окажется невозможным (поскольку зарубежные рынки – это всего лишь временная отдушина для перепроизводства, ибо экспортированные товары рано или поздно должны быть оплачены импортными товарами, что означает сокращение людских ресурсов, снабжающих внутренний рынок), тогда либо эти 15 миллионов (а возможно, и больше) человек придется перевести в ряды безработных, ли бо они будут обязаны продолжать службу в вооруженных силах, что превратит последние в огромную богадельню.

Поскольку такое происходило практически во всех странах, воевавших или невоевавших (потому что в последних всемирная блокада стимулировала рост своей собственной промышленности до уровня уступающего только военному производству в первых), ради сокращения безработицы ожидалось всестороннее увеличение вооруженных сил. Короче говоря, когда развивается технология, милитаризм тоже развивается.

Так война стала главным двигателем в технологической цивилизации. А так как в энергетических отраслях промышленности задача состоит не только в том, чтобы производить, но и в том, чтобы что-то делать с постоянно растущим количеством рабочих рук, то война важна для состояния здоровья такой цивилизации; потому что при своей подготовке она впитывает в себя много человеческого труда, а при своем осуществлении она находит работу для безработных, вербуя их в армии, которые убивают друг друга. Кроме того, опустошая целые страны и превращая их города в руины, война по окончании автоматически создает спрос на рабочие руки.

И вот это различие – война для того, чтобы решить проблему безработицы, чтобы обезопаситься от внутренней анархии, вместо войны с единственной целью защитить занятость (упорядоченную жизнь) от внешней агрессии, – породило проблему первоочередного выпуска военной продукции в нашей цивилизации. Сегодня зависимость индустрии от войны стала еще более жизненной для нашей экономической системы, чем зависимость войны от индустрии. А поскольку война – единственный корректор сверхпроизводства в экономике, где правит недопотребление^[60], военная организация всех стран в мирное время сейчас очень важна не только потому, что приготовления к войне могут быть законченными, но и потому, что может быть гарантирован внутренний мир.

И тут мы приходим к военному государству, которое по своей концепции радикально отличается от понятия «нация под ружьем». В то время как последнее есть не что иное, как милитаристский аспект коллективизма (социализм), который, как давным-давно предвидел Герберт Спенсер, должен неизбежно привести к росту военных сообществ, организованных для состояния постоянной войны^[61], первое требует постоянной угрозы войны, потому что, как отметил господин Уолтер Липман, «есть лишь одна цель, ради которой целое общество может быть направлено сознательным, тщательно разработанным планом. Эта цель – война, другой цели нет». Поэтому, если враг не существует, его надо будет создать.

Именно это произошло в СССР и Германии после Первой мировой войны. Чтобы построить свои тоталитарные военные государства на четырех высших уроках, которым научила их война, один заставил свой народ верить, что уничтожение коммунизма – священная цель всех капиталистических держав, а другой – в то, что уничтожение Третьего рейха является целью коммунизма, иудаизма и международных финансов.

И такой страх дал возможность этим двум великим державам развиться в тоталитарные военные государства, и хотя в нынешней войне провозглашенная цель союзных держав – одна из которых на 100 % тоталитарная – это уничтожение военного государства в его формах фашизма и национал-социализма, наверняка и Соединенные Штаты, и Великобритания станут все более и более тоталитарными^[62]. Уже для того, чтобы воевать с врагом на равных условиях, стало необходимо принимать тоталитарные меры одну за другой. Также для них возникнет нужда в поддержании многих из этих мер и после войны, если еще и не добавлять другие, не только потому, что безработица вынудит их так поступить, но и, если они этого не сделают, они не смогут жить рядом (не говоря уже о соперничестве) с СССР и странами, которые это государство советизировало.

Ясно, что это заколдованный круг: мощь машины вызывает безработицу; безработица увеличивает боевую мощь; боевая мощь нуждается во враге, чтобы оправдать себя, политики создают его; и война систематически следует за этим и на данный момент решает проблему безработицы.

До тех пор пока машина правит миром и войной, эта череда событий неизбежна. Как отмечает Мамфорд, в то время как инструмент предлагает себя «к манипуляции», машина требует «автоматического действия». Это означает, если перевести на язык политики, что первый – это демократ, а второй – коммунист. В цивилизации инструментов индивидуальная мысль и мастерство играют жизненно важную роль, в машинной цивилизации эта роль отводится коллективному усилию. Как и в армии, каждая человеческая деталь должна не только соответствовать генеральному плану, но и все детали должны быть подчинены единой воле. Поэтому техническая цивилизация требует военного государства, которое, в свою очередь, требует централизованной власти. Посему такое государство является автократией и не демократией, либо, по крайней мере, не либеральным.

Моральный эффект этого явления обобщил Льюис Мамфорд следующим образом:

«Война – это высшая драма совершенно механизированного общества… Для тех, кто фактически участвует в бою, война приносит освобождение от мерзких мотивов достижения прибыли и эгоизма, которые управляют преобладающими формами делового предприятия, включая спорт; действие имеет значение высокой драмы… Смерть или увечья, причиненные телу, придают этой драме элемент трагической жертвы, наподобие той, что лежит в основе столь многих первобытных религиозных ритуалов; действие благословляется и усиливается масштабом всеобщей бойни. Для народов, которые утратили ценность культуры и больше не способны отвечать с интересом и пониманием на проявления культуры, отказ от всего процесса и поворот к грубой вере и нерациональным догмам в огромной степени подстрекается процессами войны. Если никакого врага не существует в действительности, то его необходимо создать для того, чтобы продвигать этот процесс.

Так, война прерывает скуку механизированного общества и освобождает его от мелочности и осторожности его повседневных усилий, сосредоточиваясь до высочайшей степени на механизации средств производства и противодействии мощи отчаянных жизненных взрывов. Война санкционирует наивысшее проявление примитивности; в то же время она обожествляет все механическое. В современной войне сырой примитив и заводной механизм есть одно и то же.

…До тех пор пока машина остается абсолютом, война будет представлять для этого общества сумму его ценностей и компенсаций: ибо война возвращает людей на землю, заставляет их сражаться с элементарным, спускает с цепи грубые силы их собственной природы, освобождает от обычных ограничений социальной жизни и разрешает возврат к примитиву в мыслях и ощущениях… Война, как невроз, есть деструктивное решение невыносимого напряжения и конфликта между органическими импульсами и Законом и обстоятельствами, которые удерживают человека от их удовлетворения.

…Общество, которое утратило свои жизненные ценности, имеет склонность к созданию религии Смерти и строит культ вокруг этого обожествления – религия не менее благодарна, потому что она удовлетворяет растущее число таких параноиков и садистов, которых расколотое общество воспроизводит в неизбежном порядке».

Это духовный возврат в «темные века» раннего Средневековья своеобразным способом ведет к установлению нового феодализма. Во-первых, низводя массы до состояния вассального пролетариата и, во-вторых, восхваляя стоящее над ними государство как высшего властителя с обширнейшей бюрократической властью в качестве феодалов. Представим, что это происходит сегодня, и тогда сравним это с тем, что сказал мсье П. Буассонад о средневековом феодализме – дословно: «Под эгидой защиты, которую, как он утверждал, он обеспечивает народу, класс феодалов приковывал людей к земле или к мастерской, заявлял о своем праве контролировать каждый вид деятельности, делил плоды труда по своему усмотрению и возлагал на народ ярмо капризной и тиранической власти, хотя был обязан предоставлять им минимум материальных благ».

Сегодня для того, чтобы погасить классовые различия, священная цель социализма состоит в том, чтобы создать пролетарское (рабское) сообщество путем возведения государства на позицию высшей денежной власти^[63] – создателя и ликвидатора финансовых ценностей. В этой системе вещей государство занимает место, когда-то отводившееся средневековому папству (которое устанавливало и отменяло ценности духовные) – и в результате будет установлено то, что является фактическим обожествлением денег.

В этой трансформации основным орудием является налогообложение, а его цель состоит в уравнении распределения денег так, чтобы уничтожить власть богатства. Поэтому налогообложение можно сравнить с блокадой более богатых классов и, как и в случае взаимной блокады, хотя ее диапазон беспределен, процесс его (налогообложения) снижения медленный. Этому помогает война, ибо в одно и то же время она и собирает налоги, и уравнивает их, и никогда не больше, чем сегодня, из-за радиуса действия и ударной мощи авиации.

Атакуя вражеские города и промышленные центры, самолет низводит их жителей до общего уровня бедности и нищеты, и, что значительно более важно, как я покажу далее, даже когда уничтожение наводит порядок, оно вводит в состояние интеллектуального и духовного коммунизма, которое будет сильно влиять на будущее общества.

«Город, – пишет Льюис Мамфорд, – это пункт максимальной концентрации власти и культуры сообщества… Города являются продуктом времени. Они – это холмики, в которых человеческие жизни остывали и застывали… В городе время становится видимым: города, и монументы, и дороги, более открытые, чем письменные записи, оставляют отпечаток на умах даже невежественных или безразличных людей… А благодаря разнообразию структур своего времени город частично избегает тирании одиночки… Жизнь в городе обретает характер симфонии… Вместе с самим языком она остается величайшим произведением искусства, созданным человеком».

Города – это истории, сложенные из кирпича и камня. Мы являемся тем, что сотворили из нас наши города: живущие истории, столь подсознательно сотворенные окаменевшей историей, в которую мы заключены. А затем падает бомба, и за тридцать минут результат труда тридцати поколений превращается в гору пыли.

Что это значит для истории, цивилизации, будущего, для образа жизни, который может вести западный человек, как только закончится война, и он примется перестраивать свою раковину? Это значит, что жители новых городов будут отличаться от нас, потому что их города обретут монотонный характер – и не будет больше симфонии.

Если мы представим разрушения, которые причинил западный человек, а затем задумаемся, мы сразу же увидим, что боремся за те вещи, которые дают нам наши города: свободу, демократию, парламентское правление, благосостояние и профессию. Все-таки в своем уничтожении эти самые вещи уничтожаются, и куда более уверенно, чем может это сделать любая враждебная идеология.

Например, возьмем такие города, как Берлин, Гамбург и Кельн – огромные города на 4, 2 и 1 миллион жителей. Первый возник на месте вендской деревни (Берлин образовался в начале XIII в. из слияния двух славянских поселений, расположенных по обоим берегам реки Шпре. – Ред.), второй зародился как крепость во времена Каролингов (впервые упоминается в 715 г. (то есть во времена Меровингов) как поселение саксов. В 808 г. Карл Великий (из Каролингов), покорявший саксов, построил здесь крепость. – Ред.), а третий как римская колония – отсюда и его название, – основанная здесь императором Клавдием (Кельн вырос из римского военного лагеря Колония Агриппина, основанного в I в. А императора Клавдия (р. 10 до н. э., правил в 41–54 гг.) отравила его жена Агриппина. – Ред.). Они вырастали подобно растениям. Сейчас, по большей части, им придется перестраиваться за дюжину лет (поскольку в 1945 г. они почти полностью были разрушены. – Ред.). Нет сомнений, эти города тщательно спланируют, и при этом они будут выглядеть монотонно, потому как их архитекторы будут из одного поколения и обладать одним архитектурным импульсом. Их города будут утилитарными по форме и коммунистическими по содержанию и представлять скорее человеческие ульи, ибо человек должен иметь крышу, а те, кто будут жить в них, станут пчелами, одинаково мыслящими, трудолюбивыми, но исторически бездушными.

Эти города не могут быть перестроены ни при какой бы то ни было демократической или индивидуалистической системе: они могут быть перестроены только при тирании и посредством рабского труда. Ценность демократии в том, что она никогда не спешит: она спорит в ходе работы. Но когда миллионы людей должны получить жилье, а тысячи заводов и фабрик в кратчайшее время должны быть восстановлены, восстановительные работы выходят на первый план, а слова затихают под дулом пистолета; то, что тридцать поколений делали в свое удовольствие, сейчас должно быть совершено через тяжелый труд и пот. Снова начнется строительство пирамид, и по всей Европе будет слышен свист бича.

Так, благодаря открытию воздухоплавания, изменилась вся социальная, экономическая, финансовая и политическая жизнь западного человека. Как ни странно это может выглядеть, день за днем и час за часом те самые вещи, за которые мы сражаемся, покрываются обломками и пылью, созданными теми же самыми средствами войны, которые, как мы воображали, освободят народы и обеспечат нашу собственную свободу на все времена. Таково, по всей вероятности, господствующее влияние вооружения на наш образ жизни: оно низводит нас до уровня средневекового рабства.

Как раз из этих «варварских вторжений» неуклонно обретал формы новый феодализм. А так как пролетариат, будь то средневековый или современный, аграрный или индустриальный, не способен править сам, то власть над ним неизбежно переходит в руки манипуляторов, обладающих психологическими и физическими силами. Как только эти манипуляторы почувствуют себя защищенными, непобедимыми рыцарями в доспехах, завтра будет казаться, что им необходимо обезопаситься с помощью непобедимых бронированных машин, перед лицом которых народные восстания будут бессильны. Если это так, то через 500 лет броня опять станет центральным фактом в социальной системе.

Это продвижение к автократии заметно не только внутри наций, но и внутри сообщества наций. Еще в 1776 г. Адам Смит отмечал, что «в древние времена зажиточные цивилизованные (мягкие) народы испытывали трудность в защите от бедных и варварских народов (грубые). В наше время беднякам и варварам трудно защититься от зажиточных и цивилизованных». Сегодня эта истина остается в силе, если понятия «мягкие» и «грубые» заменить на «технические» и «нетехнические». На этот вопрос Куинси Райт замечает: «Нации, искусные в современном военном деле, имеют подавляющее преимущество над теми, кто не так искусен». Это преимущество уже обезоружило такие малые нации, как Голландия, Дания и Бельгия, и, со временем, должно неизбежно привести к их поглощению более крупными державами. Мы уже видим, что это происходит в Восточной Европе. Польша, страны Балтии и Балкан, – каждая, – испытывают слишком большую нужду в материальных ресурсах, чтобы вести механизированную войну; поэтому они поглощаются СССР не только для того, чтобы прибавить силы Советам, но и чтобы лишить Европу как целое силы вести войну против Советов. Таким образом, происходит так, что остается не так уж много безопасных границ, которые великие державы сейчас пытаются установить в качестве постоянно растущих источников вооружения – рудников, нефтяных скважин, угольных шахт и т. д. И в этом, конечно, истинное значение слова lebensraum (жизненное пространство. – Пер.).

По этому вопросу господин Эли Калбертсон написал следующее: «Суть современных боевых машин и то огромное требуемое их количество таковы, что индустриальные гигантские государства нуждаются в ресурсах континентов, чтобы вести победоносную войну. Впервые в истории сражение за добычу стало сражением за оружие. С незапамятных времен люди воевали с людьми, а оружие было всего лишь дополняющим элементом; в этой и в будущей войнах машины воюют против машин, а люди всего лишь дополняющий элемент. Огромные механизированные соединения рабочих и солдат работают и воюют под руководством своих лидеров за то, чтобы произвести и использовать еще больше орудий уничтожения, которые пожирают их богатство. Стратегия войны и стратегия экономики и политики будет строиться вокруг центрального математического факта, что победит больший вес организованного металла и химических веществ. До тех пор пока не будет создано что-то столь же революционное для разделения боевых машин, даже эта война может стать всего лишь каким-то инцидентом в непрерывной борьбе за монополию над тяжелым оружием. Победитель должен в конце концов стать властелином мира».

Большая доля истины заключена в этом заявлении; и все-таки необходимо помнить, что, когда мы рассматривали рост феодализма в главе 3, мы заметили во многом то же самое. Тогда доспехи сражались с доспехами, а невооруженные люди играли роль пешек; многие из набегов викингов устраивались ради охоты за доспехами, а Карл Великий неоднократно запрещал поездки в доспехах, чтобы сохранить доспехи в пределах границ своего королевства (с 800 г. – империи). Потом господствующим импульсом стал период войн, известный под именем Крестовых походов – высшего поступка религиозной мысли между 1095 и 1204 гг. (когда крестоносцы, взяв и разграбив Константинополь, себя опозорили. – Ред.). Сейчас этот порядок привел к периоду экономических крестовых походов, который наверняка может затянуться, если представить, что «1914» соответствует «1095».

Рассматривая эту мрачную ситуацию, мы замечаем два явно выделяющихся момента. Первый – это то, что в прежние времена, когда простоту воинской организации можно было сравнить с ремесленным периодом в индустрии, изобретение нового и мощного оружия часто вело к решающим результатам. Второе – сегодня, когда военное искусство все более и более зависит от машин, решающий эффект таких изобретений становится все более и более ограниченным.

При уяснении этого факта все еще можно сказать, что во Второй мировой войне только что созданные средства радиолокации оказали решающее влияние на успех действий противовоздушной обороны Великобритании. И все же позже такое новое оружие, как самолет-снаряд «Фау-1» (а затем баллистическая ракета «Фау-2»), несмотря на эффективный радиус действия, не оказало практически никакого серьезного воздействия, потому что немцам не хватило времени, чтобы создать законченное высокоорганизованное машинное оружие. Так что само по себе оно осталось еще одним метательным снарядом.

Отсюда следует вывод, что для того, чтобы достичь максимальной пользы, изобретения должны вызываться проблемами войны не тогда, когда они возникают, а когда их предвидят. Другими словами, путем длительных размышлений, а не так, как это бывало обычно, – через внезапное озарение. Хотя это не означает, что такие вспышки интуиции, как зрительное представление использования пороха в качестве движителя метательного снаряда или гремучей ртути как капсюльного детонатора, утратили свою ценность, это предполагает, что их оплодотворили скорее проблемы войны, чем какое-то внезапное озарение.

Выходит, что поскольку всякая крупная военная проблема может быть быстрее и экономичнее решена с помощью инструмента, созданного специально для ее решения, то близится день появления армий общего назначения. Такие организации статичны и, следовательно, консервативны и в прогрессивный научный век, как правило, полностью устаревают к тому времени, когда в них наибольшая нужда. Это мастера на все руки, и в то же время мастера, ничего не умеющие, и их приводят в ужас новинки, потому что эти новинки нарушают их инерцию.

Чтобы создать армию специального назначения, прежде всего нужен новый тип Генерального штаба – органа, который, подобно менеджменту любого крупного бизнеса, не только озабочен производственно-коммерческой деятельностью (содержанием армии) и дисциплиной, но и, главным образом, сервисом, и, чтобы обслуживать ее, он обязан удерживать на современном уровне все свои департаменты. Отдельное подразделение такого Генерального штаба должно заняться решением каждой специальной проблемы, постоянно пересматривая ее в свете научного и индустриального прогресса, и, поскольку такой штаб постоянно общается с изобретателями, он должен формулировать технические характеристики оружия и других средств, которые он хотел бы получить от последних.

Если бы такие аналитические мозги имелись в Великобритании в 1919 г., то формировавшаяся в то время в зачаточном виде механизированная армия не была бы ликвидирована, и есть вероятность, что весь ход будущей войны мог бы измениться. Если бы Германия перед последней войной обладала таким органом, было бы видно, что в основе завоеваний в Европе была не сухопутная, а морская проблема, потому что завоевание никогда не может быть полным до тех пор, пока не будет успешно форсирован Ла-Манш. Поэтому вступать в войну до того, как изобретен инструмент для этого штурма Ла-Манша, было равносильно русской рулетке. А так как этот инструмент не был изобретен, Англия осталась незавоеванной, да еще в результате каждая континентальная страна, которую Германия оккупировала, стала для той помехой вместо того, чтобы стать приобретением. (Германия увеличила свой промышленный и сырьевой потенциал и создала «подушку безопасности», позволявшую еще долго сражаться, хотя шансы на конечный успех с 1943 г. быстро падали. – Ред.)

И опять, если бы у Германии был Генеральный штаб, который я имею в виду – технический и тактический орган, – разве он не увидел бы сразу же, что в такой огромной стране, как Россия с ее бездорожьем, самой главной проблемой становится снабжение и что без учета этого фактора чем больше танковых войск немцы введут на театр боевых действий, тем больше они будут привязаны к дорогам?

В этих трех случаях, а к ним можно добавить и другие, ключ к изобретательности лежит в радиусе действия, где царит главное оружие, а самый эффективный радиус – у самолета и у танка.

На суше этот диапазон завоеван танком, а на море – самолетом. Главная цель танка – занять территорию, а самолета над морем – ликвидировать корабль неприятеля или вынудить его капитулировать. В то время как военный корабль – это бронированная машина, с которой запускаются снаряды, будь то орудийные снаряды, торпеды или ракеты, а самолеты, запускаемые с его палубы, являются всего лишь удлинением его дистанции боя, танк – это бронированная машина, которая своим перемещением в совокупности с огневой мощью сокращает врагу его боевое пространство до тех пор, пока его (пространства) окажется недостаточным, чтобы за него сражаться.

В течение всей войны руководящим принципом была интеграция боевой мощи не только родов войск, но и сопутствующих военных служб. Так, на суше наибольший эффект достигался только тогда, когда воздушная мощь сочеталась с наземной.

Также и на море никакой флот не может считаться боевым инструментом до тех пор, пока он не объединит свои силы с авиацией. Сейчас уже недостаточно простого сотрудничества, поэтому интеграция стала не только ключом к бою, но также и организации и, следовательно, изобретения – изобретения организации в виде обширных машинных инструментов или оружия.

В свою очередь, эта организация для своего поддержания требует широко развитой индустрии. Отрасли промышленности должны планироваться и создаваться для войны, а не просто переводиться на выпуск военной продукции после начала военных действий, потому что неуклонно растущий радиус действия авиации и реактивных снарядов дальнего действия не позволяет провести мобилизацию. Подобное четко было видно на примере японского нападения на Пёрл-Хар-бор, которое наверняка станет классическим образцом объявления будущей войны. Как пожарные команды, воинские части должны постоянно находиться в состоянии готовности, как и рыцари в Средние века, и будет достаточно сигнала трубы, чтобы построить их в боевые порядки. Кстати, в те века упоминаемые отрасли промышленности были представлены оружейными мастерами – самыми искусными специалистами того периода.

В то время как в христианском мире идеалом был нескончаемый духовный конфликт, в военном мире реальность представляла собой нескончаемый физический конфликт – возврат не столько к варварству, сколько к анимализму в самой грубейшей дарвиновской форме. В первом мы видим духовную автократию, моральное ограничение и создание многочисленных инструментов духовной пропаганды. А в другом – военную автократию, военное ограничение и также создание многих инструментов милитаристской пропаганды.

Как старый феодализм создал почву для небольших городков, замков и опоясанных стенами городов для защиты христианства от внезапных вторжений варваров, так уже в новом феодализме мы видим внедрение глубоких бомбоубежищ и размещение под землей целых заводов с целью защиты от воздушных варваров. Так, по мере продвижения вперед военного царства мы сможем еще увидеть дублирование целых больших городов и индустриальных центров: наземные здания, представляющие собой мирные сооружения, и подземные, военные структуры, где, наподобие землеройных животных – крыс и кроликов, их обитатели могут быстро обрести безопасность, а работа может продолжаться без перерыва.

Вполне логичен вопрос: будут ли мужчины и женщины терпеть такие ограничения своих свобод и комфорта? Я думаю, что ответ будет таков, что они будут поддерживать все, пока не проявятся их животные инстинкты. Доказательство этому можно найти во всех тоталитарных государствах, а также и во всех нетоталитарных, которые для борьбы с диктатурой сами избрали тоталитарные методы и, прежде всего, тоталитарную пропаганду.

Человек – это то, что он думает, а в автократии он думает то, что его правительство решает, о чем ему следовало бы думать. Поэтому пропаганда – это главное «оружие» нового феодализма, и как это было в старину, так и сегодня это всеуничтожающее оружие. Так же как боевые машины приводятся в движение нефтью, так и воля человека вступить в войну приводится в движение ложью. Понятие «истина делает тебя свободным» в наше время извращено и читается: «Ложь заставит тебя воевать». Как когда-то сказал Георг Брандес (1842–1927, датский литературный критик, представитель позитивистской эстетики. – Ред.): «Война означает убийство истины», и, как писал Дж. С. Вирек (1884–1962, немецко-американский (родился в Германии) поэт и писатель. – Ред.), «цель пропаганды в военное время – заставить людей прийти в бешенство», и «без ненависти не может быть пропаганды. Дайте мне что-нибудь, что я мог бы ненавидеть, и я с гарантией организую мощную пропагандистскую кампанию повсюду в течение двадцати четырех часов». Пропаганда – это ядовитый газ души, ибо правильно сказал господин Калбертсон: «…воля масс делится далеко нацеленными искажениями, а массовый разум испорчен знаниями хуже, чем невежеством, потому что это фальшь. В тоталитарных странах миллионы маршируют к бесславной смерти в гипнотической экзальтации».

Совпадение ли это или нет, тем не менее это факт, что снижающийся уровень морали стабильно идет в ногу с ростом вооружений. Сейчас международные договоры – всего лишь клочок бумаги; цели войны – флюгеры, меняющиеся с каждым новым политическим бризом; слова клятвы – подслащенная ложь; отношения между союзниками – завуалированный обман, а обязательства по отношению к нейтральным странам – инструменты предательства. Союзники переходят в противоположный лагерь, враги становятся друзьями, друзья превращаются во врагов, а лидеры соперничающих стран бранят друг друга, как базарные бабы, до тех пор, пока война не прекратит этот завывающий пандемониум (место сборища злых духов, царство сатаны – гр.), в котором любой вид зверств воспринимается с ликованием, если совершен против врага, и осыпается проклятиями, если совершен последним. Было бы несправедливо приводить примеры, ибо все воюющие стороны, в большей или меньшей степени, в них замешаны. И все же примечательней всего не всеобщность этих варварских деяний, а всеобщее злорадство по их поводу, что показывает, до какой степени деградации скатилось человечество. Из десятков примеров, наводнивших печать, я приведу один как типичный для господствующего сатанизма: «Ахен – самый крупный германский город, находящийся в наших руках. Зрелище его – самое радующее глаз за последние годы. Город, насчитывавший около 170 тысяч жителей… в нем остался единственный дом, пригодный для жилья. Никогда не видел подобных разрушений… 10 тысяч (жителей) прячутся, как крысы, в пещерах среди развалин… лишь один воздушный налет унес жизни 3 тысяч человек… И приятно думать, что то, что случилось в Ахене, продолжает происходить почти в каждом немецком городе…»

Это было опубликовано накануне Рождества (в декабре 1944 г.)! Единственные строки, сравнимые по жестокости, которые я смог припомнить, были у Байрона:

Война, переставая быть битвой между жизненными ценностями, становится слепой, разрушительной, смертельной силой, подобной землетрясению, вулканическому извержению или тайфуну. Сейчас нападению подвергаются целые народы, стираются с лица земли, порабощаются или перегоняются из одной страны в другую, как скот. Как говорит Куинси Райт, «вся жизнь вражеского государства становится объектом атак. Современная доктрина завоевания даже простирается до уничтожения этого населения и его имущественных прав для того, чтобы очистить пространство, которое оно занимало, для нового заселения». И дело доходит до того, что мы наталкиваемся на таких писателей, как, например, скончавшийся Морли Робертс, англичанин, отстаивавший идею полного уничтожения врага: «Но если немцы опять придут в себя, – писал он в 1941 г., – необходимо помнить, что поголовная резня всего населения оправданна, если никакие другие средства не могут обезопасить неагрессивную страну или народ».

Если бы немцы были единственным народом, который когда-либо начинал войну, или единственной агрессивной нацией в мире, в этом предположении есть какой-то смысл. Ясно, что это не так, поэтому логически следует, что для того, чтобы установить мир на таких условиях, каждая сменяющаяся нация-агрессор, действительная или подозреваемая, подлежит уничтожению, и так до тех пор, пока в мире не останется только одна нация – ящер-монстр, весь из металла и безмозглый, который вымрет из-за собственной тупости.

Эта тотальная механизация ради уничтожения (война), а не ради строительства (мир), ради зла, а не ради блага, ради смерти, а не ради жизни – все это нечто совершенно новое в западной цивилизации. Даже во время ужасной Тридцатилетней войны (1618–1648) не было ничего близкого к этому. И тем не менее это дитя человеческого разума – и потому, что наука пронизывает все, и потому, что все, включая душу человека, сейчас растянуто и обрублено со всех сторон, чтобы уместиться в прокрустово ложе технологии; войны, когда-то бывшие конфликтами между нациями, уже перестали быть таковыми, вместо этого они превратились в сражения внутри самой цивилизации. Не многие четко знают, за что они борются, и в этом неведении народы рвут друг друга на части, как животные во время гона.

И все-таки все поголовно борются с всеобщей болезнью: это механизация жизни, слепое господство машины над человеком.

Пока не будет поколеблено это господство, а машины и все, что они порождают политически, экономически, социально и финансово, не перестанут быть хозяевами человека, а станут его слугами, война будет оставаться константой в нашей цивилизации. Как давным-давно восклицал Уильям Блейк, «упадочное воображение отвергалось, нациями правила война».

Породить и построить для того, чтобы убивать и разрушать, – это безумие. И чем мощнее становится военная машина, тем больше уверенности, что война принесет значительно больше потерь, чем завоеваний, причем не только побежденным, но и победителям. Это неоспоримый факт, который открыла Вторая мировая война всем, кто еще сохранил разум. Истина такова: «Если институты и деятельность цивилизации не находят между собой взаимной поддержки, а вместо этого уничтожают друг друга, эта цивилизация в опасности. Признаки распада в современной цивилизации налицо. Серьезные противоречия необходимо разрешать на более высокой диалектике, если надо избежать более частых и более разрушительных войн. Можно ли эту огромную и многогранную цивилизацию уложить как единое целое в умах людей, чтобы они эти ценности могли постичь и принять, что и обогатит цивилизацию, и станет результатом применения самых лучших технологий, которые когда-либо выработала эта цивилизация? Могут ли спонтанные желания и поведение людей, вытекающие из прошлого, быть настроены на технологии и потребности общества настоящего и общества буду щего?»

Такова была проблема, с которой столкнулась ранняя христианская церковь: как совместить то, что осталось от римской культуры, с «техникой и методами» варварства. Перед такой же проблемой стояла Западная Европа после Тридцатилетней войны 1618–1648 гг.: как совместить то, что осталось от средневековой культуры, с «техникой» рационализма. В первом случае пытались решить проблему, облагораживая варварский героизм и превращая воинов в солдат церкви. Во втором пытались разрешить проблему, считая всех солдат головорезами и негодяями и воспитывая эти отбросы общества в штрафных колониях, именуемых полками. И не думая исключать войну из практики жизни общества, и в том и другом исторических периодах мечтали ограничить приносимое ею опустошение, но только наши прародители в XVII и XVIII вв. подошли ближе всего к решению этой проблемы.

Можем ли мы соперничать с ними? Сомневаюсь, потому что условия, в которых мы сейчас находимся, совершенно другие.

В XVIII в. нации были самодостаточны в том, что касается потребностей жизни; поэтому международная торговля была пренебрежимо скромной и борьба за сырье и рынки сбыта товаров незначительной. Во-вторых, правящий класс каждой страны состоял из благородных людей, которые, несмотря на многочисленные промахи, придерживались кодекса чести как в мирное, так и в военное время. В-третьих, развитие вооружений было местным, а армии ограниченны в размерах; отсюда успех в войне больше зависел от искусства в руководстве войсками, чем от силы оружия, а так как исход битвы больше зависел от маневра, чем от боестолкновения, причиненный ущерб был, соответственно, невелик. В-четвертых, массы народа были исключены из войны и защищены от ее опустошения правилами и договорами, так что военный психоз удерживался в рамках.

Все эти условия были изменены Великой французской и индустриальной революциями. Буржуазия стала выдвигаться на все более передовые позиции, внося в политику и в войну стремление высказаться и сводя с ума массы с помощью своих газет, которые начали принимать форму нынешней пропаганды, начиная с газеты Марата «Друг народа». Оружие приумножалось, воинская повинность в огромной степени стимулировала его производство. Правящий класс был ликвидирован или объявлен вне закона и заменен политически мыслящими выскочками, которые, не имея ни положения, ни ранга и часто являясь небогатыми людьми, имели все для того, чтобы добиться благ, обратив в свою пользу разворачивающиеся события. Наконец, с приходом энергии пара экономический фундамент автократической цивилизации начал трещать по швам и рушиться.

Тем не менее XIX столетие в истории Европы стало самым мирным со времен Антонинов (римские императоры из династии Антонинов (96—192): Нерва (96–98), Траян (98—117), Адриан (117–138), Антонин Пий (138–161) и Марк Аврелий (161–180), соправителями которого были Луций Вер (161–169) и сын Коммод (176–180), после смерти Марка Аврелия правивший самостоятельно (180–192). – Ред.). Между 1815 и 1914 гг. ни одна война, соразмерная по размаху Войне за испанское наследство, Семилетней войне и революционным и Наполеоновским войнам, не потревожила мир на земном шаре. Все войны были локальными, и основной причиной этому было установление Pax Britannica (мира по-британски). Это означало, что так как Британия правила океанами и морями, то одной своей морской мощью она могла ограничить любой европейский конфликт и тем самым не дать ему вырасти до размеров мирового. (Некоторое преувеличение автора. До Крымской войны 1853–1856 гг. действительной мощью, способной ограничить любой европейский конфликт, обладала Россия, что и вызвало Крымскую войну против нее Англии, Франции, Турции и Сардинского королевства – эта война была «скрытой» мировой. И только после Парижского мира, зафиксировавшего победу союзников (весьма неполную и неоднозначную – планам Англии по отторжению у России Кавказа и других земель не было суждено сбыться), на континенте вырастала новая сила, Германия Бисмарка, и Британии оставалось только интриговать (натравливая Японию на Россию, играя в Европе и Африке). – Ред.)

Невзирая на сказанное, этот век характеризовался непрерывным ростом военной мощи, в большой степени благодаря быстрому развитию вооружений, и морская империя не могла надежно и безопасно встроиться в эпоху гигантских армий. Состоя преимущественно из морских коммуникаций, которые, в отличие от сухопутных коммуникаций, необитаемы, морская империя – это главным образом торговое, а не воинское сообщество, а народу ее, следовательно, милитаризм не присущ (типично англосаксонское утверждение. – Ред.).

Внушительная мощь, на которой был построен Pax Britannica, была основана на энергии пара и оставалась практически неоспоримой до наступления Века нефти. В значительно большей степени, чем пар, нефть благоприятствует росту армий, потому что при полном ее использовании, как это происходит сегодня, она служит для наземного транспорта тем, чем пар является для морского судоходства: она позволяет перебросить сухопутные войска в любом направлении по равнине, в то время как железные дороги позволяют движение только по колее. Кроме того, хотя и обладая огромными резервами угля, Великобритания не имеет больших природных источников нефти. И опять же, самолет – лучшая в своем роде боевая машина, приводимая в движение нефтью, – это господствующее оружие на море, и, хотя в океане самолет все же нуждается в корабле, с которого может действовать, так как это увеличивает его радиус действия, все больше и больше самолетов будут действовать с сухопутных баз. Воздушная мощь уже господствует над малыми морями, и именно здесь основы британской морской мощи, и куда больше, чем на владычестве над океанами, потому что ключи к ним следует искать в проливах, каналах и малых морях. (Во времена выхода в свет данной книги Великобритания контролировала Гибралтар (выход из Средиземного моря, эта база и сейчас существует), Суэцкий канал (а между ним и Гибралтаром базы на Мальте и Кипре), Аден (выход из Красного моря), Сингапур и Гонконг. Однако уже тогда Британия превратилась в клиента США. А чего стоила «британская морская мощь» на Дальнем Востоке, показала Япония в 1941–1942 гг. – Ред.)

Упадок британской морской мощи внес беспорядок в мир на планете, как в свое время упадок римской сухопутной мощи расстроил мир в латинском мире. Это ослабление началось с наступлением нынешнего века, когда Германия по глупости вступила в спор с Британией за владычество над морями. Если бы Вильгельм II воздержался от этого, была вероятность, что Великобритания не объявила бы войну Германии в 1914 г. и что, несмотря на Россию, Франко-германская война опять была бы локализована, как это произошло в 1870–1871 гг. (И снова автор или не понимает, или просто дезинформирует читателя. В 1914 г. ставки были очень велики. Германия хотела победить сразу на двух фронтах. Сначала быстро разгромить Францию (сдерживая с помощью Австро-Венгрии Россию на Восточном фронте) и заполучить французские колонии (не считая контрибуции, как в 1871 г.). Затем перебросить силы на Восточный фронт и сокрушить Россию, где германская нация получила бы жизненное пространство (по планам Вильгельма II – по линии Онежское озеро – Валдайская возвышенность— Волга). – Ред.)

Сейчас, когда Pax Britannica больше не существует, проблема будущего состоит в том, может ли какой-либо другой инструмент занять его место. Несмотря на гипотетические лиги наций и всемирные пакты безопасности, мне кажется, есть только две возможности: либо Pax Sovietica, либо Pax Americana. Что из них наиболее вероятно? Ответ в большой степени зависит от вооружений, ибо они – последний арбитр в Веке власти.

Со времен Дария I и Ксеркса фундаментальная проблема власти в Старом Свете заключалась в борьбе между Европой и Азией. Географически Европа – всего лишь выступ Азии; этнографически – варочный котел возмужавших и сварливых народов. Как правило, Европа воюет сама с собой. Тем не менее до начала нынешней войны в то время, как Азия угрожала существованию Европы как части света, ее турбулентные народы откладывали в сторону свои ссоры и отправлялись в поход против азиатских агрессоров.

До 1917 г. Россия являлась в основном западной державой с империей в Азии – «псевдоморфоза», как это называл Шпенглер. С 1917 г. она становилась все отчетливее азиатской – то есть восточной державой. Большевизм (не путать с Марксовым коммунизмом – проблемой бухгалтеров-кассиров) – это азиатский культ, возникший из степей Азии. Он глубоко антизападный по направленности^[66]; но тем не менее в 1941 г. две величайшие морские державы Запада – Великобритания и Соединенные Штаты, оказывая полную поддержку СССР – хотя в то время они могли смутно об этом догадываться, – открыли ворота Восточной Европы русским ордам. Более зловещего события в Европе не происходило с 24 августа 410 г., когда чья-то неизвестная рука растворила Саларийские ворота и впустила Алариха и его орды в Вечный город – «Adest Alaricus: trepidam Romam obsidet, turbat, irrumpit».

В Тильзите в 1807 г. Наполеон воскликнул: «Через сто лет Европа станет республиканской или казачьей!»^[67] Хоть и с ошибкой во времени, но похоже, что его предсказание скоро исполнится и что Европа снова станет не более чем азиатским выступом, какой она была, когда из степей пришли непобедимые арийцы на коне и с мечом.

Если такое произойдет, Советская империя будет простираться от Тихого океана до Атлантики и от мыса Челюскин до мыса Доброй Надежды. Вряд ли такой конгломерат долго просуществует, ибо империи, как и их творцы, смертны^[68]. И все-таки, пока она будет существовать, что будет означать этот колосс для Соединенных Штатов? Это означает, что три четверти военного потенциала в мире будет находиться в советских руках, нефтяная мощь благоприятствует наземной мощи больше морской, а самое короткое расстояние между СССР и США (Берингов пролив) чуть больше, чем две ширины Ла-Манша в самом узком месте!

Возможен ли в этих обстоятельствах мир? Хотя никто не может ответить на этот вопрос, Сталин заявил утвердительно, цитируя Ленина: «Мы живем не просто в государстве, но в системе государств, и это немыслимо, чтобы Советская Республика продолжала бесконечно существовать бок о бок с империалистическими государствами. В конечном итоге должны победить либо мы, либо они. В зависимости от этого неизбежно должны происходить жестокие схватки между Советской Республикой и буржуазными государствами».

Считая, что Сталин прав, «империей владеет тот, кто владеет нефтью». Поэтому, пока не будет открыт новый главный движитель, нефть^[69] более, чем все другие компоненты военного потенциала, будет решать, то ли Pax Sovietica, то ли Pax Americana даст мир планете на еще один короткий период времени.

Глава 7 Век атомной энергии

В статье «Атомная энергия» профессор Ф.В. Астон писал: «В стакане воды заключена энергия достаточная, чтобы „Мавритания“ (известный трансатлантический лайнер. – Ред.) могла на полных парах пересечь Атлантику и вернуться назад… если лишь десять процентов водорода, содержащегося в солнце, трансформировать в гелий, высвободится столько энергии, которой будет достаточно, чтобы поддерживать нынешнее излучение в течение тысячи миллионов лет… Сколько пройдет времени, пока человек сможет высвобождать эту энергию и управлять ею, и на какие цели он употребит такой огромный потенциал – это темы для философских размышлений… Может быть, высшая форма жизни на нашей планете когда-нибудь откроет высшую материальную мощь или катастрофическое уничтожение в том же самом океане, в котором, как нам говорят, первоначально развились самые низшие формы жизни».

В этом утверждении есть один пункт, который вызывает у меня вопрос. Дело в том, что профессору Астону должно было быть очевидным, как это было с Роджером Бэконом в случае с оружейным порохом, на какие цели применит человек атомную энергию, как только завладеет секретом ее высвобождения. Это должно было быть ему совершенно ясно, ибо с того дня, когда Леонардо да Винчи изгнал из своего мозга мысль о конструировании подводной лодки, потому что догадался, в каких целях будет использоваться это судно, почти всякое великое научное открытие обращалось либо на извлечение прибылей, либо использовалось в военных целях, а извлечение прибылей – питательная почва для войны, потому что само по себе – в известной степени война в процессе развития.

Во Вторую мировую войну, как и в Первую^[70], но в более широких масштабах, ученые были рекрутированы на войну, и они так старательно предоставляли свои знания на службу разрушению и смерти, что как инструменты войны они со своими лабораториями быстро оттеснили генералов и их армии. Этот факт был отмечен профессором Г.Г. Дейлом, президентом Королевского общества, через два дня после того, как была сброшена первая атомная бомба. В газете The Times он писал: «В любом случае разве не очевидно, что на заключительных этапах этой войны научное открытие и изобретение становятся жизненно важными бойцами? Наука, этот вынужденный новобранец^[71], становится прямым исполнителем беспредельного опустошения в огромном радиусе, нуждаясь в минимуме военной техники или персонала – свидетельства тому – немецкие „Фау“, а теперь – атомная бомба».

Это поразительно верно, когда задумаешься о втором из этих видов оружия с точки зрения научного производства и военного применения.

Ее проектирование и производство потребовали привлечения сотен ведущих ученых и опытных специалистов, а также 125 тысяч рабочих. На эту «величайшую научную авантюру в истории» было затрачено 2 миллиарда долларов, а созданная бомба «Гранд Слам» обладала мощностью свыше 20 тысяч т ТНТ (тринитротолуола) и взрывной мощью в 2 тысячи раз больше, чем британская бомба «Гранд слам» (22 тысячи фунтов, около 10 т), в свое время считавшаяся крупнейшей из всех, когда-либо применявшихся в истории. Нам было сказано: «Теоретически, при условии ее изготовления в достаточном количестве, атомная бомба умножила разрушающую мощь американского бомбардировочного флота примерно в 3 тысячи раз. Оснащенный новым оружием, флот из 800 „Суперкрепостей“ (В-29) вроде тех, что недавно бомбили Японию, будет иметь взрывную мощь 2 миллиона 500 тысяч таких самолетов, несущих обычные бомбы с ТНТ».

В сравнении со всем этим военное применение воистину тривиально. Один самолет В-29 (Б-29) с экипажем из одиннадцати человек вылетел 5 августа, и, находясь на высоте около 20 тысяч футов (неверно – ок. 10 тыс. м. – Ред.) над городом Хиросима, один из его членов – бомбардир, – переведя рычаг, высвободил бомбу, снабженную парашютом; после этого самолет поспешил уйти за пределы зоны воздействия предстоящего взрыва. Далее мы читаем: «То, что было городом, занятым своими делами в четверть десятого солнечным утром, стало горой наполненного пылью дыма, черного у основания и поднимающегося вверх белым грибом высотой 40 тысяч футов». Потом 9 августа то же самое представление было повторено над Нагасаки.

В первой из этих операций полностью были разрушены 4,1 квадратной мили (10,6 кв. км, по другим данным, 12 кв. км. – Ред.) из почти 7 квадратных миль застроенной территории; 160 тысяч человек было убито и ранено, а 200 тысяч остались без крова. А во втором случае было убито и ранено 120 тысяч человек, но, как добавляет отчет, «многие тела остались неучтенными, оставаясь под развалинами зданий». Поэтому можно полагать, что было убито и ранено не менее 300 тысяч человек двумя сброшенными бомбами, а нападающий не имел абсолютно никаких потерь. (Количество погибших в Хиросиме непосредственно при взрыве составило 70–90 тыс.; к концу 1945 г., с учетом последствий, общее число погибших составило 90—166 тыс. В Нагасаки количество погибших к концу 1945 г. составило 60–80 тыс. – Ред.) Иными словами, такие же разрушительные по количеству жизней акции, как битва на Сомме в 1916 г. и битва при Ипре в 1917 г., были осуществлены и выиграны не за месяцы, а за секунды. Битвы, выигранные группами людей, для которых стратегия, тактика или какой-либо вид боя не значили совершенно ничего. И следует помнить, что это лишь начало истории ведения атомной войны, ибо было сказано, что атомную бомбу можно в итоге сделать «в тысячу раз более мощной и что если бы можно было преобразовать в энергию лишь несколько процентов атомной массы, то человечество сможет по желанию совершить самоубийство». (Действительно, самая мощная термоядерная бомба, сброшенная на полигоне на Новой Земле в 1961 г., имела мощность в 57 мегатонн тринитротолуола, что в 4560 раз больше мощности атомной бомбы «Малыш» (12,5 мегатонны, согласно Книге рекордов Гиннесса), сброшенной на Хиросиму. – Ред.)

Исключая на момент эту мрачную возможность, я хотел бы задаться вопросом: насколько мощь этого нового оружия подтверждает или опровергает то, что я уже написал?

1. Совершенно очевидно, оно поддерживает мое утверждение, что «инструменты или оружие, если бы только можно было найти правильные из них, формируют 99 % победы… Стратегия, командование, руководство, мужество, дисциплина, снабжение, организация и все моральные и физические параферналии войны – это ничто по сравнению с высшим превосходством оружия… в лучшем случае на них падает 1 %, отчего все становится возможным». (Здесь автор не совсем прав. – Ред.)

2. Хотя это не противоречит тому, что я называл «законом военной эволюции» – а именно то, что «цивилизация – это окружающая среда и, следовательно, армии должны приспосабливаться к ее меняющимся фазам, чтобы оставаться пригодными для войны», оно переворачивает этот закон, делая войну окружающей средой, к которой цивилизация, чтобы выжить, обязана приспособиться. Таким образом происходит возврат к условиям, господствовавшим во времена викингов.

3. Этот факт как поддерживает, так и противоречит моему заявлению о том, что в современной войне «качество бьет количество, а не просто большее количество бьет меньшее»: a) это лишает войну пролетарского характера, делая абсурдом идеологию «нации под ружьем» или «нации в арсенале», потому что в атомных сражениях количество людской боевой силы сводится до неуменьшаемого минимума; б) ее ударная мощь настолько велика, что скорее количество, чем качество оружейной мощи в заданное время вероятней достигнет уничтожения противника. Это, похоже, станет абсолютом, как только бомба станет ракетой с атомным зарядом, ибо тогда в любом случае солдат покинет сцену состязания и превратится в испуганного созерцателя войны, ведущейся между бесстрашными роботами. Как я писал в главе 4, «с открытием оружейного пороха… мы переходим в технологическую эпоху войны, скрытый импульс которой состоит в исключении человеческого элемента как физически, так и морально, оставляя один интеллект». Сегодня самой высшей практической формой интеллекта является научная мысль, и с этого момента ее единственная цель – выяснить, как можно противостоять атомной бомбе.

4. Это напрямую ведет к вопросу постоянного тактического фактора: откроет ли наука средство его нейтрализации? До сих пор в истории вооружений каждое новое оружие в конце концов укрощалось. И это не обязательно было какое-то более разрушительное оружие, и иногда это было вообще не оружие. Так, в 1494 г. немногие итальянцы, если такие были вообще, могли найти ответ артиллерии французского короля Карла VIII, но через пятнадцать лет с начала применения этих орудий их высмеяла новая оборонительная система. Этому можно противопоставить другой пример: начиная с 1519 г. рухнули империи ацтеков и инков – перед испанскими аркебузами и артиллерией, потому что они не смогли найти противоядия от этого оружия. (Количество огнестрельного оружия у Кортеса и, особенно, у Писарро было ничтожным. Сработали совершенно другие факторы, но прежде всего качества испанцев как солдат. То, что они сделали в конце XV – в XVIII в., еще ждет правдивого (для широкой публики) описания, как и подвиги испанских и португальских мореплавателей, а также русских землепроходцев и завоевателей Сибири. – Ред.) Тем не менее, даже если бы постоянный тактический фактор развивался своим ходом – что еще необходимо доказать, – то есть если бы он превратил войну в политический инструмент (тема, к которой я вернусь позднее) вместо того, чтобы рассматривать ее как чисто разрушительный катастрофический инструмент, он мог бы в конце концов отказаться от такого деструктивного оружия, ведь, например, готы, вандалы, лангобарды и турки-сельджуки в итоге обнаружили, что наслаждаться своими завоеваниями более выгодно, чем опустошать и сокрушать вражеские страны на примитивных условиях, подобных Потсдамским соглашениям.

Хотя такая перемена была бы разумной, до тех пор, пока племенные инстинкты массы свободно господствуют как во время мира, так и в период войны, мало надежды на то, что она обретет нужную форму. Никогда со времени появления огнестрельного оружия, которое запустило процесс превращения войны в пролетарскую, мораль не падала до таких глубин деградации, как в последней мировой войне. Если бы это катастрофическое падение закончилось вместе с самой войной, то была бы какая-то надежда на благоразумие; но дело обстоит совсем не так, потому что то, что может справедливо быть названо стратегией бесполезности, было перенесено в мирное время в особенно отвратительной манере в виде суда над так называемыми военными преступниками.

Хотя во всех войнах жестокости были в изобилии, а после некоторых, особенно Религиозных войн, следовала резня и расправа, ни одна, насколько я знаю, не заканчивалась поголовными проскрипциями вражеского правительства, государственных деятелей неприятельской страны, чиновников, офицеров полиции, банкиров, ученых, промышленных магнатов и генералов за фактические и приписываемые преступления, совершенные во время войны и даже до нее. Если бы целью было правосудие, тогда оно отправлялось бы беспристрастно, что в отношении Германии и Японии осуществлялось совсем по-другому, поскольку с самого начала охоты на ведьм было обусловлено, что только враг подпадает под действие ответственности за преступные деяния, и несмотря на чудовищные акции со стороны победителей, например катынская бойня (мнения по поводу расстрела польских офицеров разные, однако доказательств, что это сделали немцы (которые позже пытались свалить вину на СССР), предостаточно – от немецких пуль, которыми были убиты поляки, и бумажного немецкого шпагата, которым были связаны их руки, до писем в их карманах. – Ред.), разрушение десятков городов и массовая депортация от 12 до 18 миллионов немцев. «Правосудие, если оно уничтожено, уничтожит; если оно сохраняется, то будет охранять». Эти мудрые слова Ману бросают зловещую тень на Европу из конца в конец.

Такая карикатура на правосудие – не что иное, как насильственное внедрение примитивной жестокости в общество, утратившее всякое ощущение моральных ценностей^[72]. Отсюда возникает чувство, что западный мир быстро регрессирует к самому отвратительному периоду Римской империи, в чьих гладиаторских состязаниях жертв разрывали на куски, чтобы умилостивить или угодить кровожадной страсти черни, а сейчас газеты и кино пичкают тем же массы. И как отмечает Лики, рассуждая об этих играх, «…в каждом обществе, в котором жестокие наказания в порядке вещей, эта сторона человеческой натуры [безразличие при виде человеческих страданий] обрела несомненную отчетливость». Далее: «Одно из первых последствий этого вкуса – люди абсолютно не приспособлены к тем спокойным и изысканным развлечениям, которые обычно сопровождают цивилизацию».

Процесс над военными преступниками и истребление евреев, а также ликование по поводу военных зверств, совершенных одной стороной, и их осуждение, если идентичные действия совершаются другой стороной, – все это показывает, что как во время войны, так и после нее нации стали настолько не уравновешены душевно и морально, что если бы это были индивидуумы, то они бы просто считались сумасшедшими. Поэтому стоит ли ожидать от мира, который морально превратился в цирк, что в плане использования атомной бомбы он проявит благоразумие? Как может такое произойти в мире напичканных пропагандой масс, которые в течение шести лет впитали в себя понятие, что единственная цель в войне – это уничтожение врага? Это подкрепляется самыми популярными оправданиями в отношении использования атомной бомбы – а именно что она спасла жизни американцев, уничтожив жизни японцев, как будто спасение и уничтожение жизней – цель войны; если так, то зачем вообще воевать? Ясно, что, если бы можно было выиграть войну без какого-либо ущерба жизни и имуществу, для победителя легче всего было бы установить мир на любых условиях, которых он пожелает. Цель войны – мир, а не спасение или лишение жизней.

Такое же отсутствие баланса видно в предложениях организовать контроль над производством и использованием нового оружия: самой популярной, а поэтому наиболее иррациональной является идея, что цивилизацию от самоубийства может удержать лишь передача изобретений под контроль международного органа, единственного имеющего полномочия на реализацию изобретений. Но как может какое-либо авторитарное супергосударство быть основано на моральном вакууме? И до тех пор, пока эта пропасть в цивилизации не будет заполнена, имеет ли смысл предполагать, что Соединенные Штаты согласятся выбросить за ненадобностью свои существующие атомные заводы и передать весь свой уран какой-то стране, подобно рептилии, пресмыкающейся перед мировой державой? Вероятно ли, что Россия согласится воздержаться от экспериментов в области атомной энергии, которая ныне является главнейшим движителем в мире? (Уже в 1949 г. в СССР было взорвано свое атомное устройство, а в 1953 г. – термоядерная бомба, и противоборствующие стороны, накопив боезаряды, быстро подошли к возможности взаимного уничтожения (что, однако, сдерживало начало «горячей» войны). – Ред.) Если такое произойдет, то оно лишь покажет, что нации более безумны, чем они были, когда такие предложения прозвучали впервые; потому что вся идея поддержания мира через мощь уничтожения – это чистейшее сумасшествие. «Отчего происходят войны и стычки между вами? Разве они не происходят из-за вашей жажды наслаждений этой войной у ваших членов?» (св. Яков).

Такое цепляние за соломинку всем миром, тонущим в своей аморальности, фантастично. Наоборот, чего можно ожидать, так это того, что впредь страны будут воевать за уран (или какой-либо элемент, который окажется еще более разрушительным), сейчас самый важный сырьевой материал для военных целей, так, как в прошлом они сражались за золото, железо, уголь и нефть. Поэтому можно принять на веру, что, пока алчность к материальным вещам доминирует в жизни людей, мир будет длиться только такой отрезок времени, какой необходим нациям для того, чтобы оправиться от последней войны и приготовиться к следующей.

Допуская вероятность сказанного, зададимся вопросом: каково возможное влияние, которое атомная бомба окажет на войну?

Во-первых, давайте рассмотрим эту проблему с точки зрения последней войны. Хотя, как мы знаем, Япония приближалась к коллапсу до того, как появилась атомная бомба, вряд ли стоит сомневаться, что если бы эта бомба была использована в войне на Дальнем Востоке (то есть раньше), то это привело бы к резкому прекращению военных действий. Следует принять наверняка, что, если бы Германия обладала дюжиной таких бомб в день Д (то есть 6 июня 1944 г.), ни один корабль огромной армады, отплывшей из Англии, не достиг бы побережья Нормандии. Кроме того, если бы у немцев было несколько штук в апреле 1945-го, они одним глотком проглотили бы смертельную погремушку, потом поперхнулись бы ею и за две недели навязали бы безоговорочную капитуляцию России, Франции и Великобритании, а может быть, и Соединенным Штатам тоже. (Чтобы остановить лавину советских войск, нужны были, очевидно, многие десятки атомных бомб. Автор, наверное, не знал, что только в 1945 г., добивая врага, Вооруженные силы СССР потеряли только в качестве безвозвратных потерь 801 тыс. чел. (немцы раза в три с лишним больше только убитыми). И эту армию остановить десятком ядерных взрывов? (Потери были бы на порядок меньше, чем при бомбардировке городов.) – Ред.)

Из одних только этих двух возможностей видно, что уже последняя война стала такой же устаревшей, как и Троянская, и, поскольку главной целью войны остается уничтожение, все сегодняшние наземные, морские и воздушные силы должны быть отправлены на свалку. Ибо в войне лабораторий какое же место остается для морского флота, армий и военно-воздушных сил; для воинской повинности, милиции или добровольной службы; для танков, артиллерии и пехоты; для крепостей, защищенных границ и стратегических железных дорог; для военных академий, школ и штабных училищ, и для генералов, адмиралов и маршалов авиации?

Такие заявления – ни в коей мере не преувеличение, и это покажут приводимые далее факты. Известно, что первая модель атомной бомбы, когда она сдетонировала на высоте 600 м и уничтожила застроенный район площадью свыше 4 кв. миль (то есть свыше 10 кв. км, по другим данным 12 кв. км), доказала, что никакая армия не уцелеет, если подвергнется атаке даже небольшой эскадрильи, несущей атомные бомбы. То же самое применимо и в отношении морского флота, даже если он будет состоять из подводных кораблей, потому что от глубинных зарядов, эквивалентных по мощности 20 тысяч ТНТ, устоять невозможно. Опять то же самое можно сказать и об авиации, когда бомба в комплексе с радаром (радиолокацией) используется в качестве «высотного заряда», в отличие от глубинного заряда. Так как с помощью радара удалось в туманный день и на удалении от 25,6 до 27,5 км тремя 9-дюймовыми снарядами из 33, выпущенных батареями Дувра, поразить «Шарнхорст», шедший со скоростью 30 узлов (12 февраля 1942 г. в ходе подрыва немецкой эскадры (линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», тяжелый крейсер «Принц Ойген») из Бреста в Северное море. – Ред.), то то же самое можно будет сделать и атомными снарядами и ракетами против авиации на такой же или даже большей дистанции, и отметим в этом случае, что попадать точно в цель не обязательно. А поскольку ситуация именно такова, можно допустить, что ракета, несущая атомную боеголовку, станет главным оружием, единственная цель которого – Взрыв. Тогда война станет похожей на извержение вулкана Кракатау (27 августа 1883 г., во время которого погибло более 36 тыс. чел. – Ред.).

Вместо городов, обнесенных стенами, как это происходило в век викингов, мы можем представить себе картину целых стран, опоясанных радарными установками, беспрерывно вслушивающимися в небо в поисках первой джазовой ноты радиовещания на тему уничтожения. Вблизи от этих приборов будут спрятаны две тактические группы заряженных атомом ракет, одна наступательная, а другая – оборонительная. Первая сможет достать любой большой зарубежный город в мире, потому что до того, как начнется война – объявлять ее было бы крайним сумасшествием, – ни одна страна не будет знать, кто среди остальных стран – настоящий враг. Вторая тактическая группа будет направляться радарными установками, и, как только они просигналят о полете вражеских атакующих ракет, направляющихся к ним, оборонительные ракеты автоматически будут пущены радаром, чтобы взлететь в небеса и взорваться в любой части кубического пространства в атмосфере, куда, как решит радар, войдут вражеские наступательные ракеты в расчетное время. Потом за сотни миль над поверхностью Земли разыграются бесшумные сражения между взрывом и контрвзрывом. В ходе прорыва атакующих средств агрессора над Лондоном, Парижем или Нью-Йорком будут возникать грибовидные облака дыма и пыли, достигающие высоты 40 тысяч футов (12 км с лишним), а так как никто не будет знать, что происходит наверху или за рубежом, или знать наверняка, кто с кем воюет – не говоря уже о том, за что воюет, – война будет продолжаться в виде агрессивного вечного движения до тех пор, пока не взорвется последняя лаборатория. Затем, если на Земле останется какая-то жизнь, несомненно, соберется конференция, чтобы решить, кто стал победителем, а кто – побежденным, и последний будет ликвидирован, как военный преступник.

Сейчас эта картина «спятившего» Марса столь же возможна, как и любая другая. Но следует отметить, что не важно, в какой форме будут происходить атомные войны, ибо единственное, что важно, – это то, что все страны будут готовы воевать в них, потому что в век атомной энергии малая страна будет столь же мощной, как и большая. Посему данный потенциальный факт будет висеть над главой мира, как дамоклов меч. Его нить можно будет умышленно перерезать, но с учетом напряжения, в котором будут жить все народы, куда более вероятно, что она будет перерезана случайно: возможно, какой-нибудь маньяк нажмет на кнопку или неисправный предохранитель запустит всю машину.

Абсурдность этой ситуации совершенно очевидна, и, даже если это не пробужденная мудрость, в совсем недалеком времени она будет смешить людей. Основывать цивилизацию на деструктивной мощи войны – это такая же идиотская идея, как и базировать свое здоровье на разрушительной силе хирургии. То, что веками проблескивало это мировоззрение шиворот-навыворот, подтверждается человеческими поисками и находками вслепую всемирного государства без войн. И, как и следовало ожидать, эта цель стала обретать форму вскоре после всеобщего принятия огнестрельного оружия, поскольку такое состояние требовало мощи, чтобы охранять его и поддерживать в нем порядок. Эти поиски заслуживают краткого обзора, потому что до сих пор все они завершились провалом. Дьявол войны отказался быть изгнанным силой добрых намерений, да и щит его невозможно разрубить оружием, которым владеет много рук.

Первым достойным внимания предложением является «Великий проект» (Grand Design) Сюлли. Герцог де Сюлли (1559–1641, гугенот из ближайшего окружения Генриха IV, из небогатых дворян, выдвинулся в период Гугенотских войн (1562–1594). В 1599–1611 гг. был сюринтендантом (министром финансов). Укрепил финансовое положение Франции. – Ред.) выдвинул проект федеральной Европы из пятнадцати государств с армией и флотом, отданными в распоряжение ее сената. «Преуспеть в исполнении этого плана, – оптимистически писал он, – будет нетрудно, если мы предположим, что все христианские короли единодушно приступят к нему». Следующая схема была предложена Уильямом Пенном вскоре после завершения Тридцатилетней войны. Его проект, как и Лига Наций, опирался на моральные санкции без полицейской мощи. В 1713 г. за этим предложением последовал разработанный аббатом Ш. Сен-Пьером Проект вечного мира (Projet de la Paix Perpétuelle), о котором позже прусский король Фридрих II Великий высказался так: «Это самая достижимая вещь; для ее успеха не хватает только согласия Европы и еще нескольких подобных мелочей». Затем в 1761 г. увидел свет труд Руссо «Рассуждения о вечном мире» (Jugement sur la paix Perpétuelle); далее, в 1795 г. – работа Иммануила Канта под названием «О вечном мире» (Zum ewigen Frieden), после чего появилась самая первая настоящая, хотя и далекая от практики миротворческая организация – Священный союз (1815) (союз Австрии, России и Германии, возникший с целью обеспечения незыблемости решений Венского конгресса 1814–1815 гг. – Ред.), который, как говорил в то время Меттерних, скоро доказал, что является «трескучей пустышкой». Наконец, в 1919 г. пришла Лига Наций. Она также потерпела неудачу, и все же, поскольку в человеческой груди живет вечная надежда, теперь у нас есть Думбартон-Окс (конференция в Думбартон-Оксе (усадьба в Вашингтоне) 21.08— 7.10.1944, где была признана необходимость международной организации по поддержанию мира. – Ред.) и Сан-Франциско (где в июне 1945 г. была образована ООН), и в воображении миллионов создается Супергосударство. Все, что нужно этому Государству, – это сосредоточенно поразмышлять над атомными яйцами, когда из страха высиживания и вылупливания из них лев будет лежать рядом с ягненком, а волк войны прекратит свой вой.

Возможно ли такое? Да, если сионские мудрецы, или как там они себя еще называют, устранят причины войны (намек на программу, изложенную в «протоколах сионских мудрецов», а также на то, что за спиной отцов-основателей ООН (США, Англии и СССР) стояли все те же «мудрецы», только в разных декорациях – финансово-олигархических в случае англосаксов и марксистских в варианте СССР. При острой необходимости, как показал конец XX в., декорации иногда можно сменить. – Ред.), и нет, если им не удастся это сделать, потому что слишком часто велись заграничные войны, чтобы не дать выхода этим причинам, ведущим к внутренним революциям и гражданским войнам. А если это будет нет, тогда все, что произойдет, – это то, что один тип конфликта будет сменяться другим – тип, повсеместно принятый как самый худший. Человеческий мир взорвется, как огромный вулкан, он будет разрушен на куски непрекращающейся чередой разрушительных социальных землетрясений, в которых кастеты, автоматы, бритвы и полицейские дубинки со свинцом окажутся более практичными вещами, хотя и обладающими менее разрушительной немедленной силой, чем атомные бомбы. В самом деле, может возникнуть такое состояние дел, в котором на атомные войны будут смотреть скорее как на благословение, чем на проклятие.

Понятно, что Мировое государство, опирающееся на одну силу, – это не решение. Поэтому мы вновь оказываемся у стартовой позиции, ибо войны – это особенный вид ребенка – его нельзя выплеснуть из ванны вместе с водой.

Строить на разуме, а не на силе – это наша единственная надежда, поэтому дайте нам попробовать это.

В возрасте, в котором, как говорят, Великий архитектор Вселенной начинает «проявляться как чистый математик», нисколько не странно, что человеком овладевает страсть к количествам, магнитудам, объемам и измерениям и в результате эта огромность, чудовищность, грандиозность и колоссальность информирует его мозг. За шесть лет войны он научился измерять победу по шкале материальных вещей – в тоннах и долларах, – пока вместе с Аттилой (этим Бичом Божьим) он не увидел физического уничтожения как одной и единственной цели войны. Так, логически, его лозунгом стала «безоговорочная капитуляция»: не принимая никаких возражений, он добивался уничтожения.

Такова популярная рамка, в которую отныне укладывается война; и все-таки историческая концепция – весьма разноплановая вещь, потому что ей приходится иметь дело с причинами и целями, а не просто с измерениями и цифрами. Война, какую бы форму она ни принимала, до недавних пор и с небольшими исключениями велась для того, чтобы достичь более выгодного мира, чем тот, который был ею нарушен. А что означает «выгодный»? Здесь ответ зависит от состояния общества в заданный момент времени. Если оно исключительно варварское, как во времена первобытной охотничьей общины, военная цель состоит в уничтожении врага, а политическая цель – в оккупации его территории. Если менее варварская, как, например, в период более поздней земледельческой общины, тогда первой целью становится захват врага в плен – убийство становится чисто случайным явлением, и его следует избегать, – а вторая цель состоит в порабощении противника. Сразу же будет видно, что в обоих вариантах фундаментальная причина войны носит экономический характер; в одном случае это нехватка охотничьих угодий, а в другом – рабочих рук в сельском хозяйстве. И хотя есть много других причин, в основе войны лежат экономические.

В нашей существующей и высокоинтегрированной индустриальной цивилизации главными причинами войны являются сырьевые материалы, зарубежные рынки сбыта и их райдеры (особые требования в приложении к договору. – Пер.), тарифы, эмбарго и любимые национальные темы; нельзя забывать и об отрицательных факторах, приближающих состояние войны, – это неблагоприятный торговый баланс, долги и безработица. Поэтому цель войны все еще состоит в обретении богатств, благ. Но по сравнению с прошлыми временами есть и разница: в то время как в аграрной цивилизации богатства автократические, в индустриальном обществе они взаимозависимы, богатство одной нации зависит от богатств всех других народов, как в общине здоровье одного человека зависит от здоровья всех других лиц. Поэтому уничтожать богатства врага столь же глупо, как и в охоте за рабами убивать этого же врага или в погоне за охотничьими угодьями не захватывать покоренные земли.

Поэтому понятно, что, поскольку атомная бомба может принести победу в войне, само собой разумеется, что в машинной цивилизации она не может принести выгодный мир, пока враг сразу же не капитулирует, что он вряд ли станет делать, если будет вооружен подобным же образом. Даже война, как таковая, не может этого сделать, если только рассматривать ее как какую-то хирургическую операцию, а не просто как бойню. В то время как задачей хирурга является удаление опухоли и т. п. (причины войны) при наименьшей потере крови и жизненных сил (богатства) для своего пациента (врага), цель мясника – как можно быстрее убить животное (врага), чтобы выпустить из него всю кровь и все жизненные силы. Но если этот мясник станет резать свой скот так, что хорошая баранина и говядина будут искромсаны на молекулы, его справедливо назовут сумасшедшим, потому что результатом (победой) будет не ресторанный бифштекс (выгодный мир), а острая нехватка мяса (невыгодный мир). И тем не менее с таким положением дел мир столкнулся сегодня.

Если бы государственные деятели консультировались с Клаузевицем, они бы не впали в заблуждение, которое я назову «ошибкой Черчилля», который использовал военные средства для достижения политических целей. По Клаузевицу, война для государственных деятелей и война для солдата – две разные вещи. Для первых «война – это продолжение государственной политики иными средствами», а для последнего «война – это не что иное, как дуэль в увеличенных масштабах». В первом случае война – это «продолжение политической коммерции», а в другом – «уничтожение вооруженных сил противника – цель всех сражений». Хотя эти аспекты войны дополняют друг друга, их соответственные цели антагонистичны. То, что для первого – сдерживание, для второго – насилие. Поэтому, если второй затмит первого, он перестанет быть инструментом, а вместо этого станет хозяином, и возврат к умеренности, которой требует мир, станет невозможным.

Клаузевиц исключительно четко выразил это следующим образом: «То, что политическая точка зрения должна полностью закончиться, когда начинается война, потенциально возможно только в состязаниях, где из чистой ненависти идет война не на жизнь, а на смерть. Каковы войны в реальности… так это только выражение или проявление самой политики. Подчинение политической точки зрения военной противоречило бы здравому смыслу, ибо эту войну объявила политика; это область интеллекта, а война – только лишь инструмент, и не наоборот. Поэтому подчинение военной точки зрения политической – это единственно возможная вещь».

До 1914 г. военная политика Англии основывалась на этой субординации, и до этой даты все войны Англии со времен Кромвеля были основаны на политике равновесия сил, цель которой заключалась в том, чтобы не позволить ни одной европейской нации установить гегемонию над Европой. Поэтому, когда Англия сама вступала в союз со второй по силе державой или с коалицией держав, ее целью было не уничтожение самой сильной страны, потому что это постоянно нарушало бы баланс сил, а вместо этого стремилась урезать силу сильнейшего до уровня, который бы считался восстанавливающим этот баланс, а когда этот уровень достигался, тогда и вести переговоры о мире^[73].

Необходимо отметить, что до 1914 г. все английские войны, как и войны других наций, были политическим инструментом, ибо целью каждой из них было обеспечить победителю более выгодный мир, и даже в самой агрессивной войне агрессор никогда не ставил перед собой цель разгром врага через разрушение его страны^[74]. Поэтому сейчас народы стоят перед вопросом: можно ли использовать атомную бомбу с пользой в духе Клаузевица в противоречии с методами ведения войны в духе Черчилля?

Если постоянный тактический фактор останется в силе – то есть если будет найдено противоядие от атомной бомбы, которое частично или целиком нейтрализует ее разрушительную силу, – возможный ответ: да. Но если этого не произойдет, ясно, что, если будущие противники прибегнут к войне как к политическому инструменту, атомная бомба настолько разрушительна, что несколько боевых операций в этих ограниченных конфликтах могут гарантировать ее использование. Это становится очевидным, если проанализировать последнюю войну.

Чтобы отразить нападение агрессора, обороняющемуся придется взорвать свою страну и народ на молекулы, и, как только этот обороняющийся будет уничтожен, все, что агрессор выиграет, – это чашка пыли.

Тем не менее неразумно предполагать, что, даже если нации согласятся не использовать атомные ракеты в следующей войне, они не будут готовы использовать смертоносный газ^[75]. Кроме того, до тех пор, пока аморальность и пропаганда остаются тем, что они есть на самом деле, несмотря на миролюбивые заверения, ратификации и торжественные декларации не использовать атомное оружие, как только ситуация станет критической, оно будет использовано, причем в самом полном объеме. Думать иначе – значит пренебречь прошлым опытом.

Поэтому, каким бы желанным ни был возврат к ведению войны по Клаузевицу, несправедливо было бы обходить молчанием тот факт, что сегодня мир стоит перед лицом войны в стиле Черчилля – с кровопролитием, взрывами и сожжением путем разрушения и уничтожения, каким бы безумным и невыгодным это ни было. Так что единственный путь – это принять мир таким, какой он есть, – то есть как гигантскую психиатрическую больницу, в которой те, кто сохранил рассудок, – ее потенциальные ментальные патологоанатомы и психиатры. И поскольку мощь ведения войны на уничтожение вырабатывается в физико-химических лабораториях, ее нейтрализацию надо искать у психопатологических аналогов этих лабораторий. Человечество в целом необходимо положить на операционный стол и изучить под микроскопом причины его интернациональных милитаристских недугов.

Возможно ли это? Очевидно, да, учитывая, что сегодня, кроме патологии войны, созданы все мыслимые области науки. Хотя биологи, антропологи, психологи и т. д. проникают внутрь человеческой природы и выясняют, почему человек столь отвратителен, они оставили невыясненным вопрос: почему в этот научный век народы сражаются с народами? Это не может быть просто оттого, что они состоят из индивидуумов, которые все еще по-примитивному воинственны, ибо меньше чем за год до начала последней войны волна облегчения прокатилась по Европе – включая Германию, – когда Чемберлен привез из Мюнхена «мир для нашего времени». Ни одна страна не хотела войны; и все-таки война началась, и это произошло потому, что никакой «клочок бумаги» не может разогнать колдовством болезни мира, как нельзя этого сделать и с тифом или холерой.

Этой проблемы я уже касался, в первый раз во введении, а потом, когда шел анализ ведения войны в XVII в.; и также я отмечал, что болезнь войны заложена в нашей цивилизации и что в основе своей ее можно проследить до господства машины над человеком. Поэтому, как заявил президент Гарвардского университета Дж. Б. Конент в 1937 г., «…эрудиция должна заниматься исследованием как внутренней структуры экономики, так и строения атома».

Это первая существенная проблема, потому что, хотя причин войны много – биологические, психологические, образовательные, стратегические, традиционалистские и т. д., – фундаментальные причины в нашей машинной цивилизации – финансовые и экономические. Чтобы доказать истинность этого утверждения, давайте на момент оглянемся назад на нашу недавнюю историю.

Что стало причиной возвышения Гитлера и национал-социализма? Экономические руины, в которые была превращена Германия Версальским договором^[76], усугубленные мировым финансовым кризисом 1929–1933 гг., который сделал миллионы людей безработными. Далее, как только этот кризис вознес Гитлера к власти^[77], он поставил германские финансы в зависимости от производства, а германскую внешнюю торговлю построил на субсидируемой бартерной системе. Эти инновации были настолько успешными, что для наций, традиционно торговавших по золотому стандарту, стало очевидным, что, если они не прекратят эту практику, их собственные экономические системы в конце концов постигнет крах.

Например, 2 декабря 1938 г. достопочтенный Р.С. Хадсон, министр британской внешней торговли, заявил: «Ее (Германии) методы уничтожают торговлю и создают хаос по всему миру. Им необходимо дать отпор». А 25 января следующего года уважаемый Руперт Э. Бекетт, председатель Вестминстерского банка, произнес следующее: «Если эти страны продолжат использовать такие неортодоксальные методы, тогда мы должны бороться с ними, вступив в их игру, а если мы будем бороться, мы победим».

Опасаясь экономического окружения и блокады, Гитлер ускорил претворение в жизнь «идеологии жизненного пространства», целью которой являлось установление германской экономической гегемонии над Европой. Поскольку это напрямую наносило удар по британской и американской внешней торговле, столкновение было неизбежным, и 1 сентября 1939 г. оно произошло, ибо 1 сентября Гитлер вторгся в Польшу^[78].

Когда летом 1941 г. казалось, что Германия побеждает, что мы видели? Атлантическая хартия, восемь пунктов которой, будь они воплощены в жизнь, смогли бы, по крайней мере, ослабить экономические причины войны. Потом, три года спустя, когда Германия отступала по всему фронту, что последовало? Не подтверждение этой хартии, а вместо этого одна открытая декларация за другой о том, что те самые причины, которые привели к войне, должны заложить фундамент мира: Бреттон-Вудс и его золотой стандарт (Бреттон-Вудское соглашение (июль 1944 г.), по которому доллар стал, наряду с золотом, мировыми деньгами. Для доллара был установлен золотой стандарт и твердый обменный курс: 35 долларов за 1 тройскую унцию (31,1 г) золота. Эта система рухнула в начале 1970-х гг. – Ред.), Думбартон-Окс и его лига (основы будущей ООН. – Ред.) и господин Моргентау с его пасторализмом (экономическим уничтожением) Германии. (Генри Моргентау (1891–1967), министр финансов США, известный сионист, предложивший расчленить Германию на несколько зависимых государств, в которых планировалось уничтожить промышленность, вырубить леса, а население, доведенное нуждой до полного отупения, должно будет выращивать картофель и иное пропитание под контролем союзной, оккупационной администрации и воинских контингентов. На Крымской конференции Сталин принципиально высказался против этого плана (а Рузвельт и Черчилль были за), и он принят не был. Так что Германия должна помнить, что ее расчленение на 5–7 аграрных государств остановил руководитель Советского Союза, и никто другой. Рузвельт же ранее (в Квебеке в 1944 г.) говорил: «Мы должны либо кастрировать немцев, либо обращаться с ними так, чтобы они не могли воспроизводить население». Тем не менее в 1945–1950 гг. населению побежденной Германии, и особенно в западных зонах оккупации, а также на территориях, отошедших к Польше и возвращенных Чехословакии, откуда оно выселялось, и германскому населению, депортируемому из других стран Восточной Европы, где немцы жили многие сотни лет, пришлось испытать голод и нужду. Умерли (от голода или т. н. «преждевременной» смертью) миллионы немцев. И только в 1950-х гг. западные державы, во многом благодаря примеру изменений к лучшему в советской зоне оккупации, стали менять свою политику по отношению к немцам в западных зонах оккупации, где в 1949 г. возникла ФРГ (в ответ на Востоке была провозглашена ГДР). Теперь немцы снова понадобились – на случай войны с СССР («горячей», а холодная шла вовсю). Как говорится, «было бы счастье, да несчастье помогло». А Моргентау остаток активной жизни занимался проблемами сионизма и Израиля. – Ред.)

Торговля Великой Германии с Юго-Восточной Европой (% от торговли каждой страны)

Потом, в 1945 г. состоялись конференции в Сан-Франциско и Потсдаме, заложившие основы того, что можно было бы назвать «миром по Моргентау», потому что были приняты многие его предложения. Географически Германии суждено было сократиться на треть, и от 60 до 70 миллионов немцев были обязаны разместиться на территории, уступающей по размерам Великобритании, и, поскольку германская промышленность, как планировалось, должна подвергнуться деиндустриализации, это означало, что страна, вероятно, не сможет выдержать такую плотность населения.

Комментируя эти решения, журнал «Экономист» писал: «Потсдамское соглашение не продлится десяти лет, а когда оно будет разорвано, не останется ничего, кроме балансирования на краю пропасти международной анархии между цивилизацией и атомной бомбой»^[79].

Выходит, что опять «финансовые круги», как вежливо именует их Делиси, победили, и, как Бурбоны, их члены ничего не поняли с 1918 г. и ничего не забыли. Вытеснив с арены своих самых могущественных торговых соперников – Германию и Японию, – сейчас они лихорадочно занялись восстановлением своего прежнего рэкета.

Поскольку форма ростовщичества была одной из главных причин последней войны, она, несомненно, станет одной из главных причин войны будущей.

Тогда каковы шансы на то, что патология войны будет поощряться? Никаких! Потому что, даже если и будет создана такая наука, патологов будут либо подкупать, либо склонять к совершению преступлений и вводить в заблуждение, либо, что куда более вероятно, будут отбирать «финансовым кружком» для того, чтобы скрывать, а не раскрывать экономические причины войны.

Следует ли тогда последнюю главу «Жажды власти» озаглавить «Жажда уничтожения»? Не будут ли слова Льюиса Мамфорда, приведенные в предыдущей главе, заключительной фразой в истории вооружений: «Общество, утратившее свои жизненные ценности, имеет склонность к религии смерти»? Являются ли террор и разрушение целями стратегии и тактики? Суждено ли Европе, возникшей из геройства древних и рыцарства истинно верующих, потонуть в трясине убийств и быть погребенной в кратере слепой жестокости?

Я так не думаю. Напротив, я верю, что, как только удастся обуздать внутриатомную энергию, цивилизация очистится от своих финансовых и экономических недугов. Что раскроются глаза людей и что с Малиновски станет видно, что «работает мощная пропаганда, которая пытается навязать нам убеждение, что война – это выражение борьбы за существование, что она связана с врожденным и неизбежным для человека чувством драчливости или агрессивности; что война как средство отбора была, есть и будет столь же неизбежна, сколь и полезна. Правильно ли это? Дайте мне возможность воевать по-старому, и я стану таким же энтузиастом войны, как и любой член самой воинствующей пропагандистской организации… Совершенно совместимым с принципом выживания сильнейшего был старый тип ведения войны. Но современная война – это идиотское выражение господства машины над человеком… Можно хвалить достоинства современной войны, только если закрыть глаза на ее реалии… война стала… деструктивным анахронизмом, бесполезным как инструмент, непрактичным как средство международной политики, абсолютной тратой всего лучшего, что имеет наша цивилизация».

То, что атомная энергия распахнет врата в новую эпоху, – не сон перегруженного мозга, потому что процесс расщепления атома хорошо известен – он уже не является секретом. Кроме того, ученые уже не только могут превратить один элемент в другой, но и, похоже, уже нашли способы высвобождения внутриядерной энергии в иной форме, нежели взрыв. Поэтому с немалой долей вероятности можно предсказать, что близится день, когда наука подарит человечеству не только почти неограниченную мощь передвижения, двигательной активности^[80], но также и долгожданный философский камень.

Когда Век изобилия станет свершившимся фактом, какое же место в нем займут золотые стандарты, кредиты, долги, зарубежные рынки, тарифы, эмбарго, полная занятость и все прочие атрибуты черной магии Века «хватай и хапай»? Каждая нация будет иметь столько материальных ценностей, сколько пожелает за такую низкую цену человеческого труда, что сады Гесперид (дочери Атланта и Геспериды, жившие в саду, где росли золотые яблоки, подаренные Геей богине Гере в день свадьбы. Похищение яблок из сада Гесперид, охранявшихся драконом, было одним из 12 подвигов Геракла. – Ред., согласно БСЭ) перестанут быть мифом, а превратятся в реальность. Дракон изнурительного труда будет побежден новорожденным Гераклом – Могучим атомом.

И наконец, что же с войной?

Как я уже показывал, нынешняя эпоха Жажды начала свое существование с открытием оружейного пороха не просто потому, что взрывчатка способна легче преодолеть сопротивление, нежели холодная сталь, но и потому, что порох ускорил военный прогресс. Я уже проследил его вехи со времен Роджера Бэкона (и ранее. – Ред.) и, среди прочего, надеюсь, дал понять, что огнестрельное оружие изменило ход истории, заменив средневековую концепцию войны как соперничества между правым и неправым на светскую идеологию – поединок между двумя волями, чтобы достичь того, что каждой из них представляется более выгодным миром. В то время как церковная война была духовной борьбой, для светского государства это политическое соперничество. Но война, основанная на расщеплении атомов, есть, как это принято сегодня считать, чисто техническое соперничество – поединок между конкурирующими лабораториями, в котором цель общая – уничтожение: уничтожение настолько абсолютное, что оно потрясает весь базис сегодняшней политики силы, делая власть практически всемогущей, а поэтому суперполитической, потому что вся сконструированная до настоящего времени политика стирается и уничтожается^[81].

Так что это, вероятно, подкрепляет представление М. Блоха о том, что война в индустриальной цивилизации уже не является выгодным апелляционным судом. Значит ли это, что история вооружений приближается к своему концу: что разработка оружия завершила свой ход и вот-вот уничтожит саму себя, взорвав постоянный тактический фактор?

Хотя на этот вопрос может ответить только будущее, мне не кажется, что этот ответ будет положительным по следующим причинам:

1. Оружейный порох, основав светское государство, в конце концов искоренил религиозные причины войн, использование атомной энергии, резко ограничив экономические причины, в конце концов создаст техническое или научное государство, в котором станет совершенно очевидным, что материальное разрушение – столь же невыгодная цель войны, как и духовное уничтожение во имя религии было невыгодным для светского государства.

2. Оружейный порох имел чисто взрывную ценность, атомная же энергия имеет двоякую ценность, ибо ее также можно использовать и в качестве главного движителя, а не только как главного ликвидатора.

3. Несомненно, что электронные устройства будут использованы для управления метательными снарядами, поэтому они будут применяться не только для обнаружения приближения последних, но также и для искажения их траекторий и, тем самым, увода от целей.

Эти три возможности – предотвращение экономического разрушения, атомная энергия как источник энергии и электронные устройства как средства обороны – все указывают на постоянный тактический фактор, остающийся в действии. А поэтому давайте исследуем эту возможность детальней.

В сравнении с прежними взрывчатыми метательными снарядами атомная бомба обладает одним исключительным отличием. Дело в том, что ее разрушительная мощь столь огромна, что ее нельзя нейтрализовать какими-либо известными средствами прямой защиты. Броня бесполезна точно так же, как и земляные укрепления. Чтобы избежать истребления, можно поместить все сообщество под землю. Однако такое средство защиты в действительности непрактично не только из-за затрат труда и денег, а потому, что есть очевидные пределы глубины ухода под землю. Кроме того, взрывная мощь бомбы настолько велика, что можно нейтрализовать косвенную оборону, которая, например, отклоняет бомбу (ракету) от ее курса. Предположим, что на Лондон направлены 100 атомных ракет, и пусть 99 удалось отвести от цели, но лишь одной боеголовки, которой удастся прорвать электронную защиту, будет достаточно, чтобы уничтожить львиную часть этого города; и наоборот, если будет сброшено 100 самых крупных нынешних авиационных бомб и взорвется лишь одна из них, причиненный ущерб будет незначительным. Это уже что-то новое, потому что в прошлом все, что ожидалось от косвенных средств обороны, – это уменьшение опасности, а не ее полное устранение.

Поэтому оборонительные средства противодействия недостаточны. Значит, надо искать наступательные средства противодействия, и если надо избежать невыгодного разрушения имущества, то не стоит искать превосходства в разрушающей мощи – в большем числе атомных бомб или в их размерах, – а, напротив, в скорости передвижения, которая ведет к быстрой оккупации, в противовес быстрому разрушению вражеской страны.

Так как такое наступление должно осуществляться в течение часов или дней, а не месяцев или лет, как это было в последней войне, любой вид авиации с бензиновым двигателем становится совершенно бесполезным. Вместо этого нужны самолеты, способные лететь со скоростью несколько тысяч миль в час и отрывать от земли тысячи тонн груза. Такие воздушные суда – это ракетные корабли, движимые атомной энергией.

С вводом в практику таких воздушных кораблей картина войны сразу же вернется в норму. Оккупация впредь станет стратегической целью, а уничтожение способности врага к сопротивлению – средством достижения этой цели. Уничтожение не с помощью суператомных бомб, а, как и до сих пор, оружием различных типов и мощи, сконструированных для того, чтобы дать возможность армиям, летающим на ракетах, осуществить то, что тактически необходимо: преодоление чужой воли своей, и не просто сокрушения силой силы или уничтожения средств уничтожения, но в максимально короткое время и при минимальном материальном ущербе, чтобы можно было добиться выгодного мира.

Если бы в последней войне Германия была оккупирована без разрушения ее городов и промышленных центров, то сегодняшнее общественное спокойствие было бы намного стабильнее.

Безумная война может привести только к безумному миру, а вести войну так, чтобы она наверняка закончилась невыгодным миром, – явный идиотизм.

Именно такой идиотизм через всю историю сделал военное мышление очень опасным инструментом управления политикой, ибо воин воспринимает разрушение так, как утка – воду, хаос для него – норма. Ведь уничтожать легко, и уничтожение не требует значительных затрат творческого мышления. Индустриалист нашего времени приходит буквально на мгновение, поскольку строительство для него – некая самоцель.

Обе точки зрения алогичны, потому что и в мирное время, и в войну управляющим фактором является не строительство и не уничтожение, а, напротив, их полезность. Хотя может быть полезно построить небоскреб высотой в 100 этажей, но бесполезно строить его высотой в 1000 этажей; и хотя может быть полезно создать атомную бомбу, которая уничтожит крепость, но бесполезно создавать такую, которая превратит в пыль целую страну – зачем? В первом случае потому, что дом – это нечто для житья, а не для путешествий внутри его, а во втором случае потому, что война, как она ведется сегодня, – это спор между живыми существами, и ее нельзя уладить с мертвыми. Уничтожение врага определенно положит конец войне, но также наверняка оно не принесет выгодного мира.

Во всем есть средство, средний путь, именуемый «здравым смыслом», вне которого человек вступает в джунгли безумия, в которых бродят монстры – зоологические, духовные, политические и материальные: динозавры, всеобщие символы веры, мировые диктаторы и атомные бомбы. Гигантизм – это явный знак того, что данный вид или сама цивилизация приближаются к своему концу. Секрет войны не следует искать в размерах, ибо еще 2 тысячи лет назад Лукреций (Тит Лукреций Кар в I в. до н. э. популяризировал учение Эпикура. – Ред.) отмечал: «Все, чем сейчас питаются животные ради дыхания жизни, либо ловкостью, либо смелостью или скоростью сохраняло их род с самого начала их существования». И в наступающем веке атомной энергии среди этих трех компонентов главенствует скорость.

Если принять это за истину, тогда две главные проблемы вооружения, с которыми сегодня сталкивается мир, формулируются так:

1. Использование атомной энергии.

2. Разработка инструментов войны на базе этого исходного движителя.

Не упразднить войну, но, пока стремление к бою остается частью человеческой натуры, навязать волю победителя побежденному с минимально возможными разрушениями для обоих, потому что уничтожение никогда не было больше чем средством для достижения этой цели^[82].

Так что мы будем действовать так, как сказал однажды Томас Фуллер: «Когда рушатся наши надежды, давайте запасемся терпением». Ибо «в дьявольских вещах есть какая-то душа доброты, если человек внимательно извлечет ее капля за каплей» – так писал более великий, чем он (Шекспир У. Генрих V. – Пер.).

Сноски

1

Насколько мне известно, лорд Бэкон первым занялся рассмотрением мощи оружия с научной точки зрения. В своем эссе «О превращении вещей» он пишет: «Состояние вооружения и его усовершенствование должны, во-первых, обеспечивать его дальнобойность, что позволяет оставаться за пределами опасности, как это видно в артиллерии и мушкетном деле. Во-вторых, силу ударного действия… В-третьих, удобство пользования им, чтобы оружие могло служить в любую погоду, было легким для ношения и управляемым и т. д.».

(обратно)

2

Один дружественный мне писатель заявил, что эти определения разъясняют очевидное. К сожалению, вопрос не настолько очевиден для всех солдат, как это ясно доказывает история вооружений. Например: когда я пошел на службу в армию в 1898 г., пулемет «Максим» отсчитывал десятый год с момента своего принятия на вооружение. Его радиус действия был такой же, что и у винтовки Ли – Метфорда (винтовка Ли – Метфорда образца 1889–1898 гг., 7,7 мм, состояла на вооружении английской армии. С 1896 г. ей на смену начала поступать винтовка Ли – Энфильда того же калибра. – Ред.), ударная сила пули была такой же, точность – тоже, но плотность огня в тридцать раз больше. Во всех отношениях он превосходил винтовку, кроме портативности (аксиома 5). И что же делал солдат – что было для него самоочевидным? Лафет весом 448 фунтов (!) с колесами по 4 фута и 8 дюймов в диаметре! При Паардерберге (эти бои происходили в феврале 1900 г. в ходе Англо-бурской войны на территории свободного государства (Южная Африка). – Ред.) мы за десять минут потеряли три пулеметных расчета, и все потому, что солдат за прошедшие десять лет не разглядел самоочевидной истины – аксиомы.

В 1867 г. Артиллерийско-технический комитет вдруг проснулся и изобрел новую пушку. Это была небольшая штука, и как же они установили ее? Они привязали ее стропами к крупу лошади, а потом опробовали свое изобретение. Лошадь была привязана к столбу, а члены комитета стояли по одну сторону. Запалили фитиль, лошадь поначалу была озадачена, стала крутиться, и дуло пушки оказалось направлено в головы заинтересованных зрителей. Так что, пишет Джон Эдай, «нельзя было терять ни мгновения; рухнули вниз председатель и члены комитета, распластавшись на земле. Пушка выстрелила, снаряд пролетел над Вулиджем и упал в Докъярде; лошадь нашли в стороне в нескольких метрах лежащей на спине. Комитет, по счастью, не пострадал и постепенно пришел в себя, но члены единодушно высказались против каких-либо дальнейших испытаний».

Если бы в 1900 г. нам приходилось привязывать наши «Максимы» к спине лошади, а в 1867 г. Артиллерийско-технический комитет имел наши 448-фунтовые пулеметные лафеты, аксиома, столь самоочевидная любому здравомыслящему человеку, была бы очевидной и для двух поколений солдат; но она не была таковой, вот почему я привожу здесь свои определения.

(обратно)

3

Меня критиковали, потому что перед началом Второй мировой я отстаивал идею небольшой армии вместо массовых армий 1914–1918 гг. Да, так было, но речь шла не просто о маленькой армии, а маленькой механизированной армии, вот в чем вся разница. Когда военный человек намеревается предложить тип армии, которая понадобится в будущей войне, он справедливо оценивает начальную фазу той войны, а не ту, которая сложится из-за неприятия его идей.

(обратно)

4

Как отмечает Шпенглер в книге «Закат Европы», «…в каждой культуре техническое оснащение войны с неохотой следует за продвижением мастерства, пока в начале цивилизации оно внезапно захватывает лидерство, неустанно эксплуатирует для своих целей все инженерные возможности своего времени и под давлением военной необходимости даже открывает новые области, до сего времени не использованные…».

(обратно)

5

Фукидид. III, 98. Ксенофонт (ок. 430–355 или 354 до н. э.) четко оценивает значение легких войск. В «Киропедии» он вкладывает в уста Кира следующие слова: «Я поставлю метателей дротиков позади воинов, одетых в панцири, а за метателями дротиков – лучников: было бы абсурдом ставить впереди воинов, которые признаются, что не выдержат рукопашного боя; но, имея перед собой латников, они будут стоять достаточно твердо и наносить урон врагу через головы своих впередистоящих воинов стрелами и дротиками» (Фукидид. Киропедия. VI, 3, 24).

(обратно)

6

Фукидид. IV, 100. При осаде Амбракии в 189 г. до н. э. этолийцы выкуривали осаждавших этот город римлян, сжигая перья птиц в своих контрподкопах. Интересное описание использовавшихся орудий дано Полибием (XXI, 28).

(обратно)

7

Как утверждает Плутарх, Ликург (IX в. до н. э.) – известный создатель спартанской конституции – «был непреклонным и аристократичным, оставляя все основные и инженерные науки на долю слуг и пришельцев и не разрешая истинным гражданам никаких иных предметов, кроме копья и щита, только военной профессии и службы богу Марсу (Аресу. – Ред.)… Любой вид накопительства был запрещен для них как свободных людей; и чтобы надежно уберечь их и держать их в таком состоянии всю жизнь, все мыслимые операции с деньгами были переданы вместе с приготовлением пищи и прислуживанием за столом в руки рабов и илотов» (Плутарх. Ликург).

(обратно)

8

Таково признание В.В. Тарна в труде «Эллинские сухопутные и морские военные достижения». Дельбрюк (ч. I) придерживается мнения, что две первые шеренги гоплитов фаланги несли, как обычно, удобные для ближнего боя копья и что задним шеренгам выдавались только длинные копья.

(обратно)

9

Как отмечает Дельбрюк, то же самое относится и к армиям XVIII века. В 1757 г. император Священной Римской империи Франц I Стефан (муж и соправитель Марии-Терезии в Австрии, в 1745–1765 гг. был императором Священной Римской империи. – Ред.) писал о прусском методе ведения войны: «Редко бывало, чтоб они добивались важных завоеваний в результате побед. Причина в том, что они не боялись ничего более, чем допустить замешательство в своих рядах, а посему избегали поспешного преследования врага».

(обратно)

10

Сатирикон. М., 1869. Т. 7. С. 297. (Библиотека Всемирной литературы). 26 мая 1944 г., когда в палате общин был поднят вопрос о недопущении покупки Соединенными Штатами британских сокровищ искусства, господин Макларен заявил: «За последние годы менталитет нации настолько регрессировал, что люди ни капли не беспокоятся об искусстве. Они предпочитают дважды сходить в кино, чтобы посмотреть всякую мерзость из Голливуда».

(обратно)

11

Зачатки этих элементов феодализма можно разглядеть в описании германских племен, которое дал Тацит: «На поле брани для вождя было бы позором, если кто-то превзойдет его в героизме; также позорно для соратников не быть равными своему вождю… Помогать ему и защищать его, своими доблестными действиями добывать ему славу – их первая и самая священная обязанность. Вожди сражаются за победу, соратники – за своего вождя… Воин требовал от щедрот своего вождя боевого коня, убийственное и победоносное копье, а вместо платы он рассчитывал получить стол, пусть непритязательный, но обильный». Примечание на сказанное выше гласит: «Отсюда Монтескье („Дух законов“) справедливо делает вывод о вассальной зависимости. Поначалу правитель давал своим дворянам оружие и продовольствие; когда жадность возросла – деньги, а потом потребовались земли, которые из бенефиций превратились в конце концов в наследственные поместья и стали называться феодами. Так возникла феодальная система».

(обратно)

12

Куинси Райт отмечает в труде «Исследование войны»: «Но когда ведется война за идею… необходимые пределы уничтожения уже не являются очевидными. Если идет бой за демократию, может быть уместным уничтожить все страны и наибольшую часть людей, чтобы оставить для себя чистое поле, на котором может произрастать демократия. Если речь идет о войне между христианством и исламом, каждый может приготовиться уничтожить всех противников, и лишь немногие могут уцелеть на вражеской стороне для продолжения истинной веры».

(обратно)

13

«Эти осадные машины, помимо камней и копий, швыряют и другие метательные снаряды. Они швыряют мильные столбы, зажигательные устройства, гнилостные трупы и живых людей. Мертвая лошадь на последней стадии разложения, закутанная и заброшенная с помощью требюше в город, защитники которого были полумертвы от голода, стала источником эпидемии чумы. Фруассар сообщает, что Джон Дьюк заразил таким образом город на территории, где сейчас находятся страны Бенилюкса, и заставил его капитулировать. Таким же образом использовались навоз и отходы, получаемые при производстве мяса и муки, и даже трупы солдат. Уильям Мальмсбери описывает, как турки в Антиохии метали в лагерь франков головы горожан. Что еще хуже, иногда посла или курьера привязывали заживо и швыряли назад в город… Фруассар действительно описывает такой факт при осаде Обероша… для большинства подобного рода использовалась установка, именуемая требуше» (Коупер. Искусство нападения).

Вариллас пишет, что «в ходе своей безрезультатной осады Карлштайна (в Чехии. – Ред.) в 1422 г. Корибут (Сигизмунд Корибут, внук литовского великого князя Ольгерда, сын Дмитрия Корибута, князя Брянского и Новгород-Северского. – Ред.) заставил трупы своих солдат, убитых осажденными горожанами, забросить в город вместе с 2 тыс. повозками навоза. Огромное количество жителей стали жертвами лихорадки, порожденной зловонием, а оставшиеся спаслись только благодаря искусству богатого аптекаря, который раздавал в Карлштайне лекарства от яда, поразившего этот город» (Пейн-Голви. Метательные устройства).

(обратно)

14

Как национальный вид спорта стрельба из лука широко поощрялась в Англии после Завоевания. В 1252 г., как гласит Закон об оружии Генриха III, все свободные землевладельцы (forty shillings) были обязаны иметь лук и стрелы. Стрела, пущенная из длинного лука, пробивала два слоя кольчуги. В испытании, устроенном перед Эдуардом VI в 1550 г., стрелы пробивали однодюймовую (2,54 см) доску из хорошо выдержанного дерева. Дальность стрельбы из длинного лука составляла примерно 250 ярдов (228,6 м). Шекспир упоминает 280–290 ярдов как замечательное достижение (Шекспир У. Король Генрих IV. 2-я часть, действие III, сцена 2). В 1798, 1856, 1881, 1891 и 1897 гг. стрелы длинного лука пускали с таких расстояний: 340, 308, 286, 290 и 310 ярдов.

(обратно)

15

Коррупция среди кондотьеров достигла таких размеров, что сделала бесполезными их услуги. «Макиавелли объяснял, что кондотьеры и их войска воевали так плохо, потому что их интересы в войне были чисто торгашеские. „Ими не двигала любовь или какие-то иные мотивы, которые удерживали бы их на поле боя за скудное жалованье, которого было недостаточно, чтобы они были готовы умереть за вас…“ Так как солдаты являлись рабочим капиталом кондотьера, он не желал тратить их. Он избегал сражений и предпочитал войну маневров. Если, однако, бой был неизбежен, он старался уменьшить потери. Это был период бескровных сражений (Загонара, 1423 и Молинелла, 1467). С другой стороны, короткие войны не были в интересах кондотьеров; они не хотели терять свое место работы» («Творцы современной стратегии»).

(обратно)

16

По этому вопросу сэр Чарлз Оман пишет: «Против этого возникали протесты даже среди французского дворянства: но чувства рядового человека, несомненно, выразил старый пустозвон и хулиган Монлюк, когда написал следующее: „Христианские князья с другой стороны делали много шума о нашем хозяине, призвав турок ему на помощь. Но против всякого врага можно смастерить стрелу из любого сорта дерева. Со своей стороны, я позвал бы всех дьяволов преисподней, чтобы они помогли мне разбить башку моего врага, когда он пытается разбить мою. Я сделал бы это с радостью, а потом пусть Господь простит меня“. Эта вспышка гнева связана с теми временами, когда корсары Барбароссы (Хайреддин Барбаросса (1486–1546), морской пират и флотоводец. В 1519 г., отдав Алжир под сюзеренитет Турции, получил от султана титул паши. С 1538 г. главный адмирал (капудан-паша) турецкого флота. – Ред.) захватывали тысячи христиан и христианок, чтобы продать их на невольничьем рынке в Константинополе (с 1453 г. турецком), а тем временем их французские союзники созерцали эту картину, радуясь, что в их руки переходят опустевшие города за стенами (1543)» (Оман Ч. История искусства ведения войны в шестнадцатом веке. 1937. С. 10–11).

(обратно)

17

В Константинополе все еще сохраняются два каменных ядра диаметром 46 дюймов. Машины, которые метали ядра много больших размеров, были в ходу как раз перед изобретением огромной пушки. При осаде Зары (Задара) в 1346 г. венецианцы вели обстрел снарядами весом 3 тысячи фунтов. А в 1373 г. генуэзцы применяли при осаде Кипра почти такие же большие ядра. Mons Meg в Эдинбурге, отлитая в 1455 г., стреляла гранитными ядрами 21 дюйма в диаметре. При попытке форсировать Дарданеллы в 1807 г. эскадра Джона Дикуорта неоднократно подвергалась ударам каменных ядер огромной величины (Робертсон Ф.Л. Эволюция морского вооружения).

(обратно)

18

Планомерные саперные работы впервые были применены при осаде Падуи в 1513 г., а минные подкопы впервые использовались Карлом VIII при осаде Неаполя в 1495 г. Они были развиты до высокой степени великим испанским инженером Педро Наварро, который стал проклятием для французских и итальянских гарнизонов. Также была разработана технология контрминного дела. Чтобы установить, ведутся ли подкопы, Филипп Клевский рекомендовал подвешивать иглы над бассейном с водой. Также иногда использовались для этого колокольчики и трещотки, помещенные на барабанах.

(обратно)

19

Они были изобретены полковником Вурмбрантом, и такая пушка представляла собой медную трубу, стянутую железными кольцами и канатом и покрытую кожей. Без лафета она весила 90 фунтов.

(обратно)

20

Ружья с кремневым замком были удобнее в прицеливании, так как приклад можно было приставить к плечу, в то время как ружье с фитильным замком прикладывалось к груди на 6 дюймов ниже подбородка. Заряжание кремневого замка требовало в два раза меньше времени, чем фитильного: к 1700 г. скорострельность была как минимум 1 выстрел в минуту. Запал фитильного ружья был более подвержен влиянию сырой погоды и ветра. Выше была вероятность риска. В присутствии неприятеля необходимо было поддерживать горение фитиля, что в ночное время выдавало свои же боевые позиции. Хуже всего, приходилось носить огромное количество этого материала. Профессор Фирт говорит в труде «Армия Кромвеля», что гарнизон Лайма часто расходовал 5 центнеров за двадцать четыре часа.

(обратно)

21

Возможно, название произошло от города Байонна, где короткие кинжалы, именовавшиеся байонетами, впервые появились в конце XV столетия.

(обратно)

22

Этот штык (байонет) оставался на вооружении британской армии до 1805 г., когда генерал-майор сэр Джон Мур ввел штык с пружинной обоймой.

(обратно)

23

Адамс Б. Закон цивилизации и распада. За неожиданным выпуском в обращение или открытием золотых слитков всегда следовали бурные периоды – например, раздача персидского золота в IV в. до н. э. Александром Великим, наплыв золота и серебра из Америки в XVI в., открытие золота в Калифорнии в 1848 г. и в Австралии в 1851 г. и, наконец, открытие месторождений золота Ранд (Витватерсранд) в Южной Африке в 1885 г.

(обратно)

24

О его преимуществе можно судить по следующему происшествию: «Рота сипаев, вооруженных ружьями с кремневыми замками, которые не срабатывали под сильным дождем, была вплотную окружена примерно тысячей китайцев и находилась под угрозой неминуемой гибели, когда на передовую были выдвинуты две роты морских пехотинцев, вооруженных ружьями и капсюльными замками. И они скоро рассеяли врага, нанеся ему при этом огромные потери» (донесение генерал-лейтенанта лорда виконта Гофа (London Gazette. 1841. 8 октября.) – в ходе захватнической и грабительской 1-й «опиумной войны» (1839–1842), которую вела Англия за право торговать опиумом (выращенным в Бенгалии) в Китае. – Ред.).

(обратно)

25

Фортеск Дж. В. История британской армии. Нарезные ружья (штуцера) как боевое оружие впервые появились в пользовании в 1631 г. ландграфом Гессенским; но только во время американской Войны за независимость стала очевидна их настоящая ценность. В 1800 г. штуцерами Бейкера была оснащена вновь сформированная британская стрелковая бригада. Она позволяла вести прицельную стрельбу до дистанции 100 ярдов, а с откидным прицелом – до 200. Бейкер говорит, что мог попасть 32 раза из 34 в ростовую мишень (6 футов, то есть 1 м 83 см) с цветным изображением человека на 6-футовой цели на дистанции 100 ярдов. Главная проблема со всеми ранними винтовками (штуцерами) была образование нагара в стволе, что тормозило заряжание. Сравнение капсюльного гладкоствольного ружья 1842 г. со штуцером, стрелявшим пулями Минье, показывает огромное преимущество штуцера, потому что ружье дало 74,5 % попаданий на расстоянии 100 ярдов против 94,5 % при стрельбе из штуцера; на 200 ярдов – 42,5 против 80,0 %; на 300 ярдов – 16 против 55 % и на 400 ярдов – 4,5 против 52,5 %.

(обратно)

26

В 1834 г. адмирал лорд Дандональд писал: «Дайте мне быстрый небольшой пароход с тяжелой дальнобойной пушкой на носу и еще одну – в грузовом отсеке, чтобы использовать ее в случае нужды, и я не колеблясь атакую самый крупный корабль в акватории… Как можно более крупное орудие на самом малом и самом быстром судне, и таких кораблей должно быть в море столько, сколько в ваших силах» (Томас, 10-й граф Дандональд. Автобиография моряка).

(обратно)

27

Были уничтожены все турецкие корабли, за исключением одного малого парохода. «Компетентные лица считали, что было убито 4 тысячи турок, а уцелело менее 400, и все они были ранены» (Кинглейк А.В. Вторжение в Крым).

(обратно)

28

Корабль «Монитор» был спроектирован Эрикссоном: водоизмещение 1200 т, длина верхнего корпуса 174 фута (53 м), броня от 3 до 5 дюймов (76,2—127 мм) толщиной на 27-дюймовом (68,6 см) деревянном корпусе, одна вращающаяся башня, несущая две 11-дюймовые (279 мм) и гладкоствольные пушки Дальгрена, защищенная 8-дюймовой броней. «Мерримак» («Виргиния») был деревянным, покрытым листами брони кораблем водоизмещением 3500 т. Длина 175 футов (53,3 м), деревянная обшивка (24 дюйма = 61 см) покрыта 4-дюймовой (101,6 мм) железной броней. На «Виргинии» были установлены десять орудий, и он развивал максимальную скорость 5 узлов. Чтобы развернуть судно, требовалось целых полчаса.

(обратно)

29

29 июня 1866 г. во время атаки на Кёнигинхоф взятый в плен австрийский офицер заявил полковнику Кесселю: «Наши солдаты были деморализованы не вашей скорострельностью, потому что мы смогли бы найти меры противодействия, а потому, что вы всегда готовы к ведению огня. Этим утром ваши солдаты, как и наши, залегли в пшеничном поле, но в такой позиции вы могли, оставаясь незамеченными, легко и быстро заряжать свои ружья; наши, с другой стороны, были обязаны вставать и быть на виду во время заряжания, и тут вы пользовались возможностью и обстреливали их. Поэтому нам было трудно вообще заставить наших солдат подниматься; и ужас их был настолько велик, когда они поднимались для заряжания, что руки их дрожали, и они с трудом попадали патроном в ствол. Наши солдаты ощущали то преимущество, какое вам дает быстрое и легкое заряжание игольчатого ружья; и это их деморализовало. В бою они большую часть времени ощущали себя безоружными, в то время как вы всегда были готовы вести огонь» («Боевые доклады», автор полковник барон Штоффель, французский военный атташе в Пруссии).

(обратно)

30

Казнозарядные орудия известны с конца XIV в. В Пруссии в 1661 г. велись испытания нарезного орудия с 13 неглубокими нарезами, а еще одна пушка в 1696 г. с эллиптическим стволом – подобным Ланкастеру 1854 г. – была опробована в Германии. В 1836 г. в России был проведен ряд экспериментов с бельгийским нарезным орудием Montigny, но они не увенчались успехом. (В России велись собственные разработки, которые привели к принятию на вооружение сначала бронзовых нарезных (заряжаемых с дула в 1858 г., с казны 1867 г.), затем великолепных стальных. – Ред.)

(обратно)

31

«В этом принципе вращение снаряда достигалось не благодаря нарезам в стволе орудия, а благодаря овальной форме ствола с длиной витка 360 дюймов» (Уилсон А.В. История орудия. 1944. С. 27).

(обратно)

32

Опора на штык была тактической навязчивой идеей XIX столетия. Говорят, что генерал Жомини, сражавшийся в Наполеоновских войнах и умерший в 1869 г., «заметил, что, хотя он видел, как позиции брались с ручным оружием с прикладом, он фактически никогда не был свидетелем штыковой атаки, не говоря об участии в ней» (Жомини. Творцы современной стратегии). Майор Харт, служивший армейским хирургом в ходе Гражданской войны в США, подтверждает это, добавляя, что видел мало штыковых ран, «кроме случайных… Думаю, мне в общей сложности пришлось перевязывать полдюжины всех ран такого рода» (Харт. Документы Военного исторического общества Массачусетса). В 1866 г. один испанский очевидец писал: «Австрийцы проявили величайший и отчаяннейший героизм в своем стремлении пробиться к противнику на дистанцию рукопашного боя, не будучи в состоянии добиться этого. Пруссаки дожидались атаки до момента, когда противник приблизится на расстояние в триста шагов, а потом производили залп из своих игольчатых ружей, и войско перед ними мгновенно валилось как подкошенное. Немногие уцелевшие не были в состоянии продолжать атаку; поле было полностью покрыто телами на коротком промежутке между 300 и 150 шагами, которые требовалось преодолеть, чтобы дойти до прусских рядов. Такие же результаты наблюдались и при кавалерийских атаках» (Хроника: Война между Австрией и Пруссией. Из уст испанца). (Еще были атаки масс конницы в Первую мировую и в ходе Гражданской войны в России. – Ред.)

(обратно)

33

Поскольку это была последняя величайшая кавалерийская атака в истории, будет, наверное, интересно процитировать, что о ней рассказывает очевидец: «Не успели игольчатые ружья произвести залпы, как великолепные всадники ринулись вниз по пологому склону со скоростью лавины. Я видел немало кавалерийских атак, но никогда не видел более красивой. Но ей пришлось внезапно остановиться, и притом без церемонии сигнальных труб, подающих команду „Стой“. Всадники и пехотинцы могли разглядеть цвет усов друг друга… когда вдоль линии последних вспыхнула полоска огня. Подобно раскатам грома над нестихающим шумом урагана послышался размеренный треск ружейных выстрелов, а потом облако белого дыма поплыло к стрелкам, окутав их на момент и скрыв из вида. Когда оно рассеялось, стала видна линия ярких мундиров и серых лошадей, распростершихся на земле и дергающихся между картофельными рядами или лежащими уже замертво. Такого поголовного уничтожения, вызванного единственным ружейным залпом, возможно, никогда в глаза не видывали и самые старые солдаты» (Форбс А. Мой опыт войны между Францией и Германией).

(обратно)

34

За исключением Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., Греко-турецкой войны 1897 г. и Итало-турецкой войны и Балканских войн 1911–1913 гг. – все это локальные войны, – никаких больших войн не происходило до 1914 г.

(обратно)

35

Экипаж подводной лодки Бушнелла состоял из одного человека. Во время Войны за независимость в Северной Америке (1775–1783) его судно, по форме похожее на черепаху, погрузилось под британский военный корабль Eagle, и рулевой попытался прикрепить мину, оснащенную острым наконечником, к корпусу корабля. Из-за ошибки в расчетах ему не удалось выполнить задуманное. В 1801 г. Фултон построил во Франции субмарину «Наутилус» с медным корпусом и железными шпангоутами. На испытаниях она прошла под водой 25 км за 4 часа. В подводном положении подлодка приводилась в движение с помощью винта, вращаемого вручную, в надводном – под парусами и на веслах. В передней части лодки имелась пика, которую надо было всадить в днище вражеского корабля. Затем лодка отходила, натягивалась проволока, взрывавшая бочонок пороха.

(обратно)

36

Хоум Дж. М. Русско-японская война: Доклады британских офицеров. Примерно за 30 лет до этого во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. русский генерал Уханов написал: «Артиллерия станет проклятием человечества… Нельзя затормозить приход того дня, когда артиллерия перерастет из вспомогательной силы до ранга главного оружия».

(обратно)

37

Байрон Дж. Г. Дон Жуан. Песнь 12, строфы 5–6 / Пер. Т. Гнедич.

(обратно)

38

Производство сырой нефти в 1859 г. составляло 2 тысячи баррелей, в 1869 г. – 4 миллиона 215 тысяч, в 1879 г. – 19 914 146 баррелей и в 1906 г. – 126 493 936 баррелей. С 1870 г. эта отрасль индустрии распространилась по земному шару. (В России нефтедобыча началась раньше, чем в США, прежде всего в районе Баку. Позже, в конце XIX – начале XX в., Баку был вторым в мире (после Пенсильвании и др. штатов США) нефтедобывающим районом в мире. – Ред.)

(обратно)

39

По своему замыслу газовый двигатель – старая вещь. Первый был построен, видимо, Христианом Гюйгенсом в 1680 г.; он работал на оружейном порохе и воздухе.

(обратно)

40

Конечно, было много изобретений, рассматривать которые у меня нет времени. Лишь немногие из них: 1876 г. – электрический телефон Белла, 1884 г. – паровая турбина Пирсона, 1888 г. – пневматическая шина Данлопа, и начиная с этой даты, и особенно в Америке, тракторы оснащали гусеницами вместо колес. Самый интересный – трактор Баттера, запатентованный в США в 1888 г. Он был снабжен двумя гусеницами, их очертания близко напоминали форму гусениц британского среднего танка Mark A (Whippet) 1918 г. (первый гусеничный трактор с двумя паровыми машинами был построен и в 1888 г. испытан русским изобретателем Ф.А. Блиновым, который получил патент на гусеничный ход еще в 1879 г. – Ред.). Еще одно изобретение того периода, которому было суждено колоссально повлиять на пропаганду и, следовательно, на мир и войну, было развитие кинематографии начиная с 1890-х гг. И все же, как отмечает Льюис Мамфорд, «методика временной стерилизации – так называемый контроль рождаемости – была, возможно, самой важной вещью для человеческой расы из всех научных и технических достижений, которые были осуществлены до конца в течение XIX века» (Мамфорд Л. Техника и цивилизация). Практика абортов привела к ликвидации жизненной мощи Рима (см.: Индж В.Р. Общество в Риме при Цезаре, а также: Хаббард А.Дж. Судьба империй). Также я полагаю, контрацептивы подорвали боевую мощь Франции между 1870 и 1940 гг. Нация, столкнувшаяся с застоем либо падением уровня рождаемости, интуитивно боится войны, потому что война ускоряет биологическое вымирание.

(обратно)

41

Еще во время Гражданской войны в США полковник Теодор Лаймен заметил это. «Посадите солдата в щель, – писал он, – и разместите за его спиной на холме хорошую батарею, и он победит противника, в три раза превосходящего его по численности, даже если он не самый хороший солдат» (Лаймен Т. Штаб Мида, 1863–1865. 1922. С. 101). Это было в эпоху дульнозарядной винтовки.

(обратно)

42

Это раскрыло глаза Генеральным штабам на тесную связь между тактикой и производством боеприпасов. Пример: в Великобритании в июле 1914 г. было произведено 3 тысячи 18-фунтовых снарядов, а в октябре 1915 г. – 1 104 812 штук. Всего Британия израсходовала во время войны 170 385 295 снарядов.

(обратно)

43

Рост объемов предварительной артиллерийской подготовки был очень быстрым: в сражении под Ипром (в районе Хоге) в 1915 г. – 18 тысяч снарядов, в первой битве на Сомме в 1916 г. – 2 миллиона, в сражении при Аррасе в 1917 г. – 2 миллиона и в третьей битве при Ипре в 1917 г. – 4 миллиона 300 тысяч. В противоположность принятому тогда мнению, бои материалов вместо экономии личного состава безрассудно расточали человеческие жизни. Битвы на Сомме в 1916 г. и Ипре в 1917 г. стоили британской армии 800 тысяч человек (убитыми, ранеными и пропавшими без вести).

(обратно)

44

Третья битва у Ипра (или Пасхендале) состоялась ради этой цели.

(обратно)

45

Американские жертвы газовых атак в войне составили 74 779 человек, или 27,3 % от общих потерь. Из них только 1,87 % стали фатальными.

(обратно)

46

На Англию было совершено 111 воздушных налетов, в ходе которых было сброшено 8500 бомб общим весом около 300 т; погибло 1413 человек, 3407 ранено и уничтожено имущества на 3 миллиона фунтов стерлингов. В Германии, согласно немецким данным, было убито 720 человек, ранено 1754 человека, а ущерб составил 1 миллион 175 тысяч фунтов стерлингов.

(обратно)

47

См. «Очевидец», автор генерал-майор сэр Эрнест Д. Суинтон (1932). В докладе о развитии мощи реактивных снарядов еще в 1837 г. Жомини предсказал внедрение брони. «Мы снова видим, – писал он, – знаменитых военнослужащих, с головы до ног одетых в броню, и кони также требуют такой же защиты». Для книги «Обзор девятнадцатого столетия» (июль 1878 г.) полковник С.Б. Бракенбери написал статью под заголовком «Бронированная полевая артиллерия», в которой говорил следующее: «Если… мы добавим использование защитной брони, которую может носить на себе артиллерия, но не могут носить кавалерия и пехота, будет создана некая сила, которая должна серьезно изменить тактику на поле боя. О том, что это развитие произойдет, можно говорить с такой же уверенностью, как и о том, что день сменит ночь. Можно надеяться, что Англия покажет пример вместо того, чтобы следовать за другими странами». Этому не суждено было произойти, потому что эта идея была перехвачена в Германии полковником Шуманом и опробована на осенних маневрах 1889 и 1890 гг. Его изобретение состояло в 37- и 53-мм пушках, установленных на вращающихся стальных башнях, защищающих от пуль и осколков, и эти пушки перевозились на специальных транспортных средствах. Башня весила примерно полторы тонны. Румынская армия закупила несколько сот этих пушек (лекция, прочитанная Джорджем Саундерсом, берлинским корреспондентом газеты Morning Post, на тему «Использование крупных кавалерийских масс, бездымного пороха и передвижных укреплений, представленных на германских осенних маневрах 1889 г.»).

(обратно)

48

Наполеон сумел и, к своей выгоде, высвободил «затаенное жизнелюбие» русских крепостных и украинцев в 1812 г. (автор неточен – число изменников и дезертиров в России 1812 г. оказалось ничтожным. К сожалению, позже, в 1917 г., русское общество оказалось неготовым к тяготам тотальной войны (которые были меньше, чем, например, в Германии) и едва не погубило страну. – Ред.) и воскресил в памяти революцию во Франции во время своих Ста дней; тем не менее он воздержался от этого (Евг. Тарле. Наполеон. 1936. С. 289, 381). Герцог Веллингтон как-то произнес: «Я всегда испытывал ужас перед допущением революции в какой бы то ни было стране ради политических целей. Я всегда говорил – если они воспрянут, тем лучше, но не надо разжигать их; это страшная ответственность». В 1871 г. Бисмарк не подружился с Парижской коммуной.

(обратно)

49

Хотя аэропланы поначалу использовались как вспомогательные средства к более старым видам оружия для разведки, наблюдений и фотографических съемок, в ходе войны развивалась практика их самостоятельного применения в качестве бомбардировщиков под защитой истребителей – то есть в виде своего рода дальнобойной артиллерии с эскортом. Мыслей об организации военно-воздушной армии не было.

(обратно)

50

В обязанности авиации входило: 1) действовать в авангарде танкового наступления; 2) помогать танкам в дезорганизации вражеских органов управления; 3) наводить танки на их цели; 4) защищать танки от вражеского обстрела; 5) снабжать передовые танковые части горючим и т. д.; 6) выступать в роли связных между танками и их командными пунктами; и 7) перемещать вперед командиров танковых бригад.

(обратно)

51

К характерным представителям этих двух стратегий Дельбрюк относит Александра, Цезаря и Наполеона как стратегов уничтожения, а Перикла, Велисария, Валленштейна, Густава II Адольфа и Фридриха II Великого – как стратегов войн на истощение.

(обратно)

52

Интересно отметить, что, согласно Максу Вернеру, нынешняя советская концепция блицкрига «появляется в конце войны, а не в ее начале». Это определенно верно для России против любой соседней страны, но неверно для Германии в отношении Франции или Польши. Для России правильнее всего было бы начать со стратегии на измор, а закончить стратегией сокрушения. Никакая другая нация Старого Света не находится в столь выгодном положении для сочетания этих двух стратегий.

(обратно)

53

В 1937 г. я писал по этому поводу: «…мне кажется, что должно произойти радикальное изменение в нашем представлении о боевом корабле, вокруг которого построена современная боевая тактика. По моему мнению, это будет уже не орудийный корабль, а бомбовый корабль. Иными словами, наши нынешние авианосцы, которые похожи на адъютантов при линкорах, заменят их в более эффективной форме в качестве главных кораблей нашего флота, а все прочие корабли – крейсеры, миноносцы, подводные лодки и, возможно, и линкоры – станут помощниками авианосцев, этих движущихся морских крепостей, с которых будет действовать их собственная авиация… Бомбовая мощь – это ключевой момент, потому что авиационные бомбы значительно превосходят по дальности орудийные снаряды. И в таком случае морская война будет очень отличаться от той, что была в 1914–1918 гг.» (Фуллер Дж. Ф.Ч. К Армагеддону).

(обратно)

54

Немного информации: танки с тралами для подрыва мин; танки-лесорубы – американское изобретение для проделывания просек в лесу; бронированные ремонтно-эвакуационные машины для вытаскивания транспортных средств из глубокой воды; танки-огнеметы большой мощи; инженерные танки, вооруженные тяжелым минометом и оснащенные всем необходимым для транспортировки и укладки на позициях покрытий из эластичных траковых лент, что позволило бы идущим сзади машинам преодолевать береговые пляжи, дюны и болота; американский танк «саранча» для воздушно-десантных войск и такие сопутствующие инструменты, как разного типа бульдозеры и американские грузовики-амфибии (Water Weasel), используемые на флоте, и британские грузовики-амфибии (Duck).

(обратно)

55

Крылатая ракета весом 2,2 т с воздушно-реактивным пульсирующим двигателем, работающим на бензине, с боеголовкой в 700 кг взрывчатого вещества, с гирокомпасом. Дальность полета «Фау-1» составила до 370 км при скорости 550–600 км/ч.

(обратно)

56

«Ракетная система Конгрива в сравнении с артиллерией», автор генерал-майор сэр У. Конгрив, баронет, член парламента. В конечном счете британской армией были приняты четыре типа: 3-, 6-, 12- и 24-фунтовые. Они были изготовлены из листовой стали с бомбовым зарядом в головных частях. Радиус действия составлял 1000–3000 ярдов (910—2700 м с лишним), и ракеты запускались из трубы, установленной на треноге.

(обратно)

57

Конгрив У. Указ. соч. Снова и с заметным эффектом использовались ракеты в Валхерене и Копенгагене в 1807 г., а также в сражениях при Лейпциге (1813), Ватерлоо и Новом Орлеане (1815). В последнем случае, как пишет майор А. Лекарьер Латур, «облако ракет продолжало падать во множестве на продолжении всей атаки» (Лекарьер Латур А. Исторические мемуары войны в Западной Флориде и Луизиане в 1814–1815).

(обратно)

58

Назван в честь господина Небеля, изобретателя. Он утверждал, что можно создать ракету, которая сможет попасть в круг в 200 ярдов (ок. 183 м) на удалении 1300 миль (ок. 2100 км).

(обратно)

59

Размер этого порта был сопоставим с портом Дувра – достаточно большим и оснащенным, чтобы принимать ежедневно 12 тыс. т грузов и 2500 машин всевозможных типов.

(обратно)

60

Льюис Мамфорд великолепно разъясняет этот важный момент. Он пишет: «Армия – это сообщество чистых потребителей… не просто чистых потребителей, но и негативных производителей; то есть она производит зло, говоря великолепной фразой Рэнкина, вместо блага; нищета, увечья, физическое разрушение, террор, голод и смерть характеризуют процесс войны и формируют основную часть ее продукта… ибо армия – это идеальный потребитель в том смысле, что она стремится свести к нулю разницу во времени между выгодным первоначальным производством и выгодной заменой. Самое распутное и расточительное хозяйство не может соперничать по скорости потребления с полем боя… Механизированное ведение войны, которое внесло столь большой вклад во все аспекты стандартного массового производства, является фактически ее великим оправданием… Производство количества должно опираться для своего успеха на потребление количества; и ничто так не гарантирует замены, как организованное уничтожение» (Мамфорд Л. Техника и цивилизация).

(обратно)

61

В статье «Человек против государства», впервые вышедшей в «Современном обзоре за май 1884 г.», Мамфорд предсказывает приход военного государства. Для него «любой социализм связан с рабством», а профсоюзы – это милитаризм в форме «индустриальных армий под контролем государства». Он отмечает, что в воинствующих сообществах индивидуум становится «рабом этого сообщества целиком».

(обратно)

62

То же самое просматривается во время французских революционной и Наполеоновских войн. Англичане приступили к борьбе с якобинством во фригийском колпаке, а закончили принятием его в манчестерском цилиндре.

(обратно)

63

Ленин определяет свою систему как «социализм + электрификация». Было бы правильнее сказать «социализм + монетизация» (государственный капитализм). Бог здесь заменен сейфом для хранения наличности, партия – его духовенство, а обобществленный коллектив – услужливая паства.

(обратно)

64

Байрон Дж. Г. Дьявол Драйв.

(обратно)

65

Киплинг Р. Секрет машин. Пер. А. Эппеля.

(обратно)

66

Мне всегда казалось, что Михаил Тухачевский, расстрелянный Сталиным в 1937 г., был идеальным образцом того, что означает большевизм, ибо в нем жила душа Чингисхана, Удегея и Батыя. Властный, суеверный, поэтичный и безжалостный, Тухачевский ненавидел христианство и христианскую культуру, потому что они уничтожили язычество и варварство и тем самым лишили его соотечественников исступленного восторга перед богом войны и романтического ореола «карнавала смерти». Также он презирал евреев, потому что они помогли насадить среди русских «мораль монетарного капитализма». Находясь в карцере в лагере военнопленных Ингольштадте, он говорил своему сокамернику Пьеру Ферваку: «Наш народ вдохновляет демон или бог. Мы должны напиться сами, потому что не можем пока напоить мир. Это еще придет». Однажды Фервак увидел, как он рисует красками на куске картона голову какого-то жестокого и отвратительного идола. «Что это?» – спросил он. «Не смейся, – отвечал Тухачевский. – Я уже говорил тебе, что славяне нуждаются в новой религии. Им преподносят марксизм, но аспекты этой идеологии слишком современны и слишком цивилизованны. Можно ослабить это неприятное состояние, вернувшись к нашим славянским богам… Я долго колебался перед тем, как выбрать своего особого бога, но после размышлений я выбрал Перуна [индоевропейский бог грома и молнии, позже покровитель воинов], потому что, как только России будет навязан марксизм, разгорятся самые опустошительные войны… Мы вступим в хаос и не выберемся из него, пока цивилизация не превратится в сплошные руины». В его глазах одно разрушение оправдывало все, потому что оно распахивало двери, ведущие на обратную дорогу к туркам-сельджукам, татарам и гуннам. «Серьезно, – утверждал Тухачевский, – для человечества было бы полезно сжечь все книги, чтобы мы смогли окунуться в свежий источник невежества. Я даже думаю, что это – единственное средство, чтобы не дать человечеству стать стерильным». Чего он жаждал, так это возврата к дням Ивана Грозного, «а потом Москва станет центром мира варваров». Если бы Николай II пошел по стопам Петра I Великого и Екатерины II, какими покорными были бы русские, ибо они любили бы деспота. «Если Ленин сможет избавить Россию от старого хлама предрассудков и избавить ее от влияния Запада, я пойду за ним. Но он должен снести все до основания и отбросить нас назад в варварство» (Фервак П. Командир Красной армии Михаил Тухачевский).

(обратно)

67

Фуллертон У.М. Проблемы власти. Находясь на острове Святой Елены, Наполеон сказал: «Разве Россия – это не голова гидры, с которой сражался Антей из легенды, которую можно было победить, лишь обхватив ее и задушив в объятиях? Но где найти такого Геркулеса? Если появится император России, отважный, доблестный, стремительный и образованный, царь с бородой на подбородке, Европа будет его… Когда я умру, память обо мне будет почитаема, а передо мной будут преклоняться за то, что я предвидел и осмелился положить конец тому, что все-таки произойдет. Меня будут боготворить, когда варвары Севера завладеют Европой, чего бы никогда не случилось, если бы не вы».

(обратно)

68

Не многие империи существовали дольше 300–400 лет, и не многие – на протяжении значительно меньшего времени. Дольше всех просуществовала Восточная Римская (Византийская) (395—1453), и из всех она была наименее прогрессивной (странное утверждение. До самого конца Восточная Римская империя была светочем культуры и цивилизации как для Запада, так и для Востока (Русь и др.). – Ред.).

(обратно)

69

«Советский Союз благодаря своим специалистам обладает потенциальными запасами нефти, составляющими две трети от мировых… Для Советского Союза значительно проще улучшать и развивать добычу на своих нефтяных месторождениях, чем для какой-либо другой страны. Но Москва предпочитает приобретать концессии во всех соседних государствах. Линия Керзона, протягивающаяся до Карпат, нарисована так, чтобы внутри Советского Союза оказались нефтяные месторождения Галиции; в Румынии СССР заявил о своем желании выкупить нефтяные месторождения у западных компаний; теперь настала очередь Персии» («Патриот». 1944. 30 ноября). Причины этого явно таковы: 1) сэкономить советскую нефть и 2) отсечь от нефти потенциальных недругов. Это совпадает с информацией командора Стивена Кинг-Холла, члена парламента, в его «Национальном вестнике» от 8 марта 1945 г. По возвращении из официального визита в Россию он писал: «Хочет ли Россия нефть в Северной Персии? Ответ: Да. Почему? Большой русский нефтяной босс в Баку говорил мне, что внутренний спрос России поглотит местные производственные мощности за пять лет. Во-вторых, в мире силовой политики нефть – это Власть, и, даже если кто-то не пользуется ею сам, было бы неплохо (в мире силовой политики) контролировать нефти как можно больше».

(обратно)

70

См.: Поултон И.Б. Цыганская лекция. Наука и Великая война. 1915. «Немецкие успехи в окопной войне полностью обязаны науке. Английская наука, по крайней мере равная или, возможно, лучше немецкой, всегда жаждала помощи <…>. Нехватка научного духа в армии была еще более заметной и привела к более трагическим последствиям в использовании солдат, чем в использовании материалов».

(обратно)

71

Сознательно или не желая того, но наука в военном государстве становится все более регламентированной. Как пример читаем: «С приближением Второй мировой войны американские ученые были мобилизованы во главе с Ванневаром Бушем, заявившим: „В течение 18 месяцев продолжаются активные организованные оборонительные работы, затрагивающие тысячи ученых“. В университете Тафта (Массачусетс) был сформирован Национальный реестр научного и специализированного персонала, который в 1943 г. израсходовал свыше 100 миллионов долларов. Колледжам и университетам были розданы исследовательские контракты на сотни миллионов долларов. Билль Килгора, все еще находящийся на рассмотрении в Конгрессе, предусматривает постоянную мобилизацию всех ученых при администраторе, назначаемом президентом США, который „координирует деятельность научных установок и персонала“ и „разрабатывает и изменяет соответствующие правила и нормы, которые обретают силу закона“. На этот билль предусмотрено ассигновать 200 миллионов долларов, и он предусматривает максимальные штрафы 5 тысяч долларов и/или один год тюремного заключения за нарушение установленных правил» (Сарджент П. Между двумя войнами).

(обратно)

72

Примером этого является понижение рейхсмаршала Геринга, фельдмаршала Кейтеля и генерала Йодля до статуса гражданских лиц – почему? Следующий ответ обнаруживается в Sunday Times от 26 августа 1945 г.: «Женевская конвенция запрещает одиночное заключение для военнопленных, захваченных в воюющих войсках врага. Однако разрешается размещать гражданских лиц в одиночных камерах, и эти трое пленных сейчас рассматриваются как гражданские лица». Во избежание лицемерия и пародии на правосудие, способ разбираться с врагами, которым нельзя доверять, можно найти в истории Наполеона. Он был без суда посажен на борт корабля «Нортумберленд» под командованием контр-адмирала Джорджа Кокберна и сослан на остров Святой Елены. За адмиральским столом экс-император и его штат из семи человек и шесть британских офицеров выпили: портвейна – 20 дюжин бутылок, кларета – 45 дюжин, мадеры – 22 дюжины, шампанского – 13 дюжин, шерри – 7 дюжин и мальвазии – 5 дюжин. Впечатляет контраст с обращением, оказанным Герингу, Деницу, Кейтелю и Риббентропу и т. д.: «Спальни абсолютно пустые, кроме полевых кроватей пленных (без матрасов), двух одеял, стула и обычной умывальной раковины, какие ставят в гостиницах… никакого искусственного освещения не предусмотрено… Нет урн для мусора, потому что нет мусора. Они съедают все, что получают!» (Daily Mail. 1945. 8 августа).

(обратно)

73

Хотя Наполеоновские войны велись до конца, тем не менее эта политика поддерживалась, ибо после последнего поражения Наполеона при Ватерлоо (в 1815 г. (а перед этим был 1814 г., когда русские, прусские и австрийские войска взяли Париж и Наполеон первый раз отрекся от престола и был отправлен на остров Эльба) Англия не допустила расчленения Франции и приняла все возможные меры, чтобы сохранить ее в качестве великой державы. (Вклад англичан был другим. Передачей Пруссии Рейнской области и Вестфалии Пруссия становилась в будущем опаснейшим врагом Франции. В отношении земель на Востоке Англия интриговала против России (совместно с Австрией). – Ред.)

(обратно)

74

Как исключение можно сослаться на вторжение турок-сельджуков. В XI в. турки заполонили Малую Азию, а так как они были скотоводами, то уничтожали не только византийцев, но и их города, потому что для сельджуков они были бесполезны. Все, чего они хотели, – это бескрайние поля для своих стад и отар. Древние евреи (тоже кочевники из пустынь) также известны в истории своими разрушениями и истреблением людей в «бесхозном» Ханаане в период, когда соседние великие державы, поддерживавшие там порядок, либо резко ослабели (Египет), либо погибли (Хеттское царство), – например, Числ., 31: 1—18; Втор., 2: 33–34, 20: 16–17; Иис. Нав., 6: 16–25 и 1 Цар., 3: 9.

(обратно)

75

Можно легко объяснить, почему отравляющие вещества (ОВ) (газы и др.) не применялись в последней войне. Выгоднее всего использовать ОВ при взятии городов. Тактически немцам имело смысл применить их при осаде Ленинграда и штурме Сталинграда. Но немцы знали, что если сделают это, то действие ОВ будет нейтрализовано (в Красной армии (и для населения) имелось достаточное количество противогазов, люди были обучены и готовы к химической войне. Имелись в СССР и собственные запасы ОВ, поэтому немцы решили, что минусы при развязывании химвойны перевешивают плюсы. – Ред.). Кроме того, в Западной Европе преобладают ветры, дующие с запада. Американцы и британцы не использовали газы, потому что их целью было не взятие городов, а, наоборот, их уничтожение, чтобы ликвидировать немецкую индустриальную мощь. Если бы они открыли такой газ, который выполнял бы эту задачу экономичнее, чем бомбардировки, нечего и сомневаться, что они бы его использовали, как немцы применили бы ОВ, если бы обладали по ним подавляющим превосходством.

(обратно)

76

В 1938 г. лорд Лотиан сказал: «Мы в большой степени ответственны за ситуацию, с которой столкнулись сегодня… Если придет новая война и когда-либо будет написана ее история, какой-нибудь беспристрастный историк через сто лет не скажет, что одна Германия была в ней виновна, даже если она нанесет первый удар, и что те, кто плохо управлял миром между 1918 и 1937 гг., несут большую долю ответственности за эту войну».

(обратно)

77

В 1937 г. Гитлер заявил: «Общество живет не за счет фиктивной стоимости денег, а за счет реального производства, которое, в свою очередь, придает деньгам цену. Именно это производство есть реальное покрытие валюты, а не банк или сейф, полный золота». За пять лет до этого господин Черчилль сказал в основном то же самое, а именно: «Является ли прогресс в этом веке результатом почти ужасающей экспансии, деспотично удерживаемым и регулируемым случайными открытиями золотых месторождений то здесь, то там?.. Надо ли нам говорить, что человеческая цивилизация и общество были бы невозможны, если бы золото не оказалось одним из элементов в составе земной коры Земли?» Краткий обзор гитлеровской финансовой системы дается в книге Отто Натана «Нацистские военные финансы и банковское дело».

(обратно)

78

В 1914 г. условия были во многом схожими. В 1915 г. в книге «Неизбежная война» Фрэнсис Делиси писал: «Дипломаты… – это инструменты финансовой и промышленной олигархии, и они работают над тем, чтобы получить для нее заграничные кредиты и зарубежных покупателей для ее товаров; послы в золотом шитье сегодня – не более чем агенты банков и крупных корпораций… Великие европейские нации управляются деловыми людьми… Они борются за контроль над железными дорогами, кредитами и концессиями на добычу и т. д. И если, волей случая, два соперничающих лагеря не могут прийти к соглашению, они обращаются к оружию». Также: «Финансовые круги, проводящие свои махинации в рабочих кабинетах канцлерств, не очень велики, но имеют самого могучего союзника – всеобщее невежество… Чтобы помешать финансистам манипулировать общественным мнением, народ должен проснуться, стряхнуть с себя оковы глубокого сна. И прежде всего надо создать фронт против проповедников мира, усыпляющих бдительность».

(обратно)

79

Также: «Убеждение, что мир, предложенный в Потсдаме, – совершенно плохой мир… основано на понятии, что предложенная система неработоспособна в полнейшем смысле. Он не дает надежды на окончательное германское примирение. Он дает мало надежды в том, что союзники сохранят свой громоздкий и обременительный контроль после первых пяти лет мира. Его методы репараций укрепляют деспотизм в России и превращают в руины не только Германию, но и Европу».

(обратно)

80

«Новый тип бомбы также дает новые пугающие возможности в отношении ракет и эволюции типа летающей бомбы (то есть крылатых ракет. – Ред.). Если, как давно считалось в некоторых кругах, уран с окисью дейтерия в качестве катализатора также можно будет использовать в качестве топлива для реактивных двигателей, это может произвести полную революцию в авиации и всех других формах передвижения» (The Times. 1945. 8 августа).

(обратно)

81

«По иронии судьбы условия для Германии, по которым было принято решение в Потсдаме, будут опубликованы в течение сорока восьми часов после того, как была сброшена первая атомная бомба. Можно лишь гадать, что будущие историки поймут (в таком контексте) в концепции безопасности, разработанной государственными мужами стран-победителей. Если одна бомба может уничтожить Кенигсберг, много ли выиграют русские в случае его аннексии? Какое возможное оборонительное значение можно придавать фронту на Одере – или где-либо еще? Может ли запрет на производство Германией самолетов и морских кораблей иметь какое-то значение для права вести войну в атомном веке? Вновь нам напоминают об ужасающей пропасти между взрослым научным мышлением человека и его политическим инфантилизмом. Выглядит так, будто победители из века танков готовили мир эпохи луков и стрел» (Экономист. 1945. 8 августа).

(обратно)

82

Некоторым это покажется какой-то фантастической целью; и все же, как мы видели в век рыцарства, цель состояла не в том, чтобы убивать, а в том, чтобы получить выкуп – экономическую выгоду. Также в войнах ацтеков целью было не убить, а захватить побольше пленных, чтобы откормить их и принести в жертву на алтаре своего бога войны и солнца Кетцалькоатля (Уицилопочтли. – Ред.). Здесь была и экономическая выгода, потому что согласно их религии, если этого не сделать, урожай погибнет. (Солнце перестанет двигаться, кроме того, после вырывания у жертвы сердца, которое клали у ног идола, труп сбрасывался со ступеней теокалли вниз для последующей разделки и поедания. – Ред.) Когда каннибалы убивали своих врагов, они съедали их – вновь экономическая выгода, в то время как сегодня мы убиваем наших врагов и должны жить с продовольственными книжками (талонами на товары). Так кто же более мудрый воин?

(обратно)

Оглавление

Введение

Глава 1 Оружие и история

Глава 2 Век героизма

Глава 3 Век рыцарства

Глава 4 Век пороха

Глава 5 Век пара

Глава 6 Век нефти

Глава 7 Век атомной энергии