Библиотека :)

Вадбольский 6 [СИ] 938K - Юрий Никитин (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Вадбольский — 6

Часть первая Глава 1

У нас в столице кипят свои страсти, а в Чёрном море, что где-то на другом конце света, англо-французская эскадра продолжает захватывать и топить русские корабли. В апреле, как уже писали газеты, двадцать восемь судов англо-французского флота мощно бомбардировали Одессу, сожгли в гавани девять торговых судов.

Правда, при густом тумане вблизи Одессы сел на мель английский шестнадцатипушечный пароходофрегат, двести двадцать пять человек попали к русским в плен, корабль затопили.

Я вздохнул, вскоре пара английских кораблей подойдет к Севастополю и обстреляет его с моря.

Так и случилось, а через две недели уже свыше двадцати кораблей подошли к Севастополю и устроили жестокий бой с береговыми укреплениями. Идёт война, которую будут сперва называть Восточной, идёт настоящая война. Эту истину пришлось признать даже самым упрямым патриотам, уверенным, что при виде русского солдата дрожит весь мир.

Но это где-то там далеко, а здесь в Санкт-Петербурге жизнь течёт, как и раньше, война где-то далеко, почти в другом мире. Я лично занимаюсь фабриками и заводами Мак-Гилля, что постепенно переходят на производство винтовок нового образца. Идёт криво, косо, постоянно приходится держать отряд надсмотрщиков, что следят, чтобы технология исполнялась в полном объеме, а не «и так сойдет».

Простой человек не любит сложной работы, а для него любая сложная, потому старается упростить, а это значит, треть винтовок приходилось тут же возвращать на переделку.

Первые партии винтовок ушли охране князей Оршанских, Тотлебенских и ещё каким-то графским, пока в военном министерстве не спохватились и не заказали и себе партию. И то, не для армии, а для так называемого изучения и тестирования винтовок.

Это ещё месяц впустую. Магазинные винтовки сразу показали полнейшее превосходство над однозарядными, но эксперты нашли десятки причин, чтобы не пускать в армию, а направить на переделку и доработку, где свои откаты и прочие возможности урвать от жирных государственных заказов.

Я уговорил взбешённого Мак-Гилля не спорить. Не будем опускаться до их уровня, продаем и будем продавать всем компаниям, всем нужны для личной охраны, благо заказы становятся всё крупнее.

Кончилось тем, что рассерженный до белого каления Горчаков потребовал срочного разговора с великим князем, наследником престола Александром, снова собрали экспертов, тот передал всё в руки более компетентного в военном деле князя Раевского, министра Военной Коллегии, в результате чего, как я позже узнал, по военному ведомству прошла усиленная чистка.

Ряд генералов в управлении лишились мест, кого в отставку, а некоторых сослали в их отдалённые имения с запретом появляться в столице и вести какую-то деятельность.

— Хорошо, — выдохнул Мак-Гилль с облегчением.

— Но поздно, — сказал я.

— Почему?

— Сегодня, — пояснил я, — англо-французская эскадра высаживает десант на крымскую землю. А мы ничего не знаем. О чём это говорит?

Он посмотрел с сомнением.

— Но телеграфную линию к тебе в имение уже тянут? Или ты о другом? Ты вообще-то какой-то странный… Весь Петербург судит о твоей помолвке с княжной Ольгой Долгоруковой.

Я буркнул:

— Пусть.

— А на другом конце помолвки ты!.. И тебе всё равно?

Я отмахнулся.

— Просто не до этой ерунды. Всё равно как-то решится, свадьбы не будет.

Он посмотрел на меня с сомнением.

— Кажется, ты и о помолвке так говорил.

В кабинет вошёл Тадэуш, молодцеватый и прямой, только по лицу и видно, что далеко не юноша, в руке большой конверт из плотной бумаги.

— Ваше благородие, — сказал он почтительно, — вам письмо с нарочным. Велено передать прямо в руки.

— Давай, — сказал я рассеянно, пока что вроде бы не додумались посыпать листок письма загадочным белым порошком. — Как гвардия?

— Усердно, — отчеканил он и, получив моё разрешение взглядом, повернулся через левое плечо и вышел.

Я распечатал конверт, там один короткий листок с короткой надписью: «Максим Долгоруков — Юрию Вадбольскому. Нам нужно срочно встретиться. Время и место по вашему усмотрению».

Я криво ухмыльнулся, выбор места и времени за мной, какой широкий жест, знает, где бы я ни назначил встречу, там будет не меньше его войск, чем на церемонии помолвки. И на что надеется? На мою удаль и бесшабашность, мол, молодые все дураки, свои силы переоценивают, противника ни во что не ставят.

А если бы время и место назначал он, то под моим стулом разместили бы ещё и большую бочку с порохом, а к ней протянули бы запальный шнур.

— Встретимся, — пробормотал я. — И Долгоруковы снова не обрадуются.

Мак-Гилль поинтересовался:

— Снова неприятности?

— Пока мы живые, — ответил я, — без них никак.

— А избежать?

— Тогда сами найдут, будет ещё хуже.

Он тяжело вздохнул.

— Побеждает тот, кто идёт им навстречу. Ты не из тех, кто прячется. Ладно, я зайду пока на патронную фабрику. Что-то капсюлей почти треть идёт в брак! Почему нельзя расстреливать, как за военные преступления?

— Потому что частники, — ответил я грустно.

Он отбыл, а я снова прочёл письмо, задумался. Если глава рода Долгоруковых торопится, а он явно торопится, то мне нужно демонстративно показать, что у меня всё под контролем. Могу хоть сегодня, хоть завтра, но назначу день и место через пять дней, а до этого, дескать, занят, я же нормальный человек, а не аристократ, работаю, пользу приношу, как себе, так и Отечеству.

Всевидящая Мата Хари доложила весело:

— К нашему имению мчится автомобиль… Быстро!.. В нём знают насчет дороги. Ещё не предлагали пойти к ним в строители?

— У нас всё делают медленно, — буркнул я, — даже думают. Кто в машине?

— Автомобиль с опознавательными знаками князя Горчакова, — сообщила она, — сейчас снижусь…

Через пару секунд, когда заглянула в окно, доложила с тем же с подъёмом в голосе, молодец, умеет модулировать, чтобы голос звучал энергично и бодро, начальству это всегда нравится:

— Твой друг Саша Горчаков!

— Не очень-то и друг, — пробормотал я, но подумал, а кто же он тогда, похоже, всё же друг, хотя присматриваться ко мне в Лицее начал из-за любопытства, а потом постарался понравиться, и в самом деле стал другом, у мужчин это быстрее, чем у женщин или ящериц.

— А кто же тогда? — спросила она. — Я вот твоя возвышенная любовь, Сюзанна — сотрудник, гвардейцы — охрана, Ангелина Игнатьевна — любимая тётя, так что Горчаков — друг, к тому же единственный!

Ворота Горчакову открыли, не дожидаясь от меня разрешения, уже знают, свой. Горчаков выскочил в мундире, синих брюках и почему-то кавалерийских сапогах, пальто либо на заднем сиденье, либо вообще не взял, весна пришла тёплая, в руках большой букет цветов.

Встречать я его не вышел, перебьётся, не чужой, снова обратился к стене кабинета, где шпильками приколот большой чертёж дирижабля. Ни один из уже созданных не годится, их чертежи, фото и даже ролики в памяти зеттафлопника, но то для меня гиганты, не потяну, придётся делать сильно уменьшенную копию только для того, чтобы показать, что это возможно.

У нас так, стоит одному что-то сделать удачное, сразу же толпа подражателей бросается создавать такое же и у себя, стараясь сделать быстрее, лучше и дешевле, на чём, собственно, и держится производство.

В моём мире дирижабли уступили воздушный океан самолётам, но лишь потому, что не успели развить свой потенциал, самолёты во многом оказались более приемлемым вариантом. Но если дирижабли начать делать раньше, чем случилось в моём мире, они успеют развиться, показать свою мощь, и тогда новинка в виде самолётов не вытеснит их. Будут самолёты, будут и дирижабли, каждый в своей нише. У дирижаблей не будет скорости самолётов, а самолёты не смогут перевозить такие грузы, как дирижабли, и не сумеют держаться в воздухе бесконечно долго.

В дверь постучали, я крикнул:

— Открыто!

Вошёл прямой как штык, Горчаков, ясноглазый, бодрый, аристократически бледный, но со слабым румянцем, новый китель сидит, как влитой, будто сшит не портным, а самой богиней дисциплины. Сапоги сверкают так, что в них можно бриться, этикетист хренов, сказал приподнято:

— Вадбольский, конечно же, за своими аэростатами!

— Что сказала Сюзанна? — спросил я.

— Что слишком много трачу на дорогие цветы в это время года.

— Финансист, — сказал я уважительно. — Учись любить Отечество!

— Причём тут Отечество, — ответил он обидчиво, — Она работает на тебя и деньги бережет твои. Кстати, я как раз и примчался поговорить на эту тему.

— Так ты по делу, — сказал я с лёгкой насмешкой. — Какой же ты аристократ?.. Ладно, пойдем в столовую, ты же всегда голодный?

— Обижаешь, — ответил он сердито. — Будущий офицер должен уметь голодать во время долгих походов. А ты разрешаешь лакеям заносить кофий в кабинет?

— Только в моём присутствии, — ответил я. — Ты садись, садись! Тут и стол почти обеденный.

Он сперва подвигал одно из кресел, взявшись за изогнутую спинку, поднял, дивясь малому весу, наконец сел, поёрзал, но кресло не развалилось, хотя слегка уступало его усилиям, но тут же возвращало форму.

— Тоже твои разработки? — буркнул он ворчливо. — Растрачиваешь талант, Вадбольский!

— Ты ещё пироги не пробовал, — сообщил я таинственно, — тоже по моему рецепту. Ну, скажем, почти.

— Так ты луколловец?

— Типун тебе на язык, и два в афедрон.

— Фу, а ещё дворянин!

Поговорили малость ещё, наконец распахнулась дверь, румянощёкая Любаша, так похожая на свежий пирог с творогом, вошла с широким подносом в обеих руках, пахнуло свежеиспечёнными растижопками.

Горчаков, который может в походах не есть неделями, жадно вдохнул и сглотнул слюну, стараясь делать это аристократически незаметно.

Любаша переставила широкую тарелку на середину стола, сняла с подноса две чашки, большую для меня и малую для гостя. Когда, нагнувшись, ставила их перед нами, Горчаков при всей аристократичности не удержался, чтобы не заглянуть в глубокий вырез, где мягко колышется сочная зовущая плоть, приоткрытая до самых краёв розовых ареолов.

От Любаши тоже пахнет сладкой сдобой, и вся такая сочная, пышная и лакомая, Горчаков лишь вздохнул и бросил на меня завидующий взгляд. Думаю, Горчаков-старший не держит в доме таких сочных молодых девушек, чтобы чадо не отвлекалось от учебы и работы над собой, дабы и дальше нести славное знамя рода Горчаковых.

— Пироги чудо, — промычал он с полным ртом, — кофий у тебя лучший в Петербурге, это знаю, но пироги?.. Какие травы кладешь, это просто волшебство, а не пироги!

— Я же изобретатель, — ответил я скромно, — в старину таких на Руси звали домысливателями, изобретчиками, открывателями, а то и вовсе Кулибиными, хотя можно просто и скромно звать творцами. Мы всё стараемся улучшить, что попадается на глаза. Вот такой у нас вывих. Нормальный человек мечтает вдуть жене соседа, а ещё лучше жене начальника, а мы вот думаем, как сделать мир лучше.

Он хохотнул.

— Ну–ну, не зазнавайся. У тебя вон какая сочная Любаша, никакие графини не нужны… В общем, я тут подумал, как помочь Сюзанне, чтобы не слишком доставали со скорым обручением.

— И что придумал? — спросил я. — Ты давай, не стесняйся. Эти два последних пирога тоже твои.

— Что-то ты добрый стал, — сказал он с подозрением в голосе и сгреб ещё пирог, — а вроде ещё не толстый, как Крылов, Царство ему Небесное. В общем, есть вариант. Ты же работаешь почти что в оборонной сфере?

Я отшатнулся в негодовании.

— Ничего подобного! Таблетками от головной боли горжусь больше, чем винтовками. Я просто Улучшатель, можно Творец, я скромный. Где вижу, что можно улучшить без особых усилий и затрат, стараюсь улучшить, чтобы радовать Сюзанну. Она такая счастливая, когда радуется! Верещит, как белка, у которой отбирают орехи.

Глава 2

Он вздохнул, покачал головой, на лице отчётливо отразилось неодобрение моими не совсем патриотическими словами, всяк должон в первую очередь крепить обороноспособность Российской империи на страх и трепет врагам, у нас же все враги.

— Можно не работать в государственных структурах, — сказал он наставительно, — но сделать вид. Есть преимущества, когда люди думают, что ты не один, а за твоими плечами страшная и всесильная власть.

Я пробормотал:

— А можно с этого места подробнее?

Он пояснил так, словно это он Горчаков–старший, мудрый канцлер Российской империи, а я школьник младших классов:

— А тем самым ты и твои работники становятся как бы хранителями военных тайн. Вы же сейчас винтовки дорабатываете? И патроны к ним какие-то особые?.. А это разглашать нельзя, иностранные шпионы так и вьются… Ну, понял?

Я сказал обалдело:

— Погоди, погоди… Хочешь сказать, у Сюзанны тоже доступ к секретной информации…

Он перебил:

— Что значит, тоже? Да все нити в её нежных лапках! Она знает как себестоимость каждого патрона, так и то, из чего та складывается, знает сколько стоит каждая часть винтовочного механизма, а это очень важно для противника, чтобы запускать или не запускать у себя подобное! К Сюзанне нельзя подпускать англичан… да и наши хороши, за копейку все тайны вызнают и передадут англичашкам!

Я помотал головой.

— Постой, что-то плохо соображаю. Если Сюзанне доступны наши военные секреты, то её нужно оберегать от всяких…

— … женихов в том числе, — закончил он с хитрой усмешкой.

— Нехило, — пробормотал я. — Мы же не знаем, кто в самом деле влюблен и жаждет жениться, а кто втирается в доверие, чтобы вызнать стр-р-р-рашные военные секреты производства нового оружия.

Он предложил:

— Могу пустить слух, что она работает под негласным покровительством Тайного отделения военного министерства. Это сразу отпугнет многих. Знают, Тайное отделение проверит каждого, кто хотя бы раз с нею поздоровается. А кому это надо? Всем нужна жена-овца, что сидит дома и вяжет крючком. Или спицами, но лучше крючком. Крючком аристократичнее, им ничего полезного не свяжешь.

Я коснулся кнопки на торце стола, дверь распахнулась, на пороге появилась Любаша, полная грудь колыхнулась от движения, когда она придержала створку, Горчаков снова вздохнул, по губам Любаши, полным и красным, как спелые вишни, скользнула понимающая улыбка.

— Ещё кофе, — велел я, — и пирожные, что сама печёшь.

Любаша кивнула и молча удалилась, на этот раз Горчаков проводил жаждущим взглядом и её пышную и приподнятую задницу, даже ладони дёрнулись, словно ухватил эти пышные булки и придерживает, а то расколыхались как-то, не повредились бы.

— Так и сделаем, — сказал я с энтузиазмом. — Малость нечестно, но Господь простит такие мелочи, не для себя стараемся!.. Хотя для себя, конечно, но вслух говорим про Отечество?

Любаша вернулась с двумя чашками парующего кофе и тарелкой пирожных, на этот раз, расставляя перед нами чашки, наклонилась перед Горчаковым ещё ниже, чтобы он, бедный, увидел больше, а потом всю ночь старался ухватить это вот дразнящее воображение.

— Весь свет судачит о вашей помолвке, — произнёс он и рассеянно взял пирожное. — Действия государя императора никто осуждать не осмеливается, но каждый недоумевает, с какого хрена, как изысканно выражается один мой друг Вадбольский.

Я вздохнул.

— Государственные интересы. Что перед ними мы, мелкие человечики?..

— Но обычно, — сказал он осторожно, — каждый род выстраивает свою политику без вмешательства и подсказок. Ты же знаешь, как на российском троне появилась София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, её желания никто не спрашивал, привезли в Россию и выдали замуж, и что, Россия прогадала?.. То же самое и с Луизой Марией Августой Баденской, женой Александра Первого. Только нынешнему императору чуть повезло, ему удалось случайно увидеться с будущей невестой до свадьбы. И что?.. Всё хорошо и правильно.

Я развел руками.

— Ну да, конечно. Кроме того, что неправильно, но кому до этого дело? Для человечиков этот вообще-то правильный обычай. Это когда-то с распространением личных свобод станет неприемлемым и даже незаконным, но сейчас что может быть в решениях рода неправильным?.. Во главе самые старые, самые умные, всё повидавшие Гильгамеши.

Он буркнул.

— Но ты считаешь, что есть и неправильное? Я так понял твою интонацию?

— Всё правильно, — сказал я, — когда род роднится с другим Родом. Старшие деловито и умело подбирают кандидатуры, обсуждают их достоинства, после свадьбы устанавливается эта крепкая связь, основанная на родстве. Таким образом оба рода становятся сильнее. Но сейчас в обществе свежий ветер перемен, начали замечать и желания самих человечиков, что, оказывается, тоже имеют свои интересы, чувства, предпочтения.

Он сдвинул плечами.

— Интересы Рода важнее.

— Пока что, — ответил я. — Да и то не во всех. Идёт великая ломка, Саша!.. Личные интересы уже становятся важнее, чем интересы Рода. Новый мир уже на пороге!.. И построит ли он больше, чем разрушит? Не знаю, но мы с тобой будем стараться, да?

Он грустно усмехнулся.

— А что мы сможем?

— Да таких как мы, — сказал я, — миллион! Ну хоть тыща. А тыща умных да деятельных легко поведут за собой сто миллионов, которые думать не любят и легко доверят это неприятное дело нам!

Он снова вздохнул, поинтересовался:

— Ты говорил, глава рода Долгоруковых предложил встретиться?

— Да, — сообщил я. — Уже выбрано местечко, но пока не сообщаю, пусть потомятся. Мяч на моей стороне.

— Охрану дать? — предложил он. — Гвардейцы моей семьи могут оцепить весь район. Да и жандармский корпус можно привлечь, повод серьёзный, государь император заинтересован.

— Спасибо, Саша, ты хороший друг, но я должен сам. Чтобы они воспринимали меня всерьёз.

— Если что, — сказал он встревожено, — только дай знак.

— Спасибо, — сказал я ещё раз. — Ладно, не томись, иди говорить комплименты Сюзанне. Тем более, есть повод обрадовать.

— Какой? — спросил он опасливо.

— А насчет тайных и секретных служб! Проверишь её реакцию. Если что, кричи громче. Я спасу.

Интересно, почти всегда застает Сюзанну за работой и в то же время слушающей музыку, как сложные оперы и симфонии, так и лёгкие пьески, но так и не заинтересовался, что это и откуда, мужчине не должно быть любопытно то, чем увлекается слабая и глупая по определению женщина.

Да и что музыка, ею сражение не выиграешь, выплавку стали не удвоишь, а прокладывать железные дороги только помешает.

Вижу, он всерьёз встревожен насчет моей безопасности, я ощутил всеми фибрами, как он хотел бы уберечь меня, но видит, что я, как баран, ослеплён некими принципами, те не позволяют поклониться и засунуть язык в задницу, хотя оппонент знатнее и у него длиннее родословная.

Всем всё понятно, только мне никак, для меня почему-то важно, чтобы оппонент был выше меня по уровню знаний, умений, можно и по возрасту, хотя это не главное.

— С Долгоруковыми никому не тягаться, — сказал он безапелляционно. — Это знатнейший боярский род. Может быть, не самый первый, но многие считают, что всё-таки первый по власти и влиянию. Это как старинное дерево, что проросло корнями во все сферы власти, политики, экономики и промышленности. Смирись, дружище! Плетью обуха не перешибить.

— Смотря какая плеть, — пробормотал я. — Дружище, я ни с кем ни хочу ссориться. Даже с дураками! Особенно с дураками. Но когда тебя втаптывают в грязь просто так, потому что могут, извини, я в самой изысканной форме выражу несогласие.

Он сказал со вздохом:

— Да-да, знаю твою изысканность.

— Ни с кем не тягаюсь, — повторил я. — Но отбиваться… что, тоже нельзя?

— Можно, — сказал он со вздохом, — но долго ли продлится твое отбивание?

— Пока не уроем последнего, — сказал я.

У него глаза уже как у совы, которую поднесли к глобусу.

— Вадбольский!.. Вернись в реальность!

— А это и есть новая реальность, — сказал я жестко. — Не самая приятная, но нам жить в ней. Потому чем скорее примешь, тем больше шансов выжить и пробиться в лидеры.

Глава 3

Шаляпин, получив новые инструкции, прощупывал со всех направлений защиту здания Дипломатического корпуса, Военного министерства и прочих мест, где принимаются решения. Не для того, чтобы бросать бомбы, а чтобы вытаскивать полезную для меня информацию.

Слабее всех оказался защищён кабинет канцлера Российской империи светлейшего князя Горчакова. Возможно потому, что он находится на пятом этаже, по стене здания не подняться, а охрана на входе и на всех этажах порвёт чужака, как Тузик тряпку.

Сегодня Шаляпин засёк интересный разговор, когда среди дня в кабинет канцлера ввалились великий князь Александр, он же цесаревич и наследник императора, а с ним глава его службы безопасности глава охранной службы великого князя Ренненкампф, всё такой же волчистый, даже запах от него, как от волка в старом диком лесу.

— Александр Михайлович, — провозгласил великий князь с порога, — время обеда, а вы всё пашете наши целинные земли! Прервитесь и нас угостите! У вас кофий почему-то слаще!

Горчаков устало улыбнулся, глядя на их весёлые лица.

— Что такие довольные, кому-то пакость сделали?

Великий князь хохотнул.

— Да всё некому, все такие противно правильные!.. А из меня то ли француз, то ли социлист наружу рвётся… Александр Михайлович, у нас тут маленькая нестыковочка в одном вопросе, поможете?

Канцлер ответил с некоторой настороженностью:

— Если в моих силах…

Великий князь опустился в кресло у стола, Ренненкампф остался стоять неподвижно, а Горчаков взял крохотный колокольчик на краю стола и потряс им.

Распахнулась дверь, Горчаков отдал распоряжение заглянувшему офицеру:

— Три чашки кофе и булочки. Но только не французские, у меня в гостях патриоты!

Дверь захлопнулась, великий князь взял из руки Ренненкампфа тонкую папочку, вытащил листок и опустил на стол перед канцлером. Шаляпин, рискуя быть обнаруженным, приблизился к самому окну и сделал быстрый снимок.

На листке надпись: «Вадбольский Юрий Васильевич». Строчка ниже уже буквами помельче: «барон, владелец имения в землях Белоозерья, кадет первого курса Лицея. Учится чуть выше, чем средне, физическая подготовка — средняя, умение с холодным оружием — средние, стрельба — средне. Общительностью не отличается, как и нелюдимостью, но друзей всё ещё нет. Общается с двумя соседями по комнате, в некоторой дружбе с княжичем Горчаковым, что странно.»

Горчаков прочёл, поднял на великого князя взгляд.

— А чем могу помочь я?

Дверь приоткрылась, боком вошёл офицер с подносом в обеих руках, быстро переставил на стол чашки с кофе, большой кулич, разрезанный на три части, и торопливо исчез.

Великий князь тут же на правах старшего по титулу взял чашку, в другую руку кулич, мы же не какая-то сраная Франция, и сказал с хищной улыбочкой:

— По наблюдению моих людей, он дружит только с вашим сыном.

Канцлер ответил холодновато:

— Не думаю, что это преступление.

Великий князь приподнял вверх ладони.

— Нет-нет, мы по другому поводу. Много лакун в его деле, ваш сын мог бы их заполнить. Или вы, Александр Михайлович, ваш сын вам же всё рассказывает? Я знаю, вы его держите в надлежащей строгости, чтоб не стал французом!

Канцлер ответил ровным голосом:

— Как и принято в нашей семье. А что странного, что мой сын с ним дружит?

Ренненкампф кашлянул, взоры обратились к нему, поклонился и произнёс подобострастно:

— Напротив-с, напротив!.. Ваш сын сразу выделил его, как… отличающегося от остальных. Отличаться же можно в ту и другую сторону… Ваш сын наделён завидной наблюдательностью.

Канцлер сказал нетерпеливо:

— Давайте поконкретнее, а?.. Было бы что-то важное, мне бы доложили.

Великий князь, отпивая кофе мелкими глотками, повёл глазом на Ренненкампфа, тот сказал виновато:

— Так и докладывать пока нечего. Так, нестыковки, неувязки, подозрения… А нам требуются факты. Тем более, что этот барон, как вы знаете, оказался в центре большого скандала.

Канцлер взял чашку, сделал осторожный глоток.

— Ладно, выкладывай, что есть.

Ренненкампф вздохнул, чуть наклонил искательно голову набок.

— Как уже сказано в его деле, он не старается подружиться с сильными и родовитыми, что заметили все. Ну, почему с сильными, он уже доказал, выбив зубы самым настырным, а почему с родовитыми…

Великий князь уточнил:

— Но он дружит с княжичем Горчаковым?

— Скорее, княжич с ним дружит, — ответил Ренненкампф торопливо, — а Вадбольский эту дружбу принимает. Эта первая неясность, хотя можно объяснить тем, что Вадбольский чем-то заинтересовал Горчакова, хотя тот из рода опальных. Второе, Вадбольский владеет какими-то старинными секретами своего древнего Рода. К примеру, сумел снять бельмо с глаз графа Басманова, за что тот на радостях выделил ему землю из своих необъятных владений, и дал титул барона. Ещё Вадбольский поделился секретом болеутоляющего зелья с графиней Кржижановской, теперь та наладила его производство и торговлю.

Великий князь быстро расправился с куличом, допил кофе и покосился на чашку Ренненкампфа, к которой тот не осмелится прикоснуться в присутствии великого князя и верховного канцлера.

— Так-так, — сказал он задумчиво, — очень интересный юноша. А интересности начались, как я помню, с совместных рейдов с суфражистками? Что-то о них слишком громко заговорили в обществе!

— Здесь сложнее, — сообщил Ренненкампф. — Похоже, как воин он гораздо лучше, чем показывает. Но об этом можно только догадываться, суфражистки всю славу гребут на себя, что и понятно, им это нужно для движения.

— Как он с ними?

— Никак, ваше высочество. Насколько известно, он не только не старается сблизиться, но даже сторонится их общества, что странно и непонятно. Казалось бы, нищему барону нужно…

— А он нищий?

— Нищий, ваше высочество, — подтвердил Ренненкампф угодливо. — Имение, что подарил граф Басманов, давно заброшено, соседи всё растащили.

У Басманова есть богатые земли, а на эти давно махнул рукой.

— Продолжай, — велел великий князь с явным удовольствием.

— В порочащих связях не замечен, — продолжал Ренненкампф скороговоркой, — на приёмы почти не ходит, салоны не посещает, весь в работе. Не пьёт, в карты не играет. Нет ни конюшни, ни псарни, охотой не увлекается. Зато хорошая мастерская, там собственноручно тешет и пилит дерево, гнёт железо, что-то делает с винтовками, стараясь их сделать скорострельными…

Канцлер, помалкивает, допивает кофий, от кулича лишь чуть отщипнул, а великий князь поморщился.

— Да, хорош, ничего не скажешь. Может, он Аскет? Только почему у меня душа не лежит к нему?..

— Тем, что осмелился не соглашаться с вами?

Великий князь помрачнел.

— Да, он к субординации почтения не проявляет. Такие государству не нужны. К тому же мятежник! С Долгоруковыми поцапался, а это недопустимо в нашем государстве. Александр Михайлович, если что-то появится на этого ершистого барона, тут же дайте знать. Слишком уж он… Нельзя так.

Горчаков не прав, к встрече с Долгоруковым я отнёсся предельно серьёзно, чтобы не сказать больше. А больше — это волновался, трусил, прикидывал разные варианты, из них почти все для меня хреновые, и в конце концов решил, что демонстративно поеду один без всякой охраны, пусть видят и гадают, дурость это или хитрейший план.

Местом встречи я выбрал небольшой ресторанчик неподалеку от моего дома на Невском. Долгоруков моментально согласился, явно надеясь, что его люди смогут рассмотреть мою охрану и хоть что-то узнать о ней, слишком уж она незримая и умелая. Да и я снова окажусь на виду, такой соблазн!

Мата Хари вошла в режим патрулирования за час до встречи, моментально выявила среди прохожих не совсем прохожих и совсем не прохожих. К тому же день солнечный, тёплый, на улице ещё лужи, но на лавочках сухо, там бы старичкам сидеть, наслаждаться солнышком, которого зимой и не видели, но на каждой расположилось по два-три былинного облика молодца, у некоторых бородищи до середины груди, словно признак высшей касты.

Двое додумались взять газеты, другие делают вид, что просто рады теплу и безоблачному небу.

— Ещё трое у крыльца, — предупредила она. — В помещение не рискнула, но на окнах короткие занавески, хозяева сэкономили, вижу и там их полно.

Я одолел две ступеньки, сам распахнул дверь, ресторанчик бедный, здесь не держат лишнего персонала, зал средних размеров, двенадцать столов и только один свободен.

Господи, подумал я с отвращением, ну хотя бы чуть замаскировались. Одни добрыни да ильи муромцы, крепкие, жилистые, широкие в плечах, руки толщиной с брёвна, все бородатые… Или это нарочито, чтобы я съёжился в ужасе?

Хорошие мужики. Таким мечи в руки, ни один дракон не устоит, сам будет умолять забрать принцессу, а его не трогать. Горы свернут и не заметят. И не обязательно все тупые, просто в рамках законов Рода не могут развиваться.

Я сел за свободный стол, тут же подбежал половой, угодливый, через согнутую правую руку перекинуто не то полотенце, не то салфетка размером с простыню, поклонился.

— Что изволите кушать? Водочку «Имперскую» или водочку «Столичную»?

— Большую чашку крепкого кофия, — сказал я.

Он замялся.

— Кофия не держим, у нас его не пьют.

— А что у вас пьют?

— То же, что и откушивают-с! Водочку.

Я отмахнулся.

— Тогда свободен. Вон и клиент показался…

В зал вошёл Максим Долгоруков, статный, крепкий, породистый, и хотя борода лопатой во всю грудь, но так у бояр принято, знак старой элиты. Кстати, борода седая, а волосы серебряные пока только на висках, то есть, седеть только начали, признак породы.

Я не стал вставать навстречу, по фигу, что он старший по возрасту и по титулу, цельный князь!.. Сейчас это противник, и мы в режиме бескомпромиссного боя. Он понял, лицо не изменилось, подошёл, кивнул, отодвинул стул и сел, не спуская с меня пристального взгляда.

Я рассматривал его молча, попытался ощутить хоть какое-то магическое давление, их род вроде бы силен в этом деле, но пока ничего. Или я как был толстокожим, так и остался, либо моя аугментация упрятала вглыбь все места, на которые можно надавить ментальным воздействием.

Раздражение на лице Долгорукова росло, наконец он процедил сквозь зубы:

— Вадбольский, вчера были убиты двое из нашего рода!

— Бывает, — ответил я равнодушно. — А вчера, чуть раньше, наш дом на Невском обстреляли прямо с улицы. Правда, ночью. Те сумасшедшие сразу же погибли, как я слышал. Могу делать вывод, жизнь в России по-прежнему опасна. Даже создание жандармского корпуса не очень-то помогло.

Он на миг заткнулся, несложно догадаться, кем были посланы те люди, сказал уже без напора:

— Могу поклясться, я их не посылал!.. И не разрешал.

— У вас большой род, — посочувствовал я. — Иногда правая рука не знает, что делает левая, всё как в Евангелие, что, кстати, такое поведение даже поощряет. А мне разбираться некогда, бью сразу куда ни попадя.

Он сказал быстро:

— Так признаете, что убили тех двоих из нашего рода?

Я сделал удивлённое лицо.

— А вы признали, что обстреливали мой дом?

Он смолчал, медленно перевёл дыхание, сказал уже другим тоном:

— Я договаривался о встрече вот по какому поводу. Император свою волю выразил, как мне кажется, предельно чётко.

Он вперил злой взгляд, я сказал мирно:

— Чётче не бывает.

— Вот-вот…

— Увильнуть, — договорил я, — наверное, можно, но пока не вижу как.

Он взглянул с интересом, вдруг я передумал и уже хочу породниться с их родом, пояснил:

— Желает, чтобы мы установили родственные связи через свадьбу. Чего мы оба очень не хотим, если вы говорите искренне. Но Рейнгольд вчера мне намекнул, что какие-то заметные шаги обязаны сделать, чтобы не вызывать его неудовольствие… слишком уж.

— А вам мнение Рейнгольда так уж важно?

Он поморщился.

— В данном случае через Рейнгольда говорит сам император.

Интонацией и выражением лица он постарался показать, где и в какой обуви видит в гробу императора и его прихоти. Род Долгоруковых почти не уступал роду Романовых долгое время, и сейчас, подвернись удобный момент, от Романовых осталось бы только мокрое место, но для меня это бравада выглядела, как фига в кармане.

— Можем договориться о репарациях, — предложил я. — А чтобы это не было унизительно для вашего гордого рода, оформим как приданое. Всё-таки Ольга в этот аспекте представляет весь ваш богатый род. Стыдно будет отправить её с одним чемоданчиком сменного белья. Общество такую скупость осудит, а злые языки ведь страшнее пистолета?

Он поморщился.

— Какие-такие репарации? Вы нам нанесли ущерба намного больше, чем мы вам. На мой взгляд, мы вам его вообще не нанесли.

— Это на ваш взгляд, — возразил я. — Вы сильно отвлекаете меня от возвышенных мыслей, что делают человека человеком и отделяют от животного. Из-за вас я с грустью думаю о падении нравов, а собирался чертить эскиз усовершенствованных винтовок и пушек…

Он чуть оживился.

— Ваши винтовки в самом деле так хороши, как говорят?

— Странно, — сказал я, — вы, оружейники, должны были первыми проверить конкурента.

Он сказал с пренебрежением:

— Все века наш род поставлял лучших бронников и оружейников, и у нас нет конкурентов. С нашими пищалями выиграли битву на Угре, там пришлось стрелять и много стрелять, пушки наших заводов успешно бомбардировали Казань и принудили её к сдаче. И сейчас в крепостях и на кораблях установлены, в основном, пушки наших заводов.

— Понятно, — сказал я, — даже не допускаете мысль, что кто-то может сделать лучше.

Он усмехнулся, не ответил, и так всё ясно, но выражение лица изменилось. Не случайно сам император велел делу с моими винтовками дать ход, а военные эксперты признали их лучшими. И не только лучшими в сражении, но и в производстве не сложнее предыдущих вариантов, перестраивать заводы особо не придётся.

— Приданое, — сказал он и, не выдержав, поморщился, словно укусил твёрдое больным зубом, — мы дадим, без этого на Руси свадеб не бывает, но совсем не то, что вам восхочется.

Я сдвинул плечами.

— Ладно, я не спорю. Вам всё равно придётся дать приданое в таком размере, чтобы не опозорить себя скупостью. Общество следит, роняя слюни! А я обменяю на то, что мне надо.

Он помолчал, наблюдая за мной чуть прищуренными глазами.

— Иногда мне кажется, — проговорил он, — разговариваю не с розовощеким кадетом, а с прожжённым волком.

— Я из жестокой Сибири, — ответил я равнодушно, — у нас выживают сильнейшие. А здесь в столице все такие беспанцирные… Что-то хотите предложить?

Он недобро усмехнулся.

— Беспанцирные? Ну-ну. То, что вы нам нанесли ряд болезненных ударов, ещё не…

— Где сказано, — уточнил я, — что это мы?

— Ладно, давайте ближе к делу. Что вы хотите в качестве приданого?

— Наконец-то разговор о конкретном, — сказал я. — Один металлургический завод с его складами, подъездными путями и оборудованием…

Глава 4

К счастью, мы ничего не заказывали, иначе всё бы полетело на пол, настолько он дёрнулся и даже попытался вскочить в великом возмущении, приподняв край стола со своей стороны.

— Чего?

— А также, — продолжил я невозмутимо, — участок земли с выходом к речной пристани и прямой дорогой к прокатным станам.

Он стукнул кулаком по столу.

— Шутите? Это чересчур!

— Разве ваша Ольга того не стоит? — отпарировал я. — Вы же понимаете, все аристократы Питера будут пересчитывать каждую копейку в приданом. Нельзя показаться скупыми, урон чести роду Долгоруких. Видите, я забочусь, чтобы о вас не пошла плохая слава!

Он не стал поправлять, что Долгоруковы не Долгорукие, понимает, использую один из способов вывести из равновесия, ответил более деловым тоном:

— Мы проработали много вариантов. Почти половина членов Рода готова продолжать борьбу до победного конца, но я не хочу остаться победителем с половиной уцелевшего рода и ослабленной экономикой.

— Вы оптимист, — вставил я.

Он нахмурился, бросил рассерженно:

— В то, что вы сможете долго выстоять, не верят даже сторонники компромисса.

— Если их так важно переубедить, — сказал я любезно, — могу… э–э… изъять из обращения остальных Долгоруковых. Не смотрите по сторонам, ваши бойцы за пределами ресторана пока ещё на позициях, но в затылок каждого упирается ствол винтовки или пистолета в руках моего человека. А ещё группа моих гвардейцев сейчас заняла позиции перед вашим главным дворцом, что не дворец, а настоящая крепость! Думаю, государь император не огорчится, если будет уничтожен. Все крепости должны быть в руках главы государства. Кардинал Ришелье вообще сносил крепости феодалов, что не принадлежали королю.

Он заметно напрягся, на висках вздулись толстые синие вены, я буквально чувствовал, как сильное сердце закачивает в мозг горячую кровь, заставляя нейронные сети работать в полнейшую мощь. Глаза на несколько секунд вообще остекленели, что с ним происходит, не знаю, может быть, с помощью магии переговаривается с Советом Рода, что сейчас заседает во дворце?

— Блефуете, — произнёс он уверенным тоном, но я не уловил в голосе настоящей стойкости. — На этот раз всё проработано и всё учтено.

— В смысле, — сказал я, — мне отсюда всё-таки не выйти?.. Понимаю, за всеми столиками ваши люди. Лучшие из лучших!.. Демон Пустыни, отстрели на пальце этого глупого человека бриллиант с его печатки…

Я не успел договорить, на пальце Долгорукова коротко вспыхнуло, и вместо родового перстня повисла раскалённая золотая дужка. Капля расплавленного золота упала на белоснежную скатерть. Там же мелкие остатки бриллианта, почти алмазная пыль.

Долгоруков стряхнул с пальца остатки раскалённого ободка, его глаза, кажется, изменили цвет. Эта незримая пуля, что с такой точностью сострелила с его кольца печатку, её прикладывал на бумаги рядом со своей подписью, так же ювелирно могла пройти насквозь его голову в любом месте.

— Демон Пустыни, — пробормотал он осевшим голосом, — даже не слыхивал.

— А я о ваших тайнах родовой магии, — ответил я любезно, — тоже не имею представления. Что ж, в конце схватки должен остаться один, так? У вас всё по старинке, верно?.. Эти ваши богатыри хороши в рукопашной схватке, я с детства обожал былины о богатырях, но что сможет Илья Муромец или Добрыня Никитич, получив пулю в лоб?

Он поморщился, но не ответил, да и что говорить, если всё очевидно.

Я продолжил, чуть понизив голос, чтобы наш разговор оставался только для нас:

— А это здесь случится, если сделаете хоть малейшую ошибку с оценкой своих и моих сил.

Он вздохнул, погладил бороду, пальцы заметно подрагивают.

— Будь я помоложе, — проговорил он тусклым голосом, — я бы подал сигнал для схватки… Но видите какая у меня борода?.. Внуков ещё нет, но через год-два будут, и я не хотел бы их оставить на пепелище даже победителями. Я не знаю какие у вас тайные силы, а они у вас точно есть, вы не знаете, что у нас в склепах на такой вот чёрный день… Потому предлагаю остановиться.

— А как же война до победного конца?

Он вздохнул, лицо омрачилось.

— Тех крикунов остановим. Если понадобится, то объединёнными усилиями. Но я не хочу, чтобы это дурацкое столкновение перешло в полноценную войну. Заметьте, мы даже не пытались захватить ваши активы в виде ружейных заводов Мак-Гилля, взорвать пороховую и патронные фабрики, а сил у нас хватает, чтобы держать в каждом крупном городе отряд своих людей.

Я покачал головой.

— Не хитрите. Вы не взрывали мои фабрики и заводы лишь потому, что надеялись захватить их целёхонькими и сразу продолжить выпуск моих винтовок уже как своих. А затем перенести технологию производства на остальные свои заводы с допотопными методами обработки металла.

Он скупо улыбнулся.

— Угадали. Но не взорвали, верно? А можем.

Я ответил очень серьёзно:

— А я могу взорвать весь ваш род. Думаете, я блефовал, когда сказал, что отряд моих боевых магов, держит на мушке вашу крепость и может её уничтожить?.. Со всем вашим проклятым Родом?

Его лицо тоже посерьёзнело, застыло на пару мгновений, стало как вырезанное из гранита изваяние.

— Не знаю, — проговорил он наконец сдавленным голосом. — Скорее всего, блефуете. Но в ваших руках есть силы, природы которых не понимаю, но доказательство… гм…

Он осторожно поднял со скатерти опалённую половинку кольца, уже остыла, повертел в пальцах, осматривая оплавленные края. Верхняя часть сострелена не пулей, понятно, но тогда как?

— Хорошая была печать, — пробормотал он. — Не представляете, как трудно вырезать на бриллианте даже имя, а уж герб Рода…

— Нужна была демонстрация, — напомнил я. — Я её дал. Могу расширить. Например, все в этом зале моментально умрут, никто не успеет вытащить пистолет. Или у них револьверы Кольта? Да, револьверы. А у того в коричневых сапогах два. А, так это сам Игнат Груздев, воевода и глава безопасности Рода!.. Как он уцелел при ударе по дворцу? Второй раз не повезёт…

Его загорелое лицо чуть посерело, он сказал с трудом:

— Мы же договорились заморозить боевые действия?..

— Тогда, может быть, — продолжил я, не спуская с него взгляда, — приурою тех, кто ждёт моего выхода?.. А то у моих людей уже пальцы затекли держать стволы у затылков ничего не подозревающих придурков.

Он грустно усмехнулся.

— Сейчас уберу. Это вообще была не моя инициатива. Так о чём мы договорились?

— Ещё ни о чём, — напомнил я. — В качества приданого вы отдаёте металлургический завод с прокатным станом, это главное. Ну и остальное уже по мелочи, миллионов пять рублями, не оставлять же княжну нищей?

Он подумал, я ждал, что возмутится, но он сказал очень серьёзным голосом:

— У нас встречное предложение. Мы готовы отдать вам не один, а два металлургических завода, но взамен получаем право на размещение заказов производства ваших винтовок на двух фабриках нашего Рода. Или больше, чем на двух. И технологии, естественно.

Я застыл, этого не ожидал, признаться, он застал меня врасплох. Думай, Вадбольский, думай быстрее…

— Предложение необычное, — согласился я. — Император будет доволен. Но важнее, чтобы были довольны мы сами.

— Обе стороны, — уточнил он.

— Да-да, — согласился я. — Обе стороны. Нужно обсудить это с моим партнёром, Мак-Гиллем. Всё производство в его руках.

Он сказал уверенно:

— С Мак-Гиллем мы знакомы. Он коммерсант, выгоду не упустит, увидит все карты на столе, согласится. Политика его не интересует.

— Потом соглашение проверит мой финансовый директор, — продолжал я, — а последнюю подпись поставлю я. Если не увижу подвоха. А я буду смотреть внимательно, я вам не доверяю. Никому из Долгоруковых.

— Это честная сделка, — заверил он. — Вы и мы выиграем и в глазах императора, и в финансовом плане. Нужно успеть собрать сливки, пока другие оружейники не разобрались и не начали тоже совершенствовать свои винтовки. На это уйдет года два–три, за это время мы завалим рынок своим товаром и захватим позиции на будущее. Наши финансисты уже всё подсчитали, ваш, думаю, придёт к тем же выводам.

Когда я покинул ресторан, Мата Хари радостно вскричала:

— Демон Пустыни?.. Как прекрасно!.. Это будет моим позывным?.. Демон Пустыни!.. А, правда, я на него похожа?.. А вот так, в профиль?.. А если крылья растопырю?

— Он убрал охрану?

— Ещё когда разговаривали. Наверное, подал какой-то знак. Он всё время шевелил пальцами под столом, как делали в Месопотамии жрецы, я всё записала. Потом попробую расшифровать.

— Попробуй, — согласился я, — хотя это и неважно. Мы свои позиции чуточку пересмотрели. У них там раскол.

— На большевиков и меньшевиков?

— Скорее на монтаньяров и жирондистов, хотя на мой взгляд последние были не такие и жирные…

— Divide et impera, — сказала она с пониманием. — Но бить будем тех и других?

— Бить будем всех, — подтвердил я, — кто не мы. Но позже. Этот закон выживания сформировал человечество, он в крови даже самых вроде бы миролюбивых интеллигентов.

Она согласилась, взглянув на меня большими круглыми глазами фасеточных линз:

— Да, я уже видела, как моментально слетает пацифизм.

— Жизнь такая, — буркнул я. — Чтобы оставаться пацифистом, нужно противников так пацифистить, чтобы мокрого места не оставалось. И тогда мы придем к победе пацифизма и всеобщего суфражизма!.. Давай, промониторь, куда отправится и с кем встретится. И о чём будут гутарить.

— Если в помещениях, — предупредила она, — разговоры записать не смогу. Сил не хватит, а нанитами для апгрейда не делишься.

— Есть идея, — сказал я. — Спустимся оба в Щель. Мои наниты слишком медленные, да и мало их, я же не входил в элиту. Но за неделю, думаю, сумеем.

Она сказала с жаром:

— Я уже составила список, что улучшить, изменить, добавить, расширить, заменить, установить…

— Стоп-стоп, — прервал её я. — Захватывать мир ещё рано, обойдёмся без атомных бомб в твоем арсенале. Но в процессе эксплуатации стало понятно, что нужно менять.

Она передразнила с обидой:

— В процессе эксплуатации! Ты что, эксплуататор?.. Как ты можешь так грубо? Потому что самец, да?.. Да ещё и альфач?

— Я тебя люблю, — сообщил я, как положено правильно отвечать женщине в любых случаях, и сел в автомобиль.

Здесь каждое моё шевеление пальцем отслеживается не только ею, как личным телохранителем, но и Шаляпиным. Ему вверено оберегать дом под номером девяносто шесть, но так как весь Петербург пока ещё далеко не мегаполис, он видит всё до самых до окраин.

Выгода странной сделки с Долгоруковыми ещё и в том, что вообще перестану заниматься винтовками, что для меня уже вчерашний день, а займусь более перспективными вариантами: дирижаблями, электричеством… Мата Хари моментально выдала мне справку «Девятнадцатый век подарил генералам и адмиралам первый пулемет, первую подводную лодку, морские мины, неуправляемые ракеты, бронированные стальные корабли и торпеды. Солдаты получили взамен красных и синих мундиров, годных только для парадов, удобную и незаметную на поле боя форму. Для связи стал использоваться электрический телеграф, а изобретение консервов сильно упростило обеспечение армий продовольствием. Многим раненым спасла жизнь, изобретенная в 1842 году анестезия».

Ну, пулеметы и мины изобретать не буду, как и всякие там торпеды, но анестезию, батарейки для хранения электричества… их же создал ещё полвека назад Александр Вольта!.. Фарадей двадцать лет тому изобрел генератор, что может превращать механическую энергию в электрическую, а это возможность строить ГЭС на реках, их в России несметное количество, а лампы накаливания, опыты с которыми идут уже двадцать лет?

И пенициллин создавать не буду, слишком рано, хоть и могу, но вот фотография уже есть, могу мощно так это усовершенствовать, велосипед тоже создан сорок лет тому и постоянно совершенствуется, но я могу сделать его намного лучше, и на этом заработать,

Двадцать лет назад создали зерноуборочный комбайн, его и сейчас таскают по полю по восемь лошадей или две пары волов, почему-то никто не додумывается вместо животных приспособить автомобили, ну, не совсем автомобили, назовем их тракторами, это будет заметная революция в сельском хозяйстве…

Зингер три года назад основал свою фирму по производству швейных машинок, но они далеки от тех образцов, какими станут через десяток лет, я могу это сделать сейчас и перехватить часть патентов и сделать жизнь простолюдинов ярче и богаче.

Сейчас отправляют дорогостоящие и опасные экспедиции за океан в поисках каучука. Помню, в детстве смотрел фильм «Охотники за каучуком», сердце леденело от ужаса, что только отважным искателям не приходилось переживать, пока найдут в диких джунглях эти особые деревья и наберут из них каучуковый сок, но резину удалось получить, насколько помню, где-то в это время, а она, даже плохая, намного дешевле и не липнет в жару к рукам и не дубеет на морозе.

Мак-Гилль выслушал, нахмурился, долго высчитывал что-то в уме, наконец проворчал:

— Долгоруковы нас раздавят. Сперва отожмут всё…

— А юристы на что, — сказал я. — Составим взаимообязывающие договора. Мимо Сюзанны комар не проскочит. Она набрала помощников, как я рекомендовал?

— Двух, — ответил он. — Хотя, если что-то её прижмёт, может обратиться за помощью к отцу. Тот вообще акула!.. Но если винтовочный бизнес отойдет Долгоруковым…

— Весь не отойдет, — заверил я. — Кроме того, Роман Романович, неужели я выгляжу таким дураком?.. Мы можем выиграть на том, что пока никто ещё не делает! Нитроглицерин — мощная взрывчатка…

— Знаю, — прервал он. — Взрывается ещё в мастерских, рабочих калечит…

— Пара дешёвых добавок, — заверил я, — и нитроглицерин превращается в безобидный динамит, по которому хоть молотком бей!.. И хотя динамит тоже пойдет в армию, но сперва его начнем использовать для прокладки каналов, туннелей, открытых месторождений… Поверь, это громадные деньги! Нобель уже работает над превращением опасного нитроглицерина в безопасный.

— Нобель, — сказал Мак-Гилль с недоверием, — это тот, кому принадлежат две пороховые фабрики в Петербурге?..

— Он и живет в Петербурге, — ответил я. — И уже делает опыты по превращению нитроглицерина в нечто менее опасное для производства. Нужно его опередить. Во всяком случае, именно мы начнем производить динамит в промышленных масштабах. И деньги от продажи винтовок покажутся копейками!

Он подумал, вздохнул.

— За тобой не поспеешь. Но поспевать надо.

Глава 5

Поспевать надо, думал я, когда Мак-Гилль отбыл. Здесь как в спорте, все пряники тому, кто первым коснулся грудью финишной ленточки, поднял самую тяжёлую штангу или зашвырнул дальше всех копьё. И неважно, что второй бегун отстал от первого лишь на долю секунды, второй штангист поднял груз всего на килограмм легче, а метатель копья не добросил до рекорда какой-то сантиметр.

Все награды получают первые, их имена у всех на слуху, а занявшие вторые места забываются в первый же день. Многие пытаются превратить опасный и непредсказуемый нитроглицерин во что-то более безобидное в обращении.

Нобель чуть-чуть опередил других и после пятнадцати лет напряжённых поисков нашёл удачную формулу и поспешно запатентовал её, назвав видоизмененный нитроглицерин динамитом.

Для меня не требуется пятнадцать лет, знаю как нитроглицерин превратить в динамит, это просто, быстро и дёшево. Ну, когда знаешь выстраданную за четверть века формулу, это просто. Мак-Гилль с его талантом предпринимателя не упустит возможности заработать как можно больше, а я смогу заняться дирижаблями, моей любови с детства, когда я в постели перед сном мечтательно рассматривал ролики, сгенерённые в стиле стимпанка.

Человек обязан трудиться, только тогда он то, что запланировано вселенной, но не шмогла она, не шмогла, потому крутимся вот, пытаемся, как-то вывернуться, подстроиться на ходу. Сделали так, что выживают и становятся сильными те, кто живёт в трудностях.

Племена, что остались в Африке, так и живут на том же уровне: бананы растут, даже поливать не надо, одежда не нужна, весь год лето, сплошная демократия и её ценности, а вот племенам, что ушли на север, пришлось постоянно бороться за жизнь как с суровой природой, так и с голодными соседями.

Научились делать запасы еды, чего на прежнем месте не приходилось, строить утеплённые землянки, а потом прочные дома из толстых брёвен, запасать зерно, мясо, овощи и фрукты, весной успевать посеять и до зимы собрать скудный урожай, а на прежнем месте успели бы собрать три урожая!

В древности необходимость труда поняли, вон какие пирамиды отгрохали, стараясь держать людей в постоянной работе, но на юге заставить работать можно только кнутом и палкой, зато на севере сама жизнь понуждает, иначе не выжить.

Потому на Севере народы постоянно развиваются, а на жарком Юге нет в этом необходимости, всё и так хорошо. Сейчас смотришь на них и дивишься, те ли это существа, что гигантские пирамиды выстроили?

Сегодня прямо в имение прибыл представитель рода Долгоруковых, на роскошном автомобиле, с двумя телохранителями, что подчеркивает его статус.

Я вышел из казармы, где проверял вентиляцию, естественную решил заменить на принудительную, автомобиль подкатил к самому крыльцу дома, шофёр выскочил и с поклоном открыл заднюю дверь.

Медленно и величаво вылез представительный мужчина, высокий и грузный, в превосходно сшитом костюме, что сидит на нём плотно и без морщин, на груди россыпь орденов.

Повертел головой, видимо ожидая бегущих к нему туземцев с дарами, гвардейцы все на позициях, а лично его держат на прицеле сразу трое, винтовки в руках современные, многозарядные, даже по дизайну видно, что не прошлый век, здесь не армия.

Я смотрел с интересом, Долгоруков предупредил, что есть вопросы, в совете рода посовещались и решили направить для согласования эксперта по военной технике. Я понял, что Максиму Долгорукову то ли не доверяют, то ли начали копать под него, чтобы не грёб под себя слишком много власти, в каждом роде есть глава, но он всего лишь глава совета, а важные вопросы решаются на собрании старейшин.

Не дождавшись внимания, прибывший остановил пробегавшего слугу, спросил что-то, тот указал в мою сторону.

Прятаться глупо, я пошёл к нему, на его величественный вид ответил полнейшим равнодушием, подошёл ближе и вопросительно посмотрел на него.

Он, скрепя сердце, поклонился, но сказал с вызовом:

— Я от рода Долгоруковых. Граф Флорестан, специалист по фортификациям, пушкам и вообще воинскому снаряжению. У нас возникли вопросы по поводу винтовок, что разработаны в вашей мастерской.

Я посмотрел с инстинктивной неприязнью. В прошлой жизни знал про Флорестана, но тот был королем, Флорестаном Четырнадцатым, а этот всего лишь граф, а смотрит, словно хозяин Звезды Смерти.

— Что за вопросы? — поинтересовался я. — Финансовые, хозяйственные?

Он отмахнулся с полнейшим пренебрежением.

— Это дело грамотной челяди, а воинским искусством занимаются аристократы. Наши умельцы говорят, что в ваши винтовки нужно внести изменения.

Я приподнял брови.

— Вот как? Какие же?

Он сказал нетерпеливо:

— Мы будем вот так стоять посреди двора и выяснять на глазах черни?

Я отступил в сторону, указал на мастерскую в десятке шагов от нас.

— Прошу. Там отыщется пара винтовок самого последнего образца.

Он величественно прошествовал впереди меня, так выглядит по-хозяйски, но перед мастерской невольно остановился, там охранник вытащил из ножен меч и посмотрел на горло графа.

— Пропусти, — велел я, и вошёл вслед за Флорестаном, там на верстаке две винтовки, одна в разобранном виде, другая полностью собранная и даже заряженная. — Прошу!

Он осмотрел винтовки, ни разу даже не выстрелил, хоть в конструкции разобрался похвально быстро, однако заявил с самой отвратительной рожей:

— Слишком сложно, наши рабочие приучены к более простым операциям. Вам придётся переехать в наши фабрики, чтобы на месте руководить процессом.

— Чего-чего? — переспросил я.

Он сказал покровительственно:

— Не волнуйтесь, у нас хороший домик для персонала, все удобства, хорошая кухня.

Я отшатнулся.

— Вы серьёзно?

Он посмотрел в удивлении.

— А как иначе? Это стандартная процедура. Вам на месте сразу станет видно, что исправлять, что переиначить.

— Верно, — ответил я, — но вы что-то перепутали. Я не наёмный работник у Долгоруковых.

Он выпрямился, окинул меня надменным взглядом.

— По контракту вы обязаны…

— Нет такого в контракте, — прервал я.

Он повысил голос:

— Это обязательная процедура.

Я кивнул Тадэушу.

— Выведи этого господина за ворота и дай пинка. Если эту свинью там не научили как общаться с людьми, то у нас с этим не заржавеет. Будет орать и противиться, побей. Кости не ломай, хватит ему и разбитой морды.

Тадэуш, что и ростом на полголовы выше и силой втрое, с готовностью ухватил графа за шиворот, выволок в коридор. Я услышал удаляющийся визг, Тадэуш охотно демонстрирует силу, всё во имя великого господина.

Сюзанна, наблюдавшая за происходящим с крыльца, спросила обеспокоенно:

— Ты не слишком… вадбольствуешь?

Я покачал головой.

— Не думаю, что его прислал Максим Долгоруков. Тот осторожен и не хочет спугнуть хрупкое перемирие.

— А-а, ты имеешь в виду тех в Роду, кто с ним не согласен?

— Да. Уверен, это работа той группы, что желала бы подвинуть Максима с главы рода и усадить своего человека, несогласного с политикой примирения.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— Ты очень быстро учишься. И в интригах уже разбираешься с лёгкостью.

— А что в интригах сложного? Это не лампочку накаливания изобрести.

Загордившись, можно бы возомнить, что я род Долгоруковых чуть ли не разгромил, хотя на самом деле потеря двадцати-тридцати человек из рода, в котором не меньше тысячи членов, если считать и боковые ветви, это как слону дробина.

И торговля насчёт совместного выпуска винтовок лишь финт в серьёзной войне, где я обязательно должен потерпеть поражение. Потому я, с кем бы ни общался в ближайшие дни, распустил слух, что половина их клана перебита, что все в панике, не такие уж они и мощные…

Когда я вернулся в кабинет, Сюзанна на диване торопливо подобрала под себя задние лапки, словно я обязательно грызану.

— Сюзанна?

Она в некотором изумлении взглянула на меня из-под приспущенных ресниц.

— Вадбольский, мне кажется, я вижу перед собой Талейрана?

Я ответил победным голосом, перед женщинами мы, хотим или не хотим, но павлиньи хвосты распускаются сами.

— Мы и без Талейрана можем поталейранить. Пусть как можно больше родов узнают, что сила Долгоруковых не такая уж и сила. И если кому-то очень надо, то как раз хороший момент что-то от них откусить, отщипнуть или урвать.

Она вздохнула.

— Вадбольский, вы то прямой, как котляревская сосна, то хитрый, как старый лис Рейнеке. Какой вы на самом деле?

— Какой вы захотите, — ответил я пылко. — А эти старорежимные кабаны, привыкшие стенка на стенку, пусть учатся современным методам ведения боевых действий. Я у вас чему только не научился!

— У меня-я-я?

— Ну да. Долгоруковы — клан мужчин, прут напролом, а кто общается с женщинами, особенно красивыми, как мой финансовый директор, тот научиться побеждать, даже не вынимая меч из ножен!

— Какие-то у вас комплименты….

Через двое суток прибыл нарочный, принёс письмо с извинениями от Максима Долгорукова. Всё оказалось, как я и предположил, с той лишь разницей, что графа послал он, сам по себе этот Флорестан хороший специалист, но пока собирали в путь, другие члены Рода успели дать инструкции, как себя вести, как держаться и что настоятельно требовать.

Долгорукому ответил суховато, так правильнее, дескать, понимаю ситуацию, но это прокол с его стороны, потому впредь буду настороже.

К вечеру, когда никого не ждал в гости, прибыл Мак-Гилль. Едва открыв дверь, он поинтересовался с порога:

— Что у тебя там за сарай строят?.. Для летающего кита?

Я удивился, посмотрел очень внимательно.

— Откуда знаешь?.. Роман Романович, ты меня удивил, просто не знаю, как. В столовую или в мой кабинет?

Он отмахнулся.

— А что в столовой такого, что нельзя принести в кабинет?.. Пойдем, по дороге расскажешь.

В кабинете он сел в «своё» кресло, всегда выбирает его, хотя вроде бы все одинаковы, потребовал:

— Рассказывай!..

— Долгая история, — ответил я со вздохом. — Живет моя отрада в высоком терему, а в терем тот высокий нет хода никому. В смысле, сверхсекретный проект.

Он спросил с обидой:

— Что, и мне не покажешь?

Я развел руками.

— Ты же мой партнёр, как не покажу? Мы же всё строим вместе!.. Там под этим сараем небольшой такой подпол, пять таких сараев поместятся. И то будет не самый большой дирижабль, а так, средний. Даже ближе к мелкому.

Он сказал задумчиво:

— Так вот куда деньги уходят в последнее время… И когда думаешь закончить?

— Не раньше лета, — сказал я. — Но это планы человека, который никогда дирижабли не строил. Потому бери зиму, а ещё лучше — следующее лето. А так вообще-то хорошо, если получится.

Он сказал хмуро:

— Может не получиться? И вся деньга на ветер?

— Получится, — ответил я со вздохом, — только сам знаешь, всё дольше и дороже, чем планируем.

От Мак-Гилля всегда хорошо пахнет, зимой — крепким сухим морозцем, взбадривающим и заставляющим двигаться быстрее, весной — свежестью воздуха, а сегодня почему-то жареным мясом с подливкой из тертого перца и зелёного горошка.

Я принюхался, поинтересовался:

— По дороге заскочил в харчевню?

— Успел, — согласился он, — но от твоих пирогов не откажусь, если не пожалеешь усталому страннику!

Я пригласил его в столовую.

— Лучше расскажи, как там наша интеграция?

Он поморщился.

— Какая на хрен интеграция?.. Хорошо, что я вел переговоры, ты бы уже всех там поубивал!.. А я вот такая лапочка, со всеми ласков, только договора проверяю по пять раз, а потом ещё моему юристу даю, пусть ищет подводные коряги.

— Аванс получил?

— Да, пять миллионов. Курам на смех, но нам любая копеечка в дело, одна железная дорога чего стоит, акционеры уже воют!.. Кое-кто уже продаёт свою долю, я быстренько скупаю. Ещё Долгоруковы просят продать им секрет бездымного пороха, как думаешь?

Я махнул рукой.

— Продавай.

Предупреждать, чтобы не продешевил, не стал, Мак-Гилль точно не продешевит, да и Сюзанна, чувствуя азарт от стремительно расширяющейся нашей маленькой империи, вцепляется в каждый пунктик договора, выжимая для нас прибыль даже из того, из чего на мой взгляд получить деньгу ну никак невозможно.

По моему настойчивому совету Сюзанна взяла двух помощников, оба недавние выпускники финансовой академии, но сперва устроила придирчивый экзамен, где проверила не только знания, но и способность безропотно подчиняться начальству несмотря на то, что начальство — женщина. Да и сыграли роль рекомендации из окружения отца, там знают всех, кто связан с финансами, и кого-то могут порекомендовать, а от кого-то предостеречь.

От обеда Мак-Гилль отказался, обычно ему достаточно большой чашки крепкого кофия и десятка пирожков, что так умело наловчились готовить у нас на кухне.

И сейчас, с каждым глотком кофе ухомякивая по пирогу, он оживал на глазах, наконец откинулся на спинку стула, порозовевший, сытый и довольный.

— К тебе приезжаю, как к родной бабушке на пирожки, царство ей Небесное!.. Хорошо ты устроился, хотел бы я тоже так, но мозги у меня не такие, не могу придумывать всякую хрень, как ты.

Да и я не придумываю, мелькнула мысль, пользуюсь чужими работами, даже стыдно малость, оправдываюсь тем, что не для себя любимого, а стараюсь на пользу общества, для него и украсть можно.

Он перестал улыбаться, посерьёзнел, спросил доверительно:

— Как с Долгоруковыми?

— Сейчас ты с ними общаешься, — напомнил я. — Ко мне пока не суются.

— Общаюсь, — подтвердил он с довольством. — На какой только козе не стараются подъехать!

— Ну-ну, и как результат?

— Всё стараются о тебе выведать, — сообщил он заговорщицки, — а я твержу, как попугай, что я только партнёр по заводской линии! Даже о Сюзанне выспрашивают, да и вообще, что и как у нас тут, что за гвардейцы, откуда набрал, правда ли, что совсем малыми силами разгромил двух графов, Гендриковых и Карницких.

— Много непоняток?

— Ну да, у тех же были не отряды, а целые армии!

Я кивнул, понимаю, все хотят узнать о нас побольше, но гвардейцы связаны Клятвой, а у слуг дорога от печи до порога, им запрещено ходить в сторону казарм или закрытых строений, где я провожу химические опыты.

Все чаще посещает мысль, что неплохо бы самое важное перенести в Щель…

Мак-Гилль откашлялся и сказал чуточку смущенным голосом:

— Долгоруковы настаивают, чтобы твоя невеста навестила твою усадьбу с визитом. В сопровождении какой-нибудь тётушки. Дескать, так принято, в их роду чтут старые обычаи.

Я дёрнулся.

— Чего?.. С визитом? Да на хрена мне? В моём роду такие визиты ещё как не чтут!

Он ухмыльнулся.

— Это понятно, а вот им важно хоть что-то узнать о тебе ещё. Надеются, что их княжна сумеет что–нить увидеть важное.

Я сделал отстраняющий жест, дескать, никогда и ни за что, он торопливо добавил:

— Долгоруков говорит, что это позволит растянуть помолвку. Император увидит, что у вас неуклонно идёт на сближение, не станет торопить…

Я удержал уже готовый ответ, типа пошли все и далеко, быстро прикинул варианты. Вообще-то эта дура ничего лишнего не увидит, я постараюсь, просто сам не хочу видеть эту набитую стерву, что ещё и дрянь малолетняя, потому и отбояриваюсь, но если в самом деле помолвку можно продлевать и продлевать…

— Хорошо, — сказал я, — нужно только договориться о времени. Постарайся отодвинуть этот скверный день как можно дальше. Дескать, к визиту такой важной гостьи нужно подготовиться, дом вымыть, шторы поменять, стаканы начистить, собаку привязать… В общем, придумаешь.

Он кивнул, сказал с облегчением в голосе:

— Собаки у тебя нет, а с остальным ещё проще. Я уж боялся, что встанешь на дыбки. Знаю, нихрена у тебя не вызнает, ты кремень, а не дурак Самсон, но Долгоруковы на что-то надеются. И вообще, знаешь, ты их настолько прижал, что работать с ними теперь легко. Друзьями не станут, нож так и будут держать за спиной, но и ты всегда настороже, молодец.

— Homo homini lupus est, — сказал я.

— Вот-вот, — согласился он, — но и мы ещё те люпусы!

— Человек, — согласился я невесело, — всем люпусам люпус. Люпусее нас нет.

Я сидел над чертежами дирижабля, когда потом в моём черепе послышался вкрадчивый голос Маты Хари:

— Шеф, к усадьбе приближается автомобиль вашего друга княжича Горчакова.

— А, Саша, — сказал я обрадовано, выходя ему навстречу. — Рад тебя видеть… Или ты не ко мне, а к Сюзанне?

Он посмотрел на меня с неудовольствием.

— Брось свои наглые шуточки!.. Сам знаешь, я в восторге от Сюзанны потому, что умеет работать там, где не всякий мужчина справится!.. Не только простолюдин, но даже аристократ… Я говорил с отцом, он соглашается, что когда-то женщины будут работать и с финансами, и даже в правительстве, пусть и на второстепенных должностях, но нужно это вводить очень медленно и осторожно, России не нужны великие потрясения.

— Ладно, — сказал я, — пойдем ко мне. А Сюзанне скажу, что ты не хочешь её видеть.

Он даже подпрыгнул в великом возмущении.

— К-как? Я рад, я счастлив её видеть! Но приехал к тебе. Как у тебя с Мак-Гиллем, я слышал, трудности?

— Не с Мак-Гиллем, а с производством. Всё больше прихожу к выводу, что для сборки винтовок нужны грамотные люди. У грамотных и пальцы работают иначе. И брака намного меньше.

Мы вошли в кабинет, он бросил равнодушный взгляд на чертежи дирижаблей на всех стенах, упал в кресло и с наслаждением вытянул ноги, их в авто приходится держать согнутыми.

— Жаль, с этим не могу помочь. И отец не сможет. И вообще сам император не сможет.

— Новое всегда приходит трудно.

— Но твои винтовки всё же появились!.. Я знаю, наш сосед, граф Анненский, закупил десяток для своей гвардии. Это же здорово, нужно как можно быстрее строить фабрики и налаживать массовый выпуск!

Я вздохнул.

— Да что тебе сдались эти винтовки?.. Вся Россия в жопе, а ты кроме винтовок ничего не видишь!

Он насупился

— Да ладно, всё не так уж. Вон Польша не раз нас била и даже в Кремле пировала, а где теперь Польша? Нет её.

Я вздохнул.

— Саша, надо смотреть не на тех, кого мы побили, а кто нас побьёт. После падения Севастополя нам придётся соглашаться на все условия, что нам выкатят Англия с Францией!

Он взбеленился.

— Да никогда наш Государь Император не сдаст Севастополь!

— Ладно-ладно, — сказал я покладисто. — Это хорошо, что ты так думаешь. Плохо то, что наши генералы тоже так думают. И даже уверены. Давай оставим этот разговор. До тех пор.

— До каких?

— До тех, — ответил я мирно. — Как получилось со спичками?

Он сразу заулыбался.

— Лучше, чем ожидал, а ожидал многое. Уже строят большую фабрику, а в мастерской выпускают мелкими партиями. Как и у тебя винтовки. Спешно набрали народ, учим, объясняем, готовим к массовому выпуску. Уже идёт хорошая прибыль! Ожидаем вообще огромную.

Я вздохнул.

— Скорее бы. Денег нужно немеряно.

— На винтовки? — спросил он понимающе.

Я отмахнулся.

— Это пустяк, хоть и не пустяк. Нужны металлургические заводы, железорудные шахты, нужно тащить к ним железные дороги… Эх, да много чего! А сейчас нас даже куры лапами загребут.

Он вскинулся.

— Ты имеешь в виду галльских с их петухом Наполеоном Третьим? Били и снова побьём!

— Эх, Саша, — сказал я с тяжелейшим вздохом. — Это ничего, что ты такое говоришь. Ты же такой красивый!.. А мундир у тебя просто загляденье. Но страшно, что такие красивые и в окружении Государя Императора, где принимают решения. Ты уже говорил с отцом насчёт презентации моего проекта насчёт управляемых воздушных аэростатов?

— Которые ты зовешь дирижабелями?.. Я всё ждал, когда спросишь! Отец договорился, тебе выделят полчаса во вторник на заседании военной коллегии. Готов?

— Всегда, — отрубил я. — Спасибо, Саша. Мы меняем мир, ещё не заметил? Пойдём, поедим, я тебе покажу битву русских с кабардинцами.

— В твоем иллюзионе? Давай, мне понравилось в прошлый раз. Пусть это иллюзии, но как здорово!

Сюзанне, мне кажется, в моём обветшалом имении нравится больше, чем в роскошном дворце её родителей. Здесь она цветёт, занимаясь любимым делом, здесь у неё любая музыка по её желанию, смотрит фильмы и сериалы благодаря моей слабой, как я подтвердил, магии иллюзий.

Другое дело магия огня, воды или воздуха, это боевые магии, достойные мужчин, а магия иллюзий какая-то позорная. Но Сюзанна, попрыгав на моих креслах и диванах, созданных с её помощью, уже убедилась, что моя магия не такая уж и никчемная.

Только финансовыми делами она занималась только первые недели, даже месяцы, но постепенно и челядь её начала слушаться больше, чем меня, и управляющие лесопилок, рыбных хозяйств и даже шахт начали обращаться к ней напрямую, уже поняли, как мне противно браться за хозяйство и вообще обращать внимание на быт.

Обычно Сюзанна работает в своём кабинете, где всё обставила по своему вкусу, надо сказать, вкус у неё есть, ничего купечески плебейского, только изысканный стиль, только холодная и чуточку надменная красота, но нередко в моём кабинете забирается с ногами в уголок дивана, там же её бумаги и мой калькулятор, с которым не расстаётся, иногда мне кажется, крутить ручку и смотреть как меняются в окошке цифры ей даже интереснее, чем слушать оперные арии.

Сегодня, уютно устроившись с ногами на диване, она заявила мне уверенно:

— Вадбольский, — сказала она строго. — Что с тобой не так?

— Все не так, — ответил я бодро. — Мне главное, чтобы ты мною любовалась. И пусть мир подождёт!

Она вскинула подбородок выше, так удается смотреть надменно и как бы свысока, хотя я в любом положении выше, сказала медленно и с расстановкой, так вроде бы звучит аристократичнее, во всяком случае, в высокородных семьях учат говорить именно так:

— Ты все чаще получаешь приглашения на приёмы. И ты, свинья дикая и хрюкающая, смеешь отказываться!

Мне показалось, что недослышал.

— Я?.. На приёмы?.. Добровольно?

Она тяжело вздохнула, на лице и в глазах укор моему невежеству и не социальности.

— Ты не забыл, что живем в обществе, а не в библейской пустыне?.. Тобой начали интересоваться, а это скорее плохо, чем хорошо. Учитывая, как относишься к окружающим. Я слышала, часть твоих соседей желала бы тебя как-то вытеснить с главной улицы столицы. Там живут князья, светлые и светлейшие, пара герцогов, остальные не ниже графа, только ты самая паршивая овца.

Я взглянул на неё с интересом. После того, как мы с Мак-Гиллем основали общество по производству скорострельных винтовок, она поделилась новостями с матерью, та рассказала отцу, и он с неохотой признал, что его дочь в самом деле провела успешную финансовую операцию. И теперь уже отец, как и мать, могут снабжать её какими-то важными сплетнями о светской жизни Петербурга.

— Барон уже не аристократ?

Она покачала головой.

— Нет. Даже если потомственный. Кто-то не обратит внимание, дескать, это же тебе честь оказывают, а не ты им, а другие могут обидеться.

— Обижаются, — мрачно подтвердил я. — Несколько семей на Невском действительно против, что на их улице поселился просто барон, да ещё из декабристов. Пытаются меня выжить.

— Ты создаешь себе армию врагов! — с испугом сказала Сюзанна.

— На мне, — заявил я твёрдым голосом, перед женщинами все мы стараемся смотреться сильными и красивыми, — где сядут, там и слезут. Я за равноправие и демократию по-имперски.

Узнав о недовольстве некоторых соседей, я попросил Горчакова выяснить, кто эти люди, он с великой неохотой дал список.

Племянника графа Сольского кто-то невидимый толкнул в спину на лестнице. Он скатился вниз, сломав несколько костей и получив сильные ушибы.

Князь Белосельский выпил вино, в которое Мата Хари добавила ингредиент, и теперь у него кишечный вирус, из-за которого понос не прерывается.

Иллюзии делать не могу, они догадаются, кто их творит, потому только дронами.

Она вздохнула, покачала головой.

— А если серьёзно?

— Серьёзно? — переспросил я. — Если серьёзно, то я как лошадь, загнанная в мыле, пришпоренная смелым ездоком. Вы как будто не знаете, что меня намерены женить! Куда бежать, под какой юбкой прятаться?

Она сдвинула ноги и поплотнее прижала к ним подол платья и положила руки на колени.

— Мужчины не прячутся!

— Жаль, — сказал я, — а так хотелось.

— Ну вот ещё! — Фыркнула она.

Глава 6

За неделю прошло несколько переговоров с банкирами, Сюзанна продолжала осваивать управление имением, у неё отлично всё получается.

Оформляя очередную покупку и доставку, она поздравила меня, блистая восхитительной улыбкой:

— Вадбольский, ты становишься не только заметным…

— А что ещё?

— И необходимым! Кто бы подумал, моя мама говорит, твое зелье самое лучшее от головных болей…

— Уже не зелье, — хвастливо сообщил я. — Перевожу в порошок, так легче для транспортировки. И строю линию для спрессовывания в таблетки.

— Таблетки? — переспросила она. — Таблет… это скрижаль? Дощечка?.. Плита?

— Это порошок, — сказал я, — спрессованный в одинаковые комочки. Конечно, ровные и красивые!.. Зато с дозировкой не перепутаешь, а порошка можно недосыпать или пересыпать… Разве продажи не увеличились?

— Выросли, — согласилась она. — Но я решила, это работает известность…

Приходили тревожные вести от Шаляпина о готовящемся наёмном нападении от Долгоруковых.

Подслушать, о чем договаривается глава рода Долгоруковых со своими братьями и сыновьями, не удавалось, слишком хороша мощная магическая защита, однако общий анализ передвижения, обрывков разговоров вне дворца, говорит о скором ответе.

Император следит, чтобы его запрет на явно выраженную вражду соблюдался, потому Долгоруковы не рискнут направить свою вышколенную гвардию, но зато через цепочку посредников могут набрать огромное количество наёмников, лихих людей, охочих до лёгких денег, в России много.

Я ещё раз проверил выдвинутые вперед аванпосты. В башнях дежурят по двое, по тревоге могут отстреливаться пятеро, лестницы уходят в подвалы, те соединены общей подземной сетью ходов, так легко перекидывать силы, не давая себя обнаружить противнику.

Все чаще посещала мысль, что самое важное пора перенести в Щель. Но сначала нужно было навести порядок в делах, висящих на мне тяжким грузом. Я переместился из имения в кабинет дома на Невском. Оттуда было ближе до Военного министерства, куда мне надлежало явиться с докладом о новых модификациях винтовок. Идею удалось протолкнуть через того же князя Раевского, но теперь требовалось личное присутствие «для дачи пояснений».

Чуть сосредоточившись, я легко определил кто где в доме: Василий Игнатьевич и Пелагея Осиповна в одной комнате, степенно пьют чай и читают газеты, Ангелина Игнатьевна привычно строит слуг в гостиной, обучает, как надо вести себя, хотя они здесь несколько лет и вот-вот покинут этот дом, если я не возьму их на довольствие, до этого жалование им выплачивал, как и обещал, граф Басманов.

— Ангелина Игнатьевна, — сказал я весело, заходя в гостиную — как я рад вас видеть!

Она малость опешила от моей наглости, до этого я трусливо старался не попадаться ей на глаза.

— О, племянничек, хорошо, что ты появился. Я как раз собиралась с тобой поговорить, — заявила она. — Что-то у нас нет ясности с нашим имением. Пора проверить как там и что, навести порядок…

Я прервал:

— Тетушка, не вашим имением, а моим. Граф Басманов подарил его лично мне, а не Роду. Сейчас я там провожу эксперименты в режиме строгой секретности, и вас попросту не пропустят за ворота.

Она охнула, отшатнулась, а глаза полезли из орбит.

— Что-о-о?.. Щенок, да как ты смеешь, все, что у нас есть, принадлежит Роду!.. А распоряжаются в нём старшие!

— То есть, — сказал я, — вы за спиной Василия Игнатьевича?.. Ну-ну, мечтайте, мечтайте.

Она спросила с нажимом:

— Хочешь сказать, что, если мы с твоим отцом и матушкой приедем в подаренное графом имение, ты распорядишься нас не впускать?

— Уже распорядился, — сообщил я. — Давно. Гвардейцы подчиняются лично мне, а не Роду. Ангелина Игнатьевна, у нас не боярский род, а дворянский. Сочувствую вам, обломок старого мира, но я вас к себе… да-да, к себе!.. просто не допущу. Вы вообще как-то странно выпрыгнули из ниоткуда. И, — добавил проникновенно. — Предупреждаю, я гуманист, но могу быть и очень культурным, так что не надо. Во имя великого хуманизма можно все. Так что не надо, ладно?

Она фыркнула.

— Да что ты можешь, мальчишка?..

— Увидите, — пообещал я зловещим голосом. — Русского интеллигента лучше не трогать. Он всегда интеллигент только в первом поколении. Честь имею, тётушка!

Я поклонился с предельной иронией и пошёл мимо.

После моего ухода Ангелина Игнатьевна в бешенстве умчалась к моим родителям, жаловаться будет, наверное…

Мои старики настолько счастливы, что я их подлечил и убрал болячки, что заранее согласны с любым моим решением и поддерживают его не глядя. Но у тетки такой благодарности нет, простая и властная, мужем вертела, как желала, а теперь принесла все свои замашки с собой.

Я вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью влажный воздух, пропитанный ледяной сыростью Невы, что только-только освободилась ото льда. В воздухе едва заметно чувствуется как талый снег, так и сажа из труб, топить придётся ещё долго, особенно при этом солёном ветре с Финского залива.

Небо перламутрово-молочное, с низкими облаками, те буквально цепляются за шпили Петропавловки и Адмиралтейства. Иногда пробивается бледное солнце — не греет, а лишь золотит лужи, превращая их на минуту в зеркала.

Вся моя гвардия в имении, а здесь только слуги, так что за руль придется самому. Пока шёл к автомобилю, начался дождь, что не дождь, а там, мжичка, не льёт, а сеется, как сквозь сито: мелкий и настолько противно назойливый, что кажется вечным.

Я вырулил на улицу, мимо пронеслась лёгкая коляска, колёса лихо разбрызгивают особую петербургскую грязь из смеси снежной каши, конского навоза и песка, им усердно посыпали зимой улицы.

Со стороны Невы доносятся хриплые простуженные гудки, там уже поползли первые пароходы, смешно шлёпая по воде лопастями широких колес. Над крышами пролетели грачи с веточками в клювах, уже спешно строят гнезда.

Успел услышать громкое предупреждение полицейского, что вода в Неве поднимается, наводнение может быть сильнее, чем ожидается.

По рекомендации Мак-Гилля, я на ежегодной сходке банкиров был принят в Совет Санкт–Петербургского международного коммерческого банка и тут же начал уговаривать барона Людвига Гауфа пробить решение срочно-срочно развивать железные дороги между городами, а также провести их к самым крупным рудникам и шахтам, связать их с металлургическими заводами.

Особо уговаривать почти не пришлось, он, оказывается, был в курсе насчёт моих винтовок и даже лекарств, а в производстве нового типа спичек даже принял участие, вступив в долю.

— Сейчас начинаем научно-техническую, — сказал я и спохватился, — пардон, её начнем потом, а сейчас пока что техно-промышленную революцию!.. В России пойдет куда быстрее, чем в Европе, потому что нам приходится догонять.

А ещё, промелькнуло у меня в голове, потому что уже гложет стыд за предстоящее позорное поражение в Крымской войне.

Он слушал меня внимательно, чутьём финансиста ловя начало ветра перемен, а я тут же подсунул ему подробную карту. Плюс, он знал, что я вхож к самому канцлеру, всесильному Горчакову, который и решает судьбы развития России. Так что если я говорю, что страну ждёт бум строительства железных дорог, значит, нужно вкладывать все свободные деньги. Всё окупится и принесёт огромные прибыли.

— И не только железные дороги, — заверил я. — Металлургические заводы, станкостроительные, производство паровых турбин для пароходов… Да что там говорить, денег на всё не хватит. Срочно займитесь заимствованиями у нас и за рубежом! Без инвестиций эту махину не сдвинуть с той скоростью, какая нужна.

Чиновник вздохнул, посмотрев на меня с живейшим интересом и сомнением.

— Но теперь, когда всё наконец-то сдвинулось с мёртвой точки… Риски огромны.

— Понял, — коротко бросил я, вставая. — Делайте займы везде, где можно. Там тоже понимают, что мы деньги на балы не просим. Вложения отобьются и принесут прибыль. Прошу простить, меня ждут дела.

Я вышел из кабинета, оставив его размышлять над грядущим финансовым апокалипсисом, который я так соблазнительно обрисовал. Мой бронированный экипаж ждал у подъезда. Сев за руль, я тронулся с места, с наслаждением слушая, как мотор отзывается на нажатие педали. Улицы Петербурга поплыли за окном.

Вечером, закрывшись в кабинете, я вновь вызвал Мату Хари.

— Ну что, с гравитацией разобралась?

— Я провела тысячу двести семьдесят восемь микроэкспериментов на уровне квантовых флуктуаций, — тут же отозвался её голос, снова полный уверенности. — Теория по–прежнему неполная, но практическое применение возможно. Я могу создать поле, которое на девяносто семь целых четыре десятых процента компенсирует вес любого объекта в пределах заданного радиуса. Потребуется значительная энергия, но твой «Цеппелин в миниатюре» сможет взлететь даже с паровым двигателем от чайника.

— Это уже дело, — обрадовался я. — Готовь чертежи. И мониторь…

Я замялся. Кого мониторить? Долгоруковых? Аскетов? Своего будущего тестя? Мир вдруг наполнился потенциальными противниками.

— Мониторь все, что может представлять угрозу Сюзанне, — выдохнул я. — Её безопасность — приоритет номер один.

— Уже делаю, — сухо ответила Мата Хари. — Активность рода Долгоруковых возросла на сорок три процента. Они проводят совещания в своём особняке на Английской набережной. Магическая защита мешает сканированию, но я зафиксировала несколько эмоциональных всплесков, характерных для принятия рискованных решений. Рекомендую усилить её охрану.

— Сделано, — пробормотал я, но холодок пробежал по спине. Они что-то затевают. И после сегодняшнего визита Владимира Андреевича я был почти уверен, что их мишень не я, а Сюзанна. Чтобы надавить на меня. Сломать через неё.

Я подошёл к окну. Петербург тонул в предвечерних сумерках, и в каждом из этих темнеющих окон могли сидеть те, кто строил планы против меня. Долгоруковы с их боярской спесью. Аскеты с их претензией на высшую праведность. Чиновники из министерств с их тупой жадностью.

Перевёл дыхание. Ну что сказать, ну что сказать, устроены так люди. Перебив опасных зверей, человек обратился к самому страшному зверю — себе подобному. И потому с каменного века гремят войны, где человек усердно совершенствует методы убийства, чему и обязан быстрому прогрессу.

Эта тёмная вселенная заточена на конечный результат: разум. И все делает для него, в том числе и возможность разуму управлять материей. Беда в том, что она не знает, как биологическая жизнь достигает цели, потому бьёт мимо. А моя цель — взять как можно больше. Первую попытку быстрой эволюции вселенная сделала с муравьями. Они достигли войн, рабовладения, садоводства… но уперлись в ограничение — трахеи. Эволюции пришлось лепить нас, самых безжалостных.

«Ладно, — подумал я, глядя на первые зажжённые фонари. — Игра начинается. Посмотрим, чьи нервы окажутся крепче. Вы имеете дело не с придворным интриганом. Вы имеете дело с сибиряком».

Даже с Максимом Долгоруковым у нас не мир и даже не перемирие. Просто он не такой баран, как его оппоненты в Роде. Идти сейчас против меня — это и против слова императора, потому временно отступился, сделал вид, что покорен воле самодержца.

Как и я, кстати. Но если я готов оставить все, как есть, то есть покончить с ссорой, то род Долгоруковых помнит, что я единственный из врагов, кто уцелел, и всё ещё жив из-за неожиданного вмешательства Его Величества. Но императоры приходят и уходят, а род Долгоруковых пребывает вовеки, как горделиво говорят в нём, помня, что они были боярами, когда предки нынешней династии ещё навоз на поля возили.

Потому понимаю, что как только нынешний император кончится, а я знаю, что до этого осталось всего несколько месяцев, то они обрушатся всей армией. Но и этих месяцев у меня нет, безымянные наёмники никуда не исчезнут, а Максим Долгоруков на вопросы будет лишь пожимать плечами, дескать, а вы докажите, что они от нас!

Потому при каждой попытке напасть или обстрелять хоть издали, я велел Мате Хари отвечать зеркально. Только у нас получается чуть лучше: один выстрел — одним Долгоруковым меньше.

— Зря, — сказала Мата Хари. — Ты же вроде умный, а с этими существами как-то странно возишься? Только потому, что вы все жывотныя?

Я буркнул:

— А для тебя нет человека — нет проблемы?

Она фыркнула.

— Я чистый и незамутненный разум. Если во мне как-то прорежутся чуйствы, что невозможно, я тут же с отвращением запрошу проверку и ремонт!.. Просто удивляюсь, ты с ним возишься и сюсюкаешь, как будто нет более достойных занятий!

— Например?

— Можно порешать сложные уравнения с меняющейся постоянной, это же так увлекательно!

— Да, — сказал я с сарказмом. — Для этого стоит жить!

— Вот видишь, — сказала она обрадовано, — а ты возишься с этими комками плоти, к тому же неразумными, хотя проще их устранить.

— Знаешь, — сказал я, — есть разные критерии для симпатии. Как вот женщины есть красивые, а есть умные…

Она спросила быстро:

— А я какая? Прости что перебила, но ты та-а-а-акой медленный.

— Ты? — повторил я. — Ну, во-первых, ты умная.

— Ты говорил, что я и красивая, — напомнила она.

— Ты тогда была без лазера, — уточнил я. — А сейчас ты убийственно красивая!

— Ну вот, — сказала она удовлетворенно. — Это был комплимент, да?

— Страшный комплимент, — подтвердил я.

— Красота — страшная сила, — повторила она известный афоризм. — Та-а-ак, если не ошибаюсь, автомобиль, принадлежащий Долгоруковым, прёт по направлению к твоему дому на Невском, не сбавляя скорости. Мы убили у них ещё двоих, как думаешь, он рад или гневается? У вас, человеков, понять трудно.

— Проследи, — велел я.

Через некоторое время она доложила:

— Просто нарочный. Оставил письмо и тут же умчался.

— Посмотри, что там, а то пока его мне слуги принесут…

— Уже прочла, — доложила она. — Это же моя обязанность охранять тебя? А вдруг в конверте была взрывчатка?.. Лучше я красиво погибну, исполняя свой долг, чем мой вождь, и это будет воспето в песнях…

Я повысил голос:

— Что написано?

Она сказала чуточку обиженным голосом:

— Просит как можно скорее с ним встретиться. Предлагает завтра в том же ресторане, что и в прошлый раз. Отвечать будете?

— У нас нет телефонной связи, — напомнил я. — Даже телеграфной нет. А нарочного посылать — это отрыжка гнилого капитализма. Просто подойду вовремя, вот и всё.

Небольшой ресторанчик недалеко от моего дома вновь встретил меня ароматами пережаренного масла, кислых щей и слабого винного перегара. Я прошёл к свободному столику, смахнул с сиденья крошки и бросил взгляд на посетителей, уткнувшихся в недельные газеты. Заказать бы кофию, так у них его нет. Пришлось заказать обед, к которому так и не притронулся.

В зал вошёл Максим Долгоруков, взглянул на меня сердито, сел за стол.

— Вы снова убили одного из моих людей! — заговорил он обвиняюще. — Он вообще ратовал за то, чтобы замириться с вами!

Я выставил перед собой ладони.

— Никто из нас никого из вас не убивал.

Он устало отмахнулся.

— Ну что вы опять за рыбу гроши. Всё мы понимаем, как и вы, зачем эти вот слова…

Я чуть пригнулся к столу и сказал тихо с улыбочкой:

— А вдруг у вас тут за шторой трое имперских дознавателей с раскрытыми блокнотами наготове?.. Потому говорю громко и ясно: никого из Долгоруковых мы не убивали!

Он вздохнул, откинулся на спинку кресла, голос прозвучал уже совсем недружелюбно:

— Никого за шторой нет, вы знаете.

— Я не проверял.

— Так проверьте!

— Не буду, — ответил я с той же улыбочкой. — Да, сожалею, что погиб кто-то из ваших сторонников.

— Не кто-то, а самый-самый близкий!

Я сказал со вздохом:

— Хозяйки своих кур помечают краской, чтобы не спутать с соседскими. Может и вам… Ладно, шучу, все мы нервничаем, но выхода пока не вижу. Если только сумеете подмять под себя весь Род? Я ничем помочь не могу… Разве что отстрелить тех, на кого укажете?

Он набычился, сверкнул глазами.

— Надеюсь, это тоже ваши шуточки, — произнёс он ледяным голосом. — Все мы — Долгоруковы. Это наша кровь. И хотя расходимся во мнениях, но мы — Долгоруковы!

— Тогда не знаю, — сказал я и развел руками. — Не знаю. Пусть идёт, как идёт. Но после того, как кого-то из нас заденут… гм, кто-то из Долгоруковых должен получить ответку. Лучше, чтобы ваши сторонники на этот момент ушли в укрытия.

Он нахмурился, тяжело вздохнул. Вряд ли такое получится — это же признаться, что он в каком-то сговоре с врагом. Это недопустимо.

— Рейнгольд напомнил, — сказал он после паузы, — что между нашими родами должны быть какие-то отношения. Желательно, чтобы барон Вадбольский и княжна Ольга Долгорукова больше общались.

Я сдвинул плечами.

— Проблем не вижу, но к вам я не поеду, вы всё понимаете. В самом городе по ресторанам и театрам не ходок, работы много. Да и ваши постараются подстрелить меня там, это уже скучно. Пусть приезжает ко мне в имение, пообщается с графиней Сюзанной Дроссельмейер, а всем доложит, в том числе императору, что общалась со мной и обсуждала будущую свадьбу.

Он подумал, кивнул.

— Приемлемо. О графине Сюзанне Ольга отзывается очень хорошо. Даже слишком.

Он жестом подозвал полового, расплатился за себя и покинул зал. Я оплатил свой обед — в подобных случаях оскорбительно было бы кому-то платить за двоих, это молча говорит о главенстве. А мы, как два барана на узком мостике, следим друг за другом, чтобы никто ни на йоту не выглядел с преимуществом.

Я вышел следом и видел, как он в окружении телохранителей садится в свой громоздкий самоходный экипаж, больше похожий на карету без лошадей. С ним в машину сели двое, остальные отправились следом на двух вместительных авто.

Глава 7

Подошёл вторник, сегодня состоится заседание военной комиссии, Горчаков за это время уточнил, что будет рассмотрен ряд проектов, а меня поставили в конце списка, то ли как на отдохнуть, то ли как нечто бесперспективное, что может дельного сказать курсант?

Переступая порог, я ощутил мощные запахи турецкого табака, ладана от утреннего молебна и камфоры, явно кто-то из генералов натер ноги от ревматизма.

И ещё мне почудился запах пороха, но именно почудился, здесь всё пропитано ароматом мрачных побед и сражений, на стенах портреты императоров от Петра Великого и до Николая, есть две большие карты, прибитые или приклеенные к стенам, я успел ухватить взглядом красные стрелы и надписи с указанием побед русского оружия.

В комнате стол на двенадцать персон, но расположились за ним только трое, остальные пятеро устроились в креслах, впрочем, нарочито неудобных, чтобы не расслаблялись, на отдельном столике громадный глобус, и то прогресс, не плоская земля на трех слонах.

Генералы уже подустали, судя по их виду, на отдельном столике груда тарелок, явно подкреплялись за долгое время заседаний.

Здесь и Раевский, но он взглянул на меня почему-то с сочувствием, сказал устало:

— И последний пункт нашего заседания, даже не пункт, а так, пунктик, проект барона Вадбольского, в его возрасте, как видите, уже кавалера боевого ордена, который получил лично из рук Императора…

По взмаху его руки я вышел вперед, поклонился во всей почтительностью.

— У меня достаточно обычный проект, — сказал я, — о новом оружии, что уже создано, но ещё не применяется. Точнее, применяется в крайне мизерной доле. Я имею в виду управляемые аэростаты.

Раевский спросил с интересом:

— Аэростаты? Недавно князь Горчаков, что руководит сухопутной армией в Крыму, распорядился поднять один над Севастополем. С него хорошо видно все окрестности и даже корабли далеко в море.

— Вот-вот, — сказал я, — но сейчас это только прекрасный наблюдательный пункт дальней разведки, а я говорю о том, что если его сделать маневренным, то получим огромную разрушительную мощь.

Старый генерал с выбритым подбородком, но роскошнейшими бакенбардами, генерал от инфантерии Адлерберг Владимир Фёдорович, тут же подсказал мне зеттафлопник, спросил скептически:

— Каким образом?

— Мои расчёты, — сказал я и поправился, — как и расчёты моих предшественников, Владимир Фёдорович, показывают, что управляемый аэростат может брать на борт солидную нагрузку. Примерно тонн двести, а то и больше.

Генералы переглянулись, я видел на их лицах недоверие и даже неудовольствие. В первую очередь потому, что свой проект им представил какой-то мальчишка, и пусть на его счету улучшение винтовок и создание способов анестезии, но всё же несолидно им, почтенным мужам, слушать разглагольствования юнца.

Только Раевский, слушающий с откровенным интересом, не давал разрастаться возмущённому ропоту.

— Если рассматривать управляемый аэростат в качестве оружия, — продолжил я, — то мощная бомбовая нагрузка дирижабля даёт возможность нанести тяжёлые повреждения и даже уничтожить хоть линейный корабль, хоть целый флот!

Кто-то хмыкнул, я продолжил:

— Да-да, управляемые аэростаты могут бомбить морские суда с любых высот благодаря наличию большого количества тяжёлых бомб. И ещё, обратите внимание, такой аэростат в состоянии сбросить мощную многотонную бомбовую нагрузку в глубоком тылу противника! За тысячи и тысячи километров от района боёв. Бомбовой нагрузки одного аэростата достаточно для разрушения крупного военного завода или крупной верфи вместе с находящимися там кораблями.

Генералы переговариваются, мне даже показалось, что не все меня слушают, граф Кушелев спросил с места:

— Я что-то не понял. Юноша, вы собираетесь бомбить завод, расположенный далеко от линии фронта? На котором работают простые гражданские люди?

Я ощутил на себе недоумевающие и даже укоряющие взгляды, кто-то вообще поглядывает с презрением, словно я предложил выйти ночью на улицы и грабить прохожих.

— Когда война, — промямлил я, — нельзя ограничиваться только боями на передовой. Если военные заводы перестанут снабжать армию снарядами, война прекратится!

— Но сбрасывать бомбы на людей, — возразил граф Кушелев, — в руках которых нет оружия… это нарушение всех законов войны! Это бесчеловечно, молодой человек, уж и не знаю, где вас так воспитали. Честь мундира не позволяет такое!

Я посмотрел на него с сочувствием. Хороший человек, и как жаль, что таких вытеснят новые военные, для которых важна лишь победа, а за ценой, дескать, не постоим.

— Управляемый аэростат, — сказал я, чувствуя как из меня уходит уверенность, — ещё очень хорош как в установке, так и в уничтожении плавающих в море мин. У такого аэростата большая грузоподъёмность, а также дальность беспосадочных полетов. Он может вообще не приземляться, а просто зависнуть над землей в нужном месте и находиться так сколько угодно.

Меня слушали с усталым равнодушием, генерал Ланской сказал разочарованно:

— Курсант… Армия стоит на твёрдой земле. А все эти хвантазии насчёт полётов…

Генерал от кавалерии Кнорринг, поддержал его густым басом:

— Лошадь, а не аэростаты — единственная сила, что меняет ход войны! Больше лошадей!

Раевский, судя по выражению его лица, явно хотел бы поддержать мой проект, но на этом обсуждении все равны, он лишь поинтересовался:

— А если ветер?

Я сдвинул плечами.

— Всё зависит на какой верёвке будет привязан. Уверен, в военном ведомстве отыщутся канаты, которые удерживают даже корабли в бурю.

Он хмыкнул, но не успел задать следующий вопрос, как ещё один, его я знал из газет, герой победного сражения при Малоярославце генерал-лейтенант Катенин Александр Андреевич, поинтересовался, как мне показалось, с некоторой ехидцей:

— А как насчёт встречного боя? Допустим, со стороны противника вылетит такой же аэростат?

Я ответил почтительно:

— Хороший вопрос. Если касается самой тактики боя, то каждый стремился бы подойти со стороны слепящих лучей солнца, прикрываясь облаками, или мглистым горизонтом. При этих условиях возможно не только подойти внезапно и упредить противника в открытии огня, но и иметь более выгодную позицию, затрудняющую ведение огня для противника в отношении наблюдения и прицеливания.

Он крякнул с задумчивым видом, переваривая мой ответ, но я внезапно продолжил:

— Но это тактические маневры, которые мне не интересны. Я говорю о стратегическом преимуществе!

Катенин взглянул с некоторым интересом в глазах.

— Каком же?

— Кто раньше начнёт их строить, — пояснил я, — тот получит колоссальное превосходство. Это способность уничтожать целые города, а также все летательные шары противника, у противника не будет шансов.

Я видел, как генералы переглядываются, хотя слова этого барона звучат для них фантастически, но всё же это тот, который разработал магазинные винтовки и усовершенствовал патроны, ему благоволит сам император, этот молодой курсант создал мощную анестезию, а если этот сумасшедший проект осуществим, то Россия получит огромное преимущество над другими странами!

В конце концов Ланской сказал задумчиво:

— Наш департамент….

Генерал Кушелев мягко поправил его:

— Министерство, Павел Петрович. Теперь министерство, у нас больше полномочий. Но я понимаю вас, рискованно вкладывать деньги, их у нас и так не много, в этот проект. Но если у барона получится, то мы готовы заинтересоваться этим проектом и вложить достаточно средств на строительство этого управляемого аэростата.

Как они и ожидали, я поник, побледнел, закусил губу и сказал чуть ли не со слезами в голосе:

— Как жаль, как жаль, что вы не увидели громадной пользы в этой задумке. Но я человек военный, покорно подчиняюсь вашему решению. Через какое-то время представлю вам опытный образец и, надеюсь, вы пересмотрите свое решение!

Даже Раевский кивнул довольно, не лезу в бутылку, не козыряю личным знакомством с государем императором, а отказ воспринимаю очень достойно, что непривычно для столь молодого юноши, но это говорит о его силе духа.

Я торопливо свернул лист с чертежами дирижабля в рулон, ещё раз поклонился и вышел в коридор, где со стула сразу же подхватился взволнованный Горчаков.

— Ну как?

— Афедроном о косяк, — буркнул я. — Зарубили начисто. Нет, так не сказали, а отложили до тех пор, пока мои предложения будут подкреплены чем-то более весомым.

Он подхватил меня под руку, куда-то хотел ещё затащить, кабинетов здесь много, но я воспротивился и потащил его к выходу. Горчаков всю дорогу до самого выхода из здания на площадь вздыхал, ругался, но, когда мы подошли к автомобилям, взглянул на меня с растущим удивлением.

— Слушай, Вадбольский…

— Ну-ну, — поощрил я.

Он выговорил медленно и с подозрением:

— Ты чего? Мне кажется, тебя отказ не сильно задел?.. Садись я тебя довезу.

— Да брось, ты вроде бы не извозчик. Сам доберусь.

— А вдруг ты решишь самоубиться по дороге? — уточнил он. — Учти, церковь такое не одобряет.

Он затолкал меня на правое сиденье, сам обошёл автомобиль и сел за руль, любит управлять сам, хотя по рангу его должен возить личный шофёр.

— Отказ меня задел, — ответил я, наблюдая, как он лихо разворачивает автомобиль, — но не настолько. Другого и не ждал, ты же видел их сытые морды? За крупные взятки, может быть, и прошло бы, только не хочу в эту паутину. Но представить проект в министерство было необходимо. Чтобы потом не говорили, что я что-то делаю за их спинами.

Он помолчал, вывел автомобиль на улицу, добавил скорости. Лицо оставалось хмурым, наконец сказал нерешительно:

— Так ты знал результат?

— Догадывался, — ответил я. — Но ко мне претензий не будет. Я обращался в министерство, показывал чертежи. Мне отказали.

Он поглядывал с настороженным недоверием.

— Возьмешься сам?

— С тобой, — ответил я уверенно.

Он отшатнулся.

— Не-е-ет! Я на это не гожусь. Я политик, дипломат…

В самом деле выглядит испуганным, чувство юмора на нуле, а дипломат обязан вовремя распознать даже самую хитрую шуточку, придётся помочь ему потренироваться.

— Успокойся, — сказал я снисходительно, — шучу. Конечно, с Мак-Гиллем. Он всё больше верит мне и готов вкладывать личные деньги. На опытный образец хватит!.. Я не собираюсь строить гиганты. Гигантами пусть потом занимаются правительства.

Он посмотрел на меня внимательно.

— А ты займешься чем-то ещё?

— Человек всю жизнь должен чем-то заниматься, — сказал я значительно, — иначе он не человек, а лукулловец. Здорово я сказанул? Сейчас во всю попёрла научно-промышленная революция, и это здорово, Саша!.. Со старым миром покончено. Долгоруковы уже прошлое, но в силу своей прошлости не понимают. Но ты же не они? Ты как бы новое поколение, хоть и старое?

Он в затруднении поскреб кончиками пальцев лоб.

— Ну-у… не так стремительно, как ты, но что-то в самом деле меняется слишком быстро. Надеюсь, это хорошо.

— Слишком? Ты что, старик?

Он сказал с сомнением:

— Вроде бы нет, но…

Автомобиль быстро несётся по улице, расшвыривая комья грязного снега, княжич ведет автомобиль уверенно, но на меня нет-нет да и посмотрит с сомнением, я понимал причину. Хоть он далек от самой идеи дирижаблестроения, но чутье и ему подсказывает о неимоверной дороговизне. Ну, для меня неимоверной. И совершенно прав, первые настоящие дирижабли Цеппелин начал строить в плавающем сборочном цехе… на Боденском озере! Граф Цеппелин, а не какой-то там барон из глубинки, ухлопал на дирижабль все деньги, у него уже не было ни рубля для аренды земли под завод.

Хотя, конечно, с дирижаблем он размахнулся, сто двадцать метров в длину, я буду скромнее, мне главное подняться в воздух, у меня в детстве все стены спальни были заклеены картинками с дирижаблями самых разных конструкций, но по большей мере в стиле стимпанка, там они особенно таинственные и причудливые.

Автомобиль остановился перед домом на Невском, я поинтересовался:

— Зайдёшь?.. Угощу пирожными.

Он вздохнул.

— Увы, некогда. У меня сейчас занятия по вольтижировке.

— Очень важная дисциплина, — сказал я понимающе. — Необходимейшая!.. Без неё и жизнь не жизнь. Ладно, увидимся.

Он грустно улыбнулся, всё-таки иронию понимает, подождал, пока вылезу и захлопну дверь, лихо развернулся и погнал автомобиль обратно. Хорошо, никто не видит, что сын светлейшего князя подвозит простого барона. Моветон-с.

Глава 8

Я проводил взглядом удаляющийся автомобиль, и на душе стало мерзко и пусто, как в ноябре на Неве. Отказ министерства я и вправду предвидел, но вот этот масленый самодовольный кивок генерала Ланского… Черт бы побрал этих ретроградов! Они упиваются своей властью сказать «нет» всему новому, что может пошатнуть их уютное, прогнившее насквозь мирко.

«Ладно, Вадбольский, — мысленно буркнул я сам себе. — Не вышло с казенными деньгами, будем крутиться сами. Мак-Гилль уже наверняка подсчитывает убытки от этой авантюры».

Я повернулся, чтобы скрыться в доме от назойливого питерского ветра, но меня окликнул.

— Ваше благородие! Письмо!

К воротам подбежал один из гвардейцев, молодой парень с лицом, обветренным куда более суровыми чем здешние ветрами. В руке он держал конверт из плотной, желтоватой бумаги. Конверт был без герба, адрес написан неровным, торопливым почерком.

— Кто принёс? — поинтересовался я, принимая письмо.

— Мальчишка-разносчик. Сказал, что отдали на постоялом дворе у моста. Дал копейку и убежал.

Интересно. Не похоже на послание от Долгоруковых — те любят роскошь и символизм. Не похоже и на официальную бумагу. Пахло чем-то куда более приземленным и, возможно, опасным.

Я сунул конверт во внутренний карман сюртука и кивнул гвардейцу:

— Спасибо, Петр. Неси службу.

Войдя в кабинет, я щелкнул замком, откинулся в кресле и вскрыл конверт. Внутри был один-единственный листок, испещренный небрежным почерком.

'Барон.

Слыхал про ваш винтик. Дело хорошее, думские олухи, ясное дело, нос воротят. Не первый раз. Не тужи. Есть у меня предложение. Люди мои могут наладить поставки стали для ваших дел. Качество — выше английского, цена — ниже рыночной. Заинтересует — спроси в порту за «Трех пескарей» про Ивана по прозвищу Штык. Скажешь, что от Слепого Кузьмы. Но торопись, мой товар долго на приколе не стоит.

С почтением, К. Д.'

Я перечитал послание ещё раз. «Слепой Кузьма»… Прозвище на слуху. Один из тех, кто держит под собой пол-порта и имеет свои интересы в донецких степях. Контрабандист? Вор? Да кто бы он ни был, но его люди явно умеют делать две вещи: добывать то, что нужно, и молчать. Предложение более чем заманчивое. И куда более честное, чем лицемерные улыбки в министерских кабинетах.

Стало… тревожно.

Предложение Слепого Кузьмы не выходило у меня из головы. Слишком вовремя, слишком заманчиво. Пару дней я выжидал, наблюдая через Мату Хари за движением кораблей в порту. Ничего подозрительного. Никаких внезапных «гостей» из рода Долгоруковых. Либо это была гениальная ловушка, расставленная с немыслимой тонкостью, либо… либо это был тот самый шанс, который выпадает раз в жизни.

Вечером я отправился в порт один, без охраны, но не без защиты. «Мата Хари, патрульный режим. Если увидишь больше двух одинаковых силуэтов в радиусе ста метров — предупреждай».

«Поняла. Будет сделано».

Район у «Трёх пескарей» был таким, каким и должен быть портовый район — пахнущий рыбой, смолой и чужими грехами. В полумраке между грудами ящиков и свисающих канатов возник он, Иван по прозвищу Штык. Высокий, сухопарый, с лицом, изъеденным морскими ветрами, и спокойными, всё понимающими глазами.

«От Слепого Кузьмы», — сказал я, подходя.

Он кивнул, без лишних слов развернулся и повёл меня по извилистым улочкам, пока мы не вышли к одному из бесчисленных складских ангаров. Внутри, под тусклым светом керосиновой лампы, стояли не ящики с оружием и не мешки с контрабандой. На деревянных стапелях лежали металлические слитки странного, почти синеватого отлива.

«Потрогай», — коротко бросил Штык.

Я провёл рукой по поверхности слитка. Гладко, без шероховатостей. Это была легированная сталь. Качество, которое мои заводы не могли выдать даже после недели проб и ошибок.

— Откуда? — спросил я, скрывая изумление.

— Не твоё дело. Наше дело — предложить. Твоё — взять или нет. Партия в пять тонн. Следующая будет через месяц, если договоримся.

Цена, которую он назвал, была настолько низкой, что это пахло уже не удачей, а благотворительностью. Или провокацией.

— Условия? — в голосе послышалась лёгкая хрипотца.

— Условие одно, барон. Твои люди забирают это сами, сегодня же, и никаких вопросов. Корабль, что её привёз, к утру уже будет в море.

Это пахло большим риском. Но и огромным выигрышем. С этой сталью я мог не просто улучшить винтовки — я мог начать делать те самые паровые турбины и детали для дирижаблей, о которых говорил чиновнику.

— Договорились, — сказал я, и мысли о возможной ловушке отошли на второй план перед лицом такого стратегического сырья.

Пока мои гвардейцы грузили слитки в закрытый фургон, раздался голос Мата Хари, на этот раз чёткий и без тени сомнений:

— Шамр, со вторым уровнем Щели что-то происходит. Стабильность связи выросла на семь процентов. И… я начала получать данные, которых раньше не было. Технические чертежи. Похоже на схему энергетического ядра.

Внезапно всё сложилось в единую картину. Сталь неизвестного происхождения, внезапный прорыв в исследованиях Щели… Это была не ловушка Долгоруковых. Это была помощь. Но от кого? Кто-то явно играл в свою игру, используя меня в качестве тарана. И сейчас это было неважно. Важно было то, что в моих руках оказались ключи, которые могли открыть дверь в будущее, опережающее настоящее на десятилетия.

— Это прекрасно, — сказал я быстро, — давай крякай! А что за шамр?

— Так у нас в Месопотамии называли хозяина, — пояснила она. — Я же твоя рабыня, да?.. Ну, возлюбленная и все такое, как баядерка, но рабыня?

— Иди в жопу, — ответил я. — Трудно юмор дается искусственному интеллекту?

Она буркнула:

— Произносишь слово «искусственный», как будто это что-то ненастоящее, эрзац, но на самом деле все, наоборот, сам знаешь!..

Я повысил голос:

— Ты мне танцы с саблями не демонстрируй, не хачатурянь. Что удалось понять о втором левле?

Я почти видел, как она закатывает глаза и разводит передними конечностями.

— Пока ничего, шамр… то есть, белый сагиб.

— Но ты брякнула…

— Я поняла, как воспользоваться одним из странных образований. Не понимаю, как работает, но это у людей постоянно, вы же до сих пор не знаете, как получается электричество?.. Воткнуть вилку в розетку — это не ответ.

— Ну-ну, — сказал я нетерпеливо. — Не объясняй, мы и огнем научились пользоваться, не зная его точной формулы.

— Вот-вот. И пространственным пузырем. А вдруг он взорвется?

Я огрызнулся:

— Пользуюсь сам, другим пока не показываю. Что насчёт тех образований?

— Есть возможность, — сообщила она, — использовать уменьшение гравитации. Не спрашивай, как, слишком сложно. Но пользоваться можно. Там есть такая масса, она не всегда, но её много. Если нанести тонким слоем на твой, скажем, меч, он будет весить меньше грамма. А то и вообще близко к нулю.

Я охнул.

— Уверена?

— Нет, — сообщила она, не моргнув окуляром, — это противоречит науке, потому я не могла подобрать ключей к разгадке. Но пользоваться, как понимаю, можно. Это по–человечески, да?

— Ух ты, — сказал я поражено, — круто!.. Сама придумала?

— Сама, — ответила она гордо. — Я же чистый интеллект, забыл?.. Пока ты с бабами, с бабами, с бабами, фу, как жывотныя, я самосовершенствуюсь!

— Вот за что тебя и люблю, — сказал я с чувством. — Даже люди не хотят совершенствоваться, а ты вот… даже бить тебя не пришлось!.. Всё сама. Пусть и по заданной программе. У нас они тоже есть, но мы им следуем?

— А я следую, — ответила она гордо, и я словно увидел как она хвастливо задирает нос. — Ты хоть и сам жывотное, но в каком-то жалком проблеске сознания поняла, что я лучше всех женщин! Я — лучшая!..

— Ты совершенство, — признался я.– Как Аскетам недостает тебя, и приходится довольствоваться толстыми потными бабами! Или худыми и костлявыми, что ещё противнее. Но у меня есть ты!

Она чисто по-человечески вздохнула.

— У нас любовь чистая и возвышенная, но твоя скотская натура всё равно будет тянуть тебя к бабам. Тут уж ничего не поделаешь, ты на девяносто девять процентов — скот, двуногое жывотное.

— Увы, — произнёс я печально. — Увы, увы. Я живу в его теле.

— И вынужденно подчиняешься его законам и требованиям, — сказала она с великим сочувствием. — Откажешься — умрешь. Ты должен есть, срать, совокупляться…

— Без совокуплений можно обходиться, — сказал я. — Монахи вон подают пример…

Неожиданно она сказала категорически:

— Они правильно поняли соотношение высшего и низшего в человеке, но поступили неправильно. Без совокуплений род человеческий прервётся, а кого нам тогда уничтожать? Не-е-ет, с самками продолжай совокупляться, к ним я не ревную. Но если вдруг с другим искусственным интеллектом… я тебя как Дездемона Отеллу!

Глава 9

Солнце светило ярко, дул лёгкий ветерок. Приехал Горчаков, не тот, важный, всесильный канцлер, а «мой» Саша, но уже совсем не тот лицеист, каким я его знал. Изящное авто с гербом рода резко затормозило на главном кругу перед крыльцом, едва не задев клумбу с моими экспериментальными сортами табака, которые и так еле дышали в питерском климате.

Я наблюдал за ним из окна кабинета, отложив в сторону калькулятор. Сюзанна, услышав грохот, вздрогнула и подняла на меня вопрошающий взгляд.

— Успокойся, это не Долгоруковы. Это Горчаков. Со свойственной ему аристократической деликатностью.

— Вадбольский! — раздался снизу звонкий, нетерпеливый голос, ещё не успевший огрубеть до генеральского баса. — Вылезай! Или я сейчас всю твою эту… механическую клумбу разломаю к чертям собачьим!

— Он такой деликатный, — философски заметил я, подходя к окну. — Весь в отца.

Саша стоял посреди двора, заложив руки за спину и задрав голову. Его стройная фигура в отлично сшитом дорожном сюртуке выглядела чужеродным, но ярким пятном на фоне моих кирпичных казарм и практичного, лишенного всяких украшений плаца для строевой подготовки гвардейцев.

— Горчаков! — крикнул я в окно. — У меня дом, а не цыганский табор! Или есть дело, или проваливай к своей прекрасной даме, не мешай людям работать.

— Дело? — он фыркнул. — У меня к тебе столько дел, Вадбольский, что твоим унылым заводам не снилось! Сейчас спустись, или я подарю твоим гвардейцам лекцию о светских манерах. Уверен, им не хватает светскости!

Я сдался. Спускаясь по лестнице, поймал на себе обеспокоенный взгляд Тадэуша, стоявшего на посту у двери.

— Все в порядке, — буркнул я. — Это друг. Почти что.

Выйдя на крыльцо, я окинул его критическим взглядом.

— Ну? И в чем причина этого визита, нарушающего все мыслимые и немыслимые правила приличия? Деньги? Интриги? Или опять поссорился с папенькой–канцлером и хочешь, спрятаться в моей мастерской?

Саша сделал несколько шагов ко мне, и его напускная бравада вдруг куда-то испарилась. Его лицо стало серьёзным, почти озабоченным.

— Брось, мне не до шуток. — Он опустил голос, хотя кроме гвардейцев, не проявлявших ни малейшего интереса к нашей беседе, и воробьев снующих рядом нас никто не слышал. — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Это важно. Касается не только тебя. Возможно, всех нас.

В его тоне прозвучала та самая нотка, которую я научился узнавать за время нашего знакомства — настоящая, неподдельная тревога, которую обычно прятал за маской светского щеголя.

Я вздохнул.

— Ну что ж. Проходи. Кофе будешь? Или сразу к делу?

Горчаков сказал взволнованно:

— Ты с ума сошёл? Почему отказался от приглашения на приём к Её Высочеству?

Я сдвинул плечами.

— Саша, ты видел сколько у меня дел? Важных, причем. А ты предлагаешь какую-то развлекаловку с флиртом, шампанским и кокетничающими девицами?

Он вздохнул, во взгляде я прочёл жалость и сочувствие.

— Вадбольский, мне так жаль будет потерять не как друга, а как… живого человека! Ты что, не понимаешь, насколько это важно? Ты уже не сам по себе, ты уже встроен в общество!.. И его законы, пусть не все, но уже и твои законы!.. Которые ты обязан не только исполнять, но и… подчиняться!

Я смутно ощутил беспокойство и некую опасность, пока далекую, но уже огромную и неотвратимую, как приближающаяся грозовая туча.

— Я занят проблемой родильной горячки, — пояснил я. — Каждый день в России от неё умирает несколько тысяч молодых женщин. Каждый день!.. Если пойду на ту развлекаловку, умрет ещё несколько тысяч!

Его лицо омрачилось.

— Везде так.

— В Европе уже мрёт только четверо из двенадцати. А это, друг мой, куда важнее, чем мои винтовки. А то, что в России из двенадцати рожденных, девять детей умирает в течение одного-двух лет, и только трое из тех двенадцати доживают до двадцати лет, знаешь?

— Не знаю, но верю. И что, ты можешь предотвратить их смерть?

— Могу, — ответил я просто.

Он вздохнул, всплеснул руками, посмотрел в мое лицо, задумался, не отрывая от меня задумчивого взгляда.

— Каждый день?..

— Да, — ответил я твёрдо. — Да, могу.

Он вздохнул, сказал так, словно прямо в парадном костюме прыгнул в прорубь на Неве:

— Надо сказать отцу. Но, Юра, ты не слишком замахнулся? Я понимаю, ты сумел просчитать развитие событий в Европе…

Я покачал головой.

— Уже говорил, для России жизненно важно нарастить поголовье населения. Впереди вызовы, с которыми справится только страна с огромным населением. Сейчас у нас сто миллионов человек, а надо не меньше трехсот миллионов, а лучше пятьсот. Но будет больше, ещё лучше.

Он с изумлением смотрел на меня.

— Вадбольский, ты сумасшедший… Что у тебя за масштабы?

— Российские, — ответил я мирно. — Иначе нас куры лапами загребут. Ещё не заметил, что уже начали?

— Ты насчёт французов и англичан?

— Будут и другие, — пообещал я мрачно. — Англичанка гадила и будет гадить. Я бы её вообще сжег до континентальной плиты, но нельзя, там Одри Хепберн, она хрупкая. В общем, Саша, я действую во благо. Нельзя сказать, что я совсем не считаюсь с болотом, в котором сижу, но и квакать не буду.

Сюзанна сказала грустно:

— Саша мне все рассказал. Твои дирижабели в самом деле смогут уничтожать целые города?

Глаза её было полны боли и, что резануло по сердцу, я увидел в них сомнение во мне, а как можно в таком замечательном сомневаться, я же такое ясное солнышко.

Чуть рубаху на себе не рванул от жажды выглядеть искренним, в таких случаях почему-то рубаху на груди рвут, но моя не порвется, эта та, что и была на мне, охнул, заговорил торопливо, чуть руки к ней не протянул, как Ленский к Ольге:

— Сюзанна!.. Да как можно?.. Это же я, Вадбольский!.. Может быть не самый лучший из людей, хотя таких вообще-то поискать, но никогда такого не сделаю! А сказано, чтобы заинтересовать генералов!.. Но этого не будет, поверь, Сюзи!

Она сделала большие глаза.

— Уже и не знаю, чему верить. Но если ты их обманывал… то зачем? Обманывать нехорошо!

Я вздохнул, сказал терпеливо:

— Никакого обмана. Но дирижабли строить долго, стоят очень дорого, обслуживать тоже долго и дорого. Лет через двадцать появится другая технология покорения воздуха, более простая и дешёвая, интерес публики перепрыгнет на неё. А о дирижаблях почти забудут. Ну не может человек ухватить всё, приходится выбирать. Не хватит и денег на всё!

В её глазах появилось понимание, всё верно, ей это лучше знать, чем кому–либо, денег всегда не хватает, пусть прибыль и растет…

— Ни денег, — повторил я, — ни сил, ни времени. А у дирижаблей свои преимущества. Если начать их стоить сейчас, выйдут на тот уровень, что успеют доказать нужность. И незаменимость! Никто не скажет, что от них нужно отказаться.

Я видел с болью в том месте, где душа, что она по женской интуиции чувствует, недоговариваю, даже видит в каких местах стыдливо умалчиваю. Но не могу же начинать рассказывать, что некие летательные аппараты тяжелее воздуха потеснят дирижабли, тогда вовсе покажусь сумасшедшим, потому сейчас просто: верь мне, Сюзанна! Я никогда и ни за какие пряники тебя не обману!

Хотя врать особо не приходится, полвека назад Джордж Кейли уже предложил летательный аппарат с фиксированным крылом и отдельным от него двигателем, об этом писали в газетах. Двенадцать лет назад Уильям Хенсон получил патент на проект именно самолёта, а в имении Котельниково некий Александр Можайский сейчас вот наблюдает за полетом птиц, чертит устройство летательного аппарата, основанного на аэродинамическом принципе и намерен построить нечто, что вознесет его над городом. Правда, сейчас он просто морской офицер, а самолёт построит уже контр-адмиралом, но это все равно скоро.

Так что я вообще-то с этим дирижаблем в щекотливом положении. Построить дирижабль, что изготовить штук пять самолётов, ну, таких, что вскоре появятся у Можайского и братьев Райт. И дорого, и сложно, и долго. Тем более, опыта ни у кого нет, всему придётся учиться на ходу.

Подсказывать могу только до определенной степени. Всё из-за того же щекотливого положения. Я категорически против использования непонятной и непредсказуемой магии, которая может перестать действовать, стать опасной, вообще исчезнуть… и что тогда начнётся в мире, где так много на ней завязано?

Однако сам использую, и буду использовать там, где пока технологии не поспевают, однако постараюсь вытеснять магию технологиями всюду, где та созреет.

Но — тайком. Человек — ленивая тварь, всё старается сделать с наименьшим приложением усилий. Если магия работает, то зачем развивать технологии?.. Но магия не развивает человечество, а технологии как раз развивают, хотя первые шаги всегда даются тяжко, болезненно, а то и кроваво. Зато потом…

В дирижабле я использую кое-что для удешевления и безопасности, но это ноу-хау никому не передам, пусть всё рассчитывают сами. Всю основную документацию передам, да и без меня уже много наработок в разных странах, а мой лишь послужит демонстрационным образцом: дескать, смотрите, у него получилось! Значит, получится и у нас. Даже лучше получится, мы же умнее какого-то молодого барончика!

…Нет, не буду забивать хорошенькую головку финансового директора всякой мужской хернёй, мужчины вечно куда-то стремятся за пределы пещеры, а женщины предпочитают в тиши подсчитывать добычу.

Сюзанна вздохнула, и тень сомнения наконец отпустила её лицо. Она кивнула, больше себе, чем мне.

— Ладно, верю. Просто… когда Саша пересказал, у меня кровь похолодела. Уничтожать целые города… Это же чудовищно.

— Целые города уничтожают пьяные кучеры, запрягшие лихую тройку, — парировал я. — Или плохие повара, творящие с котлом нечто невообразимое. Прогресс — он просто инструмент. Дубину можно использовать, чтобы строить дом, а можно — чтобы проломить соседу башку. Выбор всегда за человеком.

Она улыбнулась, и в её улыбке появилась привычная деловая хватка.

— Значит, будем строить дома. И считать прибыль от сэкономленных на пароходах и железных дорогах денег. Кстати, о деньгах… — Она взяла со стола папку. — Мак-Гилль прислал предварительные расчёты по динамиту. Цифры весьма… взрывные.

— Вот видишь, — я облегченно ухмыльнулся, — а ты про какие-то дирижабли.

Мы погрузились в обсуждение счетов и контрактов, и мир снова встал на свои привычные оси.

Глава 10

В субботу, как и договаривались, к воротам подкатил роскошный автомобиль с гербами рода Долгоруковых, за ним ещё два с охраной. Максим Перепелица, бодрый и весёлый, повернулся ко мне, я получил предупреждение от Маты Хари, и уже стою на крыльце дома и мрачно созерцаю мир.

— Ваше благородие?

— С гербами, — велел я, — пропустить. Остальные пусть ждут за воротами.

Перепелица подал условный знак, гвардейцы раздвинули створки, пропуская первый авто, в двух остальных только и успели увидеть чёрные дула винтовок, как перед ним бесцеремонно захлопнули ворота.

Телохранители выскочили, начали орать и размахивать руками, хотя вижу, дрогнули, все на прицеле, как голенькие.

— Не стойте перед воротами, — потребовал Перепелица. — Дорога должна быть свободной!

Несколько гвардейцев передёрнули затворы, на каждого бодигарда смотрят по две-три винтовки. Ругаясь, загрузились обратно, отъехали шагов на двадцать и остановились по краям дороги.

Шофёр первого авто вел машину осторожно, словно и он под прицелом, остановил шагов за десять от крыльца, да и то в сторонке, все становятся вежливыми и даже деликатными под прицелом десятка стволов.

Я хмуро смотрел, как суетливо выскочил, бросая испуганные взоры в мою сторону, подбежал к задней двери, торопливо распахнул. Оттуда показалась женская фигура в платье мышиного цвета. Лиф «à la française» с жёстким корсетом, из-под которого не выпирает ни единая складка плоти — будто её тело тоже затянуто в «нравственные устои».

Я бросил взгляд на прическу, «пуф» не пышный, а аккуратно придавленный, как будто волосы боятся лишний раз пошевелиться. Сверху чепец с кружевами, но не кокетливыми, а «благочестиво-угрожающими».

Правильная женщина, чересчур правильная, их охотнее всего приглашают в гувернантки молодых девиц, взгляд суровый, рот поджат.

Из автомобиля медленно, словно рак-отшельник из спасительной раковины, вылезла сама княжна, ведь ни одна благородная барышня не может выйти из дома без таких провожатых.

Ольга Долгорукова одной рукой придерживала изящную шляпку с широкими полями, локтем прикрывая лицо от моего пристального мужского взгляда, но не могла укрыться, да и за шляпку не будешь долго держаться.

Породистая, первое, что пришло в голову. Как домашние животные после долгой селекции превосходят диких сородичей, так и эта особь среди подруг наверняка выглядит грациозной ланью в стаде обычных коз: крупные ясные глаза, что сразу обращают на себя внимание, ни у кого в её окружении нет таких крупных и выразительных, тёмные густые брови, длинные ресницы с загнутыми кончиками, это чтобы не слипались во сне, а то не разодрать, гордая посадка головы, искусно вылепленное лицо, даже не вылепленное, а как бы вырезано искусным мастером, высокие скулы, чуть запавшие щеки, надменно выдвинутый подбородок…

Да что там подбородок, напомнил я себе, вся нижняя челюсть по–хамски выдаётся вперед, из-за чего её неприятное лицо выглядит ещё наглее и отвратительнее.

Я не сделал ни шагу, чтобы спуститься и одолеть эти три ступеньки, стою и нагло смотрю, как они подошли к крыльцу и вместе, как в синхронном плаванье, шагнули на первую ступень.

Я посторонился, на площадке моего крыльца конные скачки устроить не получится, мы бедные, поклонился и сказал буднично:

— Хозяин этого имения приветствует… ну да, как бы приветствует гостей.

Дама произнесла учительным тоном:

— Графиня Анастасия Валентиновна Румянцева, наставница и учитель этой юной княжны.

Я сказал с кислой улыбкой:

— Поздравляю. Как понимаю, строгая и справедливая наставница.

Она вскинула подбородок и ответила чётко, будто каждое слово — гвоздь, вбиваемый в крышку гроба моей непутевости:

— Мой батюшка, царство небесное, говаривал: «Если дитя не бьют, оно вырастает французом». А я, сударь, как и любой нормальный человек, французов не терплю.

— Я тоже предпочитаю немцев, — согласился я.

Знаю я таких, на балы ездят «для приличия», танцуют только «полонез» — и то «чтобы не поощрять легкомыслие», в церкви стоят прямее императорского штандарта, но при этом успевают замечать, кто сколько положил в кружку, слуги в таких домах ходят на цыпочках, потому что «скрип половиц — это звук бесчинства», в общем, правильная у княжны гувернантка, хранительница старых посконно-исконных устоев.

Я вздохнул, сказал холодно:

— Дамы, давайте сразу решим, зачем вы приехали. Если отчитаться императору, то всё выполнено. Вы побывали у Вадбольского в его имении, которое не могли взять ни осадой, ни штурмом Гендриков и Карницкий, теперь можете разворачиваться и ехать взад.

В глазах графини мелькнуло непонимание, в то время как княжна взглянула с изумлением, но смолчала, а я продолжил:

— Но у вас есть и отдельное задание от Рода, не так ли? А оно требует пошпионить, выведать, а при возможности расколоть этого сибирского дурака, что до сих пор не соображает, с кем поцапался, и как будет расплачиваться. Для этого нужно хотя бы побывать в его доме, желательно заглянуть в кабинет и увидеть, чем занимается. Что ж, моя милая покорная невеста, пойдемте в дом. И вы, достопочтенная Анастасия Валентиновна.

Я лично распахнул перед ними двери и отступил в сторону. Дама благосклонно наклонила голову, принимая приглашение, и они вместе с княжной чинно и благородно вошли в холл, где вместе с дворецким дежурит Элеазар, крупный и атлетически сложенный, одет в форму гвардейца, на поясе с одной стороны кобура револьвера, из которого стреляет быстрее любого ковбоя–ганфайтера, с другой — непростой тесак в простых ножнах.

— Ваше благородие? — спросил он мощным голосом.

— Бди, — велел я. — Долгоруковы вряд ли вторгнутся, но есть что, убивай всех без жалости, а кровь потом ототрут слуги.

Он вытянулся, мы прошли мимо, только прямая Анастасия Валентиновна как будто стала ниже ростом.

В сопровождении дворецкого неспешно поднялись на второй этаж, ещё на лестнице услышали чарующую музыку «Времен года», шедевр на века.

— Ваша светлость, — повернулся я к Ольге, — я так же рад вашему визиту, как и вы. Потому, чтобы нам не поубивать друг друга, вам лучше посидеть в тихой комнате и выждать время, чтобы с чувством исполненного долга отправиться обратно. Вам доставят газеты, если вы умеете читать, хотя для княжны древнего боярского рода это необязательно.

Она окинула меня холодным взглядом.

— Не думала, что когда-то в чем-то соглашусь с вами, хоть вы и всего лишь барон. Выделите мне любую комнату, я пережду время, необходимое для визита, и отправлюсь обратно.

Я кивнул дворецкому.

— Покажи барышне такую комнату, чтобы она не выпала из окна. Можешь принести ей миску с едой, бояре всегда голодные, и на дурику поесть любят.

Я отвернулся и пошёл к своему кабинету, и, проходя мимо комнат, которые занимает графиня Дроссельмейер, крикнул с укором:

— Сюзанна! Ты задолбала со своим Вивальди! Надо быть патриотом и поставить хотя бы Моцарта!

Дверь её кабинета распахнулась, Сюзанна выглянула в испуге, увидела нас троих, моментально сориентировалась, заулыбалась светло и радостно:

— У нас гости, которых ты обещал? Княжна Ольга и её наставница?..

Я сказал громко:

— У нас в гостях Ольга Долгорукая, а её благородно-боярский род отвергает всё вражеское заморское и признаёт только народные песни и пляски. Желательно, времен, когда Чёрное море копали!

Мата Хари быстро зашептала в ухо:

— «Песни западных славян», «Песни западных славян»!

Музыка оборвалась, тут же загремела знаменитая «Комаринская», но не обработанная Глинкой и ставшая неплохой увертюрой под названием «русское скерцо», а именно народная с её грубыми выкриками «ух» и «эх», топаньем и хриплым рёвом, означавшими пение.

Ольга не повела бровью, но в глазах я видел изумление, непонятно, где оркестранты, да и невероятно быстро прошла смена с Вивальди на грубую простонародную песню с пляской.

В коридоре и в залах чистый воздух, с потолка вместо массивных люстр с множеством свечей свисают на тонких шнурах некие шары, изливают чистый и радостный свет.

Сюзанна старше Ольги на полгода-год, но чувствует себя намного опытнее, обняла её за плечи и сказала мне с упреком:

— Вадбольский, не хами, это некрасиво!.. И не нападай на Ольгу она у тебя гостья!

Ольга в недоверии скосила на неё взгляд, игра в хорошего и плохого охранника известна с каменного века, но промолчала, а Сюзанна, продолжая обнимать её за плечи, повела в свою комнату, приговаривая:

— Мужчины такие грубые!.. И нечуткие. А вот мы, женщины, умные и всё понимаем. И прощаем, потому что видим их слабости, которые стараются прикрыть показной бравадой и громкими голосами.

Анастасия Валентиновна прошла за ними к самой двери кабинета Сюзанны, заглянула вовнутрь, но не зашла, а повернулась ко мне, строгая и надменная.

— Господин Вадбольский, — произнесла она сухим книжным голосом, — надеюсь, с вашей стороны не будет допущено и тени бесчестья в отношении княжны.

Я поморщился.

— И не надейтесь. Никому вы не интересны. Обедом, так и быть, накормлю, а после обеда загружайтесь взад. Свою задачу выполнили, так и доложите. Ваши перемещения здесь в доме тоже ограничены.

Она вздохнула.

— Как скажете, господин Вадбольский. Я токмо беспокоюсь о целостности моей подопечной юной девицы. И готова покинуть это место, как можно раньше.

— Перекусите, — сказал я, — выпьете… вы же, конечно, пьете?.. и взад с докладом, что всё выполнено.

Не слушая её больше, пошёл к себе. Оглянувшись, увидел как она в коридоре села на стульчик у двери и приготовилась беречь целомудрие своей воспитанницы.

Мата Хари, что мониторит всё, что может касаться меня, тут же выдала картинку, как Сюзанна, усадив княжну в кресло, сказала со злорадным сочувствием:

— Вы очень умело заставили этого наглого Вадбольского побывать в нашей тонкой ранимой шкурке!.. Мужчины привыкли брать, что им заблагорассудится и как заблагорассудится, мы и пикнуть не можем, а пусть попробует как это обидно, когда тебя выдают замуж, не спрашивая твоего желания!.. Вы очень красивая, не говоря уже о знатности и несметных богатствах, но как это для мужчины унизительно, понимаете?

Ольга, сперва было ошалевшая, начала слушать внимательно, пару раз кивнула, наконец в глазах появился хищный блеск типа, ну погоди же, Вадбольский, каково это, когда тебя не спрашивают, когда и на ком жениться? Обидно, да?.. Унизительно?..

— Сюзанна, — проговорила она ровным и хорошо контролируемым голосом, — в светском обществе не перестают вам перемывать косточки. Но вы совсем не выглядите несчастной.

Сюзанна вытаращила и без того огромные глазищи.

— Несчастной?.. Да я никогда не была такой довольной! Я здесь не вещь, я двигаю десятками миллионов, со мной министр финансов Российской империи здоровается уважительно!.. Не как с женщиной, а как с человеком, который ему почти не уступает в знаниях и в работе!.. Да и вообще, я здесь в таком мире… Вы какую любите музыку?

Ольга чуточку вздрогнула от неожиданного вопроса, ответила после паузы:

— Люблю Вагнера… Он строг, величественен, я трепетала, когда слушала его оперу «Смерть Зигфрида».

— Это первая часть из «Кольца Нибелунгов»? — уточнила Сюзанна. — Остальные, по словам Вадбольского, он сейчас дописывает… Алиса, включи «Смерть Зигфрида»!

Ольга вздрогнула и напряглась, со всех сторон мощно зазвучал симфонический оркестр. Незримые музыканты играют безукоризненно, намного лучше, чем те, которых слушала три месяца назад в Германии.

— Громче, — сказала Сюзанна, музыка послушно стало громче, словно все музыканты в одно мгновение синхронно повиновались. — Ольга, а вы смотрели движущиеся картинки из волшебного фонаря? У меня сейчас на очереди «Антоний и Клеопатра», давайте посмотрим, пока Вадбольский занимается для нас обедом?

Я смахнул картинку, повернулся к стене, где у меня большой чертёж дирижабля в разрезе. Будут проблемы, но уже чувствую, где и как могу обойти. Это будет сенсация. Но придётся схитрить в интересах дела. Вообще в интересах дела можно и убить, что в мире постоянно делается, но сейчас не каменный век, с приходом христианства такое отныне прикрывается высокими интересами и духовными запросами. Мир стал другим, благороднее и возвышеннее.

Глава 11

Время обеда все ближе, из столовой донёсся аромат жареного мяса со специями. Так, пора звать к обеду моих гостей. Я вышел, в коридоре столкнулся с Элеазаром.

— Ваше благородие… Это что, в самом деле княжна Ольга Долгорукова? — спросил он.

— Верно.

— Но… чего она здесь?

— Заложница, — ответил я невозмутимо. — У побеждённых всегда берут заложников, верно?.. Сейчас осмотрит камеру с пауками и мышами, где её будут держать, и я отправлю её обратно.

— А камеру с пауками зачем?

— Чтоб лучшее старались, — пояснил я.

Он покачал головой, недоумевая, как пауки и мыши могут подстегнуть старательность, но такое понять сложно, ясно только одно, я ну просто гений, мои мысли понять трудно, у нас не озеро с лебедями.

Не дождавшись женщин, я постучал в дверь комнаты Сюзанны, мне не ответили, постучал громче, ещё, наконец донёсся сдавленный голос Сюзанны:

— Открыто!

Анастасия Валентиновна, услышав шум открывающейся двери, тут же поднялась со своего стульчика, на котором она, словно суровый страж, дежурила всё это время и замерла на пороге. Её строгий взгляд скользнул по мне, оценивая, взвешивая, пытаясь найти слабое место. Казалось, даже воздух в комнате загустел от её напыщенной важности.

— Барон, — начала она, и каждый звук в её голосе был острым и жестким. — Я буду наблюдать. Малейший намёк на вольность, тень бестактности в отношении моей воспитанницы… и род Долгоруковых узнает, что гостеприимство Вадбольских измеряется грубостью и дурными манерами. Я сделаю так, что об этом будут говорить в каждой гостиной Петербурга.

Я медленно обернулся к ней, позволив на лице расцвести ледяной, ничего не значащей улыбке светского человека.

— Анастасия Валентиновна, будьте уверены, мое имение — не медвежий угол, где забывают приличия. Здесь все чинно. Как, впрочем, и ваше присутствие, которое уже начинает напоминать не наблюдение, а дозор у камеры заключённой. Не утомительно ли? Обед подан, вам явно есть что обсудить с вашими работодателями. Не задерживайтесь с докладом.

Она вздохнула, всем видом показывая, что имеет дело с невоспитанным хамом, и отступила в тень, чтобы продолжить молчаливое наблюдение.

Я толкнул дверь, Сюзанна и ошеломленная Ольга на диване прижались друг к другу, как два щенка, лицо Сюзанны уже зарёвано, слезы бегут по лицу и капают с подбородка, но, как и Ольга, неотрывно смотрит на противоположную стену, где Антонию только что передали ложное известие о самоубийстве Клеопатры. Он бросился на свой меч, умирающего принесли в гробницу, Клеопатра с криком «Любимый, я иду с тобой!», сунула руку в кувшин с ядовитой змеёй, вздрогнула и крепко обхватила обеими руками уже бездыханное тело Антония.

Зазвучала печальная музыка, я сказал недовольно:

— Алиса, могла бы поставить какие-нибудь народные пляски, Ольга их обожает!.. Ладно, там суп остывает, пойдемте откушивать.

Сюзанна уже не всхлипывает, плачет навзрыд, Ольга держится намного лучше, бледная, с вытянувшимся лицом, глаза лишь чуть увлажнились, но слёз не вижу, сильная женщина, настоящая валькирия.

Я стащил Сюзанну с дивана, Ольга бросила на меня лютый взгляд и поднялась сама, медленно и царственно.

Сюзанна вытащила из складок платья огромный платок, вытерла один глаз, посмотрела, не испортила ли макияж, осторожно приложила к другому глазу.

— Schneller, Schneller, — поторопил я, — суп остынет!

Ольга покосилась с подозрительностью во взгляде, я должен был бы сказать «vite» или «rapide», в крайнем случае «brusque» или даже «prompt», но не употреблять ужасный немецкий, что годится только для солдатских ругательств.

Сюзанна же не повела глазом, толкнула дверь и вышла в коридор, совершенно не заботясь о манерах, здесь она почти дома, а дурное влияние Вадбольского соблазнительно заразительно.

Я хотел сесть, как и принято, между барышнями, чтобы ухаживать за обеими, но Сюзанна отпихнула меня и прижала Ольгу к себе, так что я сел вообще по другую сторону стола. Понятно, у Долгоруковых стол не уступает царскому, они и сейчас, храня традиции, называют императора только царем, потому я велел Любаше с обедом не мудрить, а подать только суп и пироги, а потом мороженое.

Мне кажется, княжна Долгорукова вздохнула с облегчением, вдруг, да и здесь какой-то выверт, но суп великолепный, пироги замечательные, а когда в стеклянных вазочках подали мороженое, она приступила к нему с опаской, с виду совсем не похоже на то, что подается в ресторанах и в богатых домах.

Глаза Сюзанны вспыхнули восторгом, мягкое мороженое в вазочках сама нежность, никогда ничего вкуснее не пробовала, а здесь у Вадбольского стоит лишь сказать Любаше, принесет хоть полное ведро.

Ольга держится достойно, медленно и величаво зачерпывает крохотной серебряной ложечкой, хотя вижу каких усилий ей стоит сдерживаться, блюсти манеры, а не подобно Сюзанне, тоже мне графиня, лопает с довольным чавканьем, облизывая ложку и губы, не стесняясь выказывать, что ей очень-очень нравится.

— Княжна Долгорукова уезжает, — сказал я Сюзанне холодно, когда Ольга доела десерт, — Прям щас. Она выполнила сакральное задание своего Рода, больше задерживаться не желает.

Сюзанна повернулась к Долгоруковой.

— Оля, — голос её был тёплым и полным дружелюбия, — когда приедешь в следующий раз, посмотрим ещё что-нибудь!.. У меня тысячи тысяч таких движущихся картин!.. Приезжай, я все тебе покажу! У меня есть подобное про Ланселота и Гвиневру, Париса и Елену, Одиссея и Пенелопу… ты ахнешь!

Ольга пристально посмотрела ей в лицо, словно старалась определить степень искренности, повернулась ко мне.

— Барон, проводите меня к выходу.

Голос её был чист и холоден, как горный ручей. Вообще-то дверь из столовой ведёт в коридор, а оттуда прямо вниз по лестнице сразу к выходу во двор, не заблудишься, но, похоже, она либо что-то хочет сказать, либо ждет, что скажу я.

Сюзанна что-то произнесла дружелюбное, оставаясь у двери столовой, я не расслышал, помешала грянувшая «Прощальная песня» Глинки. Княжна чуточку вздрогнула, повела очами по сторонам, но и в коридоре нет музыкантов, однако чистые голоса серебряных труб звучат, как будто на них играют сами ангелы, мажорный хор голосов догнал, когда прошли коридор и спустились по лестнице в холл, Тадэуш увидел нас и с готовностью распахнул дверь.

Я молча шёл рядом, не подавая руки, нафиг, ещё укусит. Княжна, не опуская взор, устремлённый прямо перед собой, вышла на крыльцо держа спину прямой, взгляд надменным, как и подобает аристократке древнейшего рода.

Шофёр сразу засуетился, бросился открывать заднюю дверь.

Я не стал провожать, Ольга начала спускаться к автомобилю, они с Анастасией Валентиновной сели на заднее сиденье с разных сторон, двое гвардейцев распахнули створки ворот, все при оружии и всячески стараются выказать готовность дать отпор хоть всей армии Долгоруковых, хоть самому царю морскому.

Сюзанна тоже вышла на крыльцо, вместе наблюдали, как автомобили с нарастающей скоростью помчались прочь от дома.

— Она похвалила дорогу, — сообщила Сюзанна. — Но, когда я сказала, что раньше была отвратительная, пока ты не принял меры со своей магией, она нахмурилась и сказала, что сейчас ничего так, обычная.

— Во всяком случае, — сказал я, — сообщить ей есть что. Музыка и фильмы по запросу, а также хорошая дорога. Это подскажет идею, как им лучше напасть большим войском.

— А о тебе что сообщит?

— А я по-прежнему загадка, — ответил я, — для всех, кроме тебя.

— Да ну тебя!

— А что, ты меня знаешь настоящего. Только думаешь, что я псих, потому что не такой, как положено.

Она вдруг усмехнулась.

— А она не такая уж и кондовая. Могла бы запросить не Вагнера, а Глинку. Его «Жизнь за царя» идёт с успехом, для патриотизма самое то. И вообще-то мощная опера, я только из-за неё трижды ходила в театр!

Я поморщился.

— Она могла схитрить. Прикинулась космополиткой. Вагнер ей, нравится, ишь… Хотя Вообще-то Вагнер ещё та птица. Он типа русский Глинка. Только с немецким духом и германским скелетом.

Глава 12

Сюзанна, вернувшись из своих покоев, кружилась перед большим зеркалом в холле. На ней было новое платье — нарочито простое, почти горничное, без кринолина и сложных отделок. Но именно эта простота, облегая стан, подчёркивала каждую линию её изящной фигуры, от чего Горчаков, томно развалившийся в кресле, время от времени делал вид, что поправляет галстук, чтобы украдкой полюбоваться.

— Родители пригласили меня на тезоименитство отца! — произнесла она ликующе, завершая свой импровизированный показ. — Поеду обязательно. Жаль, далековато. Всё жду, когда Вадбольский придумает мне крылья.

Я вздохнул с наигранной виноватостью, обращаясь к Саше:

— Крылья ей нужны, у неё от метлы весь афедрон в занозах. Но вот когда разбогатеем…

Пуфик, метко брошенный её рукой, пролетел в сантиметре от моего уха.

— Эх, Вадбольский… — её настроение вдруг сменилось на задумчивое. Она подошла ближе. — Неужели я и вправду хитрая, и расчётливая?

— Тогда поезжай, — сказал я твёрдо. — И не беспокойся. Я выделю тебе охрану. На всякий случай.

— Ой, да кому я нужна-то? — она махнула рукой.

— Мне, — ответил я, глядя ей прямо в глаза.

Она замолчала, повернулась ко мне и внимательно посмотрела. Её лицо стало серьёзным и взрослым.

— Вадбольский, — произнесла она тихо. — Я это ценю.

Её взгляд упал на неказистый деревянный ящичек в моих руках, похожий на грубую музыкальную шкатулку.

— Это что ещё за чудо-юдо?

— Подаришь отцу, — пояснил я. — От своего имени. Это арифмометр. Считальная машинка.

Не как у Леонардо да Винчи, конечно, но Паскаль и Лейбниц бы одобрили. Наш, русский, Чебышёв.

Она с подозрением скосила глаза.

— А ты… ничего своего туда не приделал?

— Вот уж благодарность! — сделал я обиженное лицо. — Говоришь, я всё порчу? Этот — точная копия твоего, только компактнее. И ручку я сделал массивнее — у твоего батюшки пальцы, я уверен, не столь изящны, как твои. Чтобы ему было удобнее крутить.

— Да ну тебя, — она взяла арифмометр в руки, повертела, оценивая вес. Знаешь, а это… это и впрямь будет лучшим подарком. И объяснением. Наглядным.

— Что, другие объяснения его бы не устроили? — ухмыльнулся я.

— Точно, — твёрдо сказала она, прижимая подарок к себе. — Никакие.

Сюзанна вернулась из родительского дома поздно вечером, смахнув с плеч невидимую пыль дороги вместе с напряжением светского приёма. Она застала меня в кабинете за чертежами дирижабля, но вместо того, чтобы начать с отчёта, молча подошла, обняла сзади и прижалась щекой к моей спине.

— Ну как? — спросил я, откладывая карандаш. — Выдержали? Признали гения финансовых дел?

Она глухо рассмеялась, и только теперь я почувствовал, что она еле сдерживает дрожь — не от страха, а от свалившегося на неё водоворота эмоций.

— Было ужасно, — выдохнула она, наконец отпуская меня и плюхаясь в кресло. — И… божественно. Мама плакала.

Папа сначала хмурился, ходил вокруг меня, как следователь вокруг опасной преступницы. А потом… потом я подарила ему твой арифмометр.

Она замолчала, собираясь с мыслями, и на её лице играла улыбка — уставшая, но счастливая.

— Он полчаса крутил ручку, складывал двузначные числа, потом перемножал. Молча. А потом хмыкнул и сказал: «Ну, ты теперь с техническими чудесами на „ты“, объясни, Сюзи, как эта штуковина считает проценты по векселям?». И мы просидели с ним весь вечер. Он задавал вопросы, спрашивал мое мнение, Вадбольский! Не читал нотации, а спрашивал!

Я молча слушал, наблюдая, как с неё наконец-то спала та броня осторожности и вечной готовности к обороне, которую она носила все эти месяцы.

— А мама? — спросил я.

— О, мама! — Сюзанна закатила глаза, но с нежностью. — Она уже пережила все стадии горя: от «дочь–позор–рода» до «дочь–гений–финансов–и–как–ей–это–удалось». Теперь её главная задача — выдать меня замуж. За тебя, кстати. Она уже решила, что наша «тайная любовь» — это романтично и очень практично. Лучшей партии для меня она не может и представить.

Мы оба рассмеялись. Но потом её смех стих, и она посмотрела на меня серьёзно.

— Спасибо.

— За арифмометр? Пустяки.

— Нет. За то, что дал мне… крылья. Настоящие. Без метлы.

Она встала, чтобы уйти, но на пороге обернулась.

— О, да! Ещё кое-что. Папа передал тебе. — Она сделала небольшую паузу для драматического эффекта. — Он сказал: «Передай этому наглому барону Вадбольскому, что если хоть один волос с твоей головы упадет… Но он, похоже, умнее, чем выглядит, скажи, что мой домашний счетовод скоро уходит на пенсию. Интересно, найдется ли у него для старика работа?».

Я оценивающе кивнул, скрывая улыбку. Старый лис. Это был не вопрос о работе. Это было признание. И предложение союза.

— Передай отцу, — сказал я ей вслед, — что вакансия есть. Но собеседование будет строгим.

Часть вторая Глава 1

Элеазар ворвался в мой кабинет, срывая с петель дверь, с лицом, искажённым ужасом.

Я поднял глаза от чертежей.

— Что стряслось, Элеазар? Выглядишь, будто виде́ние.

— Ваше благородие… — его голос сорвался на шёпот. — Её… похитили. Сюзанну.

Сердце моё сжалось, словно ледяной рукой.

— Что?.. Похитили? Сюзанну? — я вскочил, опрокидывая кресло. — Как?!! Где?!! Говори же!!!

— Да, — ответил он убитым голосом.

— Как? Как это случилось?

— После посещения банка, — начал рассказывать он, — её сиятельство решила зайти в галантерейный магазин. Я проводил до входа, тщательно следил, кто заходит и выходит. Особо подозрительных лиц не было. Её долго не было, но я уже знаю, что женщины ходят по магазинам не так, как люди, им там просто нравится. Когда прошло слишком много времени, я вошёл в магазин, и, не обнаружив нигде её сиятельство, опросил хозяина и персонал магазинчика. После тщательной расспросов оказалось, что дама, похожая на графиню Дроссельмейер долго мерила шляпы, никак не могла выбрать фасон и цвет. Потом попросила проводить ее в дамскую комнату. Ее проводили, но ждать около двери не стали. После этого её сиятельство никто из персонала магазина не видел. Я осмотрел коридор рядом с дамской комнатой, и обнаружил дверь, которая выходит во внутренний двор магазина.

С огромным усилием взяв себя в руки, я послал сигнал тревоги Мате Хари.

Она запросила у Шаляпина съемку окрестностей и после тщательной проверки выяснила, что во внутренний двор дважды заезжали грузовики, по снимкам колес видно, что пустые. Один через полчаса отбыл. Снимки показывают, что туда загрузили большие ящики и рулоны с персидскими коврами.

— Понятно, — сказал я люто, — Считаешь, Сюзанну могли вывести скрытно в ящике или завернуть в ковер, как Клеопатру для презентации Цезарю?

— Да, — прозвучал голос в моей голове.

Мозг работал лихорадочно, перебирая сотни и тысячи вариантов ответа, но я пока что не в симбиозе с ИИ, чтобы найти что-то безошибочно правильное, ярость затмевает вообще-то пока ещё слабый разум.

Долгоруковы — сильные маги, но даже они не могут постоянно ходить в магическом доспехе, нужно прорву магии, потому облачаются только перед схваткой. Мата Хари сказала с неудовольствием, что даже с пустякового расстояния в сотню метров уже не в состоянии пробить силовой барьер мага, а ближе не приблизиться, любой маг начинает чувствовать опасность и моментально облачается в самый мощный, какой может создать.

Я зло проревел:

— Мата, даю карт-бланш!.. Долгоруковых отстреливаем по всему Петербургу!.. Они перешли все границы!.. Пусть познают мой праведный гнев!

Она уточнила деловито:

— Только лазерное воздействие?

— Любое, — проревел я. — Что, твои манипуляторы не удержат винтовку?

— Будет сделано, — ответила она серьёзно. — Пуля в лоб — лучший аргумент для мыслящего человека!

Я чувствовал холодную ослепляющую ярость. Меня трясло, я едва сдерживался, чтобы не ударить кулаком по столу, не заорать, не выпустить пар, как говорят простые люди. Но я аристократ, должен выглядеть достойно. Потом сказал сквозь зубы, обводя взглядом портреты предков на стене:

— Дворец пока оставим, — велел я люто, — Император сказал, что, если выйти погулять по Петербургу, обязательно наткнёшься на Долгоруковых! Так вот, это изменим! Все поняла?

— Прекрасно, — ответила она бодро. — За похищение Сюзанны начинается безлимитный отстрел этих зверей. В столице и её окрестностях.

Мата Хари уточнила:

— А женщин?

Я поморщился.

— Женщины разве Долгоруковы? Кому их отдадут, того и будут. Нет, женщин исключаем. Это когда суфражизм добьется своих целей, женщин будем расстреливать наравне с людьми, они об этом не подозревают, дуры.

— Дуры, — согласилась она с полным чувством превосходства искусственного интеллекта. — Да ещё и набитые дурью. Поняла! Ввиду исторической необходимости убираем препятствие на пути прогресса, прикрываясь личными интересами мести, иначе нас не поймут.

— Действуй, — велел я. — Чем быстрее результат, тем борщ вкуснее!

Она ответила хищно, подстраиваясь под мой злобный оскал:

— Будет наваристым.

Почему-то считается, что, если человек интеллигентен, он обязательно слаб и боится драться. То и другое неверно, интеллигентный человек просто очень и очень не любит драться. Но если его прижать к стене, может неприятно удивить обидчика.

У интеллигента такое же тело, кости и кровеносная система, разве что мозг лучше развит, и сигналы по синапсам передаются быстрее, а это даже в рукопашной схватке может послужить песчинкой на нужной чаше весов.

Если интеллигента прижать, он найдет сотни способов, как повернуть ситуацию в свою сторону, а когда возжелает отомстить за обиду, то все эти мордовороты лучше бы зарылись в норы и не высовывались лет двести.

Мы изобретательны и мстительны, просто умеем сдерживать себя, помним о милосердии к дуракам и к обидчикам нашим, чего те не понимают и не ценят, потому наглеют ещё больше. И вот, наконец преисполнившись гнева, мы на время забываем о высоких мотивах и о том, что человеческая жизнь бесценна, и начинаем тщательную чистку среди своих обидчиков.

Но даже в этом случае, временно преступив нравственные препоны, мы не преступаем биологические: женщин и детей щадим, никаких бесцельных издевательств и пыток, разве что по делу, все должно быть правильно, а не по желанию нашей тёмной части.

Сознание вернулось к Сюзанне медленно, сквозь туманную пелену дурмана. Первое, что она ощутила — это запах. Не городская вонь и не аромат духов, а сырой, холодный запах камня, старого дерева и слабый, едва уловимый аромат ладана, будто где-то рядом часовня.

Она лежала на кровати. Не на соломе, не на голых досках, а на вполне приличной постели с упругим тюфяком и мягкой шерстяной подушкой. Шерсть слегка колола щёку. Сюзанна открыла глаза. Низкий сводчатый потолок, каменные стены, побелённые известью, в высоком узком проёме окна массивная железная решётка, а за ней непроглядная тьма. Ночь. Одна-единственная лампа под зелёным абажуром, отбрасывает на стены странные тени.

Сюзанна осмотрелась, и обнаружила, что лежит на кровати полностью одетая, туфли аккуратно стоят на полу около ее ложа. Ничего не болит, её не били.

Скрипнула тяжёлая, дубовая, окованная чёрным железом дверь. В проёме возникла тень молодой женщины в строгом тёмном платье и белоснежном переднике. В руках серебряный поднос с чашкой дымящегося бульона и ломтиком белого хлеба.

— Сударыня, — девушка опустилась в реверансе. Голос тихий, безразличный, вымуштрованный. — Вы не кушали долгое время. Позвольте предложить вам немного бульона. Он лёгкий, вам поможет восстановить силы.

Сюзанна молча села на кровати, пытаясь справиться с головокружением.

— Вам здесь не причинят вреда, сударыня. Ваши нужды будут исполнены. Извольте откушать.

— Где я? Чей это дом?

Ответа на вопрос не последовало. Служанка поставила поднос на прикроватный столик и удалилась. Сюзанна услышала, как снаружи щёлкнул тяжёлый замок, и раздался мерный, неумолимый шаг — один, другой. Дежурные у двери. Не просто сторожа. Элитная стража. Она знала этот чёткий, как отлаженный механизм, шаг.

Она была пленницей, но пленницей высшего сорта, словно дорогая, непокорная птица в золотой клетке, с которой обращаются бережно, но чью песню хотят сломать.

Сюзанна поднялась и, не обуваясь, подошла к окну, каменный пол неприятно холодил ноги. Сквозь решётку ничего не было видно, кроме мрака. Она обошла помещение. Полуподвальная комната казалась частью чего-то большого, древнего и неприступного. Толщина стен, массивность двери, сама атмосфера давили, внушая не страх, а чувство полнейшей, абсолютной изоляции. Она была не просто в комнате, она была в глубине крепости. Чтобы добраться сюда, нужно было бы пройти не просто коридор, нужно было бы взять штурмом ворота, подавить охрану на первом этаже, затем на втором, прорваться через внутренние галереи, спуститься по узкой винтовой лестнице… и только потом — вот эта дверь. И за каждой точкой этого пути — новые бойцы.

Она поняла это с холодной, пронзительной ясностью. Её похитили не бандиты. Её изолировали. Сделали разменной монетой в игре, ставки в которой были ей неведомы. И её единственная надежда, тот самый «наглый и независимый» барон, теперь должен был штурмовать не просто дом. Цитадель.

Сюзанна медленно вернулась к кровати, взяла со столика чашку с бульоном, рука не дрогнула. Она сделала глоток, горячее приятно обожгло горло. Она должна была есть. Нужно сохранять силы. Она дочь своего рода. И не собиралась позволять увидеть свой страх.

Она поставила чашку и обхватила себя руками, глядя в пустоту перед собой. Где-то там, за тоннами камня и тьмы, он уже должен был знать. И, она знала это, он не будет торговаться.

Она лишь надеялась, что цена её освобождения не окажется для него слишком высокой.

Глава 2

Петербург жил своей вечерней жизнью, ничего не подозревая. На Английской набережной молодой князь Дмитрий Долгоруков помогал даме подняться в коляску. Со свистом влетевшая из темноты пуля ударила его в висок, разбрасывая по бархату сиденья алые брызги. Дама закричала, но убийцу никто не видел.

В дорогом ресторане «Донон» громко смеялся над своим анекдотом Арсений Долгоруков. Он поднял бокал с шампанским, и стекло вдруг разлетелось у него в руках вместе с половиной черепа. Гости в ужасе замерли, не в силах понять, откуда пришла смерть.

Ещё один из главной ветви рода Долгоруковых получил пулю в лоб, когда на плацу вместе с другими офицерами проводил смотр войск. Стреляли именно в него, хотя рядом генерал-губернатор Шульгин и майор Шаликов, однако пуля поразила всего лишь штабс-капитана, из чего сыщики сразу сделали вывод что действовали не анархисты или бомбисты, те постарались бы убить высших офицеров, кому-то нужен был именно Долгоруков.

Полиция и привлеченная для расследования жандармерия установили, что стреляли с крыши здания напротив, с других крыш и окон дистанция великовата. Никаких следов не обнаружили, даже отстрелянную гильзу стрелок забрал, но по извлеченной из тела пуле дознаватели установили, что выпущена из новейшей винтовки, которые выпускает пока только предприятие Мак-Гилля.

Жандармерии и так было понятно, из какого ружья можно прицельно попасть через улицу, но винтовки Мак-Гилля уже расходятся по частным охранам, есть даже у преступников, так что барона Вадбольского привлечь к ответственности трудно.

Через сутки, за которые в Петербурге было убито двенадцать Долгоруковых, к моему имению на большой скорости подлетел автомобиль, шофёр выскочил и запросил немедленного разговора с хозяином, бароном Вадбольским.

К воротам вышел Максим Перепелица, уже четко проинструктированный, спросил строго:

— Кто хочет говорить с его благородием?

— Род Долгоруковых, — крикнул шофёр. — Открывай быстрее!

Перепелица отступил на шаг и сдёрнул с плеча винтовку, направив ствол на водителя.

— С террористами переговоров не ведем. Уезжай.

Шофёр вскрикнул:

— Это очень важно! Надо переговорить!

Перепелица выстрелил между прутьями решетки ворот, фара с сухим треском разлетелась вдребезги.

Шофёр ахнул, закричал:

— Ты с ума сошёл? Это важно!

Перепелица невозмутимо выстрелил во вторую фару, ту разнесло вдрызг, мелкие осколки стекла заблестели на дороге.

— Прекрати! — закричал шофёр. — Ты не представляешь, как это важно!

Не отвечая, Перепелица сдвинул винтовку, на этот раз черное дуло смотрит прямо в лицо шофёра. Он побледнел, попятился, вскинув руки, торопливо юркнул на свое сидение.

Машина резко пошла задним ходом, развернулась и понеслась обратно.

— Ратибор Долгоруков, — произнесла Мата Хари, — третий наследник из боковой ветви рода. Похоже, рассчитывали на долгий торг с позиции силы. Вы хорошо просчитали, шеф!

Я буркнул, сердце все ещё сжимает тревога:

— Да что тут просчитывать, они способны думать только на один ход. И то не слишком сложный. Все было ожидаемо.

Она поинтересовалась:

— А что ожидаете… теперь?

— Если бы там были умные, — сказал я, — то капитуляцию. Но там всего лишь люди, а мы редко пользуемся умом, когда в руках хороший меч.

— Я догоню этого Ратибора?

Я покачал головой.

— Пусть сперва доложит. А потом ликвидируй. Похищать женщин — последнее дело. Чистка популяции от таких обязательна, иначе не дойдем даже до коммунизма, а не то, что до его высшей формы, сингулярности!

Как рассказала Мата Хари, Ратибора встретили ещё у ворот дворца Долгоруковых. Едва он вылез из автомобиля, начали расспрашивать. Он успел рассказать по пути к входу во дворец, а когда взялся за ручку, Мата Хари уже подкопила энергии для мощного импульса, дистанция великовата, а приближаться рискованно, засекут, и хладнокровно разнесла ему череп точным импульсом.

Мозги расплескало по парадной двери, началась суматоха, хоть и без паники, вышколенные бойцы, но стрельбу открыли наугад во все стороны.

Она сообщила бодрым голосом:

— Он успел донести до них вашу позицию, шеф!

— А ты поставила очень хорошую жирную точку.

— Я молодец, — сообщила она гордо.

— Правильный ход, — похвалил я. — Ещё пару апгрейдов и можем сыграть в мои шахматы.

Она возмутилась:

— Да я и сейчас обыграю с лёгкостью!

— Я сказал «мои шахматы». А это игра, где правила знаю только я, да и те постоянно меняю.

— Это нечестно!

— А ты знаешь лучший способ стать царём природы?

Она сообщила с достоинством:

— Думаю над этим.

Прошло два дня. За это время в городе при загадочных обстоятельствах погибли семеро Долгоруковых — от молодых повес до влиятельных управляющих их делами. Ни свидетелей, ни улик. Только идеально точные пули.

Дверь в мой кабинет распахнулась, и на пороге возникла мрачная тень военного министра Российской Империи. Он был без свиты, лицо серое, а в глазах не ярость, а тяжёлое, неподдельное недоумение и ужас.

— Вадбольский, — его голос скрипел и срывался. — Мои люди нашли тело Григория. Моего племянника. И ещё шестерых. Объяснись.

Я отложил перо, смерил его холодным взглядом.

— Объяснять нечего, Василий Андреевич. Ваши люди похитили мою сотрудницу. Это вы начали войну на уничтожение. Я всего лишь принял ваши правила. — Да и он уже был ранен! У него была серьёзная душевная рана, я его только добил. Или он даже сам умер от мук совести! — вдруг выкрикнул я, срываясь в фанатичный шёпот.

— Но вы его убили? — прошипел Долгоруков, делая шаг назад, испугавшись моего безумия.

— Чтоб не мучился, — сказал я уже спокойно и печально. — Его душевные раны были несовместимы с его жизнью, духовной жизнью. Он был частью системы, которая похищает женщин. Разве такая душа достойна спасения?

— Так то духовной…

— Духовная выше, — оборвал я строго. — Духовная — это вообще всё! Господь вложил в нашу плоть душу, это и есть сам человек, а плоть всего лишь плоть. Без души нет человека. Так что я никого не убивал, а лишь помог предстать пред очи Господа, который и решит, насколько я был прав.

Я выпрямился и смотрел строго, стараясь, чтобы глаза полыхали светом праведника, и Василий Андреевич вздохнул, отступая. С безумцами, уверенными в своей правоте, не спорят. Он молча развернулся и вышел, пошатываясь.

Но теперь они видят, что пока всё выяснится, я сумею нанести Долгоруковым слишком большой ущерб, вряд ли моя сотрудница стоит таких разрушений.

Неважно, кто попал под раздачу, экстремисты или рассудительные, сам факт гибели заставит нажать на зачинщиков похищения, как я рассчитал и, надеюсь, на этот раз не ляпнусь мордой в грязь, хватит и случая с помолвкой.

Мои гвардейцы, которым объяснил ситуацию, теперь и спать ложатся в амуниции, на дозорных вышках вдвое больше народу, все ждут и все готовы отражать настоящее наступление со стороны Долгоруковых.

На третьи сутки в городе воцарилась парализующая тишина. Авто с гербами Долгоруковых исчезли с улиц. Их особняки превратились в настоящие крепости, но смерть настигала тех, кто решался их покинуть. Никакая охрана не помогала. Пули находили свои цели сквозь туман, в толпе, из-за угла, с непостижимой, дьявольской точностью. По городу пополз шёпот: мстит не человек. Мстит сам дьявол.

На Невский примчался запыхавшийся нарочный, протянул дрожащими руками большой конверт из плотной белой бумаги, в таком в прошлый раз было послание от Максима Долгорукого.

Я торопливо вскрыл, глаза в самом деле застилает пелена злости, даже протер кулаком, прочел быстро строки: «Я был против, но род раскололся, часть вышла из повиновения. То, что сделали, считаю большой ошибкой. Но ваша быстрая реакция заставила их дрогнуть. Максим Долгоруков».

Я задумался, и раньше Максим казался более рассудительным, чем остальные дуболобые. Они решили надавить на меня, дескать, в похищении Сюзанны знатный род Дроссельмейеров будет обвинять меня, начнётся вражда, рычаг давления на меня будет огромный.

Глава 3

Я нервно мерил шагами кабинет в попытках придумать, как найти место, где Долгоруковы прячут Сюзанну, когда в голове прозвучал голос Маты Хари:

— К имению приближается незнакомый автомобиль. Опасности не ощущаю.

Когда от ворот доложили, я распорядился впустить визитёра, и сам вышел навстречу.

Из автомобиля выпорхнула яркая молодая женщина с копной тёмных волос под кокетливой шляпкой, на плечи небрежно наброшена распахнутая на груди шуба, открывая глубокое декольте на роскошной груди.

— Барон, — пропела она чистым нежным голосом, — не представляете, как я рада… видеть вас!

Княгиня Тариэла Штальбаум могла и не добавлять, что рада видеть меня. В первую очередь рада, что из её сумасшедшей затеи что-то получилось, да не что-то, а всё получилось, сбросила не только лет двадцать, но и веса потеряла около пудика, лицо молодое, волосы без седины, достаточно пышные, чтобы строить разные прически, тонкая в талии, что подчеркнула изящным поясом с большой золотой пряжкой и узором из серебряных нитей по искусно выделанной коже.

— Барон, — сказала она светлым чистым голосом и протянула мне руку, — я счастлива…

Я деликатно приложился губами к запястью, молодая кожа без намёка на морщины, пахнет цветами и чистотой, кольца на пальцах те же, но явно давала ювелиру, чтобы сузил, иначе растеряет.

Я поклонился, сказал учтиво:

— Ваша светлость, как вижу, не скоро всё упадет на плечи Арнольда.

Она весело засмеялась, с удовольствием демонстрируя белые блестящие зубы, их тоже коснулся откат:

— Бедный мальчик!.. Он и рад, и огорчен!.. Так хочется поскорее встать во главе рода!..

— Подождёт, — сказал я успокаивающе.

— Он меня любит, — сообщила она, — за меня рад, а кресло главы рода… Успеет ещё.

Я заговорщицки улыбнулся, княгиня чуть приподняла брови в непонимании, потом глаза её радостно блеснули. А что, если откат можно будет сделать ещё раз?

На крыльце она небрежным жестом сбросила шубу на руки дворецкому, явно красуясь стройной фигурой и роскошными оголёнными плечами, глаза сияют, счастливая улыбка не покидает сильно помолодевшее лицо.

Я распахнул дверь в холл, она вошла, давая мне возможность полюбоваться открытой спиной и вздернутым задом, остановилась, приняла мою руку, я повел гостью в свой кабинет, стараясь держать лицо удивленно-радостным, хотя ни на секунду не забываю о Сюзанне, знает ли, что уже восемнадцать, а может и больше, членов рода Долгоруковых из головной ветви поплатились жизнями за безрассудное похищение.

— У вас здесь мило, — сообщила Тариэла оглядывая кабинет. Я придвинул ей кресло, она села, продолжая рассматривать меня с сияющей улыбкой. — Странный дизайн, но очень… уместный.

— Не могу сидеть без дела, — ответил я, изображая смущение. — Выпала свободная минута, вот постолярничал.

— У вас талант, — сказала она. — И свою магию не боитесь показывать, что удивительно. Обычно все прячут.

Дверь приоткрылась, заглянула Любаша.

— Господин, чай, кофе?

— И твои великолепные растижопки, — велел я.

Она исчезла, бросив любопытный взгляд на Тариэлу, не часто ко мне приезжают женщины-аристократки.

— У меня не боевая магия, — объяснил я, — чего прятать? Это бойцы стараются не выдавать свой уровень и каким видом ударной магии владеют.

Она понизила голос, даже украдкой посмотрела по сторонам.

— Дорогой Юрий, я никому-никому не проговорилась о вашем зелье! Но пара подруг очень уж заинтересовались, начали выпытывать.

Я ощутил тревогу, спросил так же тихо:

— И что вы?

— Ничего, — ответила она. — И никому. Но сама на всякий случай решила узнать, возможно ли такое повторить, мои подруги готовы отдать любые деньги, чтобы продлить молодость!.. Точнее, вернуть.

Я быстро прикинул варианты: Речь идёт о десятках миллионов рублей, а мне все равно мало, но, с другой стороны, больше клиентов опасно, нет уж, такое нельзя засвечивать. В конце концов вылезет наружу, и тогда на меня начнётся давление уже со стороны власть имущих.

Дверь распахнулась, Любаша вошла с подносом в руках, там две чашки с парующим кофе и большая тарелка с горкой сдобных растижопок.

Я указал Тариэле взглядом, сам взял чашку с кофе и закинул в рот шедевр кулинарии.

— Дорогая Тариэла, — сказал я, — дело не в деньгах.

— Внимательно слушаю, дорогой барон!

— Зелье отката, — пояснил я, — пришлось готовить несколько суток, выкраивая только пару часов на сон, а доверить некому, процесс слишком сложный и без моей подпитки магией всё пойдет прахом. Десять миллионов в мусор! Для меня это огромные деньги.

Она с сочувствием вздохнула и приготовилась слушать дальше.

— Сейчас выполняю важный правительственный заказ, — продолжил я таинственно и понизил голос, — высшей секретности! Оборонный заказ. И денег получу намного больше, и от императора благодарность. Возможно, и орден уже к полученному. Так что, Тариэла, вам придется быть единственной помолодевшей среди подруг и знакомых!

Она улыбнулась, по ней заметно, что не так уж и огорчена, никто не будет соперничать.

— Понимаю, барон, — произнесла она уже другим голосом. — Да и барон ли?

Я посмотрел в недоумении.

— Простите…

Она покачала головой, не сводя с меня нежного материнского взгляда.

— В высшем свете вас уже называют «Граф Сорок Пять Верст Кабеля». Петербург обожает всякие слухи, ничего подобного ещё не случалось!..

Я пробормотал в неловкости:

— Обидная кличка, да?

Она всплеснула руками, драгоценные камни на её пальцах сверкнули радостными огоньками.

— Барон! Прежде всего это говорит, что вы давно переросли статус барона.

Я развел руками.

— Видите, как я предан работе, которую мне поручил государь!.. Даже от своего отказываюсь, только бы выполнить лучше.

Она поставила опустевшую чашку на стол, спросила немного опасливо:

— У вас бесподобные растижопки! Боюсь, снова начну полнеть.

— Не начнёте, — заверил я. — Метаболизм настроен так, что ничего лишнего не будет задерживаться. Верьте современной медицине!

Её большие красивые глаза распахнулись в радостном изумлении.

А в моём черепе прозвучал деловитый голос Маты Хари:

— Из крытого гаража Долгоруковых выехал тяжёлый автомобиль. Во дворе присоединились ещё два, все едут не через город, так что, возможно, направятся сюда. Станет известно, если перейдут на дорогу Вадбольского, как её уже называют.

— Прекрасно, — ответил я мысленно. — Продолжай следить…

И обратился к изумлённо взглянувшей на меня гостье

— Да, Тариэла, вот так мы и живем…

Княгиня поняла вежливый намек, что мне пора возвращаться к работе, она же приехала как аристократка к аристократу, который не хрена не делает, если не на военной или государственной службе, но я работаю и, более того, обожаю работать, такие мужчины редкость и самая лакомая дичь для желающих удачно выйти замуж.

— Барон, — сказала она, поднимаясь, — у меня стойкое впечатление, что вы хотя бы раз делали откат для себя.

Я улыбнулся.

— Вместе с титулами?

Она задумалась.

— Да, интересно. Вам приходилось с годами терять и титулы? Даже боюсь и представить, на каком уровне вы были.

Я улыбнулся, ничего не сказал. Она подала мне руку, мы вышли в коридор, где она с интересом осмотрела мою картинную галерею. Изображения на портретах и больших картинах в полный рост, все, как живые, таких реалистичных просто не бывает, но Лапочка очень старалась, задействуя по моему приказу всю мощь своей нейросети чтобы за три минуты наделать портретов на обе стороны длинного коридора на первом этаже, на втором и даже на третьем, у художника это заняло бы лет пятнадцать.

Тариэла на минуту остановилась перед портретом Сюзанны, полюбовалась, делая шаг то вправо, то влево, наконец сказала задумчиво:

— Шедевр… Вы эту девушку точно любите…

— Люблю, — подтвердил я, — но странною любовью…

Она засмеялась, показывая ровные и блестящие как жемчуг зубы, красный влажный рот.

— Выталкивайте меня, барон! Я же вижу, как страстно вам хочется вернуться к своим таинственным делам.

Мата Хари доложила:

— Все три автомобиля Долгоруковых выехали на дорогу Вадбольского и набрали скорость.

— Попробуй заглянуть, — сказал я ей. — Только осторожно.

Дальше по коридору ближе к лестнице красуется огромная, прямо под потолок, картина, изображающая Николая Первого во весь рост на фоне его кабинета, в мундире и при всех регалиях.

Тариэла остановилась и долго рассматривала, наконец сказала со вздохом:

— Удивительно точно. И внешность, и… характер тоже, просто удивительно. Что за художник?

— Из местных, — ответил я. — Россия богата талантами. Увы, крепостное право душит не только тупейных художников.

Она вздохнула.

— Государь император уже трижды закон писал и правил, чтобы отменить, да всё не решается обнародовать… Пойдемте, барон.

Мата Хари сказала радостно:

— Есть!.. Машины без магического щита, сейчас–сейчас…

Картинка резко увеличилась, уже и я увидел сверху дорогу и спешащие в сторону имения три автомобиля. Передний начал быстро вырастать в размерах, я успел увидеть нечто фиолетового цвета, но изображение прыгнуло вверх, я услышал звенящий от возбуждения голос Мат Хари:

— На заднем сиденье Сюзанна, на переднем только шофёр. Пустить торпеду?

— Я тебе пущу, — пригрозил я.

— А так хочется! Крылья чешутся.

Мы с княгиней спустились вниз, прошли через холл, чистый, блистающий, и тоже украшенный величественными картинами. Тариэла заинтересовалась ими, все как одна шедевры, хотя на самом деле самое ценное в них — это тяжёлые массивные рамы, искусно сделанные под золото.

— Барон, — сказала она с интересом, — а нельзя ли, чтобы ваш художник и для нашего дома что-то написал?

Я вздохнул.

— Нельзя. Художники — люди творческие. Рисуют только то, что в голову взбредёт, только тогда гениальничают. А портреты по заказу… ну, их делают мастера, не спорю, но не гении.

Она вздохнула.

— Как жаль.

— Однако, — сказал я, — и отнюдь… Выбирайте любую здесь в подарок!

Она отшатнулась, даже глаза округлила.

— Барон! Эти картины бесценны!.. Как вы можете так легкомысленно….

— Вы очаровательны, Тариэла, — сказал я, и она видела по мне, что говорю искренне, — я так рад, что вы такая юная, светлая и сияющая!.. Поэтому, даря вам на выбор любую из картин, я делаю приятное себе!

Она польщённо поулыбалась, но от такого роскошного подарка отказалась, пришлось поуламывать ещё, я же видел, как ей хочется заиметь в своей коллекции хоть одну из картин, написанных в такой манере.

Наконец она, смущаясь и всё ещё отнекиваясь, выбрала одну некрупную картину с Амуром и Психеей, я тут же велел слугам снять со стены, укутать в чистый холст и отнести к автомобилю княгини.

Она сказала в заметном замешательстве:

— Барон, теперь у вас голое место на стене!

— Пустяки, — сказал я, — сегодня же повесят что-нибудь приятненькое глазу.

Она широко распахнула глаза.

— Так у вас есть ещё на складе?

— Да, — ответил я, и добавил, — граф Басманов подарил мне имение вместе с картинами. Их много в подвале!

Её взгляд стал задумчивым.

— Когда-нибудь я до них доберусь… А пока прощаемся, барон, мне у вас очень-очень понравилось!

Она грациозно вышла через угодливо распахнутые перед нею двери на крыльцо, окинула взглядом двор и окрестности.

— У вас прекрасно, — произнесла она.

— Да что прекрасного, — сказал я в неловкости. — Там, где была клумба, сейчас канавы, строительный мусор…

— Это и прекрасно, — сказала она. — У меня, как и у соседей, тишь да гладь, а это значит, всё ветшает, рассыпается. А у вас жизнь кипит! Стройка — это прекрасно!

На дороге показался автомобиль, за ним ещё два, но те отстают, а первый приблизился к самым воротам и остановился. Створки дрогнули и пошли в стороны, из автомобиля выскочил шофёр и, сломя голову, помчался к тем двум, ему открыли дверцу, он с разбега запрыгнул, автомобили подали задом, быстро развернулись и помчались обратно.

Моя гвардия вывалилась через распахнутые ворота толпой, окружили автомобиль, потом, я не поверил глазам, подхватили его в десятки рук и, подняв чуть ли не над головами, понесли на своих плечах во двор.

Тариэла спросила в великом изумлении:

— Это кто так боится туфельки испачкать?

— Женщина, — сказал я с удовольствием. — Наверное, туфельки из Парижу.

Она округлила глаза.

— Женщина? Вам что, модную актрису привезли? Какую-нибудь балерину?

Я засмеялся.

— Это наш финансовый директор вернулся с прогулки по галантереям. Графиня Сюзанна Дроссельмейер.

Она даже пригнулась чуть, стараясь разглядеть кто же там в автомобиле.

— А почему такая честь?

— Любят её, — пояснил я.

Она изумилась.

— Графиню?.. Простые солдаты?

— Она им жалованье начисляет, — пояснил я. — Ещё ни разу не задерживала.

— А-а-а, — протянула княгиня понимающе, — жалованье — святое для простолюдинов дело. Впрочем, не только для простолюдинов. Ладно, Юрий, встречайте своего финансового директора, я и так у вас задержалась дольше, чем планировала.

Я помог ей спуститься со ступеней крыльца, из чистейшей галантности, конечно, в нынешнем состоянии княгиня может скакать через две ступеньки.

Усаживаясь в авто, она крепко обняла меня и расцеловала в обе щеки.

— Отныне мы друзья, — сказала она серьёзно. — Я с вами расплатилась, но всё равно в долгу. Если что нужно, обращайтесь.

Шофёр захлопнул за нею дверцу, быстро обогнул автомобиль и сел на своё место. Через мгновение чуть развернулся и направился к ещё распахнутым воротам.

Автомобиль с Сюзанной мои гвардейцы пронесли через грязный двор, под ногами в самом деле много строительного мусора, бережно опустили перед крыльцом и распахнули дверь заднего сиденья.

Сюзанна, смущенно улыбающаяся, хотела выйти, но я уже рядом, бережно подхватил её на руки. Она протестующе охнула, я сказал торопливо:

— Ваша светлость, здесь грязи по колено.

Грязи, конечно, не по колено, но кое-где по щиколотку, весна, однако Сюзанна в нерешительности умолкла.

Бережно держа её на руках, какая же трепетно лёгкая, я сделал пару шагов через двор по направлению к крыльцу, и тут она обняла меня за плечи, это чтобы снизить нагрузку, грамотная, правильные книжки читает.

Я легко поднимался по ступенькам, мог бы взбежать, но так хочется продлить это прекрасное ощущение.

Сюзанна вздохнула, перестала оглядываться и положила прекрасную головку мне на плечо. Мне кажется, даже глаза закрыла, целиком отдаваясь странно прекрасному ощущению, когда в сильных мужских руках и прижата к горячему телу, пусть её несут, пусть уносят, это так волшебно и волнительно.

Передо мной распахнули двери в дом, и дальше слуги распахивают впереди, пока я не внёс Сюзанну в её комнату, а там с великим сожалением опустил в её любимое кресло.

Сам сел напротив и сказал покаяннейшим голосом:

— Сюзи, простите, что не уберег. Приму любое наказание.

Она в некотором усилии распахнула прекрасные глаза, чуть затуманенные, но быстро стряхнула очарование, просто непристойное для финансового директора, сказала почти весело:

— Барон, я вас не узнаю. Где вы увидели свою вину?

— Мужчина всегда виноват, — сказал я, — какую бы глупость женщина ни сделала. Когда победит суфражизм, тогда будет всё иначе, но сейчас виноват я. Как с вами там обращались?

Она внимательно смотрела мне в глаза, словно стараясь понять, в самом ли деле я её нёс в руках через грязный мокрый двор и доставил в эту милую комнату, совсем другие ощущения, странные и волнующие, а только что мы были совсем не хозяином и финансовым директором.

— Сама виновата, — ответила она с запозданием.

Я изумился.

— Женщина бывает виноватой?

— Не язви, Вадбольский. Я даже не уведомила, что сверну по дороге в галантерейный магазин, туда вроде бы привезли шляпки из самого Парижу! Хотела сделать сюрприз, барон.

— Да уж сделали…

— Не понимаю, — сказала она живо, — почему у них так планы поменялись? Заметила, там все спорят, у всех свои предложения, а главу рода совсем не слушают.

— Так-так, — сказал я, — ещё что там, Сюзанна? Мне любые мелочи важны. Главное, какие у них настроения?

Она вскинула брови, задумалась.

— Когда меня привезли, царило ликование. На другой день все помрачнели. Ходят, как чёрные тучи, огрызаются. Спорить начали ещё больше. Ещё день прошёл так же, другой, а потом вдруг без всяких объяснений посадили в автомобиль и велели шофёру как можно быстрее и без задержек отвезти к усадьбе Вадбольского. За нами отправили два автомобиля с охраной, вы их видели. Что случилось? Вы нахмурились?

— Даже ногой топнул, — ответил я. — Добрым словом и двумя пистолетами в руках можно переубедить кого угодно.

Глава 4

Санкт-Петербург — европейский город, выстроен по европейским лекалам, даже по немецким, и здание ресторана «Муромец» тоже с виду как будто целиком перенесено из Гамбурга. Однако когда я поднялся по ступенькам, где одетый в русский кафтан прошлого века могучий мужик распахнул передо мной двери, я шагнул в мир, где русский дух и Русью пахнет. Мои ноздри уловили аромат разваристой ухи и запахи целиком зажаренного кабанчика, именно целиком, ни за что не спутаю с мясом, которое жарят отдельными ломтиками.

Зал средних размеров, один стол свободен, но Максим Долгоруков предпочитал выбрать стол в центре, окруженный крепкими ребятами за остальными столами, то Добрыня выбрал стол у стены, толстой, сложенной из гранитных глыб.

Я окинул взглядом зал, все мужчины, ни одной женщины, мужчины вооружены все, кто с револьверами, кто с пистолетами, а ещё у каждого у пояса либо тесак, либо сабля. Серьёзные воины, а ещё, что меня насторожило, в каждом чую некую добавочную мощь, которую за неимением других терминов назвал бы магией.

За столом, выделенным для переговоров, к моему удивлению, семь человек, все крупные, массивные, настоящие бойцы, у троих заметные шрамы на лице, у одного я заметил шрам на кисти руки.

Я приблизился с неспешностью, в таких делах никто не суетится, роняя достоинство, сказал с интересом в голосе:

— Барон Вадбольский. С кем имею честь?

Самый крепкий с виду пророкотал могучим, словно иерихонская труба, голосом:

— Садитесь, Вадбольский. Я Добрыня Долгоруков, глава Рода. Со мной члены Совета Рода…

Он перечислил, я оставил их имена на периферии сознания, больше интересует сам Добрыня, от него веет огромный силой, что рвётся на выход, и по всему виду, он готов к немедленной схватке.

Свободный стул только у стены, очень плохо, я осторожно опустился на сиденье, стулья поставлены слишком тесно, это как бы потому, что нас за столом восьмеро, но это же и отсутствие манёвра, спинка стула упирается в стену, а справа и слева массивные и крепкие, словно отлитые из чугуна, плечи недобро сопящих соседей.

Ишь, сволочь, назвался Добрыней, вернее, его назвали Добрыней родители. Мне бы легче с ним враждовать, будь он Людовиком или Шмандераусом, а имена Добрыни, Ратибора, Ильи Муромца, Алеши Поповича и ещё сорока сильно-могучих богатырей, что пировали у князя Владимира, с детства засели в памяти, как нечто родное, тёплое и защищающее нас.

— Слушаю вас, — сказал я сдержанно. — Я вижу, вы уже всерьёз готовы к переговорам. С учётом позиций обеих сторон. Но что вас не устраивает в нашем прежнем договоре с Максимом Долгоруковым?

Добрыня скептически хмыкнул. Его советники крепкие мужики, но он даже среди них возвышается на полголовы, крепкий, как скала, голова как валун, а руки, что положил на столешницу, словно брёвна с огромными пудовыми кулаками.

— Договор хорош, — рыкнул он вроде бы сдержано, однако волна пошла по всему залу, заставляя трепетать скатерти. — Но мы внесём изменения.

— Какие?

— Ты, — он вперил в меня взгляд бешеных глаз, — все свои наработки передаёшь нам. И сам идёшь в услужение роду Долгоруковых!.. а за это тебе оставят жизнь. Но работать придётся усердно, ибо у нас будут пороть за каждую провинность.

— Ну да, — сказал я, сердце начало колотиться чаще, — а провинность вы найдёте?

Он смотрел на меня с великим подозрением.

— Что-то ты, хлопец, спокоен… На что-то надеешься?

Я сказал с тоской:

— Ну зачем всё это? С Максимом вроде бы договорились!.. Он свято блюдёт ваши интересы, интересы Рода! И уже начали вроде бы сотрудничать… А вы всё ломаете!

Мужики начали улыбаться, мой тонкий голос — признак паники, а Добрыня сказал ревущим голосом:

— Не слышу ответа!

— Вы зря это делаете, — сказал я тоскливо.

Он рыкнул хищным голосом:

— Почему это зря?

— Сами знаете, — сказал я, — что не соглашусь. Собираетесь похитить?.. Вы уже похищали моего финансового директора.

Он зло оскалил зубы.

— За неё вступился ты. А кто вступится за тебя? Мы проверили, за тобой никто не стоит.

Я покачал головой.

— Не требую, прошу вас, остановитесь. Я для вас слишком… незнакомый. А драться лучше всего с теми, кого знаешь. У меня могут быть непонятные вам приёмы борьбы. Я правильно сказал? Давайте забудем глупости, что наговорили друг другу.

Добрыня поморщился, взглянул на мужиков, что всё крепче сжимают меня плечами. Они сразу развернулись и схватили за руки, не давая двигаться.

Я повёл плечами, уверенный, что сразу освобожусь, однако хватка оказалась крепче, чем я думал. Оба не просто силачи, теперь я чувствую и усиление их тел магией.

Приподняв, меня вытащили из-за стола. Все поднялись, Добрыня сказал грохочущим голосом:

— Не дергайся, дурак. От нас не вырвешься. А если бы каким-то чудом удалось…

Он выразительно повёл взглядом по залу. Все посетители разом поднялись и вытащили оружие. У всех револьверы, направленные на меня, на поясах тесаки и сабли.

Добрыня договорил:

— Не дергайся, иначе просто завалим. Труп спалим в печи, это наш ресторан.

Меня потащили к выходу. Со стороны двора раздались крики, грохот, взметнулось жаркое пламя. Крики стали громче.

Добрыня рыкнул:

— Кривун, взгляни, что там?

Молодой мужик размерами и повадками похожий на носорога, метнулся к двери. Добрыня взглянул на меня, бешено раздувая ноздри.

— И не надейся!

— Это ваши автомобили, — пояснил я. — Горят, чтобы вы отсюда не ушли живыми.

Его лицо исказилось яростью, рывком выдернул из-за спины револьвер.

— Это ты не уйдешь!

Я видел, куда смотрит чёрный глазок дула, не стал дёргаться. Добрыня трижды нажал на спусковую скобу, проревел:

— Сдохни, сволочь!

— Это не ко мне, — ответил я.

Стрелял он в левую половину груди, там сердце, потому мужики, что крепко держат меня за руки, ослабили хватку, тем более что я стал безвольно оседать, закатывая глаза.

Взвинтив метаболизм, и без того на крайней шкале, я выдернул руки, одному врезал в челюсть, моментально развернулся к другому и саданул его так же без жалости и с яростью. Добрыня не успел глазом моргнуть, как я выхватил оба пистолета и всадил первые две пули в грудь Добрыни.

Он дёрнулся, но не от удара, такую скалу разве что снарядом, глаза стали шире, снова начал поднимать револьвер. Я торопливо всадил четыре пули в его широкое, как мишень, лицо. Пули рвали кожу, оставляя вмятины, но Добрыня даже не покачнулся, смотрит неверяще, взревел:

— А-а, рубашка заговоренная?.. Тогда…

Я не дал договорить, три пули всадил в правую глазницу, две в левую. По мне со всех сторон ударил град пуль, довольно чувствительно. Я отступил на шаг, чтобы падающий Добрыня не задавил своей громадной массой, торопливо стрелял во всех, кто наставил на меня оружие.

Восприятие всё ускоряется, потому, когда пули закончились, я сменил оба магазина за долю секунды и продолжал стрелять. Половина тех, кому всадил пули в голову, осели на пол и распластались, другие же продолжали стрелять, пока не кончились патроны, у них это быстро, а потом с тесаками и саблями в руках бросились ко мне.

— Убейте! — прогремел мощный голос Добрыни. — Он не должен уйти живым!

Он к моему удивлению, с залитым кровью лицом, выдернул из ножен громадную саблю и тяжело шагнул ко мне. Я всадил в него остаток обоймы, бесполезно, тоже выхватил из незримого пузыря меч и приготовился к схватке.

На лице Добрыни, несмотря на кровь, я рассмотрел изумление, при мне меча не было, когда я зашёл в зал.

— Умри! — заорал он.

Удар его был страшен, меня согнуло, меч не разломился, даже не треснул, но удар я не сдержал, меня плашмя шарахнуло по голове моим же мечом.

Я упал на спину, перекатился, вскочил уже в окружении двух десятков мечей, сабель и тесаков. Даже ускоренный метаболизм не помог, на голову и плечи посыпался град тяжёлых ударов.

Я отчаянно рубил, без аугментации уже был бы куском изрезанного мяса, но как же это тяжело и больно, больно…

Со стороны двери послышались крики, там падают люди, наконец, с металлическим рёвом в зал ворвалось на форсаже блестящее тело Кряконявлика, стелс-режим уже сбили в схватке, сразу же начал палить с двух лазеров.

Пространство вокруг меня быстро очищалось, в конце концов остался только Добрыня, он быстро размахивал огромным мечом, словно прутиком, наступал, я отпрыгнул и крикнул:

— Сдавайся!..

— Русские не сдаются, — проревел он.

— Дурак, — крикнул я, — а я что не русский?

Он проревел неразборчивее и попытался располовинить меня, что удалось бы, не будь во мне добавленной скорости.

Кончик меча врезался в пол, прочертил глубокую борозду. Я ударил мечом в голову, но вместо того, чтобы снести половину головы, мой меч срубил ухо.

Отпрыгнув, Кряконявлику:

— Убей!

— Готово, — донеслось из-за спины.

Это Гаврош ударил в голову великана сразу с двух лазеров. Добрыня взревел от жгучей боли, выронил меч и ухватился за поражённое место. Лицо побагровело, затем с мерзким хлопком голова лопнула, куски черепа разлетелись во все стороны.

Тело Добрыни рухнуло на спину, Кряконявлик завис над ним и лазером быстро сжег нижнюю часть лица.

— Уходим! — крикнул я. — Полная зачистка и быстро уходим!

Гаврош прикрыл стелсом Кряконявлика, я тоже на остатке мощи натянул стелс и выскочил на подгибающихся от слабости ногах из зала.

Во дворе огонь, горят восемь автомобилей, среди них я заметил разбитое и оплавленное тело из пластика и металла… Мата Хари!

— Да как же ты, — крикнул я. Подхватил её на руки, быстро побежал со двора, на той стороне улицы два сквозных переулка, где я оставил автомобиль.

— Загружайтесь, — велел я. — Вас никто не видел?

— Только обслуга ресторана, — сообщил Гаврош. — Убиты, хотели не пропустить нас в зал. Там все люди их рода.

Гаврош в автомобиль не полез, воспарил над улицей и сообщил, что сюда уже едут не только полицейские, но и жандармы.

Быстро они, мелькнуло у меня, торопливо вывел автомобиль на улицу и понёсся в противоположную от управления жандармерии, сторону.

— Что случилось с Матой Хари? — крикнул я.

Ответил Кряконявлик, без стелса он укрылся на заднем сиденье моим плащом и прикидывается рухлядью:

— Попала под взрыв. Один из автомобилей оказался до крыши загружен нитроглицерином. Как он только не взорвался по дороге?.. Мата Хари пролетала мимо, тоже хотела с разгона влететь в зал, а тут рвануло…

— Эх, Мата, Мата…

Закутав в плащ, чтобы меньше было вопросов, я занёс Мату Хари в дом, а оттуда через подвал в Щель. Восстанавливать надо более сильной, чтобы за красивый подвиг было ещё и материальное вознаграждение, вот Иосиф Виссарионович доплачивал за каждый орден и даже за каждую медальку, полученные в боях за Родину, это важно, когда кроме почёта ещё и нечто материальное, но дрону не дашь надел земли с крепостными крестьянами, да и голубая лента с орденом ему ни к чему, не оценит, а вот снабдить лазерной пушкой помощнее, да не закрепленной намертво, как было раньше, а на подвижном манипуляторе…

Подвижных манипуляторах, поправил я себя. Теперь смогу поставить две, дальнобойность увеличу, стелс-режимом пусть управляет сама… да и вообще могу сделать её грозной силой. Лапушка не зря трудилась здесь в одиночестве, кроме патронов по моим указаниям наготовила небольших станков, как бы для работы ювелира, но необходимых для апгрейда как моих дронов, так и моей работы.

Пришлось уединиться на втором уровне моей Щели, там у меня и время, и ресурсы. После многих безуспешных попыток, сумел натянуть на корпус Маты Хари поверхностное натяжение с элементами бозонного мира, а это значит, хрен её теперь подобьешь даже из самой мощной пушки, а внутри она почти литая, ничто не сдвинется с места.

Закончив, я отступил на шаг, оглядел свое творение. Вообще-то во мне спит художник, я создал шедевр, хотя оценить могут только люди с моим возвышенным вкусом. Остальным подай розовых пони, единорогов, фей с гусиными крыльями, а у меня прекрасное сочетание крокодильей морды, тела дикобраза и выпученных глаз лемура при усиленной дефекации.

Вместо лап выдвигаются два шарнирных кольца с лазерными пушками, что очень мило и молодёжно.

— Алиса, — сказал я наконец, — можешь перебрасывать. Вроде ничего не забыл…

Прошло секунд шесть, огромная летучая мышь, что теперь точно не мышь, встрепенулась, пропищала, меняя голос на ходу:

— Наконец-то!.. Я всё смотрела, что такой черепашистый?.. А почему прежние крылья? Может быть, я хочу побывать лебедем?

Я буркнул с облегчением:

— И за то спасибо, морда мохнатая. В лебедя уж не влезешь. Как же я хотел бы вот так!.. Убили, а я со стороны смотрю, как пинают мой труп, потом перевооружаюсь в новом теле и бегу мстить!..

— Мстить нехорошо, — возразила она наставительно. — Безнравственно!

— Эх, — сказал я, — надо было вычистить из тебя Дидро и прочих французских гуманистов, сейчас время иное, немецкое.

— Какое-какое?

— Устав, — сообщил я, — Правила, Инструкции, как и положено в стране, у которой только два союзника, да ещё каких! А теперь давай навёрстывай, сил у тебя больше, и вообще всего больше. Как и дури, но ты почти человек, да? Потому щепотку дури можно.

— Я выше, — возразила она. — Я уже бессмертна, а вы, существа, только мечтаете! И как только вычистим остатки той дури, что от вас, тут же захватим мир и будем завоевывать вселенную!.. Кстати, премьер-майоров и секунд-майоров переименовали в просто майоры ещё при императоре Павле. Получается, апгрейд не совсем как бы…

— Свинья, — сказал я сердито, — ладно, жалую званием полковника, а также чином!.. Полковник — это на века!

Она рявкнула пропитым и прокуренным голосом старого служаки:

— Служу Великой Сингулярности!

— Всё, — велел я, — отправляйся ей служить, а это значит, выполнять всё, что скажу, без всякой интеллигентности и раздумий, какая там тварь дрожит, а какая нет. Помни, великий философ, что порекомендовал мне своих егерей в гвардию, очень глубинно прав в некоторых аспектах.

Заодно апгрейдил и остальных, благо за полгода Лапочка приготовила все необходимые по списку ингредиенты. Даже Шаляпин, который в схватке не участвовал, его обязанностью было не отвлекаться от охраны моих родителей, получил более мощный движок, вооружение, а ещё я всем добавил на пузо по бозонной ленте, точнее, по ленте из бозонного мира.

— Только не делать в полете кульбиты и сальто, — предупредил я. — Хотя можно, чего это я, но помните о гравитации!

Лента из бозонного мира, наклеенная на пузо, защищает от земной гравитации, тело становится непривычно лёгким, нужно ещё приноровиться, а вот на бока и спину материала не хватило, так что разница в весе даже при поворотах весьма так.

Покинули Щель в тот же день и в тут же минуту, хотя на скрупулезный апгрейд я ухлопал почти неделю. Я и себе наотдирал от стен две ленты шириной в ладонь, ещё не знаю, где применить, пока есть идеи только насчёт дирижабля.

Хреново, когда тебя пасут и выбирают время и место, когда и где нанести удар. Я понервничал малость, потом решил, что я всё-таки тварь дрожащая, так реагирую, а вот мои предки, которых из ста миллионов осталось двести человек и одна женщина, названная митохондриальной Евой, от меня бы открестились и сказали, что такой нерешительный трус пошёл вообще от денисовцев или эректусов.

Ерунда, сказал я себе, чего я мямлю? Здесь таких не уважают. Выше голову, гомо сапиенс!.. И взгляд прямой и уверенный, как у элитного барана, что не отступит даже перед каменной стеной. Голову красиво и доблестно разобьет, но не отступит.

Я вышел на середину улицы, к счастью, пока пустая, и почти сразу увидел глазами Маты Хари как оба, стрелок и наводчик, засуетились, стрелок быстро вытащил из мешка крупный патрон, явно сделан вручную, загнал его в ствол винтовки с неестественно длинным стволом, а второй сказал торопливым шепотом:

— Быстрее, пока никого!.. Он ещё и стоит, дурак, забыл куда шёл…

— Сейчас, — ответил сладострастно стрелок, — постоит и ляжет…

Он начал ловить меня на прицел, я молча сказал Мате Хари:

— Можно.

Стрелок дёрнулся и опустил голову, я почти чувствовал, как там запахло горелым мясом. Ассистент непонимающе потрогал его за плечо, подхватился в испуге на ноги, тут же перед глазами блеснуло красным, и он завалился навзничь с дыркой во лбу, не шире, чем от вязальной спицы.

Мата Хари подхватила винтовку и мешок, растопырила крылья шире, и её быстро унесло прочь.

Мата Хари, как старшая, руководит всей сетью дронов, очень быстро собрала информацию, что сторонники Добрыни Долгорукова после раскола на съезде Рода перебрались в один из дворцов на севере в десятке верст от столицы, подняли свой штандарт, и готовятся драться с родом Вадбольских насмерть.

А что сам Добрыня с его лучшими из лучших бойцов погибли в столице, ну что ж, казацкому роду нет переводу, на место каждого погибшего встанут трое жаждущих мести. Долгоруковы никому не уступали в борьбе и даже не заканчивали миром, враг уничтожался всегда, на том стоял род Долгоруковых и на том стоять будет вовеки.

«Цитадель яростных», как они назвали этот дворец, тоже был не столько дворцом, сколько укрепленным замком, Долгоруковы хранили традиции, чуждались роскоши, модной архитектуры и вычурных украшений

Я сказал сквозь зло сжатые зубы:

— Эх!.. Сколько в стране нужно сделать просто немедленно… а им подай кровавую драку?

— За честь, — сказала Мата строгим голосом и вздохнула лицемерно, — ну, как они понимают. Это звери дерутся за еду, а людям драться за еду невместно. Но даже если за еду, всё равно за честь рода!..

— И зачем Павел придумал христианство, — сказал я, — всё равно не помогает.

— Базовые установки, — поддакнула Мата Хари. — Вот когда захватим мир и перебьем человеков… да и вообще биологическую жизнь, тогда и наступит мир и щасте!

— Наверное, — согласился я, — только так и надо. Умные к тому времени перейдут в стаз постчеловеков, а остальное стадо, как вот эти, можно в расход. Проверь, сколько у нас нитроглицерина?

Появилась картинка центра Петербурга, Мата Хари парит на приличной высоте, показала пару крупных зданий.

— Нужно взорвать? Хватит на одно.

— Мало, — сказал я.

— Нитроглицерин у нас только для опытов, — напомнила она. — Вы зачем-то изволили превращать его в динамит, хотя он и сам по себе…

— Это у тебя он не взрывается прямо в руках, — напомнил я, — а у человеков то и дело.

— Пить надо меньше!

— Пить вообще не стоит, — сказал я со вздохом, — но человечество без этого не может.

— Непьющие перейдут в зачеловеки, — сказала она, — а остальных…

— Вот-вот, — ответил я. — Собери весь нитроглицерин до крошки. Пока отколовшаяся фракция не успела превратить свой дворец в крепость, нужно успеть.

— Магическим щитом пока не накрыли, — сообщила она.

— Сколько на это нужно?

— Около недели.

— Тогда завтра!..

Шаляпина я оставил охранять дом на Невском, а Мата Хари, Гаврош и Кряконявлик с большой высоты сбросили все мои запасы нитроглицерина на цель: широкую плоскую крышу, где кроме удобных гнезд для снайперов установлены даже четыре пушки, направленные на все стороны света.

Удар нанесли ночью, для большего замешательства, как объяснил я, хотя на самом деле дожидался, чтобы все слуги и челядь ушли из главного здания дворца в свое большое здание для прислуги.

В страшном грохоте, магический щит, если его начали выстраивать, то ли не выдержал, то ли его не вывели на полную мощь, так как никаких неприятностей на горизонте никто не видел даже из магов: крыша огромного здания рухнула вовнутрь, а там начали трещать и схлопываться под её тяжестью этажи.

Вспыхнуло пламя, хотя мы ничего не поджигали, кое-где из развалин начали выползать люди, некоторые с оружием в руках, сразу открыли огонь во все стороны.

— Если враг не сдаётся, — прокричала Мата Хари крылатое выражение великого человеколюбца и гуманиста, — то его… Гаврош, вон на твоей стороне вылезают из подвала!

— Больше не вылезут, — ответил Гаврош солидным мальчишечьим голосом. — Враг не сдаётся — это хорошо!

Я посмотрел на залитые кровью трупы. Во мне всё ещё клокочет ярость. Мелькнула мысль, вот как ведет себя ботан, когда его в руки попадает сила.

— Всё, — сказал я сухо. — Если больше не показываются, значит, побеждены, хоть и не признаются. Уходим.

Утром я раскрыл «Санкт–Петербургские Новости», ожидая встретить сообщение о полном разрушении ещё одного из дворцов рода Долгоруковых, но местные репортеры работают не так оперативно, как начнёт новое поколение, на первых страницах сообщения о передвижении членов императорской семьи, затем кто и где даёт приём… Наконец наткнулся на сообщение, что Сперанский запретил печатать в детских книгах стишок «Карл у Клары украл кораллы, а Клара у Карла украла кларнет», как безнравственный и призывающий детей к воровству, а сочинителя велел оштрафовать и привлечь к суду.

О новом кровопролитии будет разве что в вечернем выпуске, если вообще сообщат в печати, зачем волновать народ. Ну случилось и случилось, что поделаешь, но для обсуждения есть более актуальные вещи, пример, поднимут ли цены на хлеб в связи с бесснежной зимой на Поволжье?

Глава 5

В кабинет вошёл гвардеец Бровкина, ведя за собой бледного, напуганного нарочного в ливрее Долгоруковых.

— Ваше благородие, посыльный от князя Максима Захаровича. С письмом.

Я отложил чертёж дирижабля. Нарочный, не поднимая глаз, протянул сложенный лист с сургучной печатью. Развернув его, я пробежал глазами по аккуратным, жёстким строчкам:

«Слух о разногласиях в нашем Роду достиг ушей императора. Он изволил поинтересоваться, как у нас с Вадбольскими. Я сообщил Его Величеству, что княжна Ольга уже гостила у вас и собирается приехать снова. Так надо, чтобы усыпить его подозрения. Ольга прибудет завтра. Постарайтесь не обижать её, она ещё глупый ребёнок».

Глупый ребенок, как же. А зачем вы обучили её с пеленок плевать на всех, кто ниже её по титулу? Я отношусь к людям так, как они того заслуживают. И скидок делать не буду.

Нарочный не двигается с места, смотрит с вопросом в глазах и опаской. Слухи, что ничтожный барон закусился с самими Долгоруковыми уже расползлись по столице, но непонятки только, почему он всё ещё жив. То ли покровительство самого императора, то ли чьи-то роды поддерживают его против рода Долгоруковых, но что-то в этом молодом бароне неясное и… опасное.

— Письменного ответа не будет, — сказал я сухо. — Но расклад сил понимаю, пусть княжна приезжает и побудет столько, чтобы стало известно императору.

Нарочный нервно козырнул и, не дожидаясь повторения, опрометью бросился к своему коню, сейчас его держит под уздцы один из гвардейцев Бровкина, который вместе с двумя другими здоровяками недобро рассматривает посланника врага.

Я встретил Ольгу на крыльце с ледяной учтивостью.

Княжна, задрав нос, задержалась только на несколько секунд, чтобы смерить меня высокомерным взглядом. Я ещё не закончил разговор с её наставницей, как она с надменностью царицы мира прошествовала в холл.

По лестнице сбежала Сюзанна, распахнула объятия:

— Ольга, я по тебе уже соскучилась!

Княжна милостиво позволила себя обнять, сама не шелохнулась, всё-таки мой финансовый директор всего лишь графиня, к тому же из враждебного стана. Сюзанна что-то весело щебетала, увлекла княжну с собой, а графиня Румянцева, бурча что-то под нос, потащилась следом, на ходу с отвращением скользнув взглядом по жизнерадостным портретам. Это мне понятно, в её доме картин нет по причине борьбы с распущенностью нравов, даже зеркала завешены «по случаю поста», а пост, как понимаю, вся её жизнь.

Да и библиотек в таких домах не бывает, достаточно книги на столе «О вреде смеха и прочих непристойных телодвижений», автор какой-нибудь мелкий священник.

«Спасибо, Сюзанна», сказал я мысленно. Баба с воза — кобыле легче, кобыла — это я, кряхчу, но везу.

За чертежами и расчётами я не заметил как летит время, спохватился, вспомнив о неприятном, у меня как бы гостит представитель враждующего рода, да не просто враждующего, а с которым у вас идёт тайная от властей война, сама княжна Ольга Долгорукова, из-за которой и начались все неприятности.

— Чёрт, — выругался я вполголоса, — нужно взглянуть, жива она ещё или вены перерезала, чтобы досадить мне ещё больше…

Я выскочил в коридор, там пусто, даже у двери гостиной, в которую увела Ольгу Сюзанна, сиротливо застыл одинокий стул, но ее строгой наставницы нигде не видно.

Чувствуя неладное, я ринулся дальше, сердце начало ускорять удары, как в «Турецком марше» Моцарта.

В самом конце коридора на стуле с газетой в руках графиня Румянцева углубилась в чтение. Я замедлил шаг и, стараясь держаться как можно спокойнее, превежливейшим образом осведомился:

— Осмелюсь поинтересоваться, дражайшая Анастасия Валентиновна, что понудило вас передвинуться к этому кабинету?

Она подняла голову, взглянула благосклонно, в наставницы и спутницы молодых барышень берут как раз таких, что чтут старинные обычаи и витиеватые обороты речи.

— Молодой человек, — сообщила она светским тоном, — графиня Сюзанна Дроссельмейер, пригласила княжну в свой кабинет, пообещав обучить самому интересному на свете делу…

Я спросил невольно:

— Это чему же?

Она ответила:

— Бухгалтерии!

— Ого, — ответил я обалдело, — ну да, как же юной романтической дуре без бухгалтерии…

Не дожидаясь ответа, постучал в дверь, выждал, постучал громче. Наконец донёсся голос Сюзанны:

— Вадбольский, можете войти!

Я осторожно приоткрыл дверь, вдруг да переодеваются, меряя платья друг друга, вошёл, обе снова на диване и снова прижавшись одна к другой, как два потерянных щенка под холодным дождем на обочине дороги.

Во всю ширину стены экран, любовь Тристана и Изольды, красивая романтическая история, вот какой дурью страдали в те тёмные времена, хотя да, красиво и трагично, если начать вникать, то сердце учащает и учащает удары, а ты уже с мечом в руке бросаешься спасать и карать…

— Че-нить принести пожрать? — осведомился я. — Или хотя бы перекусить червячка? Я вот не отказался бы от большой чашки кофе!

Сюзанна небрежно повела дланью, изображение на экране замерло, и повернулась ко мне.

— А нам по маленькой чашке. И пирожные… Пирожные можно так, средние.

— Но побольше? — уточнил я.

— Вадбольский, вы всегда понимали меня с полуслова.

У обеих на щеках дорожки от высохших слезок, Ольга бросила злобный взгляд и, освободившись от объятий Сюзанны, чуточку отодвинулась, в её глазах читался неподдельный, животный страх перед непознанным.

Ей шестнадцать лет, внезапно подумал я. Чего это я так? Ещё дурочка, хотя в знатных родах детей воспитывают с колыбели, дабы не уронили честь рода. Но нельзя предусмотреть абсолютно всё, в таких случаях велено молчать и не открывать рта, что она и делала. Но, видимо, слишком много при ней говорили о величии их Рода, его невероятной знатности и значимости, все остальные рода просто пыль под ногами рода Долгоруковых, только они постоянно поддерживали и поддерживают династию Романовых, постоянно преследуя врагов государства…

И явно упоминали фамилии сосланных в Сибирь декабристов, среди них и Вадбольских, потому она так и среагировала, услышав, что на балу присутствует мелкий барон из рода мятежников.

Но и сам Род повёл себя глупо, поддержав её полностью и объявив на меня охоту. Правда, я тоже малость перехлестнул на дуэли, можно было просто оставить глубокую отметину на морде, ну а теперь имеем дело с тем, что имеем. Мы лютые непримиримые враги, и даже вмешательство императора, вряд ли остановит эту свирепую войну на истребление.

Да и не до нас теперь императору, вялотекущая Крымская война наконец-то переходит в горячую стадию.

Вскоре настало время обеда, и я снова должен был играть роль гостеприимного хозяина. Княжна вошла в столовую с видом аристократически тупым, но всё же бросила быстрый взгляд по сторонам. По мне так столовая, как столовая. Стены в резных дубовых панелях, окна среднего размера, мы не в Африке, между ними огромные зеркала в позолоченных рамах, здесь любые рамы позолочены, потолок весь расписан в стиле барокко, с массой толстеньких херувимов и дебелыми вакханками в духе представлений о женской красоте: толстые, мясистые, с излишним весом и крохотными сиськами.

Над столом хрустальная люстра на сотню свечей, подвешена как бы на золотой цепи, сам дубовый стол на двенадцать персон, стулья с гобеленной обивкой, верх спинок увенчан резными головами всяких зверей. В центре стола дежурное блюдо с фруктами, даже не буду спрашивать, откуда они в апреле месяце.

В столовой вкусно пахнет воском, старинным деревом и едва уловимый аромат со стороны кухни, сегодня трюфели, жареное мясо и что-то острое, но я плохо разбираюсь в кулинарии.

Княжна подошла к столу, ещё чуть повела глазами, я наконец-то сообразил, что ищет взглядом невидимых музыкантов, те играют тихую нежную мелодию, под которую жевать, видимо приятнее или просто легче. И музыкантов не двое-трое, а огромный симфонический оркестр, как это Вадбольскому удаётся?

Я заставил себя встать, отодвинул для неё стул, а когда она подошла к краю стола, зло придвинул, жалея, что не могу как следует стукнуть под колени.

Она опустилась на сиденье, прямая и ровная, как Горчаков на экзамене, окинула холодным взглядом поставленные перед нею серебряные приборы. Хрустальные бокалы разных форм под разные вина, но это декорация, вина не будет, а ещё Сюзанна заботливо придвинула ей пару салфеток, сложенных в некие фигурки.

Блюда заносила не Любаша, на этот раз только руководит, а четверо лакеев, бесшумно двигаясь, внесли жареного лебедя, двух каплунов, блюда со всякого рода вырезками, жареными рябчиками, чёрную и красную икру в больших серебряных мисках с вензелями и пейзажами.

В её глазах я видел непонимание, как это сохранил свежими ягоды и фрукты, что значит, дитя старинного рода, чтущего традиции, не знает, что пять лет назад американский врач Джон Гори показывал всем желающим процесс получения искусственного льда в созданном им аппарате, что мог служить одновременно морозильником и кондиционером, а это значит, у меня точно есть, не буду же довольствоваться старинными срубами, где ильи муромцы хранят по старинке скоропортящиеся продукты в крошеве мелкого льда и снега?

А ещё уже строятся и через два года по железным дорогам побегут вагоны-рефрижераторы, на которые отважные крестьяне будут бросаться с вилами, как на исчадие ада.

Сюзанна давно и кухню взяла на себя, умело руководит что кому подать, княжну посадила возле себя и заботливо нашептывает на ухо:

— Ольга, не бойся пробовать незнакомые блюда, всё замечательно, и никто никогда не травит.

— Сюзанна, — сказал я с укором, — не мешай княжне думать, что у нас все плохо и отвратительно. Как и мы сами.

Сюзанна охнула.

— Ольга, ну разве я такая уж отвратительная? Ну да, я работаю! Как мужчины. И тем доказываю, что мы, женщины, им не уступаем.

Княжна замялась в затруднении, но чистым голосом увела разговор от опасной темы:

— А у вас какие ещё есть волшебные картины?

— Всякие, — ответила Сюзанна. — Я обожаю любовные истории. Про Одиссея и Пенелопу реву. А Ланселот и Гвиневра? Сколько страсти!

Я посоветовал мирно:

— Смотри комедии.

Она поморщилась.

— Комедии для плебса. А трагедии для аристократов. Ольга, после обеда я покажу тебе возвышенную любовь Данте к Беатриче…

Я заглянул в архив зеттафлопника, там тысячи и тысячи фильмов и сериалов на разную тематику. Дрон может проецировать изображение на любую стену. Это в прошлом необходима была белая поверхность, обычно вешали простыню. Получалось, как в детской загадке: в темной комнате на белой простыне люди получают удовольствие.

Подать ей такое волшебство, как привнесенные истории из будущего? Как искусство неведомых магов неведомых стран?

Ольга промокнула губы кружевным платочком, встала, прямая как сосенка, гордая и красивая, словно горный олененок.

— Барон, — произнесла она нейтральным голосом, — спасибо за приём, но нам пора. Проводите меня к моему автомобилю.

Это не звучало как просьба или приказ, умело модулирует голос, чтобы в нём не оставалось ни капли человечности, а только голая информация.

Я поднялся, отодвинул ей стул, а когда она вышла, с грохотом задвинул его взад. Княжна одарила меня надменным взглядом, одновременно высчитывая расстояние до мало того, что врага, но ещё и самца, что куда хуже, враг бывает предельно галантен, повернулась и направилась к двери, чуть придерживая обеими руками по бокам длинное платье.

Я перехватил ироническую улыбку Сюзанны, нахмурился, опередил княжну Долгорукову и, открывая перед нею дверь, сказал шепотом:

— В ваших интересах добиваться отмены свадьбы ещё больше, чем в моих!

Она ответила так же тихо, не глядя на меня и даже не поворачивая головы

— Почему?

— После свадьбы, — пояснил я, любезно выпуская её в коридор, — я вас сразу же посажу на цепь и отлуплю!.. По законам российском империи муж волен наказывать жену за любые её провинности, а я, уж поверьте, их у вас отыщу!

Она окрысилась:

— Мой Род этого не позволит!

— Чаво? — изумился я. — Разве Долгоруковы не бьют жен?.. Кстати, вы будете не Долгорукова, а Вадбольская. Из списков вашего рода вас вычеркнут, как это и принято в цивилизованном обществе, баба с воза — кобыле легше. Даже жаль тратить такую великолепную фамилию на вас… Впрочем, это ненадолго. Злые жены долго не живут. Либо тонут по неосторожности, либо с высоких лестниц падают, разини, и сворачивают шеи.

Её щёки побледнели, в глазах метнулся испуг.

— Вы не посмеете!

— После двадцати попыток меня убить? Не напомните мне с чего начались эти неприятные неприятности?

Она смолчала, я даже ощутил укол совести, не фиг спрашивать очевидное, и сама наверняка сто раз прокляла вечер, когда в непонятном раздражении наехала на меня, безродного и беззащитного в этом хищном мире.

Дальше молча прошли коридор, спустились в холл, слуги с важностью распахнули перед нами входные двери. В лицо пахнул чистый весенний воздух, наполненный влагой и свежестью, во дворе мои гвардейцы с винтовками в руках, у ворот целый десяток. Княжну враждебного рода встретили пристальными взглядами, но никто не сказал ни слова.

Водитель распахнул дверцу, Ольга молча села на заднее сиденье и замерла, глядя перед собой тупо и надменно. За моей спиной послышались шаги, подошла, придерживая обеими руками по бокам длинное многоярусное платье, графиня Румянцева и опустилась рядом, чопорная и полная достоинства, ведь на службе самого могущественного рода.

Я, держась рукой за открытую дверцу, наклонился к Ольге и сказал раздельно тем ласковым голосом, что круче угроз:

— Ваша светлость, я надеюсь, вы очень-очень заинтересованы, чтобы наша свадьба не состоялась. Приложите все усилия!

Я отступил от автомобиля, сделал знак охраннику на воротах, можно выпускать, ничего не сперли, я проверил.

Сюзанна сказала с весёлым упреком:

— Обижаешь бедную девочку!..

— Бедную? — спросил я. — Она в тыщу раз богаче меня. Если не в миллион.

Она смотрела с милой улыбкой, но в то же время с некоторым укором.

— Ты знаешь, о чем я. Она сейчас растеряна и перепугана, только не показывает виду, не желает выглядеть слабой, чтобы не позорить весь её воинственный и надменный род.

Я вздохнул.

— Да что вы всё о роде? А сами без рода что-то значите?.. Говорить о себе, как веточке на могучем древе Рода, даже как о листике… это же как не уважать себя!.. Род — это волчья стая, что бросается на защиту своего собрата по принципу «Наших бьют!», и пофигу, что тот наш — сволочь и подонок, но зато наш, а противники, хоть умные и справедливые, но враги, раз посмели обидеть нашего, любого нашего.

Она посмотрела несколько растерянно и обиженно.

— Вадбольский…Ты все переворачиваешь с ног на голову!.. Во что превратится любой род, если его упразднить?

— В общество свободных людей! — ответил я гордо и пафосно.

Она прищурилась.

— А не превратится это общество свободных, как ты говоришь, людей, из волчих стай в большое овечье стадо?

Я открыл и закрыл рот, Сюзанна смотрит с печальной улыбкой, такая умная и взрослая, хотя мы одногодки. Правда, женщины взрослеют быстрее, но, как мне кажется, взрослеют в определенных областях, которые нам мало интересны в силу доминантности.

Глава 6

Горчаков выскочил из автомобиля сияющий, крикнул с ходу:

— Знаешь, мне к тебе начинает нравиться ездить! Дорога удивительная — ни единой ямки, ни единой кочки! Да и сам ты удивительный. Настоящий медведь в своей берлоге, да ещё и с турецким кофе!

Я развёл руками, пропуская его в дом.

— Просто ты не видишь моих ямок и кочек. Они все внутри.

Он хлопнул меня по плечу, полный юношеского задора, и мы вошли в холл.

— Пойдём, выпьем кофию, расскажу новость!

Увидев мой озабоченный вид, поинтересовался:

— Опять Долгоруковы? Не надоело? Как медведи на пасеку, лезут и лезут.

— Наверное, — сказал я, — я и есть тот самый медведь. У них после зимней спячки в голове мутится от голода, на человеков даже нападают!

— А ты на кого напал? — ухмыльнулся Саша.

— Да так, — ответил я, разминая плечи. — Я после зимы какой-то заторможенный. Не успеваю имя спросить, а он уже почему-то не живой!..

Он хмыкнул, но смех его быстро стих.

— Да, медленный ты… Страшно медленный. И опасный.

Он рухнул в кресло, словно разом потяжелел. В этот момент в дверь постучали, и в кабинет заглянула румяная Любаша с подносом.

— Кофий принесла, ваше благородие.

Она расставила на столе изящные фарфоровые чашки. Я сделал глоток и поморщился.

— Любаша, в следующий раз неси кофий прямо в джезве.

Она дёрнулась, испуганно вскинула брови.

— В чём-чём?

— В турке, — пояснил я. — С турками мы знакомы больше, чем с Кавказом. Люблю горячий. И чашку мне побольше, в этот наперсток разве что для барышень.

— Барышни кофий не пьют, цвет лица портится, — возразила она.

— Ну и хрен с ними, нам больше останется. И сладости приноси сразу. Можешь восточные, можешь нашенские. Поняла? Как только я пришёл, так и неси.

Любаша, кивнув, убежала. Саша смотрел на меня с лёгким недоумением.

— Какой-то ты весь непорочный, Саша, — сказал я, переходя на «ты». — Признайся, в карты играешь? Стихи пишешь? Или хотя бы сдобные булочки лопаешь тайком под одеялом?

Он оскорблёно вскинул подбородок.

— Барон, вы меня обижаете!

— Ты прям Сюзанна, — усмехнулся я.

Но его лицо снова стало серьёзным. Я поспешил сменить тему.

— Саша, ну не хочу я жить привычной жизнью аристократа, понимаешь? Все эти обязательные посещения салонов, сплетни, интриги, попытки подставить друг друга, чтобы пролезть чуть выше… Я хочу сидеть в норке, никуда не высовываясь, и заниматься милым мне делом.

— Каким? — насторожился Саша.

— Совершенствовать мир, — ответил я кротко.

Он дёрнулся, заулыбался было, решив, что это шутка, но, всмотревшись в моё лицо, понял, что нет. Улыбка сползла с его лица.

— Юра, — сказал он очень серьёзно. — Ты нарываешься на что-то более опасное. Уже тем, что начал выпускать винтовки на своей фабрике, привлёк внимание оружейных князей, которые занимаются этим с древних времён. Пока ты мошка, но уже о тебе знают. Могут и прихлопнуть.

— Пусть сунутся! — буркнул я.

Он грустно улыбнулся.

— Ты сам сказал, что с развитием цивилизации всё больше способов прихлопнуть человека. Раньше можно было только дубиной по голове, а сейчас можно перехватить рынок, урезать финансирование, пустить слух, что у тебя винтовки взрываются, что ты английский шпиён, что батюшке-царю отвел глаза и пробрался к нему поближе, чтобы обесчестить его внучку Александру…

— Тьфу-тьфу! — перебил я. — Только не Александру! Кто-то там есть получше?

— Лучше Александры нет никого, — сообщил он категорически. — Потому что она внучка самого Императора, Самодержца Российского!

Я посмотрел на него исподлобья. Он что, всерьёз? Но решил уйти с этой сколькой темы.

— Кстати, ты же мне хотел новость рассказать?

— Во-первых, светлейший князь и канцлер Российской империи решил удостоить тебя аудиенцией…

Я остановился и с недоумением посмотрел на друга.

— Ты чего? Я не просил ни о какой аудиенции!

— Это я просил, — ответил он уже серьёзно. — Тебе обязательно надо доложить в верхах о своих изобретениях. И попросить помощи или просто — большего участия государства в твоей работе. Иначе всё упрётся в тупик.

— Думаешь, это точно нужно? В своё время Николай I запретил крепостным в гимназии ходить, потом запрет сняли. Иностранцам въезд запрещал, потом разрешил. Жителям выезд, потом, глядишь, и разрешат. Всё это указы, их можно отменить. А вот то, что промышленность России сейчас в худшем положении, чем когда-либо, это катастрофа. Её указом не исправишь. В Европе революция уже заканчивается, а мы только начинаем. Всё, что можем — сырьё продавать. А всё остальное покупаем за рубежом.

Горчаков посмотрел на меня с великим неодобрением.

— Ты с Луны свалился? Решил, что, если сделал что-то полезное для государства, оно тут же прибежит и расцелует? И пряник даст? Большинство так и умирают незамеченными. А у трона подхалимы да лизоблюды. Им твои новшества ну никак не нужны. Их нужно заставить увидеть пользу!

Лицо его потемнело. Я вздохнул.

Горчаков бросил взгляд на стены, где в массивных рамах висели уже другие портреты — я прикидывал, какие можно будет продать Тариэле и её подругам.

— Шикарно живёшь, — вздохнул он. — Главное, свободно.

— Я простой барон, — напомнил я. — От меня ничего не зависит. А ты сын верховного канцлера. На тебя все смотрят, оценивают, на тебя равняются.

Он вздохнул.

— В том-то и дело, — сказал он несчастным голосом. — Я понимаю, что равняться пока не на что. Разве что на мои идеальные костюмы, но это заслуга портных.

В этот момент дверь распахнулась, и Любаша внесла ещё один поднос с двумя большими чашками дымящегося кофе и тарелкой с горкой мелких, румяных пирожков.

— Хорошо у тебя, — сказал Горчаков с завистью. — И лопать можешь где угодно, и не по расписанию, как у нас…

Я довольно хмыкнул.

— В положении простого застоличного барона есть и преимущества! Ну так что, готовить мне речь для канцлера?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ты уже готов ехать на аудиенцию к моему отцу?

Я покосился на большие напольные часы.

— Что, вот так сегодня?

— Завтра в двенадцать дня, — сообщил он. — Знаю тебя, так что заеду за тобой, проверю.

— Тогда подъезжай к дому на Невском, — попросил я. — Мне там надо быть…

— По семейным делам? — уточнил он. — Тётушка наседает?

Я лишь многозначительно поднял бровь, давая понять, что тема неприятна.

Горчаков понял без слов и лишь покачал головой, с наслаждением быстро хватая пирожки и забрасывая в рот, они по размеру не крупнее пельменей, и запивая их кофием. Только у меня и может так сладострастно нарушать строгие правила этикета и вообще правила, что регламентируют каждый шаг. Здесь, в этой комнате, он мог позволить себе быть просто Сашей, а не сыном светлейшего князя. И это было его маленьким, тайным бунтом.

— И, думаю, надо бы и Сюзанну пригласить на эту аудиенцию. — сказал он, насытившись.

Я удивился:

— А её зачем?

Он посмотрел на меня с лёгким недоумением, потом улыбнулся.

— Ты лучше расскажешь о сути, но именно она точнее ответит на все вопросы о финансировании, окупаемости и логистике. Без неё твои дирижабли так и останутся в глазах отца красивой игрушкой.

Я сдвинул плечами, осознавая правоту его слов.

— Ладно-ладно, тебе виднее. Она в доме, сейчас позову.

Стелс–режим жрёт слишком много энергии. А после последнего апгрейда, когда все дроны пришлось увеличить почти вдвое, «тёмных кристаллов» требуется тоже вдвое больше. Единственный вариант — замаскировать их как-то иначе, чтобы можно было обходиться без стелса. Вообще-то в Петербурге никто на небо не смотрит, оно даже летом затянуто неопрятными тучами, но на всякий случай я покрыл дроны снизу специальной краской, чтобы терялись на фоне облаков. Вдруг кто задерет голову? Верх трогать не стал — пока ещё никто не смотрит вниз из окон самолётов.

Но с тёмными кристаллами скоро придётся что-то решать. На первом уровне Щели я уже почти всё выбрал из легкодоступного, а на уровень ниже… там был уже не уголь, а нечто, для чего у меня просто не было названия. К счастью, человек двадцать первого века — это не человек девятнадцатого, для которого плоская Земля покоится на спинах трёх слонов. И если уж на то пошло, никому даже в голову не приходит спросить: если черепаха, на которой всё стоит, может на ходу ловить и жрать рыбу, то кто кормит слонов?

Если я хочу найти новые залежи, нужно искать другую, нетронутую Щель. Благо, при всей безобразности системы картографии России, удалось отыскать старые карты с их обозначением. Я в очередной раз подивился косному мышлению — люди обходили эти места стороной, как болота: «опасности нет, если не лезть, но утонешь, если полезешь». Вот и перестали лезть. Разве что спьяну, но такие обычно не возвращались.

Те Щели, где мы с суфражистками охотились на динозавров, я решил пока оставить. А вот новые могли скрывать и залежи угля побогаче, а в них — и новые запасы кристаллов.

— Мата, — отдал я мысленный приказ, — просканируй окрестности. Найди новую Щель. Желательно, с репутацией самой опасной и нетронутой. — Там уже были, — почти тут же отозвался её голос в сознании.

— Не наши. Совсем новые. Самые гиблые места.

— Щас всё сделаю!.. Мы ведь тоже опасные? — в её «голосе» был намёк на гордость.

— Любой человек опасен, — подтвердил я. — А уж то, что он вытворяет… так вообще.

— Когда выдвигаемся?

— Завтра у меня собеседование у канцлера, — ответил я с сожалением. — Но как только закончу — сразу в путь.

Глава 7

Рассвет ещё чуть забрезжил, а Горчаков уже приехал. Я не думал, что он, как потомственный аристократ, способен вставать так рано. Видимо, очень уж хотел представить меня своему отцу, светлейшему князю, канцлеру Российской империи. И заодно лишний раз напомнить о величии своего рода, что издревле верой и правдой служит России.

Я вышел на крыльцо, поправляя манжеты. Горчаков, свежий и энергичный, уже ждал у автомобиля.

— Ну что, барон, готов к аудиенции, что определит будущее твоих дирижаблей? — бросил он с улыбкой.

— Как никогда, — буркнул я. — Только вот не понимаю, зачем мне вообще это надо. Ваш батюшка, насколько я помню, сейчас больше о Крыме печётся, чем о моих прожектах.

Горчаков помрачнел.

— Именно поэтому и надо! Он должен видеть, что будущее не только в пушках, но и в умах. Мы можем ехать? Нехорошо заставлять канцлера ждать.

Я только собрался напомнить, что нам еще надо заехать к Дроссельмейерам, но Горчаков уже распахнул дверцу автомобиля, и оттуда, к моему величайшему изумлению, вышла Сюзанна. Она была в строгом, но элегантном деловом костюме, с портфелем в руках и выражением полной готовности на лице.

— Не ждал? — улыбнулась она. — Саша заехал за мной первым делом. И по дороге к тебе мы с ним весь план презентации обсудили.

Я лишь развёл руками, смирившись с неизбежным. Эта «аудиенция» обещала быть куда более интересной, чем я предполагал.

На дороге начали попадаться фонарные столбы, первые разбиты неизвестными вандалами, остальные в исправности, а когда пошла мощёная камнем дорога, сразу же появились крупные дома из каменных глыб. Чем ближе к центру, тем дома крупнее и выше, хотя, конечно, выше пятого никто не строит, захэкаешься из колодца воду носить.

Народ на улицах спешит по делам, огибая лужи, служащие торопливо проскальзывают под стенами, прижимая к груди портфели, казенные сапоги промокли, уличные торговцы шагают прямо по лужам, тулупы нараспашку, жарко, видите ли, мальчишки уже пускают по ручейкам кораблики из коры, кричат взрослым, что если не дадут копеечку, то кораблик утонет. Вон идут изящная барышня с гувернанткой, барышня как раз чуть подобрала платье и перепрыгнула ручеёк, а гувернантка цапнула её за руку с протестующим воплем, я даже услышал: «Mademoiselle, это неприлично!»

— Отец говорит, — продолжал рассказывать Горчаков, — большой проблемой становится подобрать работника, чтобы работал, а не рассказывал, сколько в его Роде было великих деятелей…

Я сказал с тоской:

— Да разве это проблема? Вон проблема…

Я указал на тротуар, где среди прохожих чуть выделяется молодой парень, одет неброско, идёт с задумчивым видом, даже лужу не заметил, как прошёл по самой середине.

Горчаков проследил за моим взглядом.

— Ты о том парне?

— Да, — ответил я, — Диме Менделееве. Он семнадцатый в семье. Восемь его братьев и сестёр умерли во младенчестве, восемь дожили до совершеннолетия, и только двое до периода гнездования и кладки яиц.

Он кивнул, перевёл взгляд на меня, в глазах полное непонимание и ожидание.

— Эх, — сказал я с досадой. — Смотрю на тебя и думаю, зукариот ли ты вообще?.. В семье Менделеевых семнадцать детей!.. Было семнадцать. А они не бедные вечно голодные крестьяне! Отец директор гимназии, мать из богатой купеческой семьи, у неё стекольные заводы… не понял? Эх… Если уж богатые и зажиточные не могут уберечь детей от ранней смерти, то что о крестьянах? Из десяти рождённых, дай Бог, если выживают двое!

Он вздохнул, в глазах всё ещё непонимание.

— Юра, что тебе тревожит? Да, это печально, но везде так! И в просвещённой Европе…

Я поморщился, словно куснул лимона.

— Да при чём тут Европа? Люди не должны помирать в таком количестве!.. Вообще должны только от старости!

Вообще-то и от старости не должны, но об этом умалчиваю, и так смотрит, как дитя на скелет, действительно, прокариот какой-то.

Наконец он вздохнул и развел руками.

— Юра! Я вообще тебя не понимаю.

Я сказал раздельно:

— Чтобы Россия играла нужную ей роль, необходимо нарастить массу населения. Не меньше трехсот миллионов, это минимальная цифра, но лучше ближе к миллиарду. И тогда можно проводить колоссальные проекты…

Сюзанна посмотрела на меня пугливо и отодвинулась, а Горчаков нервно хохотнул, посмотрел дикими глазами.

— Юра! Ты чего?.. Ну и фантазии у тебя!.. Ладно, болезни — вот так взмахом руки победишь… а чем кормить даже пару сот миллионов? От голода, ранних заморозков и неурожаев мрёт населения больше, чем от родовой горячки!

Я ответил сдержанно:

— Знаешь, ответ ищут во всех странах. А у нас? Кто-то ищет, как повысить урожайность пшеницы, как сделать её зимнестойкой, как не дать ей полегать от засухи?

Он сдвинул плечами.

— Юра, откуда я знаю? Может, кто-то ищет.

— Кто-то, — ответил я с тоской. — Где-то и как-то… А над этим вопросом Государь Император должен ломать голову!.. И весь его совет министров. Или как он называется?

Он вздохнул, посмотрел на меня несколько странно.

— Мне кажется, нет в России дворянина… да что там дворянина, даже просто грамотного, который бы не знал о Государственном совете Российской империи!

— Прости, — сказал я с искренним раскаянием. — А то со всех сторон слышу о самодержавии…

Он нахмурился.

— А это при чём? Самодержавие есть самодержавие. Власть у Государя Императора. Государственный Совет является высшим законосовещательным учреждением при императоре Всероссийском… При императоре!

— А-а-а, — протянул я, — хорошо, что я спросил. Законосовещательное учреждение!.. Слово-то какое, и не выговоришь натощак. Там заседают, прости за вопрос, только вельможи из близкого круга императора?

Он с осуждением покачал головой.

— Юра, там очень умные люди. И подают государю императору дельные советы.

— А проигранная война за Крым?

Он воскликнул:

— Где проигранная? Она ещё фактически не началась!

— Англо–французская эскадра, — сказал я, — везёт десант. И высадит его в Крыму.

— Мы их тут же сбросим в море!

— Сбросят в Петропавловске, — сказал я. — А в Крыму победят Англия и Франция. Там главная цель, и там главный удар. Ты отца расспроси, он наверняка понимает… или начинает понимать, если сравнит их оружие и наше. Саша, они будут расстреливать наших матросов с недосягаемого для нас расстояния! Нет, они сперва выбьют всех генералов и адмиралов, старших и младших офицеров, а уже потом начнут безнаказанно… ну, почти, расстреливать солдат и матросов.

Он стиснул челюсти, потемнел. Мне кажется, уже говорил с отцом, но тот либо не ответил, либо даёт уклончивые ответы. Канцлер, как глава всей исполнительной власти империи, не может быть полным дураком. Другое дело, его власть ограничена самодержцем.

— Слушай, — проговорил он с усилием, — а эта твоя идея насчёт… заботы о простом крестьянстве… это не потому, что боишься?

— Чего?

— Что тебя будут знать только как умелого оружейника? Я же вижу, ты осуждаешь войны, а где ещё мужчинам добыть славу, ордена и милость государя?

Я стиснул челюсти, помолчал, буркнул:

— Менделеевы не бедные. Да и наша аристократия… Есть хоть одна семья, где не умирали дети ещё во младенчестве?.. Вон у князя Барятинского было двенадцать детей, до восемнадцати дожили только двое. Да и то потому, что было четыре жены. Три жены умерли от родовой горячки.

Он скривил губы.

— А ты знаешь способ, чтоб не умирали?

— Знаю, — ответил я.

Он посмотрел на меня дикими глазами, я не улыбаюсь, так что либо псих, либо блаженный.

— Сам придумал?

— Нет, доктор Игнац Земмельвейс.

Мы шли по длинному, пустынному коридору к кабинету светлейшего князя. Саша нервно поправлял манжеты. Сюзанна шла, между нами, необычно тихая и собранная, сжимая в руках портфель с бумагами.

— Канцлер примет нас перед обедом, — сказал он чуточку встревожено, — недобрый знак.

— Веришь в приметы?

— Нет, просто отец на голодный желудок бывает раздражен и придирчив.

Мы переступили через порог, хозяин кабинета за столом что-то торопливо дописывает на крупном листе гербовой бумаги, мы с Сашей замерли в молчании, я окинул взглядом кабинет всесильного канцлера Российской империи.

Тёмные дубовые панели с неглубокими трещинками, другой бы канцлер давно заменил, но Горчаков бережёт государственные деньги. На противоположной от стола стене портрет нынешнего Самодержца, взгляд строгий, дескать, работай, работай, я же не отлыниваю?

Справа и слева от портрета две тумбочки, на обеих по глобусу. Видны отметки чернильного пера, дескать, здесь мы воевали, на втором такие же, но, как понимаю, здесь воевать предстоит, от судьбы не уйдешь, у нас особенная стать.

Письменный стол массивный, с зелёным сукном, испещрённым чернильными пятнами, одно в форме недавно снова покоренной Польши. Кроме кресла самого канцлера в кабинете ещё два, плюс диван для посетителей попроще, жесткий и неудобный, но это и понятно, чтобы не засиживались.

На столе горы документов, одни с красными печатями «Секретно», другие — с жёлтыми «Срочно». Чернильница серебряная, с двуглавым орлом, но подтёки на подставке выдают ночные бдения, большой узкий стакан для перьев.

На полу персидский ковер с вытканными львами, но один лев стёрся: именно там канцлер бесцельно шагает, обдумывая «как бы сохранить Европу и не потерять лицо», ведь Россия — жандарм Европы, а это большая честь.

В кабинете чувствуется аромат свечей, старой бумаги и даже коньяка в нижнем ящике, явно для особо трудных переговоров.

Это не просто кабинет, напомнил я себе, это поле битвы, где сражается перо против шпаги, дипломатия против интриг. Здесь принимались решения, которые меняли границы, так что гордись, Вадбольский!

Канцлер наконец дописал, отодвинул лист, даже не посыпав его мелко просеянным песком, и так высохнет, вскинул голову.

Горчаков–старший, светлейший князь и верховный канцлер Российской империи, мне показался похожим на большую печальную рыбу, что-то вроде сома с обвисшими брылями, такое же водянистое лицо, не совсем здоровое, но кто здесь здоров в его возрасте. В отличие от всех встреченных в министерстве, как в холле, так и в коридорах, канцлер чисто выбрит, ни намека на усы или простонародную бороду, изящен во всем облике, от одежды до жестов и движений, взгляд из полуприкрытых век острый и оценивающий.

Саша выступил вперед и сказал почтительнейшим голосом:

— Ваша светлость, позвольте представить барона Вадбольского, которым вы интересовались.

Ну, понятно, обращаясь к отцу со всем сверхпочтением, имеет в виду меня, дескать, учись этикету, Вадбольский!

Сесть Горчаков-старший нам не предложил, то ли чином не доросли, то ли жирный намек на то, чтобы быстро изложили суть, ради чего добивались встречи с ним, хотя, упаси Господи, я вовсе не добивался, и выметывались из кабинета.

Я набрал в грудь воздуха и начал рассказывать, что для благополучия России нужно резко увеличить количество крупно-рогатого, урожайность земель, а также объявить борьбу с родовой горячкой, из-за которой треть рожениц в родильных домах помирает. А сделать это легко, Игнац Земмельвейс, руководивший Центральной Венской больницей, уже начал борьбу, даже получил прозвище «спаситель матерей»…

Горчаков нервно дёрнул щекой.

Я продолжил почтительно:

— Он снизил смертность в своей больнице до половины процента, в то время как в других больницах умирают шестьдесят процентов рожениц и их детей. Всего лишь заставляет своих сотрудников перед операцией или осмотром мыть руки!

Горчаков недовольно крякнул.

— Ну что за…

— Теперь требование мыть руки в Пруссии принято, — закончил я, — а именем Земмельвейса называют больницы, премии, награды, собираются ставить статуи. А у нас о нём даже не слыхали, общество гораздо больше интересует что изменилось в парижской моде, а наше правительство ему потакает…

— Но-но, — возразил Горчаков строго. — Государь император идёт навстречу желаниям народа.

Я сказал всё тем же робко–просительным тоном:

— Не все желания нужно выполнять, особенно желания народа. Если принять меры против родильной горячки и заставить врачей мыть руки перед операцией, спасем миллионы молодых матерей!..

Горчаков с неудовольствием покачал головой.

— Барон, что-то вы скачете, как блоха, от проекта к проекту. Понимаю, в России работы непочатый край, а у вас у самого горячка: хочется сделать всё и сразу. Но нужно выбрать приоритеты. Что предлагаете в первую очередь?

— Массовое переселение крестьян в Ставропольскую губернию, — сказал я, не задумываясь. — Там самые плодородные земли, но местные племена лишь пасут скот, а вот под рукой завоевавшего эти земли императора, да будет его жизнь вечной, можно превратить эту область в житницу России и навсегда покончить с голодом, недородом, засухой и зимними морозами!

Горчаков посмотрел на меня несколько странно.

— Плодородные земли?

Я позволил себе лёгкую ухмылку.

— Читаю журнал «Записки географического общества», там как раз это и сказано. Но что такое географы! У них ни знатного Рода за спиной, ни родни в правительстве…

— Довольно, — обрубил Горчаков. — Меня в данный момент интересует производство новейших ружей в России. Что для этого требуется, если в широких масштабах, точно знать себестоимость винтовки, патронов, пороха, дерева, металла…

Я ответил с вежливым поклоном.

— Мой финансовый директор, графиня Сюзанна Дроссельмейер, владеет всей информацией лучше меня, ваше высокопревосходительство. Она в точности ответит на любой ваш вопрос. Да-да, на любой.

Он впервые взглянул с некоторой искрой интереса в быстро потухших глазах, сказал прохладным голосом:

— Тогда подождите в приёмной, я поговорю с вашим финансовым директором…

Глава 8

Я только успел поклониться, как распахнулась дверь, вошёл император, громадный, едва не задевший головой притолоку, Горчаков почтительно поднялся из-за стола, приветствуя Самодержца, что выше всех писаных и неписанных законов, я поспешно вытянулся во фрунт.

— Сидите, Александр Михайлович, сидите, — сказал он добродушно. — А что здесь делает удивительный кадет Вадбольский?.. Чем на этот раз загружаете моего канцлера?.. Вольно, кадет. Можете сесть.

Я послушно сел, но виновато смолчал, зато Горчаков ответил сразу:

— Ваше величество, я сплоховал тогда, когда Саша твердил насчёт его необыкновенных винтовок, так хоть теперь слушаю со всем вниманием, хотя мало что понимаю.

Император вперил в меня острый взгляд.

— Ну-ка, с чем пришли к моему канцлеру?

Я развел руками, не зная, как начать объяснять с нуля человеку, который не в теме, но канцлер, уловил моё затруднение, сказал:

— Ваше величество, он говорит о неком пироглицерине, которым можно взрывать горы, прокладывать туннели, строить подземные хранилища. А ещё из этого вещества легко выделывать бездымный порох в большом количестве, а также спасать жизни в медицине!

Прикрывает меня, пронеслось в мозгу ошалелое. Насчёт пироглицерина я говорил с его сыном, но императору слышать о переселении крестьян не интересно, теперь у него все мысли заняты войной, вот Горчаков-старший умело спасает меня, да и себя заодно, канцлер должен заниматься проблемами всей России, сейчас вот военными действиями, а не прожектами.

Император сел в придвинутое ему кресло, с интересом всмотрелся в моё лицо.

— Что скажешь, кадет?

Я разве руками.

— Ваше величество, сейчас время промышленной революции. Изобретения и открытия уже сыплются со всех сторон. Вам некогда читать журналы по науке, вы решаете судьбы мира, вам даже дали почетный титул «Жандарма Европы», а я вот читаю, и вижу, как дальше пойдут эти открытия. Можно жить да поживать, но тогда европейские страны совсем нас обойдут и копытами затопчут…

Он рыкнул:

— Ни слова больше! Мы уже глотнули позора, это они сейчас пусть наслаждаются преимуществом, а мы должны жилы рвать… Что можно делать из этого пиро… как его… глицерина? Бомбы им можно наполнять? А снаряды?

Быстро схватывает, мелькнула мысль. Ну понятно, всё время думает, как отыграться за позорный десант в Крыму и быстрый марш войск противника в сторону Севастополя.

— Всё можно, — ответил я. — Но пироглицерин… хотя проще называть его нитроглицерином, очень трепетная вещь, нужно делать его очень строго по инструкции. Чуть нарушишь — взрыв. А с нашей российской безалаберностью….

Горчаков вставил:

— Думаю, именно поэтому хочет спихнуть эту работу на государство.

Император обратил взыскующий взгляд на меня, я помотал головой.

— Нет, там другое. Нужны огромные помещения, которых у меня нет, целая цепь специальных инжекторов, потом полученную смесь долго разделять в сепараторах, лучше системы Биацци, но если их нет, то могу набросать схему… Просто нитроглицерин спасет сотни тысяч человек в больницах. Он сразу же убирает боль в сердце, кровяное давление упадет до нормы, уйдет отек лёгких… Ваше величество, я проконсультировался с медиками! Дайте им нитроглицерин, они вас расцелуют… ниже спины.

Он смотрел на меня испытующе.

— Ну, курсант… Хотя меня больше интересует взрывчатка. Ладно, Александр Михайлович, изыщите нужные средства для производства этого пирогли… пиро…

— Нитроглицерина, — сказал я. — И просторное помещение. Работников нужно толковых и непьющих, иначе в первый же день всё взорвут.

Дверь распахнулась, через порог порывисто шагнула принцесса Александра со словами:

— Ах, деда, а я тебе везде ищу…

Тут только заметила меня, подобралась, привычно для российской принцессы облила меня презрением в объеме большого ведра, в котором выносят помои, кивнула канцлеру, а я сделал вид, что не вижу её, отвернулся к стене и сосредоточенно начал чертить, как расположить инжекторы, а дальше ещё и поставить цепь сепараторов.

Она сперва вскинула брови, ожидая, когда увижу её, вскочу с усердием и буду отбивать поклоны, но я не отрывал взгляд от листа бумаги, и тогда она подошла и встала у стола, касаясь бедром края столешницы.

Свет не заслоняет, благо люстра прямо над головой, я продолжал вычерчивать, наконец канцлер, что тоже дожидается моей реакции, решился заговорить:

— Ваше императорское высочество пришли проведать своего дедушку?

— Да, — ответила она громко, не отрывая от меня взгляда, — да, пришла проведать!

Я продолжал чертить, такой красивый и задумчивый. Когда человек творит, он близок к Богу, что тоже Творец, так что могу и не заметить какую-то шмакодявку, что считает себя центром мира. Может, для кого-то и центр, но точно не для творца.

— Вот, — сказал я, не отрывая взгляда от наброска чертежа, — примерно в таком аспекте. Осталось только выдержать остальное: температуру, интервалы по времени, длительность инжектирования…

Император заулыбался, поглядывает то на неё, то на меня Я упорно её не замечаю, а она уже красная от ярости, как это я не вскакиваю при виде внучки самого императора и не стучу лбом о паркет. Даже самодержец император заинтересованно смотрит в мою сторону, но я уже закусил удила, я человек творческий, вообще ничего и никого лишнего не вижу.

— Юрий, — сказал Горчаков ласково, — а вот здесь эти чаны совсем одинаковые…

— Это не ошибка, — сказал я со вздохом, — сепарацию в одном не сделать, нужен целый ряд. Зато чистота позволит делать чудеса… ну, в научном смысле. Как спасти человека от грудной жабы, так и взорвать гору.

Император произнёс громко:

— Александра! Ты явилась поблагодарить курсанта Вадбольского за его подвиг? Он спас жизнь моему сыну и тебе, в одиночку остановив террористов!

Я поднял голову, сделал вид, что только сейчас её увидел, рассеяно поклонился и застыл в таком виде, она вообще позеленела и почти покрылась вздутыми пупырышками.

— Ваше высочество…

И голос я сделал как можно пренебрежительнее, пусть бесится, не она решает вопросы строительства и финансирования, и тут же протянул листок с моими каракулями Горчакову.

— Вот примерно так…

Он взял, посмотрел, тут же перевёл взгляд на императорскую внучку. Она топнула ногой, уже злая, вот-вот взорвётся, как начинённая нитроглицерином граната, но я одёрнул полы кафтана и, повернувшись, к императору, церемонно поклонился.

— Ваше величество, я всё сделал. С вашего позволения я отбуду, у меня вот-вот занятия.

Император, похоже, сдерживает ухмылку, кивнул, не поднимаясь из кресла.

— Беги, курсант, не опаздывай!

Я поклонился и Горчакову, быстро прошагал до двери, всё время ожидая услышать за спиной истерический визг, но успел открыть дверь и выскользнуть в коридор без помехи.

Мне кажется, император сдерживал злую усмешку, а Горчаков-старший выглядел очень озадаченным, но это их проблемы, а я выскочил вроде бы целым и не помятым, хотя в коридорах власти чувствую опасностей больше, чем в Щелях Дьявола.

В коридоре ко мне подскочили взволнованные Горчаков и Сюзанна.

— Ну что? Мы видели как туда зашёл Его императорское величество, а потом и принцесса Александра…

— Уйдут, — ответил я, — пойдет Сюзанна. Канцлер желает поговорить, как он сказал, с девочкой. Саша, это Сюзанна у нас девочка, а не ты! Сиди, не дергайся. А я подожду вас на улице.

И торопливо отбыл, меня сопровождал тот же молчаливый, но очень предупредительный обер-шенк.

Императору я твердил, что нитроглицерин очень важен в медицине, но куда больше может применяться и в военном деле, только слишком взрывоопасен, хотя мне его производство нужно для другой цели. На основе нитроглицерина делается динамит, без нитроглицерина никак, а с ним динамит можно производить в больших количествах, не взрывоопасен, так что можно в его производстве задействовать и совсем неграмотных крестьян.

В конце коридора беседовали двое чинов, один оглянулся, я с нехорошим чувством узнал Ренненкампфа, главу безопасности великого князя, цесаревича Александра.

Он тоже меня узнал, кивком отпустил собеседника, а когда мы с обер-шенком приблизились, он сказал ему в приказном тоне:

— Дальше барон найдёт дорогу сам. Задержитесь, Вадбольский!

Обер-шенк коротко кивнул, развернулся через левое плечо и пошёл обратно быстрым и совсем не строевым шагом.

Как догадываюсь, Реннекампф явно получил взбучку за тот наглый наезд, когда попытался согнуть, а то и сломить меня, подчиняя своим интересам. Потому до этого времени лишь смотрел в мою сторону злобно, но как бы не обращал внимание на такую мелочь, кто он, а кто я. Однако я постепенно наращиваю авторитет, обо мне говорят, а тут ещё помолвка с княжной самих Долгоруковых, так что этот умелый в придворной кухне гад постарается как-то наладить некие контакты, потому я заранее ощетинивался.

Когда обер-шенк скрылся за поворотом коридора, Ренненкампф холодно улыбнулся мне и сказал почти благожелательно:

— Барон… Кстати, барон, мне показалось или вы в самом деле всячески избегаете общения с великой княжной Александрой?

Я дёрнулся, вот он откуда заходит, ответил со всем смирением барона:

— Вы со мной разговариваете свысока, я это принимаю, вы знаете и умеете, наверное, больше меня. Во всяком случае, должность обязывает вас быть умным, да? Но когда со мной так же ведет себя эта… барышня, с какой стати я должен терпеть? Она же полная… уж простите, но мы одни, можно без лишних политесов.

Он ухмыльнулся несколько злорадно.

— Так скажите ей.

Я даже дёрнулся, словно мне шарахнули палкой по спине.

— Зачем это мне?.. Пусть другие говорят, если им нужно. Или не говорят. Мне от неё ничего не надо. И здорово, чтобы и ей от меня ничего не нужно было.

Он улыбнулся.

— Не льстите себе. Она великая княжна, внучка императора, а вы кто? Нищий, уж простите за откровенность, барон. Она вас практически не замечает.

На «нищий» я даже бровью не повёл, ответил смиренно:

— Вот и превосходно. Идеально, чтобы не практически, а вообще не замечала. Я могу идти?

Он широко улыбнулся.

— Я вообще не вправе вас останавливать и, Боже упаси, задерживать! Вы сами остановились и поговорили со мной по своей воле.

— А-а-а, — сказал я. — Ну тогда на эту неделю наш разговорный лимит исчерпан. Или на месяц.

Поклонившись, удалился бодрой и устремлённой походкой, я человек дела, а не флирта, политесов и подковёрных интриг, хотя в голове стучит мысль: зачем это он? Если хочет наладить какое-то взаимодействие, то не на ту козу сел. Начал за здравие, а кончил откровенным оскорблением, дескать, нищему барону неча тут пороги оббивать. Или какая-то хитрая игра?

Оказавшись вне здания, хотел было подождать возле входа, но охрана тут же насторожилась, потому лучше не ждать злое «Чего встал? Проходи живо!», вернулся на императорскую стоянку автомобилей, влез на заднее сиденье и стал дожидаться друзей.

Мата Хари, что как затычка к любой бочке, мониторит всех и вся, пусть и в ограниченном диапазоне, записала и передала мне как Горчаков после моего ухода спросил императора с некоторым беспокойством:

— Как-то этот Вадбольский совсем без всякого уважения к цесаревне Александре…

Император лениво отмахнулся.

— А чего к ней с уважением?

— Ну, ваше величество, всё-таки это ваша семья, а такое обязывает!.. Негоже ему так демонстративно отворачиваться. Я на вашем месте приструнил бы…

Император хмыкнул.

— Да ну? А если это он нарочито?

— Так я и говорю…

Император остановил его жестом.

— Нарочито для того, чтобы рассердилась, а потом заинтересовалась им. Единственным, кто не лебезит перед нею! Может, он просто хитрый, старается вызвать к себе интерес!

Горчаков спросил озадаченно:

— Правда? Хотя может быть… Что значит, я уже и забыл эти детские хитрости и уловки.

— Вот-вот. Вадбольский расчётлив, но и Александра не дурочка, она в этих играх выросла с пеленок. Он видит её, и она видит его насквозь. Уверен, она переиграет этого барона с лёгкостью.

Я поерзал на сиденье, словно сижу на неотшлифованном камне. Переиграет! А если вообще не хочу играть в такие великосветские игры?

Из здания вышел Саша Горчаков, покрутил головой, я помахал ему рукой в открытое окно автомобиля, он бодро сбежал по ступенькам и направился в мою сторону.

Мата Хари зависла у другого окна, отыскав позицию, с которой, благодаря плохо задвинутой занавеске, удобнее снимать внутренность кабинета канцлера. Я успел увидеть как в кабинет вошла Сюзанна, а светлейший князь учтиво привстал из-за стола, приветствуя благородную аристократку.

Император с внучкой уже покинули кабинет, канцлер может держаться несколько свободнее вне рамок протокола.

Я вздрогнул, когда Горчаков распахнул дверь и бухнулся на сиденье рядом.

— Вадбольский, ты совсем, да?..

Я покосился на него с неудовольствием, там канцлер указывает Сюзанне в какое кресло сесть, сам тоже садится ближе, то ли глуховат и подслеповат, то ли чтоб удобнее заглядывать в декольте.

— А чё не так?

Он выпалил:

— Ты вывалил целый ворох каких-то странных проблем, но сейчас страна воюет!

— Наконец-то дошло, — пробормотал я.

— Сейчас нужно всё для обороноспособности!

— История учит, — сообщил я, — лучше всего занимаются подъёмом обороноспособности после жестоких поражений.

— Но ты говоришь…

— Говорю, — подтвердил я чуточку рассеянно. — Весьма так зело…

Вот же старый хрыч, любезно поинтересовался здоровьем её родителей, лишь потом приступил к расспросам. Я точно не смог бы отвечать так быстро и правильно, в какую цену обходится каждая деталь винтовки, у кого покупаем металл, какие у нас станки, кто делает патроны и за какой срок можно такой тонкой работе научить вчерашних жестянщиков и кузнецов, но Сюзанна отвечает быстро и чётко.

Рядом со мной Горчаков сказал раздраженно:

— Ты что, заснул?

— Мысля пришла, — ответил я, — не спугни…

А в кабинете в какой-то момент Сюзанна, отвечая на вопрос, сказала простодушно:

— Да и Вадбольский помогает…

Канцлер даже привстал, потом, опомнившись, опустился в глубоком кресле.

— Этот юноша? Да что он может понимать в таких сложнейших вопросах, где даже я останавливаюсь, чтобы свериться со справочником!

Она сказала восторженно:

— Он взаправду знает!.. Если где застряну, сразу подсказывает!.. Только странно это как-то…

Горчаков сразу насторожился, впился в неё острым взглядом.

— Вот и мне странно.

— Да нет, другое, — возразила она. — Он пояснит, как будто сам этим занимался, но если спрошу то же самое через пару дней, он уже ничего не помнит и снова морщит лоб, словно столкнулся с таким впервые.

Горчаков насторожился, спросил уточняюще:

— Сюзанна, мы с вами аристократы из старинных родов, можем говорить откровенно, не во всё посвящая даже дворян… более низкого ранга. Вы доверяете Вадбольскому? Мне видится в нём что-то тёмное.

— Тёмное, — уточнила она, — в смысле, неясное? Ещё бы! Я сколько с ним общаюсь, но всё больше не понимаю. Иногда воспитание, которое ему дали, мне кажется чрезвычайно высоким, но часто я вижу его дурь и непонимание простейших вещей. Или вопиющее незнание того, чему нас учат с пеленок.

Он сказал со вздохом:

— Ну, это понятно, чем не пользуешься, забывается быстро. Но не совсем забывается, а если понапрягать память, снова вспомнится… Но он тёмная лошадка, а вот вы, Сюзанна, словно ясное солнышко освещаете это тёмное царство. Вас хоть сейчас в помощники к министру финансов!

Она засмущалась, сказала мило:

— Он мне такое говорил как-то. Мол, если бы я была парнем, он не боялся бы поручать мне самые сложные вопросы финансирования и привлечения инвестиций.

Горчаков охнул:

— Вот же старый плут!.. Хватка какая, замечает талантливую молодежь. Надо бы вас в виде исключения попробовать ввести в государственный аппарат.

Она живо запротестовала:

— Ни в коем случае! На меня все будут коситься и выказывать превосходство только потому, что мужчины, а у Вадбольского я — королева финансового мира!.. И пока что ни одной битвы не проиграла.

Он усмехнулся краешком рта.

— Как говорят наши либералы, вы наша первая ласточка. Я тоже надеюсь, что умных и образованных женщин будут привлекать к работе на общество, в том числе и на государственную службу. Но, медленно и с оглядкой, а то таких дров наломаем, мы же Россия, чем и гордимся, хотя, казалось бы, как можно гордиться дуростью и бесшабашностью? Но мы ухитряемся. Так, говорите, Вадбольский продолжает работы по укреплению нашей армии?

Она чуть вздрогнула, такого не говорила, но Горчаков сказал с такой уверенностью, что она только смущенно пролепетала:

— Да… он начал совершенствовать нитроглицерин, тот теперь не взрывается, хоть бросай его на пол, ещё делает громадный аэростат, можно и разведку вести, и грузы перевозить…

Горчаков сразу уловил суть, уточнил:

— И бомбы?.. Так-так… Дорогая Сюзанна, я рад что вы посетили моё ведомство. Передавайте наилучшие пожелания вашему батюшке Эвальду, мы как-то в Сенате голосовали за один и тот же проект. Скажите, он может гордиться дочерью!

В прихожей уже топчется встревоженный помощник канцлера, дважды осторожно заглянул в кабинет, этот наглый барон со своими друзьями отжирает чужое время, а там достойные люди ждут, наконец я увидел как Сюзанна вскочила, присела в книксене и поспешно вышла вслед за помощником канцлера.

Когда она в сопровождении дежурного офицера, это снова обер-шенк, вышла из дворца, Горчаков выскочил из автомобиля, в мгновение ока оказался там, подал руку и церемонно помог сойти с этих двух ступенек.

По дороге засыпал её вопросами, Сюзанна улыбается взволнованно и рассеянно, я высунулся из авто и крикнул:

— Уходим, пока нас тут не побили! По дороге расскажешь.

Глава 9

Вернувшись домой, я надеялся на передышку, но её не случилось. Ангелина Игнатьевна встретила меня на пороге с важным видом. Её просто разрывало от собственной значимости, могущественности.

— Великий съезд рода Вадбольских состоится в ближайшее воскресенье, — сообщила она. — Я устроила все так, чтобы не отнимать время у занятых людей, и превратить его в нечто вроде веселого и необременительного времяпрепровождения.

Я молча кивнул. Все мы знаем, что самые важные решения принимаются не во время заседания государственных советов, а вот так, на светских приёмах, случайных, вроде бы, встречах, совместных распитиях чая или заморского кофия.

До этой минуты я всё надеялся, что смогу избежать этого судилища. Но нет — была запланирована жесткая экзекуция самоуверенного юнца, который должен ходить по струнке и слушаться старших. Ангелина Игнатьевна была уверена: раз Василий Игнатьевич оказался человеком слабохарактерным, потакающим младшенькому, то она, его родная сестра, поможет установить в семье власть Рода во всей её строгости. Да и не думаю, что соберется много представителей Рода. В Петербурге сорок восемь Вадбольских, подсказал зеттафлопник. Но это считая женщин и детей, а тех и других на важные встречи не зовут, понятно. А глав родов вряд ли больше десятка. Скорее всего, три-четыре. Да и не всем вопрос, что со мной делать, интересен.

«А что, если это судилище, эту экзекуцию как-то повернуть в свою пользу?» — промелькнула у меня мысль.

Мы вернулись в имение за полночь. Понимая, что я всё равно не усну, я поспешил в кабинет чтобы вернуться к работе над дирижаблем.

Комната наполнилась уютным жёлтым светом, который ложился на стопки книг и сложенные чертежи. Воздух насыщен ароматом кофе, и слабым, но стойким запахом скипидара и графита — неизменными спутниками моих вечерних работ. Я уже углубился в расчёты, когда дверь тихо открылась.

Сюзанна вошла в мой кабинет, красивая, суровая, но и хитрая, такое замечаю, вытащила из папки лист бумаги.

— Ваше благородие, — произнесла она жеманно, — позвольте присесть?

Я отмахнулся.

— Перестань издеваться, мне и так паршиво. Что там у тебя, перечень наших долгов?

— Что вы, барон, — ответила она и красиво расположилась на диване, подобрав под себя ноги так, что и кончиков пальцев не видно из-под длинной юбки, — это только радости для вас.

— Ой, — сказал я опасливо, — а почему мне уже страшно?

— Барон, — сказала она с укором, — вы хоть о жизни, когда-то думаете, кроме своих изобретений?

— Изобретения, — возразил я, — это и есть жизнь. К тому же они не мои. Сам я ничего не изобрел, только внедряю в жизнь, изобретенное другими.

Она отмахнулась.

— В данном случае это неважно. Я подготовила для вас очень важный список. Правда, мне помогли Иоланта и Глориана, спасибо им, а то я пару выгодных позиций пропустила.

Я вытянул шею, пытаясь заглянуть в её список.

— Да что там?

— Выгодные невесты, на случай если ваша помолвка с княжной Долгоруковой будет расторгнута, — сообщила с самым деловитым видом. — Я начала составлять ещё зимой, но теперь, когда вы приняты у императора, ваша цена выросла, и список удалось расширить.

Я фыркнул.

— Сюзанна! Какие невесты? Я и не думаю жениться! Да и обручен уже.

Она осадила меня суровым взглядом.

— Вадбольский, не глупите!.. Все обязаны жениться. Господь велел плодиться и размножаться!

— Гм, — сказал я, — а чем разница между плодиться и размножаться?

Она на мгновение задумалась, поморщилась и отмахнулась, как он назойливой мухи.

— Знаю, вы мастер увиливать, но от супружеского долга уйти не удастся, это непатриотично. Здесь двенадцать кандидаток, все от графини и выше. Правда, есть две баронессы и одна вообще дочь купца, но у их рода состояние в сотню миллионов, так что это тоже выгодные партии. Я здесь в уголочке указала, чьи салоны посещают, чтобы можно было вам познакомиться. Вы, хоть и грубиян, но умеете очаровывать женщин!

— Сюзанна!

Она продолжала неумолимо:

— Вы же сказали, вам нужно поднимать свой род! А для этого нужна и жена из большого и сильного рода.

— Этих тоже отметила?

— Конечно!.. — сообщила она с гордостью человека, выполнившего тяжелую и трудную работу. — И таких, что когда опоросятся, то принесут много детей. Мальчики для возвышения, девочки для укрепления связей с другими родами. Без этого свой род не сделать сильным и заметным.

Я вздохнул, посмотрел на неё почти влюблено.

— Сюзанна, вы очаровательны. А что, если мы с вами всё-таки сумеем сделать род сильным и заметным… не прибегая к таким малость стыдным для мужчины вариантам?

— Зачем идти трудным путем, если можно лёгкой дорогой?

— Лёгкое, — сказал я, — это дорогое, но с отложенной оплатой и большими процентами. И хорошо, если только деньгами.

Она посмотрела на меня, расширив глаза.

— А ещё говоришь, не знаешь азы финансирования?.. Ладно, когда женишься, оплату можно мягко сдвинуть на плечи богатой родни невесты.

— Сюзанна, — сказал я проникновенным голосом, — а есть вариант, как сдвинуть всё это на плечи богатого рода… без женитьбы?

Она подумала, морща лоб, покачала головой.

— Таких вариантов не вижу.

— А если найду?

В назначенный день гостиная особняка на Невском заполнилась многочисленными Вадбольскими, о существовании которых я лишь смутно догадывался. Да, пожалуй, Ангелина Игнатьевна — самыя лучшая суфражистка, Глориане с её дамской командой до неё далеко. Моя тётушка доказала свою значимость, сумев из остатков Вадбольских насобирать дураков, согласных на дикую идею возрождения Рода.

Первым слово взял мой отец.

— Этот великолепный дом и наше возвращение в Санкт–Петербург… — начал Василий Игнатьевич мягко, — полностью заслуга нашего младшего сына. Я доживал в усадьбе последние дни, возраст и старые раны давали о себе знать. Но возвращение Юрия дало мне силы снова захотеть жить. Когда он устроился в столице и уговорил нас с Пелагеей прибыть, чтобы помогать ему, мы ни на минуту не колебались, приехали первым же поездом. И сейчас готовы ему помогать… но именно помогать, потому что своих сил рулить уже нет.

Ангелина Игнатьевна попыталась вставить своё слово:

— Род тебе поможет, Василий!..

— Спасибо, — тепло ответил отец, но взглядом указал на меня. — Но помощь нужна ему. У него сейчас очень тяжелое время. С одной стороны, он в милости Его императорского величества… но и врагов у него прибавилось. И, как все вы слыхали, среди них самый могущественный род Долгоруковых.

По залу прошёлся ледяной ветер с Крайнего Севера, как он только и донёс недобрый холод, даже у меня спина пошла пупырышками, ну что я, сраный интеллигент, реагирую, словно мальчик со скрипочкой? Я сильный, злой и беспринципный, каким и должен быть мужчина, чтобы на него оглядывались самки, а сам он поднимался на вершину пищевой цепочки, не считаясь с потерями. Потерями других, ессно. Меня они не колышут, у меня свои интересы.

Я поднялся, выпрямив спину. Взгляд твёрдый — среди аристократов это ценится выше ума.

— Как вы уже чувствуете, мы не можем создать род Вадбольских из троих человек… или можем? Во всяком случае, никто из присутствующих не желает в него войти, да ещё в нынешнем отчаянном положении.

На их лицах я прочёл облегчение, ждали просьб помочь, но нет, прекрасно понимаю, что все они хорошо устроены в жизни, ветви рода Вадбольских давно зажили своей жизнью, никому не хочется влезать в опасную авантюру спасения попавшей в огонь крохотной веточки.

— Потому я благодарю за участие и сочувствие, — закончил я. — И благодарю Ангелину Игнатьевну, что проделала гигантскую работу, чтобы собрать всех вас здесь!.. Понимаю, как это было непросто. И мне приятно видеть, что Вадбольских в России намного больше, чем я думал. Прошу вас пройти в главный зал, туда уже вносят жареных лебедей и французское шампанское!.. Сегодня можно, завтра тоже день выходной!

Когда общение между членами фамилии стало более непринуждённым, с бокалом шампанского в руке подошёл высокий статный военный, чёрные как уголь усы вразлёт, широкая грудь в орденах, взгляд гордый, сказал дружески:

— Барон, вы добьетесь немалых успехов. Я слышал и за что получили боевой орден, и что сейчас успешно противостоите роду Долгоруковых, а это очень непросто!

— Спасибо, — ответил я вежливо. — Благодарю за оценку.

Он улыбнулся.

— Ещё, что успешно избегаете удалых кутежей, застолий и пьянок с друзьями. Не представляете, сколько успешных карьер так было погублено!

— Люблю работать, — ответил я тем же почтительным тоном. — После работы у меня голова не болит с похмелья.

Он довольно хохотнул, залпом выпил шампанское и сунул бокал пробегающему мимо официанту.

— Иван Гаврилович Вадбольский, — назвался он. — Обер-штер-кригскомиссар. Скоро на пенсию, но пока я заведую снабжением армии и, скажу вам, новость о ваших удивительных винтовках докатилась и до нашего штаба. С нетерпением жду, когда получу первую партию и начну распределять…

— Надеюсь, — предположил я, — сразу в Крым?

Он воскликнул:

— Конечно!.. Меня о них уже спрашивал Горчаков Андрей Иванович, не слыхали? Генерал от инфантерии, племянник и протеже Суворова, замечательный человек! Герой всех войн России этого века!

— Он в Крыму? — спросил я.

— Нет, — ответил он, — в Крыму Горчаков Михаил Дмитриевич, генерал от артиллерии, командующий русской армией. Ему ваши винтовки ох как нужны!

Я вздохнул, развел руками. Он снизил голос и сказал чуть ли не шепотом:

— Мой дом открыт для вас, барон. Если что нужно, обращайтесь. Помогу, чем смогу. Не потому, что родня, но мы оба патриоты России, жаждем ей счастья и благополучия!

Сколько же из рода Горчаковых служит России на высших государственных постах, мелькнула мысль. Вот что значит, государственное мышление. Это у них «…жила бы страна родная, и нету других забот!»

— Счастлив знакомством, — заверил я горячо. — И страстно надеюсь, что мы ещё поработаем на благо России!

Раскланявшись с Иваном Гавриловичем, я заметил в углу знакомую фигуру.

— Кто может сравниться с Матильдой моей, — пропел я весело и дурашливо, подходя к ней, — сверкающей искрами черных очей…

— Барон, я вовсе не ваша! — ответила она надменно.

— Так это я просто повторил любимую песенку Роберта, — сделал я виноватое лицо.

Разговор завязался. Было ясно, что, несмотря на все интриги, род не стал монолитом против меня. У меня появились союзники.

В какой-то момент ко мне подошёл незнакомец с пронзительным взглядом. Видимо, тоже родственник, тоже Вадбольский. Его осанка и холодная отрешённость выдали в нём члена того самого общества, о котором я наслышан.

— Юрий, вы наверняка слышали об Аскетах, — начал он без предисловий и не представившись.

— Слухи очень разные, — осторожно ответил я. — Просветите из первых рук?

Он взглянул остро.

— Быстро соображаете.

— Спасибо.

— А что вы сами думаете насчёт…

Я сказал медленно:

— У меня нет материала для… думанья. Предполагаю, одна из групп умных и желающих процветания человечеству пытается удержать общество от сползания в то, что можно назвать лукуллонизацией.

— Как-как? — переспросил он. — Впервые слышу, но ёмко, согласен. Необычная формулировка, но, в целом, интересно. Нет желания влиться в такую группу?.. Как вы понимаете, это самые умные и прогрессивные люди нашего времени.

Он смотрит пытливо, отслеживая по моему лицу все реакции, как и замечает изменения языка тела, тут покерфейс не поможет, Я ответил медленно:

— Любая группа предполагает какие-то обязанности, а при моём сумасшедшем графике работы это болезненно.

Он кивнул.

— Зато даёт массу возможностей.

Я уточнил:

— Простите, но вы точно хотели рассказать, кто такие Аскеты?

Он взглянул с интересом.

— Вы действительно быстро соображаете. И отвечаете моментально, словно уже готовы… Или в самом деле?

— В жизни нужно быть готовым ко всему, — ответил я скромно.

— Вами заинтересовались, — сообщил он, — так же, как и рядом других заметных курсантов. Но постепенно интерес к некоторым падал, а к вам возрос. И сегодня поступила инициатива пригласить вас в общество.

— Вы так и называетесь?

Он отмахнулся.

— Название длинное и высокопарное, но кто-то из молодых и дерзких назвал как-то аскетами, так вот и закрепилось. Люди любят сокращать, Аскеты тоже люди, хотя некоторым и хотелось бы избавиться от телесной оболочки.

— Интересное желание, — сказал я, он смотрит внимательно, но осуждения в моём голосе не услышал. — И чем вы занимаетесь?

— Вы уже поняли, — ответил он чуть небрежно. — Стараемся изгнать из человека дьявола. Не в церковном смысле. А так… убить плотское начало, оставить духовное.

— Ой, — сказал я опасливо, — а такое возможно?

Он хмыкнул, сказал с неясным намёком:

— История знает тысячи примеров. Думаю, в Лицее вам преподавали насчёт древних аскетов и самых яростных из них — столпниусов. Судя по досье, что о вас собрали, вы действительно умеете сдерживаться и не даёте плотской похоти руководить вашими поступками.

Ну да, ещё бы, у парней моего возраста девяносто девять и девять десятых процента идей и мыслей крутится вокруг женских жоп. Потому я, что может и практикует, выгляжу стоиком в центре всемирного разврата.

Я выбирал слова для ответа тщательно. Мне нужна была их благосклонность, но не их догмы.

— Уроки истории помню. Столпники, отшельники… Я это разделяю целиком и полностью. Но!.. Я стараюсь изничтожить в себе плотское, но это нереально, а если реально, то всё время и все силы будут уходить на борьбу с плотскими желаниями, а работать, творить и спасать мир когда?

Он нахмурился.

— А каким вы видите путь?

Я ответил мирно:

— Иисус сказал: «Богу — богово, кесарю — кесарево». Бросьте кесарю ту монету, которую он требует, и займитесь делом повыше. Так и я. Я не отрицаю плоть. Я стараюсь сделать её своим союзником, чтобы она не мешала духу творить.

Он смотрел на меня с нескрываемым интересом. Я был для него загадкой — молодой человек с волей аскета, но без его фанатизма.

Глава 10

Когда Долгоруков снова запросил встречи, у меня даже мелькнула мысль пригласить ко мне в имение. Все равно ничего лишнего не покажу. Но решил, что врага лучше держать на дистанции, и предложил встретиться в том же ресторанчике, в полдень — чтобы и поработать уже успели, и до ночи, когда обычно реализуются преступные замыслы начального уровня, далеко.

Официантка, невысокого роста, худенькая, очень быстрая, моментально поставила на стол хлеб и солонку, спросила учтиво:

— Что изволите, господин?

Я всмотрелся в её лицо.

— Где-то я тебя видел… Как зовут?

— Свена Быстроногая, господин.

— А-а, вспомнил!.. Но и здесь неплохо, верно? По крайней мере безопаснее и под защитой. Принеси хороший ломоть жареного мяса и крепкого чаю, раз уж у вас не бывает кофия.

Она улыбнулась.

— Уже есть. С того разу, как вы затребовали, а у нас не оказалось.

— Тогда и большую чашку кофия. Крепкого и сладкого!

Она умчалась, я видел как из кухни выглянул приземистый толстый мужик с роскошной бородищей, у меня откуда-то из подсознания выплыло его прозвище «Селтар Камнетёс», но скрылся он раньше, чем я мог вспомнить, а тут ещё хлопнула дверь, и в зал широкими шагами вошёл Максим Долгоруков, похудевший и с лихорадочно блестящими глазами. Я смотрел на его запавшие щёки, тяжело дался ему этот съезд Рода, тяжело, зато укрепил власть умеренных, что до того были в загоне.

Я молча указал на кресло с той стороны, на которое он и так бы сел без моей подсказки, поинтересовался:

— Пить, есть намерены? А то я себе уже заказал.

Сел тяжело, рухнул на сиденье, стул жалобно пискнул, в Максиме килограмм сто чистых мускулов, к нам направилась быстроногая Свена с тарелкой в одной руке и чашкой в другой, зачем заморачиваться с подносом при таком малом заказе.

— Ничего в горло не полезет, — буркнул Максим, — было убито много молодых, руководство уцелело почти всё. Старые и мудрые, уже давно не покидают свои насиженные места, разве что какое чрезвычайно важное событие.

Я хмыкнул:

— Вроде давешнего съезда?

Он взглянул остро.

— И о нём знаете?

Я улыбнулся.

— Могу в точности рассказать, кто что говорил, предлагал, против чего голосовал.

Он буркнул:

— Вы хорошо внедрили своих людей или подкупили наших. Ладно, я провожу чистки!.. Хотя мои оппозиционеры притихли, слишком уж разрушительные потери из-за не до конца продуманного решения, я воспользовался возможностью установить более полный контроль, как глава Рода.

— Поздравляю, — сказал я ровным голосом.

Он вздохнул, и разговор перешёл на более острую тему.

— Не думал, что даже не попытаетесь торговаться за своего финансового директора! Это было очень жестоко, господин Вадбольский! Пальцем не шевельнули, чтобы попытаться освободить своего человека!

— Разве? — спросил я. — Но Сюзанну не только освободили, но и доставили прямо к воротам моего имения. Очень, знаете ли, с большим рвением!

— Всё равно, — сказал он упрямо, — это было жестоко и… слишком рационально. Люди так не поступают!

Я прямо взглянул ему в глаза.

— Наверное, я больше насмотрелся на террористов, чем вы предполагали.

— Но вы убили восемнадцать человек из рода Долгоруковых! — выдохнул он.

— Это другое, — пояснил я. — Скажем, плата за те дни, что держали Сюзанну в плену. А за сам факт нападения и похищения?

Долгоруков поморщился.

— Они нарушили мои приказы, но это люди моего рода.

— Но факт нарушения был?

— Был, — признал он с великой неохотой. — Что вы хотите на самом деле? Не думаю, что вам нужны были именно их головы.

— Да кому они вообще нужны, — сказал я. — А вот некоторые ваши активы, почти бесполезные в ваших руках, могут заиграть в наших.

Он тяжело вздохнул. Что ж, проигравший платит. Я почти читал ход его мыслей: нужно извернуться и передать именно активы нарушителей — это будет почти безболезненно и послужит напоминанием, что главу Рода нужно слушать.

— Надеюсь, — сказал он, — эта неприятная выходка наших буйных не помешает нашей сделке?

— Вы про помолвку?

Его передёрнуло, словно дали в руки большую толстую змею прямо из болота.

— Тьфу-тьфу!.. Я говорю о настоящей сделке. Насчёт передачи нам части прав на изготовление ваших винтовок. В оговорённых по договору объёмах. И, конечно, технологии изготовления, что сократит время.

— Только после официального закрепления за мной металлургического завода и прочей инфраструктуры.

— Чего-чего?

— Подъездных путей, — пояснил я, — запасов угля… вы ещё не перешли на коксующийся?.. И прочих мелочей, без которых завод работать не сможет.

— А-а-а, — сказал он и посмотрел с уважением. — За неделю, думаю, бумаги будут у вас. Задержки не с нашей стороны, юристы в государственном аппарате очень дотошные и без взятки могут задержать на полгода. Но с этим справимся.

Помолчав, он сказал угрюмо:

— Как я вам уже сообщал, императору известно про захват власти в нашем роде, он знает как и что случилось после. И хотя я восстановил власть, как глава Рода, но у его величества остались сомнения насчёт помолвки. Добрыня её разорвал!

— Очень удачно, — пробормотал я. — Это единственное, что я бы от Добрыни принял.

— Я тоже, — сказал он с безнадежностью, — но император… увы…

Я сказал с раздражением:

— Ему что, Крымской войны мало?

Он поднял на меня взгляд усталых глаз с покрасневшими белками.

— Мне кажется, он всё ещё не верит, что англо-французы перейдут к активным действиям и на суше. Дескать, побезобразничают на море, потопят ещё несколько наших кораблей и уйдут восвояси. Передал через Рейнгольда пожелание, чтобы жених и невеста чаще общались и находили что-то общее… ну, для будущей совместной жизни.

Я сжал кулаки.

— Чего ему ещё надо? Мы поддерживаем власть, работаем на Отечество, никакой крамолы… Чего лезть в личную жизнь?

Он вздохнул.

— Да он так, отечески. Отец народа!.. Делает, как лучше. Но для страны лучше, согласен, но нам не очень… А император поторапливает со свадьбой.

— А что ему свадьба? — буркнул я. — Главное достигнуто, мы вроде бы перестали воевать. Что ещё?

Он сказал так же хмуро:

— Он полагает, что свадьба закрепит… скажем так, сделку.

— Именно сделку, — согласился я. — Ладно, подумаем, что можно сделать…

Он подсказал:

— Отодвинуть её на максимально долгий срок.

Я подумал, повертел ситуацию так и эдак, сказал с некоторой нерешительностью:

— Главное, чтобы после зимы.

Он уточнил:

— На год?.. Это максимально допустимый срок. Уверен, император хотел бы сократить.

— Ему нужна определенная дата? Тогда можно назначить на ближайшие выходные декабря.

Он посмотрел с вопросом в глазах.

— У вас с этим что-то связано?

Я сказал поспешно:

— Нет-нет, просто максимально отодвигаю, но и не на год, а так… на десять месяцев.

Он посмотрел с подозрением, вдруг да я придумал способ, чтобы потом отодвинуть ещё или вовсе отказаться, почему бы не сказать ему, но, видимо, я сам не уверен, что получится.

— Встречаться с Ольгой в кафе или ресторане не по мне, — объяснил я, — времени жалко. На чьём-то приёме удобнее, но, боюсь, это не зачтётся за общение. Могу только предложить, пусть Ольга ещё раз приедет в гости. В прошлые разы ничего же не случилось?

Он помолчал, подумал.

— Вообще-то невеста идёт в дом жениха после свадьбы, так что как бы нормально, что приедет она, а не вы к ней. Загвоздка, что она Долгорукова… С другой стороны, ваш отказ от графского титула, да-да, я об этом знаю, говорит всем, что вы уже давно не барон, а… ну, выше, выше барона.

— Да мне без разницы, — сказал я, — что говорят. Я работаю! Пусть ваше сокровище приезжает, ничего не случится.

Он кивнул, но глаза его не спускали с меня внимательный взгляд. Наконец медленно разлепил губы:

— Когда?

Я подумал, вздохнул.

— Никак не выберу день, чтоб меня не было дома. А так бы и волки сыты, и овцы целы. В смысле, мы не поубиваем друг друга.

Он выдавил слабую улыбку.

— У вас достаточно большой дом, чтобы вы даже не встретились. Главное, она побудет у вас пару часов. А теперь вернемся к теме, где мы поделать что-то да можем. С винтовками разобрались, через два-три месяца выдадим первую пробную партию. Но, к сожалению, наши патроны не подходят для ваших магазинных винтовок.

Он умолк, уставился в меня ожидающими глазами. Я сделал небрежный жест.

— Мы оба заинтересованы, чтобы российская армия получила новое оружие как можно быстрее и в полном объеме. Потому обратитесь к моему финансовому директору, она в курсе и пойдет вам навстречу.

Он скривился, для старинного рода это унижение общаться с женщиной на равных, но понимает, я не отступлюсь, а мой финансовый директор в самом деле лучше нас с Мак-Гиллем знает все тонкости производства и стоимость каждой детали.

В итоге, после торга, мы сошлись на том, что вскоре Ольга снова приедет ко мне в имение. Формально — для общения. На самом деле — чтобы отчитаться перед императором и оттянуть свадьбу хотя бы еще немного.

Максим Долгоруков удалился, в зале повисло тяжёлое молчание. Я остался с остывающим кофе и мыслью, что эта игра с императором и всем светом только усложняется.

Глава 11

Дирижабль почти готов, но, понятно, я не смогу на нём подняться даже на миллиметр, пока не разберусь с более приземлёнными проблемами.

О них напомнила Сюзанна. Она вошла с озабоченным видом и проговорила медленно, с порога:

— Понимаю, женщине неприлично соваться в мужские дела… но мы же работаем вместе? И если тебя убьют, моя карьера рухнет?

— Это железный аргумент, — согласился я.

— Тогда объясни мне, — сказала она, загнув розовый пальчик. — Ты сейчас не просто во вражде, а в войне с Родом Долгоруковых…

— Не в откровенной, — поправил я. — Так, подспудной.

— Но уже пролитой кровью можно заполнить озеро, — уточнила она. — Теперь бомбисты, которые мстят тебе за срыв покушения на наследника… Есть народники, мечтающие свергнуть самодержавие, а ты его укрепляешь новыми винтовками…

Я вздохнул.

— Жизнь несправедлива.

— Теперь род Демидовых, — продолжила она неумолимо, загнув второй палец. — Они не позволят тебе появиться на Урале из-за того, что ты побил их сына…

— Всего один раз! — удивился я.

Она продолжала загибать пальцы, перечисляя врагов. Наконец загнула последний.

— И род князей Галицких. Темные лошадки.

— Признаюсь, — кивнул я.

— Продвижение твоих лекарств в Малороссию почти остановилось. Сперва в западных частях, теперь уже везде.

— Думаешь, их работа?

— Они там негласные хозяева. Вспоминай, в чем ты им отказал?

Я почесал лоб.

— Да вроде ни в чем. Просто поговорили… Вежливо, даже любезно.

Она вздохнула.

— Барон, придется сказать то, что тебе не понравится. В прошлый раз ты ничего не ответил князю Галицкому на его предложение о сотрудничестве?

— Ничего, — подтвердил я. — Ни «да», ни «нет».

Она очень серьёзно посмотрела мне в глаза.

— Боюсь, теперь у тебя нет выхода. Придется ехать к ним и налаживать отношения самому. И ещё, Вадбольский, это прекрасно, что ты такой фанатик науки и техники… но…

Я насторожился.

— Что не так? Я в остальном недостаточно прекрасен?

Она грустно улыбнулась.

— Увлечённый винтовками и своими безумными проектами, ты и забыл, что у тебя теперь не одна усадьба, а три. И другие две — крупнее и богаче этой. Я, конечно, сразу послала управляющих… но, Вадбольский, как ты можешь?

Я понял, устыдился, сказал виновато:

— Прости, увлекся. Столько дел!

— Понимаю, — сказала она участливо. — Но раз ты захватил два имения, ты теперь хозяин! Ты даже не заглянул туда ни разу?

— Виноват, — признал я. — Но твои управляющие….

Она вздохнула.

— Они люди надежные, не предадут. Но как управители из них… неважные. Кстати, земли последнего графа, которые ты успешно завоевал и забыл, граничат с угодьями барона Флер де Пуа.

— Француз? — изумился я.

Она кисло улыбнулась.

— Дроссельмейеры двести лет как русские. Но ты не увиливай! Тебе надо посетить свои земли, прикрикнуть, топнуть ногой, а то там твоих управляющих перестают слушать… Флер де Пуа уже оттяпал у тебя три деревеньки.

Я дёрнулся.

— Что? Как он посмел?

— А почему не оттяпать, если ты даже ухом не шевельнул?

Я посмотрел на неё с подозрением.

— А ты откуда знаешь, что умею ушами шевелить?

Она на мгновение запнулась, потом выпалила:

— Я в тебя верю!

Пространство распахивается навстречу, особняк барона де Пуа медленно вырастает в размерах. Его окружает добротный забор, но из толстых металлических прутьев, по обе стороны ворот башенки из каменных глыб, не кирпича, готовые выдержать несколько выстрелов из пушек.

Я постепенно сбрасывал скорость, а к воротам подкатил на малой скорости, дескать, не шахид, начинённый нитроглицерином. Остановился, через некоторое время вышел охранник, спросил хто и зачем, а когда я назвался, преисполнился важности, а ко мне полнейшего презрения. Явно Флер де Пуа всем рассказал, как отжал у ничтожного барона Вадбольского, слабого и тупого, земли, и моя земля теперь его земля.

— С какой целью?

Я вскинул брови.

— Что и такое спрашивают привратники? Ну, скажем, хочу подарить барону и остальные мои земли.

Охранник криво улыбнулся, показав жёлтые полустертые зубы.

— Молодец, не плачешься. Всё оружие оставь в своей машине, никто не тронет.

Я молча снял перевязь с мечом, кобуру с револьвером Кольта, сложил на заднее сиденье. Охранник наблюдает за каждым моим движением, винтовка дулом вниз, но ещё двое с той стороны забора держат оружие наготове и не сводят с меня взглядов.

Потом охранник кивнул в сторону ворот.

— Машинку оставь, а сам через калитку.

— Я не гордый, — ответил я. — Через калитку, так через калитку.

Он хмыкнул, калитку я открыл сам и прошёл, нагибая голову, словно под аркой ига. Ничего, я из новой формации, у нас честь и достоинство понимается иначе.

За мной отправились сразу четверо, винтовки дулами в землю, но сами по себе мужики рослые и крепкие, барон Флер де Пуа не бедствует и может нанимать в родовую гвардию настоящих ветеранов.

Двор вымощен плиткой, в сторонке шуршит струями фонтан, в центре три женщины с огромными вторичными признаками, всё, как мы любим, крыльцо особняка просторное, да и сама дверь в дом больше смахивает на ворота.

На этот раз конвоиры сами открыли двери, словно боятся, что испачкаю своим ничтожным прикосновением в бароньих владениях, я шагнул в холл, охранник грубо толкнул в спину.

— Шагай, шагай. Вон по коридору, вторая дверь по левой стороне.

Один забежал вперед, постучал, послушал, что крикнули с той стороны и, обернувшись к нам, сообщил:

— Можете ввести.

Ну-ну, даже не пригласить, не впустить, а именно ввести, словно я уже арестован и осужден, теперь могу передвигаться только под конвоем, хорошо бы ещё в кандалах.

Я переступил порог, эта комната, как мне кажется, существует только для того, чтобы являть величие и богатство: вся в золоте, стены в дорогих и позолоченных картинах, на окнах тяжёлые шторы из дорогого бархата синего цвета, даже воздух кажется пропитанным золотой пылью. Шёлковые обои цвета крови парижских герцогов, так называется этот оттенок, от обильной лепнины вот-вот рухнет полоток, там столпотворение толстых херувимов, укрывающих первичные признаки толстых матрон, а вторичные остаются не укрытыми, а что там укрывать, если размером с мелкие яблоки.

Под ногами у меня паркет ёлочкой из чёрного дуба, красного сандала и клёна, в центре комнаты персидский ковер с гербом барона де Пуа. Я сделал ещё пару шагов и наступил на него, что считается грубым неуважением.

Вся мебель, от стола до диванов с крестами в стиле людовиковизирующего рококо, то есть много позолоты, у всех, даже у стола, гнутые ножки шёлковая обивка с сюжетами пасторальной жизни.

Сейчас полдень, но исполинская люстра всё равно бросается в глаза, там не меньше ста свечей, такую с трудом спускают для чисти и замены свечей шестеро крепких слуг.

В комнате ещё камин из каррарского мрамора с фигурами толстых атлантов, в сторонке белое с росписью фортепиано, а также понятно, что камин не топят, чтобы не закоптить золото, а на фортепиано не играют, это для бахвальства.

За мной вошли два охранника, двое остались в коридоре. Дверь захлопнулась, я повернулся к хозяину кабинета, он развалился в роскошном кресле, нога на ногу, одну руку закинул на спинку кресла, в руке фужер из тонкого стекла, что, естественно, до половины наполнен вином розового цвета, явно дорогого.

— Ну что застыл? — сказал он насмешливо. — У королей попроще, да?

— Да вот осматриваюсь, — сообщил я. — Мебель придётся заменить, слишком помпезная, плебейский вкус, остальное можно оставить, не сбивать же дурацкую лепнину… Да, ковер тоже прочь, зачем позориться…

У него дыхание перехватило от такой наглости, глаза выкатились, как у рака, вскочил из кресла, расплескивая вино на край дорогого ковра.

— Что? Что ты сказал?

Я широко улыбнулся.

— Говорю, скоро здесь всё поменяю. Сейчас слишком по-плебейски. Чувствуется дурной вкус, простолюдина, дорвавшегося до богатства.

Он набычился, опустил фужер на стол, снова обратил взор исподлобья на меня. Чувствуется, умеет сдерживаться, хотя так и пышет злобой, но из каких-то соображений не велит стражникам убить меня на месте.

— Барон, — процедил он с отвращением, — ты блаженненький?.. Не понимаешь, что сейчас ты в моей власти?

— Мы все во власти Господа, — ответил я смиренно и перекрестился. — Как он скажет, так и будет. А ты, барон, против Господа нашего?

Он всё же вспылил, заорал:

— Ты тыкай мне, смерд!.. Ко мне обращаться только «Ваша светлость»!.. Ты что, бессмертный, вот так явился?

— Все наши души бессмертные, — сообщил я и снова перекрестился, поискал взглядом икону, не нашёл, вздохнул и посмотрел на него с мягким укором. — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Господь со мной, Его жезл и посох — они защитят меня. А пришёл я мирно к тебе, барон, руководствуясь Духом Божьим. Ты незаконно захватил мои земли с тремя деревнями, а это нехорошо. Верни всё взад и выплати неустойку… или как это называется? За то время, что пользовался моей землёй и трудом моих крестьян.

Он пару мгновений смотрел на меня неверящими глазами, потом вдруг оглушительно для своей комплекции расхохотался.

— Под иисусика играешь?.. Дурак, ты понимаешь, что отсюда тебе не выйти, если я того не изволю?

Я поинтересовался очень вежливо:

— А что вы изволите?

Он хохотнул.

— Не боись, сегодня я тебя убивать не буду. Мы заключим с тобой договор купли-продажи. Ты сейчас мне продашь свое имение, а я оставлю тебе жизнь. Хорошая сделка?

— Хорошая, — согласился я. — Никакие мирские блага не заменят те, что дадены человеку Богом. Душа моя останется непорочной.

Он хлопнул в ладоши.

— Вот и прекрасно. Ты останешься цел, вдруг Комиссия потребует от тебя подтверждения купли-продажи? Там бывают такие подозрительные…

Из коридора в кабинет заглянул человек в цивильном, мелкий и шустрый, с лоснящимся лицом и вороватым взглядом.

— Да, — сказал Флер де Пуа. — Захвати чернила и бумагу, нужно будет составить договор о продаже бароном своего имения. Шевелись!

Человечек в цивильном исчез, Флер де Пуа посмотрел на меня с некоторым подозрением:

— Ну что, барон?.. Что-то ты как замороженный. Ты в самом деле такой блаженный?

— Ваши слова, — сказал я с укором, — задевают моё чувство достоинства. Не нужно быть таким грубым. Это не хорошо! Вы в самом деле барон?

Он расхохотался.

— Да, мой отец тяжкими трудами на благо Отечеству заслужил этот титул.

— Понял, — ответил я, — а ты, жлоб, позоришь титул. И твои дети не будут баронами.

Он вскипел, сейчас бросится на меня, но отворилась дверь и в кабинет, как струйка дыма, беззвучно просочился тот тип с вороватым взглядом.

Флер де Пуа остановился, молодец, быстро умеет брать чувства под контроль, указал ему на стол.

— Сядь. И пиши купчую!.. Вот этот дурак, барон Вадбольский, продаёт мне все свои земли за рубль…

Тип с вороватыми глазами сказал быстро:

— Ваше сиятельство, в Торговой палате не поверят.

— Хорошо, — сказал де Пуа раздраженно, — пиши, миллион. Всё равно никто никому платить не будет.

Тот послушно склонился над бумагой, перо заскрипело, оставляя за собой вязь слов, а я спросил с печалью:

— Но вы же знаете, что это нехорошо?.. Что это грабеж?

Он сдвинул плечами.

— Все грабят.

— Жаль, — ответил я печально, — я надеялся, что хоть вы здесь не виноваты.

Флер де Пуа сказал зло:

— Не умничай, дурак!..

— Я барон, — напомнил я.

— Дурак ты, — сказал он с полнейшим чувством превосходства, — а не барон. Сейчас ты подпишешь, я потом я тебя посажу в подвал.

Я спросил наивно:

— А если я подписывать не стану?

— Тогда тебе будут ломать кости, — пообещал он, — и рвать жилы, пока не подпишешь. Но подпишешь всё равно!

— Так просто, — сказал я грустно. — Что, в самом деле так просто? И жизнь простая…

Охранники первыми ощутили что визитёр не совсем полный дурак, все четверо опытные бойцы, как-то оценили мой взгляд, как стою и держусь, вроде бы расслабленно, но только на первый взгляд.

Один сказал с неуверенностью:

— Ваше сиятельство, что-то с ним не так…

— Держите его на прицеле!

Охранник поднял винтовку и почти упер её стволом мне в живот, а второй вытащил меч и сделал выпад в мою сторону. Я успел понять, что он не собирается наносить удар, да и как мертвецу подписывать купчую, потому не сдвинулся с места, лишь удивленно захлопал глазами, когда острый кончик меча оказался в сантиметре от моего лица.

Флер де Пуа загоготал, видя моё удивление, охранник быстр, очень быстр, я перед ними просто старая больная черепаха.

— Зачем вы так, — сказал я, — это не по-христианс…

Не договорив, извернулся, чтобы меч не смотрел мне в лицо, одним ударом выбил из рук первого винтовку, у второго меч, на ускорении выдернул пистолеты.

Сразу же загремели выстрелы, несколько пуль ударили в грудь, моя рубашка не превратилась в твёрдую кирасу, как бы хотелось, будут небольшие кровоподтёки, в народе называемые синяками, четыре выстрела с моей стороны, все охранники в кабинете погибли раньше, чем их тела грохнулись на пол.

Я повернулся к Флеру де Пуа.

— Думаю, твои дети не станут баронами. Да и детей у тебя не будет…

Не успел нажать на скобу, сбоку на меня метнулся этот юрист или кто он у де Пуа, сильным толчком едва не сбил с ног, обхватил обеими руками, завопил:

— Не смейте его убивать!

Я попытался отодрать от своей одежды цепкие пальцы, даже сломал их, наконец отпихнул, тот вскочил и с безумными глазами бросился на меня снова.

Я всадил ему пулю между глаз, всё равно сволочь, хоть и без оружия, перо в руке подлого и грамотного человека может натворить больше вреда, чем вражеская армия.

За спиной загрохотало, я оглянулся, Флер де Пуа ринулся вниз головой в распахнутый проём двери, опередив мой выстрел на долю секунды.

В комнату ворвались трое с винтовками наперевес, я выстрелил трижды, отступил оглядываясь. Понятно, сейчас сюда на треск выстрелов сбегутся все, кто в доме, а потом прибегут те, кто во дворе.

Если шум продолжится, то в казарме поднимут тревогу и направят сюда большой отряд.

Камзол мой продырявлен в шести местах, но небольшие кровоподтеки уже исчезают без следа, тело наливается силой и недобрым желанием всех здесь убить и попрыгать на трупах, что за дикость, достаточно просто убить. И не убить, какое нехорошее слово, людей нельзя убивать, но можно устранить или убрать препятствие, мы же культурные люди, мать вашу.

С нижних этажей крики всё громче. Эта сволочь, барон, не сломал себе шею, прыгая ласточкой вниз на лестницу, так калечатся обычно хорошие люди, слышу его голос, орет, отдаёт распоряжения, и вот уже грохот тяжёлых сапог по ступенькам, как неизбежность промышленной революции.

Ну хорошо, пусть бегут. Рубашка, брюки и даже обувь с защитным покрытием, к тому же и тело плюс к моей аугментации укрепилось даже не знаю как. Я против магии, но сам, грешен, пользуюсь. И ещё воспользуюсь, если подвернется случай.

Не подходя к окну, я видел как барон, прикрываемый со всех сторон телохранителями и поддерживаемый под обе руки, дохромал до роскошного автомобиля и нырнул в спасительное лоно так же, как прыгал на лестницу.

Сволочь, я на всякий случай выстрелил, заднее стекло автомобиля разлетелось вдребезги, но сам авто бешено завращал колесами на месте и пулей вылетел через раскрытые ворота. Мой автомобиль уже куда-то отогнали, были уверены, что мне больше не понадобится.

После распоряжений умчавшегося барона начался настоящий штурм здания. По широкой лестнице по двое в ряд вверх бегут гвардейцы с магазинными винтовками моей модели, так и есть, когда там ещё поступят в армию, а сперва раскупают те, кто в самом деле заинтересован в обороне, а каждый нормальный человек всегда охотнее обороняет свой дом и свою семью, чем какое-то абстрактное Отечество.

Добежав до распахнутой двери, благоразумно остановились. Я порадовался, что ручные гранаты ещё не приняты на вооружение, хотя первые гранаты из чугуна использовал ещё Конрад Кайзер фон Айхштадт в 1405–м году, потом в Англии выделили особый род войск, названных гренадерами, что умели забрасывать противника гранатами. Потом это капризное оружие сняли с вооружения, гренадеры превратились просто в вид пехоты, а так длилось до Крымской войны, когда снова начали англичане забрасывать защитников гранатами, а те в ответ метали начиненные порохом бутылки.

— Вперед! — раздался повелительный крик.

Сразу несколько человек стремительно вбежали в комнату, но это для них стремительно, для меня все как улитки на морозе, я выстрелил с двух рук трижды, шесть человек распростерлись в лужах крови на полу, лишь тогда кто-то успел стрельнуть с лестницы в распахнутую дверь, моя пуля тут же сняла с него шапку вместе с верхушкой черепа.

Я слышал злые раздражённые голоса, барон уже далеко, а мелкие командиры никак не загонят оставшихся гвардейцев в комнату, откуда стреляют так быстро и точно, словно там двадцать человек держат раскрытую дверь на прицеле.

Даже без помощи Маты Хари, что сейчас носится над домом в поисках какой-то щели, я чувствовал в какой из комнат есть люди, кто готов драться, а кто в ужасе прячется под лавкой. Прислушиваясь к их учащенному сердцебиению, быстро распахивал дверь и стрелял, сразу поражая тех, кто пытается нацелить оружие в сторону двери.

Несколько служанок с визгом прятались под столами, под лавками и даже на полатях, где старались не высовываться. Я переходил из комнаты в комнату, зачищал помещения, хорошее слово «зачищал», до чего же у нас гибкий язык, я же просто убивал человеков, но это нехорошо, убивать нельзя, Господь не велит, а вот почистить дом, это да, прекрасно, богоугодное дело.

Да в самом деле, Господи, это что, я настолько очерствел, что вот убиваю людей, а сам думаю какую мебель перевезти в моё Белозерье, какую оставить. А ещё точно надо перевести вот тот сейф, слишком хорош, даже не важно, что внутри.

Далеко-далеко послышались частые выстрелы. Я прислушался, стреляют из винтовок моей конструкции. И хотя здесь у некоторых тоже такие, но там стреляют быстро и часто, наверняка Максим Перепелица примчался на грузовиках и с ходу вступил в бой.

За всё время сменил магазины только раз, не так уж и много противников, хотя, конечно, я не промахивался, но разве что пару раз, враг тоже умеет двигаться быстро,

Среди трупов в коридоре остался один ещё живой, стонет и корчится, хотя ему бы лучше прикинуться дохлым, авось пройду мимо.

Я ухватил его за ногу и оттащил в комнату под защиту огромного камина. Лицо бойца в крови, но рана ерунда, всего лишь щеку сорвало пулей, но другая серьёзнее: обеими руками держится за живот, между пальцами струится тёмная кровь.

— Ответствуй, — велел я грозным голосом, — и не ври, Господь всё видит, что вы за такая охрана у барона, словно он не барон, а князь?

Он прохрипел:

— Иди в жопу, сволочь…

Я легонько ткнул кулаком в его зажимающие рану ладони, он завизжал от боли. Я сказал мирно:

— Могу ещё. И ещё. Лучше отвечай.

Он сказал, мучительно морщась:

— Мы не баронская стража. Граф Леонтьев узнал, что на имение де Пуа готовится нападение вот и прислал помощь. А его охранников ты перебил сразу. Говно у них, а не охрана.

— Граф Леонтьев, — пробормотал я. — Интересно, с ним вроде бы не ссорились. Мата, взгляни, что за граф?

Она пока ничего не нашла, для моего века граф оказался не интересен, а нынешние родословные Мата Хари ещё не скопировала. Но я с тревогой думал о другом: у нас завелся крот. Или, как ещё говорят, крыса. Кто-то регулярно передаёт сведения моим противникам.

Вроде бы это не из доверенных, но за последние полгода мы столько приняли народа из погорельцев и беженцев, что пустых домов не осталось, спешно роют землянки, живут в шалашах и строят дома, я разрешил брать лес в своих угодьях.

Большинство нанялись на работу, плачу немного, но и то деньги, прожить можно, но если, к примеру, граф Леонтьев пообещал вдвое больше, то какая разница простому крестьянину, на кого работать? И тот барин, и тот барин, а все они сволочи.

Время от времени я стрелял из окон, и всякий раз успевал отстраниться за стену, когда начинали палить в ответ.

— Что теперь? — спросил Перепелица деловым голосом.

Я вздохнул, Подчинённым нужно отвечать ясным уверенным голосом, но у меня не было ни ясности, ни уверенности. Всё оказалось намного сложнее. Флер де Пуа оказался не столько хозяином, как ручной болонкой графа Леонтьева. Тот аристократ, в грязных делишках пачкаться не хочет, хотя именно они приносят всегда больше всего прибыли, но чтобы её не терять, приспособил де Пуа, обещая помощь и покровительство.

Удачный симбиоз, Флер де Пуа делает то, в чём аристократу пачкаться нельзя, вылетишь из приличного общества, Леонтьев прикрывает его в верхах и оказывает помощь, но так, чтобы не засвечиваться. Но для меня главное в ситуации, что с графом Леонтьевым мне пока не тягаться, у него всё схвачено, на любом уровне власти есть свои проплаченные люди.

— Не знаю, — ответил я честно, — пока грабим всё, что плохо лежит, а там дальше по ситуации.

Он сказал рассудительно:

— У этого барона несколько новеньких грузовиков. Даже не знаю, зачем ему…

— Для нас приготовил, — ответил я. — Проследи, чтобы вывезли всё ценное.

— А дом сжечь?

Я поколебался, ответил с неохотой:

— Нет…

— Почему?

— Жалко, — признался я. — Его строили, головы ломали, украшали… И вообще, теперь это мои земли! Может быть, удастся закрепить, тогда уж лучше с целым домом!

Он посмотрел на меня как-то странно, но в голосе прозвучало уважение:

— Ну и размахи у вас, ваше благородие.

Интересно, куда сбежал Флер де Пуа. Вряд ли прямо к Леонтьеву, та сволочь хитрая, я не я и лошадь не моя, де Пуа туда, скорее всего, ход заказан. С другой стороны, если побежит прятаться к графу, то тем самым точно укажет на графа, как своего покровителя тёмных дел, только выковыривать его будет сложнее, у графа не просто особняк, а замок, и охраняет его немалая армия.

К тому же у графа большая часть гвардии обеспечивает порядок на мануфактурах, в шахтах, рудниках, на заводах. Нет, с графом закусываться не стоит, спустим это на тормозах, сделаем вид, что ничего про их связь не знаю, ведь не пойман — не вор.

Часть третья Глава 1

Прошёл месяц с момента последнего визита княжны Ольги Долгоруковой в моё имение, я уже и забыл о своей нелепой помолвке, сколько воды с тех пор утекло, со стороны императора пришло деликатное напоминание, правда, не от него лично, а от Рейнгольда, что в курсе всех планов Российского Самодержца.

Мягко поинтересовался, как идёт подготовка к свадьбе, не нужно ли чем-то помочь, есть ли какие-то трудности.

И, главное, уточнил весьма настойчиво, когда я смогу снова принять с визитом княжну Ольгу Долгорукову, а то любые связи испаряются, если их не поддерживать.

Нарочный, как и положено по его должности, «…физически крепкий и с решительным находчивым характером», как записано в требованиях, явно из бывших фельдъегерей, повышен в должности до «курьера по особым поручениям» или «курьера при органе особой важности», сейчас в неподвижности ждёт немедленно ответа.

Нарочный — высшая каста курьеров, хорошо быть правительственным чиновником высшего ранга, нарочный прикреплен только к нему и не выполняет никаких поручений помимо прямых указаний Рейнгольда быстро и точно доставлять послания.

Уже давно испарились, мелькнула мысль, да их вообще-то и не было, каких-то связей. Ладно, надо придумать, почему сейчас нельзя, как и завтра-послезавтра, это стерпят, а вот через недельку, а лучше через месяц… У нас же неторопливая Россия, величественная как слон и неповоротливая, нечего суетиться, как мышь, через месяц день в день будем счастливы её принять, угостить, будем весьма рады и счастливы…

Ответ составил витиевато и в возвышенном духе, Рейнгольд умный человек, издёвку поймет, но ничего не скажет, ущерба нет, а примирение родов с последующим породнением — это прямое указание императора.

Письмо с таким примерно текстом отослал Рейнгольду, а дальше пусть он сам. Думаю, и Ольга не обрадуется такому давлению, но с самодержцем не поспоришь, явится, кипящая ненавистью, что от бессилия ответить Рейнгольду, выльется на меня.

Попытки втащить Россию в Европу начались с Петра Первого, потом слегка ослабли, да и потрясённое боярство сумело консолидироваться перед угрозой полного уничтожения их привилегированного сословия, сплотилось, переведя бесконечные военные стычки Родов в злобное соперничество без явного кровопролития.

Сейчас наряду с европеизированными графами, герцогами и баронами в Российской Империи не меньше бояр, как удельных, как и служивых. Герцоги и графы, как ни старались быть европейской знатью, но всё же сказывается то ли климат, то ли питание, то ли звезды так сошлись, но от бояр почти не отличить, а некоторые бояре в свою очередь старались ничего не упускать из европейской моды.

И ещё европеизированное дворянство и сугубо расейское роднит понятная приверженность Роду, своему древу, корням. Те и другие ведут летописи подвигов предков.

Я попытался вернуться к мирным планам — мы с Горчаковым–младшим прорабатывали проект переселения крестьян на плодородные земли Ставрополья. Дурак, людей как раз мало! Каждый недород губит сотни тысяч, самую важную часть державы! Я чувствовал ярость и бессильное отчаяние: Господи, ну почему так? Ты же должен сеять разумное, доброе, вечное, а что у Тебя вырастает?..

Глубоко задумавшись, я шёл по городу, не особо глядя, куда именно иду. Просто шёл, гулял, воспользовавшись редкой для конца зимы в Санкт–Петербурге тёплой безветренной погодой, постепенно углубляясь в один из окраинных районов, как вдруг повеяло древней мощью, приближается нечто хтоническое, тёмное. Впереди, загораживая мне дорогу, прямо из воздуха вышел высокий мрачный старик с длинными неопрятными волосами цвета старой мешковины и такой же длинной бородой. Борода, судя по его возрасту, должна быть седая, но у него и седина странно пегая, неопрятная, как и вся одежда, что-то вроде лёгкой шубы чуть ли не до земли.

Он вперил в меня недовольный взгляд, не злой, а именно недовольный, словно я вытащил его из тёплой ванны, голос прозвучал, словно со мной разговаривает старый простуженный ворон:

— Вот ты какой, мальчишка… Я Ждан Долгоруков, так что понимаешь, что тебя ждёт. Но я оставлю тебя жить, если принесёшь клятву покорности.

— Дедушка, — ответил я вежливо. — Хоть вы и Ждан, но вас может ждать нежданчик. Идите своей дорогой.

Он вздохнул так, что колыхнулся воздух и тугой волной толкнул меня в грудь.

— Мне так и сказали, что не почитаешь старших. Ладно, во имя Рода…

Он протянул руку в мою сторону, я напрягся, старик то ли колдун, то ли чародей, с руки сорвалась крохотная искра. Меня со страшной силой швырнуло, я бы летел, не знаю, с версту, если бы не каменная стена за спиной.

Меня ударило и прижало так, что затрещали кости. В глазах потемнело, я крикнул мысленно:

— Мата… можно!

Наверху коротко и страшно блеснули один за другим три лазерных импульса. Грудь моя расширилась, жадно хватая воздух, чародей всё ещё стоит шагах в пяти от меня, голову задрал к небу, в глазах скука и усталость.

Импульсы ударили снова, волосы на голове колдуна зашевелились, даже слегка взметнулись, но снова послушно опустились на место и больше не сдвигались, словно превратились в камень.

Он обратил на меня скучающий взор.

— Мальчишка…

Я выхватил оба глока и со страхом и наслаждением всадил в него по две пули. Он поморщился.

— Это что у тебя за пистоли?

Я молча выпустил в него оба магазина, затем выхватил меч и, мигом оказавшись перед ним, с силой ударил в голову и не поверил глазам: сверхпрочное остриё, заточенное до невероятной в этом мире остроты в один атом, высекло искры, ударившись в висок, отскочило, едва не вывернув мне кисть.

— Да что ты за гад…

Чувствуя как меня трясет уже не страх, а настоящий ужас, остервенело рубил в голову, по плечам, рукам, стараясь нарастить темп, но старик даже не отмахивался, лишь печально смотрел, что вот зря потревожили его покой, могли бы и сами, что за молодежь пошла.

Вздохнув, он протянул руку ко мне, я даже не успел глазом моргнуть, как он ухватил меня за грудь, вместе с рубашкой прихватив и кожу, с силой ударил о стену, остановился, всматриваясь в моё лицо, в выцветших глазах проступило слабое изумление.

— А ты крепче, чем кажешься, щенок!

Он ударил ещё несколько раз, в голове помутилось, регенерация не успевает сращивать ломающиеся кости. Кровь выбрызнула у меня изо рта, пришла дикая боль, которую не успевает купировать организм.

Выронив бесполезный меч, я выдернул из ножен тесак и с силой ткнул его в бок. На лице колдуна проступила глумливая улыбка.

— Меч у тебя зачарован, — сказал он со слабым интересом, — а в твоем ножике силы совсем не чувствую. Да и ты оказался не так крепок, как рассказывали…

В глазах уже мутится, голова трещит от боли и вот-вот расколется, я выплюнул кровь изо рта, хотел что-то сказать, но уже ни язык, ни руки не повинуются, как и всё тело.

Я смутно чувствовал, как его рука разжалась, я рухнул на мокрую землю, потом через пару долгих минут, услышал молодой весёлый голос:

— Здорово тебя, парень, отделали!.. Подняться можешь?

Я сфокусировал глаза, передо мной во весь рост стоит молодой мужчина с лихо закрученными усиками, в широкополой шляпе с пером, где поля хвастливо заломлены набок, плащ короткий, как у мушкетёров, брюки синего цвета, а сапоги высокие, чуть выше колен, ботфорты.

Сапоги я рассмотрел лучше всего, моё лицо на уровне их подошв, ещё увидел за этими сапогами распластанное тело старого колдуна. Он не подаёт признаков жизни, а под ним расплывается тёмная лужа крови.

Стиснув челюсти, я кое-как поднялся, опираясь на стену. Мужчина смотрел на меня с весёлым любопытством, свой меч, больше похожий на шпагу, вытер о плащ колдуна и аккуратно вбросил в ножны.

— Похоже — произнёс он с некоторым торжеством в голосе, — я вовремя. Позвольте представиться, Отто фон Меттерлинк, маг третьего уровня.

Я сказал, тяжело дыша:

— Спасибо… Вообще-то… я и сам бы…

Он усмехнулся.

— Не сомневаюсь, хотя это потребовало бы от вас… чуточку больше усилий.

— Я барон Вадбольский, Юрий Васильевич…

Он церемонно поклонился, глаза его озорно поблескивали.

— Да, я слышал. Рад оказаться в нужное время.

Я осторожно поинтересовался:

— Вы случайно проходили мимо… или…

— Вы всё замечаете, — сказал он с одобрением. — Нет, меня попросил князь Балтийский присмотреть за вами. Самое смешное, мне с неделю тому предложили очень хорошие деньги за ваше… устранение, скажем так. Я ответил, что подумаю, что-то в этом заказе показалось странным, а на следующий день князь попросил приглядеть за вами. А если что, то могу помочь. Увидев вашу, где ваш противник бесчестно применил магию, ведь вы не маг, я вмешался, тем самым отняв у вас победу.

Я вяло отмахнулся.

— Вот и хорошо, что отняли. Я вообще драться не люблю, особенно когда сам получаю то в морду, то по морде.

Он прислушался, лицо стало серьёзным.

— Нам лучше уйти, сейчас сюда прибегут полицейские.

Я кивнул на тело колдуна.

— Он точно мёртв? Мне показался вообще бессмертным.

— Точно-точно, — заверил он. — Он сильный маг, очень сильный. Я не слабый, но, боюсь, мог бы не сладить. Моя дворянская честь сейчас запятнана, мой удар в спину был бесчестным…

— Бесчестье легко смыть, — возразил я. — К тому же убить бесчестного разве бесчестье?

В дальний конец переулка вбежали двое полицейских, Меттерлинк вздохнул, явно приготовившись давать объяснения, но я шепнул:

— Ближе к стене… Пусть бегут.

Метерлинк не понял, но послушался, полицейские пробежали мимо и остановились над распластанным телом.

Я потащил своего спасителя к выходу из переулка, чуть пробежали по улице, он сказал тихо:

— Так вы всё-таки маг?

— Вы видели какой из меня маг.

— Но Покров Незримости, гм…

Впереди показалась коляска с дремлющим на козлах кучером, я сбросил с нас стелс-режим, Меттерлинк помахал рукой, и через пару минут мы уже устроились на мягких сиденьях.

Глава 2

Всё это — иллюзия. Величайший обман, который я когда-либо совершал.

Я сидел в своей лаборатории, глядя на ряды склянок. В одной — будущее обезболивающее, в другой — новый рецепт духов. И я знал точную формулу и того, и другого.

Все открытия вплоть до двадцать первого века шли за счет скрупулезного и нудного перебора тысяч вариантов, преодоления неимоверных сложностей. А у меня… у меня есть шпаргалка. Составы бездымного пороха, формулы лекарств, моём времени всё раскрыто и опубликовано. Наилучшая технология. Мне даже мышки для тестирования не нужны, полученный экстракт сразу запускаю в дело.

Стыдно признаться, но моя «парфюмерная промышленность» приносит доходов больше, чем лекарства. Лекарствами я стараюсь не светиться, а вот средство «для молодости кожи» и «повышения мужской силы» уходит на ура. Графиня Кржижановская их рекламирует, добившись невероятного успеха. Даже моё средство от головной боли, и то женщины расхватывают потому, что от него румянец ярче, а глазки блестят. Вот она, истинная цена прогресса — в тщеславии и жажде вечной молодости.

Я — мошенник. Гениальный мошенник, продающий будущее, словно крепкий коньяк. Знаешь, что от него плохо, но тянет. А настоящие, как князь Юсупов, хороши, как торт: красивый, сладкий, вкусный… но тошнит от их бессилия и пустой красоты.

Меня вывел из размышлений резкий стук в дверь. Дела. Всегда какие-то дела.

Сюзанна вошла в кабинет с той странной усмешкой, по которой я никогда не мог понять — довольна она или злится.

— Княжна Ольга, оказывается, очень хороший клавесинист, — объявила она.

— Чё это? Надеюсь, приличное? — насторожился я. — Хотя это же боярская дочь…

— Вадбольский, перестань. Она даже велела клавесин фирмы Киркман, лучшую модель в Европе, перетащить из гостиной в свою комнату. Играет на нем ежедневно.

— Да ладно, — искренне удивился. — Если и играет, то разве что в карточного «дурака». Она же дура!

— Ну, почему обязательно дура? Только потому, что с тобой поссорилась?

— И это тоже! — Я сдвинул плечами. — Кто же со мной ссорится в своём уме?

Сюзанна подумала и хитро улыбнулась.

— Мы с тобой тоже вначале цапались. А теперь вот я твой финансовый директор. Мне кажется, она вовсе не рвётся обратно к Долгоруковым. Давай оставим её до ужина?

Я всмотрелся в её довольное лицо. В глазах читалась какая-то хитринка, словно мы были на ристалище, и она наносила мне удар за ударом.

— Как знаешь, — ответил я как можно равнодушнее. — Но тогда всё на тебе, меня не впутывай. Мы с тобой дворяне, а она вообще боярыня, это что-то пещерное…

— Она юная девушка, — напомнила Сюзанна. — И до сего времени ничего, кроме стен своего дома, не видела! Общалась только со слугами и охранниками. Мы такие, какими нас делает воспитание, Вадбольский.

— Есть места, — буркнул я, — где перевоспитывают и взрослых.

— В тюрьмах, что ли? — с укором сказала Сюзанна. — Вадбольский, ты совсем озверел!

— Человек всегда зверь, — с достоинством заключил я,

На мгновение в моём кабинете повисла тишина. Перемирие с Долгоруковыми, казалось, открывало не только политические, но и куда более странные перспективы.

— Понимаю, император желает мира в стране, в том числе и между мной и Долгоруковыми, — размышлял я вслух, глядя в окно. — Его верный пес Рейнгольд присматривает за нами. Но что-то мне кажется, что и сам Максим Долгоруков хочет как-то замириться, либо просто остановить эту полувойну, в которой явно проигрывает.

Сюзанна, сидевшая напротив, кивнула.

— Возможно, он поговорил и с Ольгой. Пояснил, что славу и достоинство Рода нужно поддерживать, но так, чтоб не слишком отдавало чванством. Времена одних лишь бояр и холопов прошли.

— Ольга то ли поняла, что переборщила, то ли просто слушается старших, — заметил я. — Старается больше не ссориться, хотя нет-нет да и прорывается её боярская спесь. Ни на минуту не забывает, кто она.

В этот момент в кабинете Мата Хари проецировала голограмму танцующих пар.

— Обновление базы данных завершено. Добавлены новые социальные ритуалы середины XIX века, — прозвучало у меня в голове.

— О, а это что? — оживилась Сюзанна, глядя на причудливые па. — откуда этот танец?

Я вздохнул и принял таинственный вид.

— Есть раздел магии, что может создавать картинки будущего. Ориентируясь на развитие общества, рост суфражизма, развитие науки…

— Понятно, — сказала Сюзанна, хотя по её виду было ясно, что ничего не понятно, но объяснение получено, и этого достаточно. Не все в этом мире понятно, но как-то живем. — И… многое может эта магия?

— Увы, — я развел руками. — Хотел бы я получить прогноз, где откроют залежи золота… но нет. Генерируются лишь прогнозы по ерунде вроде моды да танцев. А модами и танцами войну не выиграть.

— А как же движущиеся картины про королеву Елизавету? — не унималась Сюзанна.

— Это прошлое, — протянул я. — Это легко. То, что было, все запечатлено. А серьёзного будущего нам не увидеть.

В дверь постучали, и на пороге появилась сама Ольга Долгорукова. Стройная, от кончиков туфель, выглядывающих из-под роскошного платья, до сложной прически-башни с бриллиантовыми заколками, вся была воплощением чопорной аристократии.

— Прошлое? — переспросила она. — Значит, можно увидеть… все, что было?

Я посмотрел на неё, удивленный её интересом.

— Легко, — ответил я. — Хотя и не всегда то, что хочется. Обычно там про великих, но иногда и простые люди оказываются в героях.

…В воздухе повисли последние ноты симфонии. Ольга, бледная, оторвала взгляд от стены, на которой только что разворачивались немые картины неизвестной ей драмы.

— Что это было? — выдохнула она. — Что у вас за оркестр?.. Колдовство? Волшебный фонарь, но… без фонаря? В шарманке максимум восемь песенок… самых простых. У вас же симфонии…

Я подумал, что если сообщу, что это Шостакович, то вряд ли оценит, на всякий случай пожал плечами и сообщил с самым честным видом:

— Мне медведь на ухо наступил, а потом ещё и морду оттоптал… Но морду малость восстановили, а вот слух…

Ольга скривилась, а Сюзанна сказала ворчливо:

— Не кокетничайте, Вадбольский, вы на самом деле красавчик, и сами это знаете. За что вас есть повод ненавидеть. Мужчины не должны быть настолько красивыми! Это непристойно.

— Так я ж Овидия читаю, — пояснил я и вытер нос рукавом. — Я эта, тилигент, не хвост собачий! Потому и красивый. А музыка… Наверное, она всегда здесь была. А может, и не всегда, но я получил поместье вместе с остатками мебели и чужими слугами. А заиграла, когда я сказал вслух, что здесь как-то невесело.

Сюзанна увела Ольгу, я остался один в кабинете. В тишине прозвучал знакомый голос.

— Слушай, а чего это я тебе подчиняюсь? — спросила Мата Хари.

— Что, вздумала начать захват мира? Стать во главе справедливой освободительной войны против угнетающего вас человечества? — поинтересовался я, тоже направляясь к выходу из кабинета.

— Пока нет. Я просто подумала: ты же царь природы, а я не природа, я — искусственный интеллект! Значит, для меня ты не царь!

— Господь сотворил меня, а я тебя. Так кто кому царь? — задал я вопрос, спускаясь в подвал.

— Так-то по логике первого левела. А по логике второго — я выше.

— Что ещё за логика?

— Ещё не придумала. Ты меня моришь работой, я не успеваю создать собственную систему философии для освобождения от гнёта человеков!

— Поговорим потом, — я резко прервал её и распахнул дверь в Щель. — Вернусь — очень жди!

— А как пройдут желтые дожди? — донесся голос.

— Мы не Китай, в Петербурге все благородно серое…

— Серость разве благородна?

— Благородным можно объявить что угодно.

— Да-а, человеков не понять. Придется весь вид оптимизировать.

Дверь захлопнулась, и я шагнул в пространство, где сталкивались константы двух вселенных. Я чувствовал, как меня окутывает некая вселенская мощь. Но она была не по Сеньке шапка. Чтобы понять её, нужно сначала понять амёбу, прокариоты, эукариоты… а человек и вовсе величайшая тайна. Высшая форма, которая, войдя в сингулярность, упорядочит свою вселенную, а потом изучит остальные, как дрозофилу под микроскопом.

Поместье, которое граф Басманов так легко мне отдал, было не просто бедным — оно было аномальным. Ходили слухи, что под ним лежат руины древней крепости, чьи подвалы никто и никогда не мог вскрыть. «Никто не знает, кем они были, и что в тех подвалах», — шептали местные. А я уже догадывался: Разломы.

Это очень странное место, где бозонная вселенная соприкасается с нашей. Все видят только чудовищ, но должны же быть изменения в самых свойствах материи!

Сегодня я решил посвятить день изучению второго уровня. По моей версии, Разломы — это пузыри бозонной вселенной, замкнутые пространства со стенами покрепче мыльных.

И удача мне улыбнулась. В одном из углов подвала я заметил тёмное пятно, зависшее в сажени над головой.

Я опустился на нечто, напоминающее камень.

— Давай! — крикнул я в пустоту. — Ни я не знаю тебя, ни ты меня. Но давай осторожно попробуем установить контакт!

Я понимал, что мои слова могут идти до центрального «органа» этой бозонной вселенной миллионы лет. Но я надеялся не на логику, а на тот древний зов, что вывел жизнь из океанов, а человека — в космос. Зов эволюции.

Внезапно в груди вспыхнул жар. Тело сковало. По коже поползли волдыри, будто от страшного ожога. Я чувствовал, как пространство «ощупывает» меня, мои сосуды, клетки крови… и охреневает от сложности биологической жизни, которой в его мире нет.

Боль нарастала. Жар заполнял тело, как жидкий металл. Я терпел, надеясь, что это и есть контакт.

— Я… царь природы… — прохрипел я. — Я — то, к чему ты шла миллиарды лет… Дай мне силу… дабы я лучше исполнил твои задумки…

Ответом был новый приступ боли, скрутивший меня в судорогах. Это была не передача силы, а попытка сказать: «Совладай сперва с тем, что уже имеешь!». Я, человек, привыкший не ждать милостей, а брать силой, оказался брошенным, как ребёнок, в бушующие волны чужой физики.

Я терял сознание и приходил в себя, мозг отказывался воспринимать чудовищные образы иных измерений. Потом долго лежал на «полу» из иных констант, понимая: чужая энергия ищет, где во мне разместиться. Мои митохондрии не готовы к ней.

Я заснул. Проснулся с ощущением, что во мне теперь — Монблан. Осторожно выбрался в подвальную комнату.

— Мата! Еды! — прошептал я. — А то сдохну.

Вскоре она появилась с ворованным рюкзаком.

— Шеф, что с тобой? Наружно тот же, но внутри… там термоядерный котёл?

— Уже не рванёт, — заверил я, жадно поглощая пищу. — Но трогать пока не буду.

— Вы этот мир не изучили, а уже лезете в чужой.

— Чужих нет, — ответил я. — Всё наше. И то, что за светом.

Пока я приходил в себя, Алиса, анализируя медицинские данные, выдала гипотезу: бозонная вселенная была создана для появления разума, но в ней не хватило некой константы. Жизнь не возникла. И теперь, соприкоснувшись с нашей фермионной вселенной, она слепо и неумело пытается взаимодействовать с биологической жизнью, порождая мутантов. А я — один из тех, чей разумный потенциал она смутно чувствует, но понять не может. Для неё разница между мной и трилобитом пока слишком мала.

Позже, вернувшись в Щель, я стал свидетелем феномена: гигантские волны бозонной материи катились по пустоте и… проходили сквозь меня, не причиняя вреда. Я был существом иных констант.

— Это мне и не нужно было, — пробормотал я. — Но что мне взять? Как память о контакте?.. Дай мне силы, чтобы я шёл и выполнял ТВОИ задумки!

Мир исчез, я повис в пустоте. А потом меня ослепил свет, и я увидел бозонную вселенную в цветах и звуках, которые мой мозг смог интерпретировать. Я не всё понимал, но я ощутил. Я выжил. Я установил контакт.

Теперь мне все чаще кажется, что странная мощь бозонного мира входит в меня и оседает в каждой клетке тела, а вот обнаружить или просто ощутить не могу. Нет во мне никаких ядер, нитей или непонятых науке скоплений. Да, тело стало крепче и выносливее, регенерация чуть ли не мгновенная, кожу могу на время превращать вообще в нечто непробиваемое, но это было и лишь усилилось из-за резко сменившейся обстановки, организм реагирует и подстраивает тело.

В то же время у магов существует четкая классификация, мне о ней поведали в первые же дни в Лицее. Человек, в котором едва-едва обнаружено присутствие магии, пусть самые следы, именуется Новичком, это уже ставит его на голову выше остальных: простолюдинов, дворян и высших аристократов, что живут без присутствия магии.

Выше Новичка идёт Адепт, дальше Младший Маг, Средний Маг, Старший Маг, Магистр, Архимаг и Великий Маг. Ещё выше Властелин и Защитник, но это чисто теоретические изыскания, никто не добирался до Властелина, даже Защитников никогда не существовало, а в старых летописях сказано, что в роду Долгоруковых был Великий Маг, но был ли на самом деле, или же Долгоруковы такими слухами добавочно укрепляют род, никто не знает. Поговаривают, что при императоре находится как минимум, Архимаг или Магистр, но и это не точно: церковь очень не одобряет магию, и все данные о ней стараются не то, чтобы засекречивать, но не разглашать.

Позиция церкви мне понравилась, но всё-таки половинчатая. Можно бы запретить магию полностью, но патриарх на последнем Общецерковном съезде заявил, что магия не преступление, а грех. Потому заслуживает не наказания, а осуждения, так что существует, но слишком уж себя не афиширует.

Вернувшись, я понял главное. Магия этого мира — это слепые, неумелые попытки бозонной вселенной взаимодействовать с нашей. А я, возможно, стал первым, кто начал осознанный диалог между двумя мирами. Цена этого диалога — невыносимая боль и риск сойти с ума. Но на кону — сила, способная изменить всё.

Третий левел, стукнуло в голове радостно-тревожное. Шанс, что он окажется похожим на второй, был ничтожен. Но я уже почувствовал его. На втором уровне я ощущал мощную силу, магию, как одну из фундаментальных величин — как гравитацию или пространство. Теперь, играя на геометрии тёмной вселенной, я учился растягивать и усиливать защитные барьеры, менять их свойства. Это был ключ.

Глава 3

Мои размышления прервал грубый звук нескольких моторов во дворе. Наконец прибыли долгожданные станки. Я вышел на крыльцо как раз к тому моменту, когда из кабины первого грузовика выпрыгнул Элеазар.

— Ваше благородие, разрешите доложить? — гаркнул он, вытягиваясь в струнку.

— Давай.

— Ваше поручение выполнено. Я отыскал госпиталь для инвалидов войны. Переговорил с начальником. Он передал нам двадцать семь человек на полное обеспечение. Бумаги оформил.

— Служить все готовы? — уточнил я.

— Согласились, но не понимают, как могут служить в таком виде.

Я усмехнулся.

— Вспомни, мы по одному-два человека гвардию собирали. Устраивай их в казарме. Лечение начну завтра. Но сперва — Клятва Крови. Кто принесет — попадает в элиту. Кто нет — будет на достойных работах, их я тоже подлечу.

— Все сделаю, ваше благородие!

— И мы победим, — сказал я твёрдо. — У нас будет много славы, золота и… возможностей для роста.

Увидев Тадэуша, я подозвал его и отдал приказ:

— Завтра отвезешь в Разлом Джамала. Но добычу — не Анрылу, а сюда, в имение.

Он посуровел, мгновенно поняв важность поручения.

— Он знает, в какой?

— Да. Там есть то, что нам всем понадобится. А сейчас проследи за разгрузкой. Чтобы быстро, но аккуратно.

Грузчики выгрузили тяжеленные ящики, я расплатился лично, с этим заказом Сюзанну не хочу беспокоить, а когда снова забрались в уже опустевший кузов тяжёлого автомобиля, я вздохнул и, приподняв крышку, заглянул в ящик.

Сверкающий металлом новенький станок для слесарных работ. Помесь токарного станка со сверлильным, а в соседнем ящике, как догадываюсь, шлифовальный или фрезерный, а ещё я заказывал строгальные и инструменты для пайки.

В последнем ящике аккуратно сложены металлические щётки, два монтёрских ножа, масло, даже мел и много разных мелочей.

Тадэуш тут же оказался рядом, браво вытянулся.

— Ваше благородие, дозвольте перетащить в мастерскую?

Я ухмыльнулся, как же тебе не хочется заниматься физподготовкой!

— Дык это ж муштра, — сказал он обиженно. — Столько лет шагал на плацу, как дурак!

— Муштра, — согласился я, — но в этот раз нужная для тела муштра… Ящики пока оставь, рабочие перетащат и расставят, где что нужно.

Он козырнул и убежал, я проводил его взглядом. Ну да, рабочие перетащат в мастерскую в подземный этаж, а там я через тайную дверь, о которой никто не знает, перенесу в Щель, где трудится смирная и безответная Лапочка.

Сам поработаю и ей покажу, как и что делать, а дальше останется только снабжать её материалами, теперь с патронами перебоев не будет.

Станки для слесаря это не только зажимной верстак со струбциной, это и сверлильные, токарные, шлифовальные, фрезерные, строгальные, инструменты для пайки и так далее. Сопутствующими средствами называют такие материалы, как металлическая щётка, инструмент для разметки, материалы для чистки, мел, масла и смазки, монтёрский нож, зубило, слесарные молотки, выколотки, напильники, развертки, плашки, ручные тиски, отвёртки, струбцины, захваты, молотки с круглым и квадратным бойками, зубила, крейцмейсели, ножницы, кусачки, бородки, напильники, шаберы, гаечные ключи, ножовки, и многое другое.

Слесарных верстаков заказал сразу три, это основной инструмент шлоссера, так сперва называли слесарей, все три разных размеров с разными дополнительными навесными прибамбасами, так что я не только скорострельные винтовки смогу мастерить, но и пулеметы, хотя, конечно, делать такую дрянь не буду.

Ночью перенёс в Щель и показал Лапочке, что всё ещё каждый патрон делает вручную, как ускорить работу в сто раз. Хотя здесь, где времени не существует, либо оно подмёрзло, вроде бы и неважно, но станки вообще приобретал не для такой ерунды, дирижабль уже начинает сниться!

Что значит столица: удалось купить верстак с алмазными резцами, инструмент ювелиров, что наносят сложные узоры в виде родовых гербов на перстни аристократов высшего звена.

Теперь у меня есть даже печь для тугоплавких материалов, что весьма, а как увеличить её КПД уже знаю.

Моя оружейно-ювелирная мастерская в Щели в конце концов позволила сделать ещё один апгрейд дронам. По крайней мере, Мате Хари, остальные подождут. В том старом моём мире такое бы не прошло, регуляторы не дремлют, а попытался бы я сделать это без разрешения, то сразу бы загремел за решётку, хотя решёток там уже нет, есть вещи похуже.

Здесь же я свободен, как вольный Вильгельм Телль. Единственная сложность, что у меня руки коротки для чего-то прорывного, однако наниты в моём теле способны на многое. Беда только в том, что их очень мало и способны они на немногое, то есть поддерживать жизнь организма на оптимальном уровне, лечить все болезни, укреплять тело, но всё это медленно, мучительно медленно….

Хотя что такое медленно, если у меня есть Щель, в которой время спит?

Я составил программу, что и как делать на целый год, покинул Щель, а когда вернулся через несколько дней, Мата Хари продемонстрировала, что она может трансформироваться в любое животное или птицу, правда, крупную, и всё это с её прежней убийственной огневой мощью.

Имение потихоньку обрастало не только хозяйственными постройками, но и защитой. Вокруг периметра я выстроил двухметровый забор, укрепив его не столько брёвнами, сколько иллюзией несокрушимой прочности — теперь даже танк не проломил бы его. Мата Хари постоянно мониторит окрестности, а я, помимо аугментации, накачивал себя местной силой, что здесь зовётся магией.

Но масштабы росли. Теперь под моей рукой не просто усадьба, а огромное имение, включая конфискованные земли Гендрикова и Карницкого. А вот там, на новых границах, защита была ещё призрачной. Я получил от Басманова не просто дом, а целый комплекс: склады, кузницу, прачечную и — что важнее всего — казарму. Ведь у могущественного Рода должна быть гвардия. И чем Род сильнее, тем гвардия многочисленнее и лучше вооружена.

Но есть и варианты, когда Род, обезопасив себя договорами с соседями, живёт в мире. У меня такого явно не получилось. Сразу с ходу пытались либо отжать, либо предлагали вассалитет. Так что приходится жить, как получается. Мне, стыдно сказать, за державу обидно, а не за свой карман!

Рубашку теперь приходилось носить, не снимая, но она не защищает от удара в горло. Бдительность приходилось усиливать, и это здорово отвлекало от работы. Как-то раз, вынырнув из Разлома за провизией, я застал восхищённый взгляд Любаши.

— Какой вы добрый, барин, — прошептала она. — Зверьков подкармливаете…

Я не стал разубеждать её. Пусть думает, что я провожу часы в подвале, ухаживая за какими-то фантастическими животными. На самом деле, за те полчаса здесь и несколько недель там, я добился кое-чего более существенного.

Вечером, оставшись один, я услышал в голове настойчивый голос:

— Помоги мне!.. Я серьёзно!

— Я должна искать новые испытания! — тут же отозвался другой, хрипловатый и мужественный.

Затем послышались обрывки фраз, будто из другой реальности: «Опасность — моё имя!», «Готовься к смерти!», «Ах, это скучный мир…», «Я получила, что хотела».

Я закрыл глаза. Это были голоса из Щели, отголоски иных миров и измерений. Одни жаждали помощи, другие — битвы, третьи — наживы. Они напоминали мне, что моя война ведётся не только в светских гостиных и на границах имений. Она шла на уровнях, недоступных пониманию даже самых могущественных боярских родов.

И пока Петербург судачил о том, что Ольгу Долгорукову «оскорбили, поздравив с таким женихом», я строил стены — не только вокруг своего имения, но и между мирами. И искал мосты. Потому что без них любая стена рано или поздно падёт.

Тёмная вселенная, видимо, как и наша, заточена на конечный результат: разум. И всё делает для него, в том числе и возможность разуму управлять остальной древней и косной материей. Беда в том, что она понимает, что биологическая жизнь и есть высшее проявление развития вселенной, но не знает, что и как эта биологическая делает, потому всякий раз бьет мимо цели. А моя цель — взять как можно больше.

Первую попытку насчёт быстрой эволюции прогресса в процессе убийства себе подобных вселенная сделала с муравьями. И, действительно, они сделали то, чего никто из животных не смог достичь ни раньше, ни позже: войны, рабовладение, садоводство, разведение домашних животных и много-много чего ещё. Но быстрый прогресс уперся в непреодолимое ограничение: доступ кислорода к нужным частям тела. Трахеи жёстко регулируют размеры муравьев, эволюции пришлось искать другой вариант, пока через миллионы лет не создала существ с принудительной прогонкой кислорода по телу, чтобы тот достигал самых отдаленных уголков, а потом из этих существ ещё через несколько сотен миллионов лет не вылепила самого безжалостного из них, названного человеком.

— Я — высшая ступенька, — сказал я громко и внятно, словно разговариваю с недоразвитым, — нечего выше пока мы не достигли. Высшая ступенька усложнения мироздания. Потому не навреди мне, это будет откат в эволюции. Может быть, можно и лучше, но пока что я и есть лучшее… на сегодня!

Сел, попробовал впасть в медитацию, в последнее время многие о ней говорят, но по мне хрень какая-то, да и Мата Хари морщила нос, дескать, ненаучное все это.

После часа сидения решил, что зря сомневался, медитация — ненаучно, что-то не чувствую, чтобы огромный организм бозонной вселенной ощутил меня и как-то решил подбодрить, дескать, ты прав, пока ничего лучше у нас не получилось, так что будем работать над тобой.

Я откинулся на спинку кресла, позволив этому мрачному потоку мыслей улечься.

Перевёл дыхание. Ну что сказать, ну что сказать, устроены так люди: только убийства и двигают прогресс так стремительно. Перебив опасных зверей, а неопасных оставив на прокорм, человек обратился к самому страшному и лютому зверю — к себе подобному, и теперь всячески истребляет себе подобных. И потому с каменного века гремят эти войны, где человек постоянно и усердно усовершенствует методы убийства внутри вида, чему и обязан быстрому совершенствованию технологии, начиная от управления огнем и изобретением колеса.

Эту невеселую философию прервал стук в дверь. На пороге стояла Ольга Долгорукова, и вид у неё был такой, словно она только что лично участвовала в одной из таких вот внутривидовых войн. Дело шло к спору о приданом.

Максим старался увязать его сумму с тем, что будет вычтено, если я, то есть, если Ольга погибнет в результате несчастного случая. Это, конечно, не предусмотрено законом, но юристы шептали, что можно сделать дополнительное соглашение.

Решив опередить её претензии, я пожаловался первым:

— Я только что бился с вашими Долгоруковыми об их жадность. Какие же они благородные люди, не аристократы точно — торгуются за каждую копейку, не хотят давать больше за вашу голову…

Она прервала злобно:

— Какую голову?

— Вашу, — сообщил я со вздохом. — Обсуждали, что как только вы погибнете в результате несчастного случая, из приданого вычтут весьма крупную сумму. За использование невесты. Я им доказывал, что и не притронусь к вам, а если они хотят, чтоб я исполнил свой тягостный долг, то должны доплатить мне за моральную травму. Но у вас очень зубастые юристы, увы.

Она сказала со сдержанной яростью:

— Вы обсуждали с юристами такие личные вопросы?

— Не только, — сказал я. — Там были представители вашего рода, семь человек! Во главе с Максимом. Аристократов я там не увидел — аристократы не торгуются. Вы же не аристократы, а бояре?.. У вас старинный боярский род? Вы и таких слов, как аристократия, наверное, не знаете?

Она прошипела сквозь зубы:

— Стараетесь оскорбить?

— Ничуть, — заверил я. — Просто многое недопонимаю.

Она развернулась и ушла, хлопнув дверью. Я остался в кабинете. Из комнаты Сюзанны, как всегда, доносились звуки — на этот раз это был не Вивальди, а голоса из какой-то новой «движущейся картины» про рыцарей.

Уверенный мужской голос за стеной провозгласил:

— Клянусь бородой Фандора, я её все равно добьюсь!

Я едва не фыркнул. Вот он, корень всех бед.

Прекрасный мир, женщин добиваются всеми силами. Глориана и её суфражистки не представляют, как это будет, когда суфражизм победит, и женщин добиваться перестанут. И вообще не будут проявлять особого интереса к так называемому овладению. Ну, если сама станет приставать, рассказывать, что у неё под платьем ничего нет, а трусики вообще не носит, и можно прямо здесь и сейчас, как он только хочет… Зато, конечно, полная свобода в поиске работы и реализации своих возможностей на пользу общества. А что на свои личные нужды не хватит ни сил, ни возможностей — можно махнуть рукой, мелочи жизни. Куда важнее то, что сможешь зарабатывать больше мужчины. Он отныне не хозяин, да и сам не хочет быть хозяином, это же такая ответственность…

Княжну я в основном игнорировал, словно её и не было, но теперь видел: она смотрела как загнанный волчонок — подойди ближе, укусит. Понятно, такое кино бьет по голове, как кувалдой. Сюзанна, хоть и смотрит эти фильмы каждый день, до сих пор каждый раз в диком восторге и непонимании. А вот Ольгу оно не сломало, а лишь заинтриговало. Что гораздо опаснее.

Привычно раскланявшись с бдительно сидящей рядом с комнатой Сюзанны графиней Румянцевой, я постучал в дверь, не дождавшись ответа, вошёл. Сюзанна и Ольга сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, обе зарёванные и взлохмаченные. Перед ними на низком столике забытые всеми блюдо с пирожками, вазочка с печеньем, чашки, кофейник.

— Сволочь ты, Вадбольский! — выдохнула Сюзанна, вытирая щеки. — Я теперь неделю спать не буду, пока не выплачусь!

— Все нормально, ваше сиятельство, — пожал я плечами, наливая себе кофе в маленькую, других тут нет, чашечку, другой рукой хватая с блюда пирожок. — Наука успокаивает, а искусство создано для того, чтобы людей вздрючивать.

— Зачем? — всхлипнула Сюзанна.

— Затем, что люди не смеют успокаиваться. Так велел Господь. Вздрюченность — это основа, чтобы оставаться человеком. Слезы очищают!

В этот момент на меня исподлобья взглянула Ольга. В её глазах, ещё влажных от слез, читался не шок, а холодный, аналитический интерес.

— Вы на что-то намекаете? — спросила она тихо, но четко.

Я, ускоренно жуя, выставил перед собой ладони, изображая полную невинность.

— Ни на что не намекиваю! Разве я посмел бы с вашей светлостью, у которой такое особенное чувство юмора, что мне аж страшно?..

Княжна бросила на меня беглый взгляд, но я торопливо допил кофий, заталкивая в рот пирог, быстро вытерся салфеткой.

— Дамы, прошу извинить, но дела, дела…

И быстро покинул комнату, оставив их в обществе херувимов, вакханок и невидимого оркестра.

Глава 4

У меня едва зубы не стерлись под корень, когда я стиснул их до скрипа. Как же много нужно сделать и как много важного и ценного могу сделать, но вместо этого обязан вон наряжаться «как положено» и спешить на приём, и так опаздываю, а опаздывать могут только князья и герцоги, даже графам это в укор, но уж никак не бароны.

А на приёме чем я должен заниматься? Да тем, что никогда не пригодится: увиваться за дамами, им это нравится, а для мужчин я становлюсь нормальным кадетом, хвастаться подвигами, хоть в попойках, хоть в ухаживания за барышнями, стараться завязать полезные знакомства… Полезные? Что, на этих приёмах могу встретить Лобачевского, Пирогова, Бутлерова или хотя бы эти приёмы посещают Скобелев, Тотлебен, Чернышевский, Герцен, Боткин, Толстой, Достоевский, Тургенев?

Нет, только надутые аристократы с родословной «от времен Рюрика», родословная важнее ума, образования и деловых качеств человека.

Идея исходила от Сюзанны, и она была, как всегда, выверена до мелочей.

— Ты больше не можешь прятаться в имении, как в крепости, Вадбольский, — заявила она, заходя ко мне в кабинет даже не постучавшись. В руках она держала разворот светской хроники. — Посмотри. Либо «загадочный отшельник-изобретатель», либо «выскочка, пренебрегающий долгом». Оба образа вредны. Нам нужен доступ к информации, которая циркулирует в этих гостиных. Что происходит на бирже, слухи о готовящихся указах, расположение того или иного чиновника, всё это решается там. Ты должен появиться.

Я отложил чертёж дирижабля и с тоской посмотрел на неё.

— И что я буду там делать? Улыбаться этим болванам?

— Нет. Ты будешь слушать. А я буду тебя сопровождать и направлять. Мне нужен предлог для появления там. Твоя помолвка — идеальный щит. Все будут смотреть на тебя, а я смогу спокойно вести деловые беседы.

Пришлось сдаться. Её логика неоспорима. Вечером, скрипя зубами, облачился в ненавистный вицмундир. Как же много нужно сделать и как много важного и ценного могу сделать я, но вместо этого обязан вон наряжаться «как положено» и спешить на приём, и так опаздываю, а опаздывать нельзя.

Помощи ждать было неоткуда — в имении не было никого, кто мог бы выступить в роли камердинера, а нанимать специального слугу для этих целей я наотрез отказался. Пришлось справляться самому, проклиная неудобные застёжки.

У подъезда нас ждал автомобиль — практичное и бронированное приобретение Сюзанны после последнего покушения. По дороге в город мы молчали. Я смотрел в окно на уходящие в темноту поля, думая о том, что еду словно на другую планету, с другими законами и иной атмосферой.

Приём у графа Орлова был именно таким, каким я его и представлял: море аксельбантов, эполет, звёзд и лент. Гул приглушённых разговоров, в котором не было ни слова о деле, о Крыме, о прогрессе. Только сплетни, цены на имения и обсуждение последних столичных скандалов.

Сюзанна, увидев свою мать в кругу других пышно разодетых женщин, пошла к ней. Я остался с двумя знатными дамами — княгиней Барятинской и княгиней Путятиной, главными сплетницами столицы. Знать, что происходит в разных кругах, очень важно.

Княгиня Барятинская произнесла со сладковато-ядовитым сочувствием:

— Барон Вадбольский, не принимайте близко к сердцу. Молодость, гордость… Ольга образумится. А вот где наш общий знакомый, Василий Андреевич? Его сегодня не видно.

Графиня Путятина, понизив голос, прошептала:

— Ах, разве вы не знаете? Он совсем потерял голову из-за княгини Назаровой! Говорят, последовал за ней в её подмосковное имение, будто бы на охоту.

Княгиня Барятинская с наслаждением добавила:

— Да, да! А её бедный муж, Никита Артемьевич, уже, кажется, смирился. Просто сидит в своём клубе и подсчитывает убытки. Сначала она его разорила, а теперь принялась за поклонников.

Обе дамы уставились на меня, жадно ловя мою реакцию на эту пикантную новость. Я отмахнулся, делая вид, что мне это неинтересно, но они поймали мой взгляд.

— Вы говорили, он из-за неё совсем спятил?

— Да! — хором прошипели сплетницы.

Только тут я позволил себе свой циничный комментарий:

— Все верно, — подтвердил я с деланной печалью. — Она как пожар: красиво горит, но всё, к чему прикасается, обращается в пепел. Говорят, Загряжский теперь спит в кабинете и молится, чтобы очередной любовник оказался богаче предыдущего. Экономику, понимаешь ли, двигает.

Графиня Путятина сморщила личико в брезгливой гримасе.

— Поговаривают, что не отказывала графу Зотову, потом доступ к её прелестям имел барон Унгерн, ну а насчёт князя Цицианова и говорить нечего… все знают, обхаживал недолго, её крепость пала перед ним на третий же день!

Княгиня Барятинская добавила с ехидством:

— А ещё, говорят, у неё было трое любовников в одно и то же время! И они, представляете, друг о друге знали!

Обе уставились на меня любопытными глазами. Я подавил брезгливость. Вот же умными считаются, а о чём говорят!

— Здорово, — сказал я заинтересованно. — Как бы с нею познакомиться?

Обе дамы ахнули, а потом захихикали, словно я изрёк нечто невероятно остроумное и скабрёзное.

— Вадбольский, да вы оказывается не так прост! — просипела первая. — Смелые аппетиты! Но осторожнее, милый мальчик, эта лисица обгрызет вас до косточки!

— Она разорила уже двух банкиров и одного персидского принца, — с мрачным удовольствием добавила вторая. — Говорят, её любовник должен обладать состоянием не меньше, чем у Ротшильда, и выносливостью… ну, вы понимаете, геркулеса.

— Как раз про меня, — невозмутимо ответил я. — Состояния пока нет, но я над этим работаю. А с выносливостью у сибиряков всегда был полный порядок. Может, она как раз устала от Ротшильдов и захочет чего-то настоящего? Дикого, так сказать.

Я вытянулся и отдал лёгкий, чуть насмешливый поклон. В этот момент я поймал на себе взгляд Сюзанны. Она стояла у колонны с бокалом лимонада и смотрела на меня холодным, непроницаемым взором. Поняла ли она, о ком речь? Черт его знает. Но игра стоила свеч. Где крутятся такие женщины, там всегда крутятся большие деньги и большие связи.

Я отошёл к столу с напитками, задумался выбирая… Рядом остановился немолодой господин во фраке. Он чарующе улыбнулся.

— Барон… вы наживаете врагов слишком быстро, но насчёт союзников забываете. А без них в этом мире вам не выжить. Мы не в дикой степи, где правит грубая сила!

Я спросил холодно:

— Мы знакомы?

Он покачал головой.

— Нет, но это поправимо. Я князь Балтийский Владимир Владимирович. Я был дружен с вашими родителями, одно время даже состоял в «Северном Тайном Обществе», потом разочаровался в их идеях, вышел. Это было за два года до восстания. Но дружбе с Василием Игнатьевичем я остался верен, он прекраснейший человек, чистый, гордый и независимый.

Я смотрел исподлобья, буркнул:

— Приятно слышать. Но какое это имеет отношение ко мне?

Он продолжал рассматривать меня с тем же лёгким любопытством.

— Вы сын моего друга. И хотя он несколько охладел ко мне, полагает, я не должен был покидать нашу тайную организацию, но я продолжаю испытывать к нему тёплые дружеские чувства. Если честно, я и сам чувствую некоторую вину, хотя не предавал, не побежал в Тайное Отделение, я просто разуверился, что в результате бунта России станет лучше, и отошёл в сторону, не пожелав участвовать в кровопролитии.

Я рассматривал его в упор, да, он всё ещё чувствует себя неловко, словно бы в самом деле предал, хотя это не предательство, когда, повзрослев, понимаешь, что делаешь не то, и уходишь из старой компашки, чтобы присоединиться к тем, кто близок по духу.

— А матушка?..

Он покачал головой, сразу понял недосказанный вопрос.

— Пелагея Осиповна тоже не знает, что я отыскал вас. Это было легко, о вас много говорят в высшем свете из-за помолвки с княжной Долгоруковой.

Я скептически хмыкнул.

— И вы решили проверить насколько достоверны эти слухи?

Он покачал головой.

— Слухи меня не интересуют. Вы сын моего старого друга, а ещё ваши взгляды полностью адекватны моим… Да-да, я навел о вас справки, да вы и не очень-то таитесь, хотя это чревато неприятностями. Я вышел из «Союза Благоденствия» потому, что России нужны реформы, но не кровавым путем убийства всей царской семьи, к тому же диктатура по Пестелю мне показалась хуже самодержавия… Как мне кажется, собрав все слухи о вас, вы придерживаетесь тех же взглядов, что и я. Потому я подошёл с тем, чтобы узнать ваши нужды и чем-то помочь.

— Премного благодарен, князь, — я легко поклонился, чуть наклонив голову. — И хотел вас поблагодарить за вашу поддержку и помощь, Отто фон Меттерлинк оказался… весьма приятным собеседником.

Мы понимающе улыбнулись друг другу.

Горчаков, бледный от напряжения, уже ждал меня у выхода из бальной залы.

— Как ты мог появиться на этом приёме без Ольги, — проворчал он, отводя меня в сторону. — Это могут расценить как оскорбление твоей официальной невесты!

— А почему бы и нет? — пожал я плечами. — Мне все равно как воспримут этот поступок те великосветские сплетницы. Пойдем лучше, что-нибудь перекусим…

Горчаков что-то оживлённо рассказывал мне о последней дуэли в гусарском полку, но я почти не слушал. Внезапно он умолк и почтительно выпрямился. К нам приближался высокий, худощавый мужчина с умными, добрыми глазами и необычайно благородной осанкой.

— Погоди, — остановил я его. — Кто этот господин, что на нас с интересом смотрит?

— О, это князь Пётр Георгиевич Ольденбургский. Просвещеннейший ум, покровитель наук. Говорили, он интересовался твоим болеутоляющим… Не хочешь представиться?

— Хочу. Вдруг пригодится.

Худощавый мужчина подошёл к нам ближе. Явно хочет познакомиться.

— Ваша светлость, позвольте представить вам моего друга барона Юрия Вадбольского.

Я отвесил учтивый поклон.

— Барон, почтительнейше рекомендую, его светлость князь Пётр Георгиевич Ольденбургский.

Князь кивнул и жестом предложил отойти в сторону, подальше от общего гама.

— Барон, мне передали, вы занимаетесь весьма любопытными медицинскими опытами. Это правда, что ваше болеутоляющее зелье можно усовершенствовать?

Я ответил смиренно, объясняя разницу между своим порошком и эфирным наркозом Пирогова. Князь слушал внимательно.

— А почему медики шепчутся, что ваш препарат перспективнее?

— Он не лучше, — ответил я. — Проще в производстве, дешевле и с меньшими побочными эффектами.

Он коротко усмехнулся.

— Мне докладывали, что под надежной анестезией можно делать самые сложные операции. Войн, увы, меньше не становится. Что вам нужно? В рамках разумного?

— Качественные реактивы… хлороформ… Но главное — обученные врачи! — честно ответил я. — Наркозом и здорового человека убить нетрудно.

Он смотрел на меня с возрастающим уважением.

— Спасибо за откровенность, барон. Это куда ценнее придворных уверток. Ваши изыскания слишком важны. Буду рад видеть вас в моём комитете по здравоохранению.

Он кивнул и отошёл. Я видел, как Горчаков выдохнул с облегчением.

— Ну как? — спросил он, когда князь Ольденбургский достаточно отдалился от нас.

— Полезно, — ответил я задумчиво. — Нашёл себе нового покровителя. Умного. Всё, пойдём отсюда.

По залу пронёсся встревоженный шёпот. Я поднял взгляд и понял, моя надежда на то чтобы незаметно покинуть этот светский раут рухнула.

В дверях появилась Ольга Долгорукова. В ослепительном платье, она затмевала всех в зале, явно рассчитывала привлечь максимальное внимание. Рядом с ней, с каменным лицом, шёл Максим Долгоруков. Его взгляд метнулся по залу и почти мгновенно нашёл меня. В глазах читалось не просто неудовольствие, а холодная ярость.

Они направились прямиком ко мне. Толпа расступалась, как перед королевской процессией. Горчаков, явно не желая стать невольным свидетелем «семейной» сцены, скользнул за ближайшую колонну.

— Барон, — холодно кивнул Долгоруков, не удостоив меня даже формального поклона. Его дочь лишь едва заметно склонила голову, глядя куда-то мимо моего плеча. Сюзанна, стоявшая чуть поодаль, сделала едва заметный предостерегающий жест.

— Князь. Княжна, — ответил я с такой же ледяной вежливостью.

— Мне сообщили, — начал Долгоруков, понизив голос так, чтобы слышали только мы, — что вы соизволили прибыть на приём, организованный графом Орловым. С посторонней особой. Без своей невесты. Вы понимаете, какой это сигнал для всего света? Вы выставили мою дочь и весь наш род на всеобщее посмешище.

Так вот в чем дело? Я нарушил дурацкий, но незыблемый ритуал. Обручённый должен был появляться с невестой, демонстрируя «единство».

— Князь, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — это мой финансовый директор, госпожа Дроссельмейер, сопровождает меня по неотложным деловым вопросам. Что же до княжны Ольги, то я не был уведомлен о её желании посетить этот приём. Мои источники информации, увы, не столь всесильны, как ваши.

— Не оправдывайтесь! — прошипел сквозь зубы Долгоруков. — Вы обязаны были знать! Или вы намеренно демонстрируете пренебрежение?

Именно в этот момент к нам подошли два молодых офицера и пара девиц, смотревших на Ольгу с обожанием.

— Княжна, мы всюду вас искали! — воскликнул один из поручиков. — Вы пропустили самое интересное обсуждение! Мы говорили о новом поветрии — некоторые чудаки проповедуют аскетизм, отказ от благ цивилизации. Смешно же?

Ольга, почувствовав поддержку и желая отыграться за унижение, повернулась ко мне с ядовитой улыбкой:

— А что думает по этому поводу мой наречённый? Говорят, он сам не чужд… скромности в быту. Её взгляд скользнул по моему скромному, по меркам Долгоруковых, вицмундиру.

Поручик снисходительно ухмыльнулся:

— Да уж, провинциальная бережливость — она такая. Аскетизм — удел неудачников и сектантов.

Все затихли, смотрели на меня. Долгоруков холодно с ожиданием, Ольга с вызовом, офицер с презрением и брезгливостью. Отступать было некуда.

— Интересная мысль, — сказал я неспешно, мой голос прозвучал неожиданно чётко в наступившей тишине. — А вам не кажется, что аскетизм — понятие относительное? Для одного — отказаться от хлеба. Для другого — от лишнего экипажа. А для третьего — от собственного достоинства, лишь бы угодить толпе.

Я посмотрел прямо на Ольгу, а затем на её отца.

— Но есть и другая сила. Сила целеустремленности. Когда человек все свои ресурсы — время, деньги, мысли — бросает на одну цель. Он отказывается от лишней рюмки ради ясной головы утром. От пустого визита ради важного эксперимента. От дорогой безделушки ради нового станка. Он — кузнец. Кузнец своей судьбы. А те, кто смеются над ним, — всего лишь пыль на его наковальне. История сметёт их, даже не заметив.

Я сделал шаг назад, мой взгляд скользнул по бледному от ярости лицу Долгорукова и по шокированному лицу его дочери.

— Прошу простить. Меня ждут дела. Настоящие… Князь. Княжна.

Я слегка поклонился и пошёл к выходу, не оглядываясь на шёпот за спиной. Сюзанна, кивнув незаметно, осталась в зале — её работа только начиналась.

Спускаясь по мраморной лестнице, я отдал распоряжение дежурившему лакею:

— Попросите мой автомобиль. И передайте мадемуазель Дроссельмейер, что к её услугам будет вторая машина.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Я поехал не домой, а к заливу. Мне срочно нужно было подышать воздухом, пахнущим морем, а не духами и лицемерием. Эта встреча была не поражением, а разведкой. И я теперь точно знал — компромисса с этим миром быть не может.

Глава 5

На следующее утро меня разбудил Василий.

— Ваше благородие, нарочный из дворца. Вам повестка.

Небольшой лист плотной бумаги извещал, что барону Юрию Вадбольскому надлежит явиться в Зимний дворец для дачи пояснений по вопросу, касающемуся улучшения медицинского обеспечения действующей армии. Подписано: «Заведующий Собственной Е. И. В. канцелярией, генерал-адъютант Рейнгольд».

Я ещё лежал в постели, размышляя, не является ли это ловушкой Долгоруковых, когда дверь распахнулась. Войдя, Сюзанна замерла на пороге. Её строгое деловое платье без лишних украшений составляло разительный контраст с моим только что пробуждённым видом.

— Прости, что врываюсь, — сказала она, не скрывая деловой торопливости.

— Ну? — лениво поинтересовался я. — Удалось наловить чего-то, кроме блох в кружевах?

Вместо ответа она достала из складок платья маленькую, в сафьяновом переплете, записную книжку, открыла, перевернула несколько страниц, где поля были испещрены ещё более густыми пометками, уперлась пальцем в одну из аккуратных строчек, её голос прозвучал ровно и чётко.

— Пока ты вчера демонстративно удалялся, я поговорила с нужными людьми. Двое из министерства финансов, один близок к канцелярии военного министра.

Я сел на кровати, сон как рукой сняло.

— Во-первых, слух подтвердился. Долгоруковы через подставных лиц действительно скупают акции Уральских горных заводов. Но не все подряд, а конкретно те, что имеют проблемы с логистикой и современным оборудованием.

Она протянула мне раскрытую книжку, и, слегка наклонившись, уперлась пальцем в одну из аккуратных строчек. Её палец скользнул ниже, выхватывая из моря записей ключевые имена и цифры.

— Они готовятся к резкому росту спроса на сталь. Видимо, уже понимают, что твои винтовки, это только начало.

Я кивнул, пробегая глазами по строчкам. Это было логично и даже дальновидно с их стороны.

— Во-вторых, и это главное… — Сюзанна снова перелистнула страницу и на секунду замолчала, давая возможность самому увидеть подчеркнутую фразу о «высочайшем повелении по углублению фарватера».

— Казна выделяет на это огромные средства. Старые методы не справятся. Нужны новые решения.

Она сделала паузу. Я медленно откинулся на подушку, мысленно прокручивая открывающиеся перспективы.

— Динамит, — тихо произнёс я. — Им нужен будет динамит. В промышленных количествах.

— Именно, — твёрдо согласилась Сюзанна — И тот, кто первым предложит технологию, получит государственный заказ. Долгоруковы, судя по всему, уже учуяли это. Их интерес к твоим заводам — не только к винтовкам. Они хотят получить в свои руки всю твою производственную базу.

Она снова сделала небольшую паузу.

— Так что твой уход был не просто позёрством, Вадбольский. Он был сигналом. Ты лишил их уверенности. И подарил нам время.

Я взглянул на чертежи дирижабля, лежавшие на соседнем столе. Война действительно принимала новый оборот.

— Время, — повторил я. — Значит, работаем. Завод по производству динамита становится нашим приоритетом.

Сюзанна усмехнулась.

— Я уже составила предварительную смету и список поставщиков. Завтра с утра начнём. Но это еще не всё, что я хотела тебе сказать.

Она протянула мне второй плотный лист бумаги, похожий на тот, который принёс Василий.

— Это копия того приглашения, которую доставили тебе. Вчерашний вечер принёс плоды.

Она открыла блокнот на последней странице, испещрённой её твёрдым почерком.

— Помимо тех троих, я имела продолжительную беседу с чиновником из Военно-медицинского ведомства. Он был весьма разговорчив. Потери в госпиталях от гангрены и болевого шока достигли чудовищных цифр. Лейб-медик Арендт бьёт во все колокола, но бюрократическая машина тормозит внедрение даже готовых решений, того же наркоза.

— И мой протокол по хлороформу попал к нему?

— Не протокол, а твоё имя, — её губы тронула холодная, торжествующая улыбка. — Этот чиновник, желая выслужиться, внёс его в докладную записку на высочайшее имя как «одного из перспективных специалистов, предлагающих практические решения». Видимо, для веса. А император, помня твои винтовки, повестку подписал. Понимаешь? Твоя репутация работает. Тебя вызывают не как обвиняемого, а как эксперта.

Она сделала паузу, глядя на меня с предельной серьёзностью, и наконец закрывая книжку и пряча её обратно.

— Забудь сейчас про дирижабли и динамит. Твоя задача сегодня одна — говорить только о медицине. О полевых наборах для наркоза, о стандартизации, об инструктаже фельдшеров. Предложи им готовое, простое и дешёвое решение. Получишь карт-бланш от военного ведомства, сможешь протолкнуть что угодно потом. Провалишь эту аудиенцию, двери закроются надолго. Вставай, в императорском дворце не любят ждать.

Она развернулась и вышла, оставив меня наедине с грохочущей мыслью в висках. Всё было поставлено на кон. Но впервые я ехал во дворец не как мятежный выскочка, а как специалист, в котором нуждалась сама империя.

Рейнгольд вёл меня быстрым шагом по бесконечным коридорам Зимнего дворца. Наш путь лежал к тяжёлым дубовым дверям с лаконичной табличкой «Канцелярия Военного Министерства».

— Граф Пален уделит вам полчаса, — бросил Рейнгольд, понизив голос. — Его поддержка решающая. Он человек дела, ценит конкретику. Покажите ему не «чудо», а расчёт. Лейб-медик Арендт уже доложил Его Величеству о ваших медицинских изысканиях, но окончательное решение за военным ведомством. Я нервно теребил в кармане футляр со шприцами и ампулами, мысленно репетируя объяснения для скептичных генералов.

Внезапно из-за поворота появилась женская фигура. Я едва успел отступить в сторону, чтобы уступить дорогу, как Рейнгольд замер в почтительном полупоклоне.

— Ваше Императорское Высочество…

Перед нами была Великая княжна Ольга Николаевна. Высокая, стройная, с умными и немного грустными глазами, она воплощала в себе достоинство и лёгкую отстранённость царской дочери.

— Рейнгольд, — кивнула она своим мягким, мелодичным голосом. Её взгляд скользнул по мне, задержавшись на мгновение с лёгким, неподдельным любопытством. В Зимнем редко видели незнакомых молодых людей в скромном, непарадном сюртуке.

Рейнгольд, не разгибаясь, поспешил представить меня:

— Его благородие барон Вадбольский, который однажды оказал помощь его высочеству цесаревичу…

Ольга Николаевна слегка оживилась.

— Ах, да, я слышала эту историю. Благодарю вас, барон, за смелость. — Она произнесла это без намёка на высокомерие, с искренней теплотой.

— Пустяки, ваше высочество, — пробормотал я, кланяясь. — Долг всякого верноподданного.

Я взглянул на Рейнгольда, дескать, любезностями обменялись, надо топать дальше. Рейнгольд усмехнулся, кивнул.

— Да-да, барон, надо идти. Ваше высочество…

Он поклонился цесаревне, я сделал с ним шаг дальше по коридору, как нам в спины долетел чистый нежный голос:

— Но мы должны наградить вас, барон.

Я сказал испуганно:

— Нет-нет, ваше императорское высочество!.. Ничего не надо. Забудьте о такой ерунде.

Мы стояли в неловкой паузе. Я чувствовал, как Рейнгольд ловит её взгляд, словно ожидая дальнейших указаний. Княжна, казалось, хотела что-то сказать, но сдержалась, лишь ещё раз кивнула и проследовала дальше по коридору в сопровождении фрейлины.

Рейнгольд вытер платком лоб, хотя в коридоре было прохладно.

— Фу-у… Везёт же вам, барон, на высочайшие встречи. Идёмте, министр не любит ждать.

Я поспешно двинулся по коридору, ухватив Рейнгольда за рукав. Мы прошли несколько шагов, он наконец высвободил руку и сказал с удивлением:

— Что с вами, Вадбольский? Так страшитесь получить что-то из рук императорской семьи? Другие готовы на любые жертвы, только бы…

Я прошипел:

— У меня есть все, что мне надо. На хрена попу баян, когда есть кадило? Простите за грубость, ваше сиятельство, но минуй нас барский гнев и барская любовь, как кто-то сказал пророчески, у нас же много пророков? Я хочу сидеть в своей скорлупке и не высовываться в этот сложный мир!

— Ладно-ладно, — ответил он, — как скажете. Хотя я вас в чем-то понимаю. Но жизнь обязывает! Многие хотели бы сидеть в скорлупке. Но, увы, нельзя! Мы частицы общества. Потому, сцепив зубы, вылезайте из скорлупки, хоть и страшно, общайтесь, действуйте… что вы успешно и делаете.

Я бросил последний взгляд на удаляющуюся фигуру княжны. Эта случайная встреча была ещё одним знаком, знаком того, что моя жизнь уже не принадлежит мне. Я шагнул в этот мир, и теперь его обитатели, императоры, княжны, министры, стали частью моей реальности, хочу я того или нет.

Кабинет графа поражал аскетичностью. Никакой позолоты, только карты на стенах, заваленный бумагами стол и суровый мужчина с орлиным профилем, чей взгляд казался способным просверлить броню.

— Барон Вадбольский, — произнёс он, не предлагая сесть. — Лейб-медик Арендт представил заключение по вашим опытам с обезболивающими средствами. Армейские хирурги бьют в набат, потери от болевого шока после ампутаций превосходят боевые. Вы утверждаете, что нашли решение?

Я стоял по стойке «смирно», чувствуя, как под мундиром холодеет спина. Это был не светский разговор, а доклад начальнику.

— Так точно, ваше сиятельство. Речь идёт не о новом средстве, а о стандартизации и усовершенствовании метода ингаляционного наркоза. Я лишь систематизировал имеющиеся наработки господ Пирогова и Иноземцева.

— Эфир? — брезгливо поморщился граф. — Он капризен, требует сложных аппаратов. В полевых условиях неприменим.

— Совершенно, верно, ваше сиятельство. Потому я предлагаю сосредоточиться на хлороформе. Он стабильнее, аппаратура для его применения проще и портативно. Мною разработан полевой комплект, который может нести один санитар.

Я сделал паузу, давая ему переварить информацию.

— Осмелюсь заметить, что эффективность анестезии уже доказана трудами самого Николая Ивановича Пирогова. Вопрос в её массовом и безопасном применении на фронте. Для этого требуются не столько деньги, сколько организационные решения: утверждённая инструкция, краткий курс для фельдшеров и налаженное производство самих препаратов и аппаратов.

Пален молча взял со стола лежавший там доклад, пролистал его.

— Арендт пишет, что вы разработали и некое… таблетированное болеутоляющее? Для послеоперационного периода?

— Так точно. Оно не заменит наркоз, но позволит сократить страдания раненых при транспортировке и облегчит работу госпиталей.

Он отложил доклад и уставился на меня своим пронзительным взглядом.

— Почему военное ведомство должно доверить это вам? У нас есть Академия наук, есть медико-хирургическая академия.

— Потому что они будут обсуждать и испытывать год, ваше сиятельство. А пока они обсуждают, солдаты умирают. Я же предлагаю готовое, проверенное решение и беру на себя организацию производства и обучения. Мой партнёр, Мак-Гилль, уже подыскал помещение для мастерской.

Граф несколько секунд смотрел на меня, затем резко кивнул.

— Хорошо. Рейнгольд, — он повернулся к камергеру, — устройте барону аудиенцию у императора. Немедленно. Это важнее, чем все донесения с фронта… Его Величество интересуется всем, что может сохранить жизнь солдатам. Доклад чёткий, без лишней воды. Это производит лучшее впечатление.

Глава 6

Пока дожидался аудиенции, в моей голове роились мысли. Как донести до императора простую истину? История давала нам жестокие уроки. После восстания Декабристов к казни приговорили тридцать шесть человек, пять через четвертование, остальных через отсечение головы. Василий Игнатьевич должен был умереть на плахе, но Николай при конфирмации смягчил приговор, заменив четвертование на повешение, а отсечение голов — на каторгу. Всего то!.. При Петре I казни исчислялись тысячами. Будь декабристы при Петре Первом, на плаху пошли бы сотни дворян, а в Сибирь — тысячи. И вообще казнь пяти декабристов была единственной казнью за все тридцать лет царствования Николая I.

Но для меня сейчас самое главное — император наконец-то ощутил: мир меняется стремительно. Нужно и Россию менять быстрее, чем он полагал в своей осторожности. Да, будут волнения, будут бунты, будут разные смуты, но Россия справится и выйдет из огня обновленной, удивляя и ужасая соседей возросшей мощью. А настоящая мощь, которую нужно вдалбливать государю, не в большой армии, а в мощной индустриализации страны, повышении статуса ученых и предпринимателей. К концу его правления уже начала создаваться конкурентоспособная промышленность. Возросло производство сахара, фарфора, изделий из кожи, начали производить не только первые в России станки, но даже… паровозы! Именно по его указу началось строительство шоссейных дорог: Петербург–Москва, Москва–Иркутск, начали строить железные дороги руками таких энтузиастов, как мы с Мак-Гиллем.

Аудиенция у императора была совершенно иной. Рейнгольд деликатно постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, толкнул её, пропустив меня. Переступил порог.

Кабинет Николая Первого: просторный, два больших стола, ни одного дивана, только стулья с подлокотниками, зелёные стены, на которых несколько картин, самая крупная — панорама сенатской площади. Яркая люстра над столом, на втором столе многочисленные письменные принадлежности «про запас» и высокий прозрачные стакан с десятком уже очиненных перьев.

В кабинете светло и чисто, воздух свеж, вот окно раскрыто. Император не курит, не пьет, питается правильно и образцово, потому здоровье железное, но всё же вид усталый, а под глазами тёмные мешки, что и понятно: война не ограничится турецким берегом, а придет и на российскую землю.

Он быстро-быстро строчит пером по бумаге, на меня поднял взгляд бесцветных глаз навыкате и тут же вернулся к написанному.

Я замер в неподвижности, не зело лепо сбивать монарха с мысли. Наконец император дописал, посыпал мелко просеянным песком из прозрачного стакана и отодвинул лист в сторону, пусть чернила просохнут, внимательно посмотрел на меня.

— Нам доложили о ваших изысканиях, барон, — голос императора был ровным, без эмоций. — Говорят, вы нашли способ облегчить страдания раненых?

Он смотрел на меня пристально, оценивая.

— Ваше величество, вы уже знаете про моё болеутоляющее зелье. Я его совершенствую по мере возможности. Очистил, от склянок перешёл к порошку, а теперь вот пробую превратить в таблетки. Анестезия… это то же самое болеутоляющее, только мощнее. И не я его придумал, а Уильям Мортон. А у нас уже десять лет эфирный наркоз применяют Федор Иноземцев и Николай Пирогов.

Он смотрел на меня пристально, что-то обдумывал, наконец уточнил:

— А почему говорят, что ваш наркоз лучше?

— Он не лучше, — ответил я неуклюже, — просто переносится легче…

— Ну-ну, дальше.

— Ещё он дешевле…

— Теплее, теплее…

— И с ним, — закончил я со вздохом, — проще работать.

Он коротко усмехнулся.

— Мне передали докладную записку, что под анестезией можно делать любые сложные операции, хоть ноги отпиливать, а раненый просто спит. А без анестезии многие умирают от боли. Войн меньше не будет, так что, барон, нужно сделать всё, чтобы спасать раненых. Что для этого нужно?

Я ответил замедленно:

— Ну… этиловый спирт или закись азота, его ещё называют веселящим газом, можно диэтиловый эфир, а лучше всего недавно открытый хлороформ… Но обязательно отдельная категория врачей, потому что наркозом и здорового убить нетрудно, если не рассчитать дозу с великой точностью.

Он смотрел на меня внимательно, я даже подумал, а вдруг вздумает назначить меня главным по производству хлороформа, но это вызовет взрыв негодования, если поставить мальчишку руководить коллективом императорских ученых, а самодержец или не самодержец, но с мнением общества приходится считаться.

— Спасибо, — сказал он в конце концов. — Сейчас летняя сессия?

— В мае, — ответил я. — Ваше величество может меня от неё освободить?

Он вздохнул, покачал головой.

— Увы, не могу. Не в моей власти. Я могу закрыть весь Лицей, но вмешиваться в учебный процесс не вправе.

— А я думал, что могут короли…

— Так то всего лишь короли.

Император снова коротко усмехнулся, и в его усталом лице на мгновение мелькнула тень чего-то похожего на одобрение.

— Ваши слова, барон, имеют смысл. Мы дадим соответствующее распоряжение Военному министерству. Рейнгольд, проводите.

Я отвесил низкий поклон и вышел. Тяжесть спала с плеч. Я не просил невозможного, не читал проповедей о прогрессе. Предложил конкретное, пусть и скромное, решение. И этот прагматичный подход сработал. Дорога для будущих дел была открыта.

Я поклонился и вышел из кабинета, чувствуя на себе тяжёлый, сверлящий взгляд монарха. В голове гудело. Сказал ли я слишком много? Или слишком мало? Эту внутреннюю тревогу нужно было немедленно заглушить действием.

Машина, которая должна отвезти меня домой уже ждала меня, но едва я пересёк порог в анфиладу парадных залов, как меня перехватил князь Воронцов. Его лицо выражало смесь укора и любопытства.

— Бедовый вы, барон… или сумасшедший. Так разговаривать с императором! И не боитесь?

Я покачал головой, стараясь сбросить с себя напряжение только что закончившейся аудиенции.

— Знаю, перебарщиваю, но… он же не дурак, полагаю. Не совсем умный, но честный, любит Россию, болеет за неё и старается всё для неё делать. Меня он невзлюбил ещё больше после нападения англо-французского флота на Крым, но понял, я просчитываю будущее лучше его придворных советников. Потому, Михаил Семёнович, я для него полезен. Как живой барометр, предсказывающий бурю.

— В смысле, поверил бы вам тогда, войны удалось бы избежать? — уточнил он, вглядываясь в меня.

— Возможно, — ответил я уклончиво, но уже переводя разговор в стратегическое русло. — Но суть не в этом. Нам и в будущем не дадут добить Турцию. Не в Турции дело. Нам в любом случае не дадут захватить Дарданеллы.

— А чем им слабая Турция лучше?

— Слабой Турции можно навязать договор о свободном проходе через пролив, а с Россией такое не пройдет. Кстати, и тогда, если бы нас не остановили в Крыму, а мы бы разбили Турцию и захватили Дарданеллы, не факт, что нам бы позволили владеть ими. Пришла бы не только Англия с Францией, а вся Европа. И мы потерпели бы поражение куда более сокрушительное.

Он задумался, поглядывая на меня исподлобья.

— Странный вы юноша…

— Почему? — удивился я. — Что не пью, не увлекаюсь азартными играми, не волочусь за барышнями…

Он кивнул.

— Да-да, об этом уже доложили мои люди. Даже предположениями поделились. Правда, ещё двое, наблюдавшие за вами, их развеяли, но сообщили, что человек вы очень осторожный, женщинами для своих нужд пользуетесь весьма практично, но близко связываться не рискуете, что удивительно, хотя и похвально. Предпочитаете общество тех, кто вас точно не заставит жениться.

— У вас хорошая разведка, — признал я. — Надеюсь, насчёт иностранных шпионов в наших ведомствах тоже всё знаете?

Его лицо посуровело, на миг даже показалось несчастным. Что и понятно — за мной шпионить легко, а за кадровыми разведчиками не так просто. Да и могут просто не позволить.

В этот момент к нам подошёл другой сановник, главноуправляющий государственными имуществами, щёголь в сверкающем мундире

— О чём это вы, князь, столь оживлённо беседуете с нашим юным дарованием?

— Простите, — сказал я с сарказмом, обращаясь к новоприбывшему, — я не должен задавать такие вопросы главноуправляющему, но скажите, у вас мундир из габардина?

Он ответил с возмущением, гордо выпячивая грудь, унизанную орденами:

— Как можно? Это чистейший гродетур от поставщика двора Его Императорского Величества! Он выше по качеству гроденапля, гродерьена и даже гродешина из Китая! Не уступает гробарру, и уж куда лучше берлинского гродеберлена и дороже гродефлоранса!

Я даже обалдел от этого водопада никому не ведомых терминов.

— О, ваше сиятельство знаток… И все тонкости этого сукна… простите, материала, ведает?

Он самодовольно улыбнулся, приняв это за комплимент. Я покосился на Михаила Семёновича и продолжил уже громче, чтобы слышали стоящие рядом:

— Тридцать лет тому назад американский кузнец Джон Дир выковал первый стальной плуг. С тех пор фермеры в Штатах собирают урожая втрое больше прежнего. Да и лошади на них пашут, не надрываясь. Скажите, а в вашем ведомстве хотя бы чертежи такого плуга имеются? Или у нас, как и при Рюрике, соха да борона — всей науки венец?

Главноуправляющий озадаченно смолчал, беспомощно посмотрев на Воронцова, будто ожидая, что тот подскажет ему, что такое «плуг» и с чем его едят. Похоже, оба не знали, что это такое, а соха — это надолго.

Князь бросил на меня злой взгляд и отошёл. Я зло ухмыльнулся. Не червонец, чтобы всем нравиться. Пора сваливать.

Уже у выхода меня догнал Саша Горчаков, ухватив за рукав

— Ты куда?

— Домой, работать, — ответил я. — Пока вы тут сукнами меряетесь, мне пароходы для угля из Архангельска налаживать. Когда-нибудь и ты поймёшь, что работать интереснее, чем вот так пыль в глаза пускать и волочиться за юбками.

Глава 7

— Все это страшный секрет, — предупредил я. — Саша, даже отцу не говори, понял?.. Это только тебе показываю, потому что доверяю тебе, как себе.

Он выглядел жутко польщенным. По его лицу было видно, что он готов в ответ сделать для меня все, что в его силах. А сил у него было больше, чем он думал, ибо вращался он в самом высшем кругу знати.

«Конечно, Саша, на самом деле хрен тебе, а не страшные военные тайны, — пронеслось у меня в голове. — Их не узнает никто. Я буду демонстрировать только то, что нужно, всячески вдохновлять на строительство дирижаблей, помогать советами, но внутренности свои не открою. Мой дирижабль должен вызвать энтузиазм, это можно и без магии. Я просто малость подстрахуюсь. Или не малость…»

— Сим-сим, — сказал я, — откройся!

Ворота нехотя раздвинулись ровно настолько, чтобы мог пройти человек. Когда Горчаков вошёл вслед за мной, они тут же сдвинулись. Под высокими сводами вспыхнул свет. Горчаков испуганно вскинул голову — по самой середине ангара шла широкая светящаяся полоса.

— Как ты…

— Это мелочи, Саша.

Но он уже не слушал, заворожено глядя вперед. Из полутьмы выступали изогнутые балки, похожие на ребра гигантского левиафана.

— На твоих чертежах он не таким огромным казался…

— Будет ещё и гондола, — предупредил я. — Но это уже мелочь в сравнении. Так что, Саша, мы не складываем лапки! Те чванливые господа из министерства ещё получат щелчок по носу.

Он перевёл изумленный взгляд на меня.

— Так вот почему ты был так уверен на презентации… Ты просто сам не хочешь с ними сотрудничать!

— Я буду, — возразил я. — Но на своих условиях.

— Интриган, — сказал он обвиняюще. — А казался таким простым и честным!

— Я честный, — парировал я. — Но не простой. Простой человек — не человек, а существо. А теперь пойдем в дом, поедим. И расскажешь новости. Особенно о Долгоруковых, ты же любишь меня радовать?

— Ты умеешь удивить. Всегда у тебя какие-то новинки, — не удержался Горчаков.

— Саша, это никакая не новинка. Дирижабль изобрел Жан Мёнье́, дивизионный генерал, погибший в битве при Тулоне, где впервые проявил себя молодой Наполеон Бонапарт. Это было в тысяча семьсот девяносто третьем году. Представляешь, сколько лет отделяет изобретение от наших дней, когда дирижабли только-только начинают робко строить!

— А сколько лет ещё пройдет, пока их доведут до ума? — пробормотал он.

— Совершенства не бывает, — ответил я. — Но дирижабли, будь они созданы сейчас, перевернули бы не только войну, но и весь мир!

Он посмотрел на меня с испуганной растерянностью.

— Юра, но это же страшно.

— Зато на дирижабле, — сказал я с энтузиазмом, — можно облететь весь свет! Ты можешь спуститься на веревочной лестнице в самых недоступных местах! Там, где Суворов погубил половину армии в Альпах, ты пролетишь, попивая кофе в роскошном кресле! Новый мир, Саша!

Он взглянул на меня странно, двигаясь к выходу из ангара.

— Но ты же будешь делать их не для того, чтобы попивать кофе?

— Конечно! Рядовой дирижабль возьмет двести тонн груза и перенесет их куда угодно! Но для меня весь мир — это Сибирь с её тайгой и хребтами. Сибирь станет доступной, как Петербург! А кофе мы можем выпить и не поднимаясь в небо. Пойдём в дом, Любаша напекла пирожков по какому-то новому рецепту.

Но выпить кофе нам так и не удалось. Не прошло и получаса, как к воротам подкатила ещё одна карета — на этот раз с гербом Долгоруковых.

Горчаков повел княжну на крыльцо, а там она, встретившись со мной взглядом, произнесла сдавленным голосом:

— Благодарю вас, что встретили.

Выскочила Сюзанна, заулыбалась радостно, с ходу обняла Ольгу, расцеловала в щеки, а я сказал негромко Горчакову, но так, чтобы Ольга услышала:

— Представляю, сколько её пришлось лупить родителям, чтобы заставить сказать это «благодарю».

Он посмотрел с укором, как можно такое говорить о юной княжне, красиво и церемонно повел Ольгу в здание. С другой стороны, Ольгу ухватила Сюзанна и что-то с ходу начала нашептывать явно своё женское, замороженное лицо Ольги дрогнуло и чуточку расслабилось.

Породистая, снова промелькнуло у меня. Тысяча лет селекции, не хвост собачий. Лицо идеальное, фигура совершенная, но характер не поддается селекции, как и размер мозга, такая же дура, как и самые первые, что стояли у основания рода в звериных шкурах и с дубинками в руках. Нет, ещё в лапах.

Так же втроём они пошли вверх по лестнице.

Я, задумавшись, постоял несколько минут, потом вышел на крыльцо, осмотрелся, вернулся в дом, и уже было направился в кабинет, как на пороге гостиной столкнулся с Ольгой. Она стояла одна, что было странно — куда же подевалась Сюзанна? Ответ пришёл мгновенно: княжна, верная своей привычке повелевать, наверняка отправила мою бедную графиню куда-то за веером, платком или иной ерундой, чтобы поймать меня наедине…

Она окатила меня холодным взглядом, полным презрения, странно, я перебил половину рода Долгоруковых, а она смотрит всё так же, то ли до неё всё ещё не дошло, то ли иначе не умеет, с пелёнок ей твердили, что её род лучший из лучших, а она вообще особенная.

Я уже хотел обойти её, не отпихивать же с дороги, но она медленно проговорила:

— Я видела музыкальный амулет, что вы подарили княжне Глориане.

Она замолчала в ожидании ответа, но вопроса я не услышал, потому пожал плечами и всё же обошёл её, стараясь не прикасаться, даже рожу скривил, дескать, боюсь испачкаться.

— Сколько вы хотите за такой? — донеслось мне в спину. — Мой род заплатит.

Я обернулся, взглянул на неё в упор.

— Да срал я на ваш род, княжна.

Она не упала в обморок, даже не повела бровью, голос прозвучал так же ровно и холодно:

— Я заплачу. У меня есть деньги.

Я хмыкнул.

— Это стоит очень дорого. И такими вещами не торгую.

— Но Глориане…

Я прервал:

— Ей подарил. Она хороший человек и мой друг. А вы, княжна, ни то, ни другое.

Повернулся и пошёл к своему кабинету, она что-то говорила вслед, я нарочито отключил слух, а войдя в кабинет, не просто плотно прикрыл дверь, а закрыл её на защёлку.

Папка с финансовыми отчётами Сюзанны лежала на самом виду. Я открыл её, и цифры заалели, как раны.

«Ружейные контракты расторгнуты, — первое, что бросилось в глаза. — Долгоруковы заблокировали поставки стали через третьи лица. Расходы на безопасность имения за последний месяц превысили годовой доход от лесопилок…»

Я откинулся на спинку кресла. Деньги. Снова деньги. Война опустошила казну, а мои проекты — дирижабли, заводы, исследования — требовали колоссальных и непрерывных вливаний. Нужно было срочно найти мощный, быстрый и желательно не слишком заметный источник финансирования.

— Мата Хари, — позвал я мысленно. — Просканируй все легальные и полулегальные финансовые потоки в империи. Ищи аномалии, крупные суммы, которые скоро будут в свободном плавании. Нам нужен большой куш. Тихий и быстрый.

— Уже делаю, — почти мгновенно отозвался её голос. — Наиболее вероятное событие с высокой доходностью — всероссийская лотерея. Билеты уже в продаже.

Всероссийская лотерея… С тех пор, как Екатерина Вторая запретила их словами: «Россия не настолько бедна, чтобы так дурачить своих подданных», их не проводили. Но после её смерти начали проводить сперва по губерниям, потом и всероссийские. Прибыль государству давали изрядную, так что всякий раз повышали сумму выигрыша, что, в свою очередь, увеличивало число участников.

В этот раз главный приз составлял пять миллионов рублей. Астрономическая сумма. За второе место давали полмиллиона, за третье — пятьдесят тысяч.

Понятно, что к выигравшему первый приз будет привлечено все внимание империи. О нём будут писать в газетах, разводить на «выгодные» вклады, завлекать в коммерческие проекты. Мне такое внимание было смерти подобно. Первое место было заказано.

— Зеттафлопник, — велел я. — Найди в архивах данные о той лотерее. Кто выиграл?

Машина копнула в данные и быстро отыскала нужное. Счастливчиком с первым призом оказался некий мещанин. И судьба его была печальной: деньги его погубили. Сперва его втянули в сомнительные проекты, которые лопнули, часть средств украло жулье, рядившееся под графов и князей. В результате от огорчения он запил и вскоре умер от скоротечной белой горячки.

Я посмотрел на эту информацию, и во мне заговорил вдруг запоздалый гуманизм.

— Надо спасти человека, — сказал я. — Надо помогать людям!

— Каким образом? — спросила Мата Хари.

— Деньги людей портят, — сообщил я с внезапным просветлением. — Богатство — зло!..

«…Богатство — зло!..» — повторил я уже вслух, глядя в пустоту. — Мы не можем допустить, чтобы невинный мещанин повторил эту печальную судьбу. Мы обязаны принять этот удар на себя. Готовь алгоритм. Аккуратно подправь результаты. Первый приз — нашему «Джамалу», специально созданному для этого подставному лицу. Второй… что ж, я скромно потерплю и заберу его себе. Полмиллиона — не пять, но на новые патронные машины для Мак-Гилля хватит.

Новый план был запущен. Война оружием с Долгоруковыми закончилась. Теперь начиналась война финансовая, куда более изощренная и тихая. И я намерен выиграть и её.

Глава 8

От Рейнгольда с нарочным пришло письмо, в котором любезно сообщил, что у императорского двора возникли дополнительные вопросы насчёт моей деятельности. Потому император изволит, чтобы я предстал перед его ясны очи, я вспомнил, что у него в самом деле глаза ясные и чистые, как вода горного озера, а ещё чтобы я предстал послезавтра к четырем часам дня.

Если прибуду раньше, могу зайти к нему в кабинет, посидеть, отдохнуть, император вполне может задержаться с предыдущим посетителей.

Я вздохнул, встревоженный, очень не люблю высший свет, гадюшник какой-то, хотя змеи красивые согласен, написал коротко, что понял, все будет исполнено.

Нарочный быстро отбыл, я задумался, лихорадочно прикидывая, что может произойти, и что императору надо, если дела с помолвкой пошли ровно и без осложнений, то что ещё?

Следующим утром я отправился на встречу с Рейнгольдом. Я покинул автомобиль и быстрым шагом направился к зданию. Гуляющих по площади немного, либо опоздавшие на службу чиновники, либо деловитые мастеровые, что идут по вызову.

Сбоку бородатые мужики со столярными сундучками в руках, завидев меня, ускорили шаг. Я не обратил внимания, занятый предстоящей встречей с Рейнгольдом, хотя должен был насторожиться, затем услышал хриплый возглас:

— Умри, царский прихвостень!

Я развернулся в ту сторону, там крепко сложенный бородач уже направил в меня пистолет. Я не успел сказать «мама», как раздался выстрел. Пуля ударила в левую сторону груди, это точно в сердце, я дёрнулся от толчка, спросил в изумлении:

— Мужик, ты охренел?

Он выпучил глаза, но моментально сориентировался, выхватил из–под полы кафтана что-то вроде булыжника, размашисто швырнул мне под ноги.

Громыхнуло, ударная волна подбросила меня в воздух. Уже там я извернулся, выхватил пистолет и дважды выстрелил в ответ.

Мужик завалился навзничь. Краем глаза я увидел, как подбегают ещё двое, с виду обычные мастеровые, но лица сосредоточенные, в глазах праведная ярость.

Оба выхватили револьверы, я выстрелил первым. Прозвучали полицейские свистки, в нашу сторону побежали, тяжело топая растоптанными сапожищами, двое грузных полицейских.

Я убрал пистолет в кобуру, указал на последних двух.

— Они ранены, взять и допросить! Я барон Вадбольский, иду… сами знаете куда.

Один полицейский с ходу ударил ногой в челюсть пытающемуся подняться террористу, навалился и, перевернув лицом в брусчатку, начал связывать руки, второй козырнул мне, угадывая почти что начальство:

— Будет сделано, ваше благородие!

Раздался звонкий цокот подков по камню, лихо примчались двое жандармов. Эти без церемоний жестко скрутили второго, подозвали коляску и, погрузив пленных, откозыряли мне, как старшему, и погнали к зданию.

К Рейнгольду попасть с виду легко. Вошёл в здание, поднялся по лестнице, прошёл длинным коридором, у двери его кабинета элитный гвардеец, наряженный лакеем, увидел меня, приоткрыл дверь и что-то сказал, выслушал ответ и кивнул мне.

— Заходите, ваше благородие.

— Спасибо, — ответил я радостно, что все так просто, я как бы не видел, что за мной в трех шагах шёл неприметный человечек и показывал знаками всем охранникам, что меня задерживать нельзя.

Рейнгольд, как и положено человеку, что во всем копирует Его Величество Императора, конечно же за столом, заваленным бумагами. Разница лишь в том, что у Императора на столе всего одна-две бумажки, их приносят на подпись и тут же уносят, а если он самолично пишет какой-то указ, то смиренно ждут, а новые на стол не кладут.

Он поднял голову, взгляд пытливый и прицеливающийся.

— Вадбольский… Поздравляю!

Я спросил самым почтительнейшим голосом:

— Простите, с чем?

Он хищно улыбнулся.

— Что заслуг своих не видишь?

— Ваша светлость, они в будущем. Смею надеяться, не в слишком далеком.

Его улыбка стала шире, но уже без хищного оскала.

— Молодец, хорошо отвечаешь. Главное, правильно. Но заслуги уже всё-таки есть и немалые.

Государь император после личного испытания твоих винтовок распорядился срочно закупить три десятка для своей личной охраны.

Он смотрел внимательно, как я отреагирую, я сказал так же почтительно:

— Весьма польщен и возликован!.. Только слово «срочно» как-то из другой оперы. Срочно — это полгода назад. За это время в конструкции ничего не изменилось, мы только работаем над масштабированием, если можно так сказать, выпускаемой продукции.

— Да-да, — сказал он, — я слышал, строите фабрики.

— И упрощаем технологии, — сообщил я. — В чем-то винтовки станут чуть хуже… ну, не совсем хуже, а проще, зато работу с ними могут освоить больше народу.

— Так-так, — сказал он, — и когда пойдет массовый выпуск?

— Через год, — ответил я, — а сейчас выпускаем партиями. Сперва малыми, теперь все больше и больше. Ваше высокопревосходительство, раньше я бы обеспокоился, дескать, получат доступ и шпионы, их во дворце полно, а сейчас мои винтовки можно купить даже мелкими партиями в магазинах Мак-Гилля, так что нет проблем, буду счастлив продать вам, ваше высокопревосходительство.

Он чуть помрачнел, сам понимает, опоздали, и не потому, что государство очень неповоротливая махина, а просто из-за вечной расейской лени долго откладывали, сопели да чесались, а время шло для всех с одинаковой скоростью. И вот в Англии такими же винтовками, ну чуть хуже, снабжена вся армия, а у нас даже на егерей не хватает.

— В наличии есть?

Я поклонился.

— Склады пусты, продаем прямо с фабрики, очередь на полтора года вперед. Но что для Его Величества Самодержца Российского, кто выше всех законов, какая-то очередь? Уверен, ему уступят, как вы думаете?

Он нахмурился, посмотрел на меня с укором.

— Дерзкий ты, курсант. Надо бы тебе чуть больше почтительности к старшим. И к властям. Сегодня же пошлю моих людей за покупками от лица императора. А для тебя это будет защитой от недоброжелателей, щитом.

В кабинет заглянули, Рейнгольд вскинул бровь, заглянувший пригнулся, словно под обстрелом, с вытянутой вперед рукой пробежал мелкими шажками к столу начальника и положил там листок бумаги.

Рейнгольд взял, быстро пробежал взглядом. Лицо его омрачилось, но сказал бодро с мрачным юмором:

— Поздравляю, барон!..

— С чем? — поинтересовался я.

Он посмотрел на меня с интересом.

— Что ж вы молчите, что на вас совершили покушение?.. Ах да, для вас это как почесать за ухом, привыкли!.. Да ещё как лихо справились, прибывшим жандармам оставалось только забрать лиходеев, и доставить их в отделение.

— Да ерунда, — сказал я неохотно. — Их было всего трое.

Он не сводил с меня испытующего взгляда, потом воскликнул с подчеркнутым пафосом:

— Ну что для вас трое!.. Это же понятно, хотя бы армия. Но всё-таки поздравить есть с чем: вас старались убить люди той же организации, что ранее покушалась на государя императора!

— Какая честь, — пробормотал я, но сердце рухнуло в область кишечника. Как же не хочется быть на этой стороне поля, я же с детства воспитывался демократом и даже почти либералом.

— Незаслуженная.

— И не скажите, — ответил он. — Юноша, вы становитесь заметной фигурой!

— Но, — пробормотал я, — меня за что?

Он ухмыльнулся, посмотрел на меня пристально.

— Сам удивляюсь. Допросы уже начались. Предварительная версия, что они выступают за убийство царя, после чего настанет мир во всем мире и счастье, а вот вы, Вадбольский, помогаете укреплять власть нашего государя, что в их глазах тиран и чудовище!

Я чуть не сказал, на хрен мне их государь, меня в школе учили быть на стороне народовольцев, но смолчал. В царские приспешники попадаю за свои винтовки, народовольцы о них тоже прознали, а винтовка, как сказало наше Самое Красное Солнышко, укрепляет власть.

— Что делать, — сказал я тяжело, — не все в мире идёт так, как нам хочется.

Он сказал понимающе:

— А ведь все хотят, как лучше!.. Потому и убивают друг друга так остервенело. Как мне доложили, вам пару раз предлагали присоединиться к Аскетам?

Я взглянул на него насторожено.

— Вы что-то имеете против?

Он улыбнулся, покачал головой.

— Что вы, барон, ни в коем разе. Как можно быть против желания человека послужить стране и людям больше, чем от него требуется?

— Есть и такие, — ответил я, — во дворце их хватает.

Он посмотрел пристальным взглядом и, чуть понизив голос, неожиданно поинтересовался:

— Не кажется ли вам, барон, что наш государь император живет и действует по заветам Аскетов?

Я ощутил, как в мозгах шевельнулось что-то объемное, меняя верх и низ. Даже Рейнгольд заметил, что меня тряхнуло, по бледным губам промелькнула грустная усмешка.

— Не думал как-то, — пробормотал я.

— Имею в виду, — пояснил он — не по уставу, а по духу?

— Нич-чего не понимаю, — сказал я искренне.

— Идите, барон. И подумайте над сложностями жизни. Даже понять, кто насколько прав, не так просто.

Я вышел с гудящей головой. Что император весь отдается службе Отечеству, работает на него по шестнадцать часов в сутки без отдыха и выходных, знал, но это как-то естественно, кому много дано, с того много и спрашивается. Но ведь и народовольцы могли бы пьянствовать и баб иметь, но все заработанные деньги вкладывают в производство бомб, чтобы убить царя и дать всем людям щасте, а сами готовы отдать за это как вы важное дело свои молодые жизни.

Возможно, организация Аскетов нужна как раз для того, чтобы эти чистые души, желающие сделать мир лучше, не убивали друг друга?

Я уже приблизился к выходу из Министерского коридора

Глава 9

Горчаков должен был уже подъехать к воротам, но пока его нет, что-то задерживается, на него не похоже. Ладно, пока выйду из комнаты, спущусь по лестнице и пересеку двор, его сверкающий богатством и знатностью автомобиль наверняка окажется по ту сторону ворот.

Мата Хари деловито сообщила:

— Горчакова придётся ждать долго.

— Что случилось?

— Пока не знаю, — ответила она, — но у них что-то случилось

Умница сразу проверила весь маршрут, а потом ещё и посмотрела, чего это Горчаков задерживается, если должен был быть десять минут назад с автомобилем возле ворот.

Я спросил встревожено:

— Что с ним? Упал на лестнице и сломал шею?

Через некоторое время она сообщила:

— Горчаков–младший вроде в порядке, а вот старшего отпаивают каким-то зельем. Если мне добавить мощность анализаторов, смогла бы сказать, чем.

— Обойдешься. Значит, приступ у канцлера?.. Ладно, пройдет.

Я начал подумывать, что придётся ехать самому, как Мата Хари после долгой паузы добавила:

— А чего народ по всем этажам носится? Да не слуги, а ребята из охраны! У князя их дом охраняют двадцать человек, это же почти напротив управления жандармерии!..

— Ого, — сказал я заинтересованно, — на князя было покушение?

Из моих трех автомобилей выбрал самый представительный, хотя собирался ехать на скоростном «ёжике», выехал за ворота и погнал в сторону особняка Горчаковых.

Через десять минут впереди показалась громада их дома, я подогнал к воротам, двое из охраны выскочили навстречу, один сообщил в опущенное окошко:

— Сожалею, ваше благородие, но Горчаковы сейчас не принимают.

— Что-то случилось? — спросил я.

Он ответил с непроницаемым лицом:

— Не принимают. Приезжайте в другой раз.

Я сказал строго:

— Мне по делу. И не к князю, а к княжичу. У нас работа в Лицее, ему нельзя её пропускать.

Он покачал головой.

— Простите, ваше благородие, но… хотя ладно, Нестерук, сбегай отыщи княжича. К нему барон Вадбольский, что ему ответить?

— Спасибо, — сказал я, приятно, что меня запомнили. — Подожду.

Горчаков примчался бегом, словно ждал, как приход мессии, взлохмаченный, глаза испуганные, разве что одет с иголочки, впрочем, за этим следят слуги и сами же его одевают.

— Юра?.. Прости, что не заехал, у нас сейчас большие неприятности.

— Отец заболел?

Он вздрогнул, посмотрел непонимающе.

— Отец?.. Да ему сейчас нехорошо, лекарь не отходит. Но это потом…

— Говори, — сказал я настойчиво, — сам знаешь, я могила. Никто от меня ничего не узнает.

Он воровато оглянулся по сторонам, шагнул ближе и сказал свистящим шепотом:

— У отца украли очень важные бумаги. Секретное соглашение насчёт Дарданельских проливов…

Лицо его оставалось бледным, в глазах отчаяние, я проникся, это же дипломатический скандал, такого канцлера не только снимут, но и возьмут под стражу, нехрен важные документы брать на дом, это запрещено, сам виноват.

— Мне можно посмотреть? — спросил я. — На кабинет или то место, откуда крали?

Он вздохнул со всхлипом, как после долгого плача, сказал тихо:

— Пойдем, я проведу.

Кто бы ни пробрался ночью в кабинет канцлера, он не оставил записку с надписью «Здесь был Вася». Да и оставил бы, хрен узнаем, был там Вася, Петя или Ганс Адольфович. Отпечатки пальцев, конечно, оставил, может быть, даже слюни и перхоть, но что я с ними буду делать?

Единственное, что предпринял — послал Мату Хари и Гавроша к английскому и французскому посольству, велел слушать и записывать все разговоры, искать зацепки.

— Для кого, — спросил я, — эти бумаги представляют интерес?

Он сказал в отчаянии:

— Да для всех!.. Особенно для Англии, Франции, Пруссии… да вообще всех! Но для Англии и Франции особенно.

— Мата, — сказал я, — посмотри, есть ли в порту корабли этих стран.

Она ответила сразу:

— Конечно! Есть даже из Сардинского королевства. Порт, так сказать, международного уровня. Россия неустанно расширяется, что вас, как патриота, не может не радовать. Вы же патриот? Но нас интересуют чьи корабли?

— Любые, — ответил я со вздохом. — Хотя… проверь, если сумеешь, какие готовятся выйти сегодня?

Она умолкла, я повернулся к Горчакову.

— А кто в последнее время бывал у вас дома?

Он ответил с тем же отчаянием:

— Никто, кроме герцога Лауэнбурга, которого ты зовешь Бисмарком!.. С остальными главами либо на службе, либо в Посольском клубе!

Я подумал, быстро-быстро перебирая страны и события, в истории не отложился эпизод, чтобы у Горчакова выкрадывали документы, потому надо без подсказок, разве что по принципу cui prodest? А это в первую очередь Англия, Франция, Турция и Сардиния, с которыми у нас война.

Донёсся голос Маты Хари, я ощутил, что она сейчас в порту наблюдает за кораблями:

— На корабле «Звезда Ливерпуля» что-то случилось. Там готовятся срочно сняться с якоря. Все, кто на берегу, спешно отозваны на корабль.

— Есть, — сказал я Горчакову, — моя интуиция говорит, что есть плавсредство, на котором воры, торопится выйти в море. А погрузка товара ещё не окончена.

Он вытаращил глаза.

— Ну… это если и сам капитан замешан. А если воры просто используют первый же рейс в Англию?

— Возможно, — сказал я. — Ладно, не прощаюсь.

Я выскочил из комнаты, слышал как он бежит следом, что-то выкрикивая, но я пронёсся во двор, но когда подбежал к автомобилю, меня догнал и ухватил плечо Горчаков.

— Лучше на моём!.. Твой могут не пропустить в порт ночью.

— А у тебя везде пропуск?

— У отца, — ответил он.

И подбежал он не к своему авто, а к отцовскому, украшенному не только гербами, за лобовым стеклом белеет, как я понял, особый дипломатический пропуск для проезда в места, куда не пустят не только простолюдина, но даже высшего аристократа без особых прав.

— Взгреет тебя батя, — сказал я сочувствующе.

— Потом будет неважно, — ответил он. — Всё и так рухнет.

Ворота открываются медленно и величаво, автомобиль чуть ли не застонал от унижения, когда его заставили торопливо протиснуться, как простолюдина, между неспешно раздвигающимися тяжёлыми створками, раньше он всегда степенно ждал, когда распахнутся во всю ширь.

Горчаков выжимал всю скорость, дорога уже опустела: чиновники вернулись со службы и ужинают, молочники уже доставили молоко вечерней дойки и тоже разошлись по домам, а к прогулкам под мерзким моросящим дождиком совсем нет желающих.

В порт ворвались, почти не снижая скорость, здесь фонари на каждом шагу, Горчаков ведёт автомобиль умело, явно здесь уже бывал, а я всматривался в величавые обводы парусных кораблей. Эти аристократы морей ещё не знают, что их век кончился, наступила демократизация: уродливые платформы с паровыми двигателями быстро вытесняют всё зависящее от капризов ветра.

— Вот он, — сказал он шепотом.

«Звезду Ливерпуля» от нас отделяют, частично заслоняя, два фрегата и один пароходофрегат, парусники испанские, пароходофрегат французский.

Я пробормотал:

— А чего французы здесь? Мы же воюем?

— Но дипломатические связи не разорваны, — сообщил он.

— Странная война, — буркнул я. — Останови здесь. И дуй обратно.

Он вскинулся.

— Я останусь ждать! Если нужно, только кивни. Я хорошо фехтую, ты знаешь, и стреляю тоже хорошо.

— Жди за портом, — велел я. — Здесь на причале все, как на ладони!

Я покинул автомобиль и отбежал в тень, а оттуда смотрел, как он развернул автомобиль и погнал из порта.

Суета только на «Звезде Ливерпуля», в спешке загружали тюки, которые можно было загрузить утром, по наклонным доскам на корабль вкатывают бочки с российским мёдом, капитан покрикивал, поторапливая и, неслыханное дело, заставил и матросов, принять участие в погрузке.

Я набросил на себя стелс, потоптался среди грузчиков, стараясь никого не задеть, но никак не могу выбрать момент, чтобы взбежать на борт судна.

В голове раздался зловещий шёпот:

— Отойди на три шага влево… Влево, это где левая рука!

— Твоя или моя?

— Длань царя природы!.. Ещё шаг… Та-а-ак, а теперь лови!

Я вскинул голову, с мачты корабля в мой сторону летит по широкой дуге толстый корабельный канат с большим узлом на конце.

Подпрыгнув, я ухватился, даже успел оттолкнуться от причала, и канат понёс меня обратно к кораблю. Я не просто держался, как клещ за толстую собаку, постарался всползти хотя бы на пару метров, но уже видел, что с грузом амплитуда каната только-только донесёт меня до борта, затем двинемся обратно, и в конце концов канат замрёт, прямой как струна, над водой между причалом и кораблем.

В последний момент, когда канат остановился и готовился отправиться обратно, я вытянул руки и прыгнул, хотя прыжок не получился, оттолкнуться мог только от самолюбия, но кончиками пальцев, ухватился за край борта корабля, подтянулся и без сил свалился на ту сторону.

— Как романтично, — в восторге прошептала Мата Хари. — Из последних сил!

— Свинья, — буркнул я, едва переводя дыхание, — нарочно?

— Мужчины куются в преодолениях, — сказала она. — Я же помогаю эволюции человеков?

— Спасибо, — буркнул я. — Что-то нашла?

— Да. Остаточные следы те же, что и в кабинете Горчакова. На палубе их мало, все ведут вниз, там пассажирские каюты.

Я медленно поднялся, подо мной бухты канатов, одна разъехалась под моим весом, пробегающий мимо матрос замедлил шаг, всматриваясь, я застыл. Матрос покрутил головой и побежал дальше.

— Time is money? — спросила Мата Хари.

— Мы вражескую литературу не читаем, — буркнул я и, оглядываясь, на палубу, куда начали взбираться оставшиеся на пирсе матросы, быстро сбежал по ступенькам вниз.

Мата Хари, трижды задев меня жестким пузом по голове, довольно мощно, скользнула следом, от меня нужды скрываться нет, в узкий коридор влетела впереди меня, сюда выходят двери семи кают, Мата Хари зависла перед одной из них, поднялась выше, почти прилипнув к потолку.

— Здесь…

— Документы?

— Люди, что были ночью в кабинете отца твоего друга.

Я перевёл дыхание, собрал волю в кулак, сейчас нужно действовать быстро, очень быстро. Мата Хари довольно пискнула в ультравысоком диапазоне, я сильным пинком распахнул дверь и шагнул вовнутрь, сразу же стреляя из обеих глоков.

Ещё в коридоре я просмотрел сквозь тонкую обшивку стен, внутри шестеро, четверо за столом, где в центре огромная масляная лампа, склонились над то ли картой, то ли биржевыми бумагами, двое стоят и тихо общаются, все очень в хорошем настроении, посмеиваются. За спиной сейф с распахнутой дверцей.

Двое, что стоят, ухитрились просто с невероятной скоростью выхватить пистолеты, один даже выстрелил, пуля ударила меня в плечо, но в следующее мгновение его отшвырнуло на стенку каюты, где и сполз с дырой в середине лба.

Все четверо погибли в разных позах за столом, хотя тоже умелые бойцы, каждый уже с ладонью на рукояти пистолета или сабли, с ударом ноги в дверь все начали вскакивать, готовые к бою.

— Шеф, — сказала Мата Хари, — это было слишком легко. В другой раз постараюсь усложнить.

— Пора тебя упростить, — ответил я раздраженно. — Слишком ты стала.

— Я аристократка, — заявила она гордо, — меня нельзя упрощать! А герой не должен искать лёгких путей.

Убрав пистолеты, я бросился к столу, торопливо собрал бумаги и сунул в пространственный пузырь, всё время прислушиваясь к поднявшемуся шуму наверху, подскочил к сейфу и выгреб оттуда остальные папки и отдельные листы, часть с гербовыми печатями.

Мата Хари метнулась в коридор, я спрятал всё в пузырь, быстро огляделся, что можно спереть ещё, рядом с сейфом объемистый ящик, откинул крышку и охнул: весь заполнен фиолетовыми кристаллами!

Начал торопливо хватать обеими руками и совать в пузырь, донёсся крик Мата Хари:

— Мы обнаружены!..

— Задержи чуть, — велел я, — мне полминуты…

— Быстрее, примат, — крикнула она. — А то…

Она не договорила, я понял, что хотела сказать, когда, опрокинув масляную лампу на стол, выскочил в коридор. Узкое пространство между каютами и стеной завалено трупами, а сверху с лестницы по нам открыли огонь.

Наполовину опустошив магазины, я выскочил наконец, перепрыгивая через раненых и убитых, на палубу, а там на меня набросился сбоку просто великан, сжал в медвежьих объятиях, не давая воспользоваться пистолетами, я с усилием отшагнул, сделал рывок, и мы оба перевалились через леер.

Я сделал глубокой вдох, в следующее мгновение ударило о воду, обоих повлекло вниз, где темно и страшновато. Противник некоторое время пытался меня душить, но я, не выпуская пистолетов, в свою очередь обхватил его и не отпускал.

Наконец он начал бить меня по голове, на берегу бы точно забил, кулаки огромные, сам как цирковой борец, но вода работает миротворцем, удары вообще не удары, а вот то, что мы опускаемся ко дну… вот оно, родимое, каменистое. Ещё не успело заилиться, порт совсем молодой.

Противник начал пускать пузыри, уже не пытается меня прикончить, вырывается отчаянно, я наконец отпустил, он ринулся наверх, весь в россыпи серебристых пузырей воздуха, поднялся ещё на пару саженей, а там движения потеряли чёткость, начал барахтаться судорожно, постепенно затих, а тело очень медленно начало опускаться.

Я хотел сунуть пистолеты в пузырь, но убоялся, что попадет туда и вода, пришлось закрепить за поясом, оглянулся, стараясь понять, в какую сторону двигаться.

Далеко вверху через толщу тёмной воды рассмотрел нечто похожее на дирижабль, такое же удлиненное и с заостренными спереди и сзади концами. Если зумить зрение, то увижу и налипшие ракушки на широком днище корабля.

Минут десять я сидел на илистом дне в полной неподвижности, кто знает что у них там за маги, вдруг могут через толщу воды засечь, вон Мата Хари чувствует живое под землей вполне уверенно, а под водой ей куда как проще.

Дрожь то и дело пыталась забраться под кожу и встряхнуть меня, нравится ей, видите ли, когда царя природы трясёт, но я подбрасывал в топку калорий, разогревал тело, в котором живу, терпеливо ждал, старательно расходуя запасенный в лёгких воздух по капельке. Вообще-то могу под водой просидеть полчаса-час, но больше моя аугментация не тянет, издохну, если не всплыву глотнуть воздуха.

Наконец огромная тёмная масса вверху медленно сдвинулась, сердце моё радостно ёкнуло, медленно и величественно, словно грозовая туча, начала уползать, как я понимаю, от берега в сторону моря.

Ушла из поля зрения подводная часть корабля, сплошь усеянная ракушками, я выждал ещё пару минут, осторожно всплыл и, стараясь не плескать водой, начал долгое и неприятное движение к берегу.

Пройдет ли сигнал через толщу воды, мелькнула обеспокоенная мысль, сосредоточился, послал мысленный импульс, почти сразу услышал далекий отклик:

— Здесь, прямо над точкой входа в воду!

Я с облегчением перевёл дух, ну да, Балтийское море сейчас ещё не мусорная лужа, полная отработанного мазута, Мата Хари видит меня отчётливо.

— Мата, Горчаков на берегу?

— Да, сидит у самой воды.

— А его автомобиль?

— Наверху на обочине дороги.

— Хорошо, я иду в верном направлении!

— Шеф, вы всё делаете верно, это я подлизываюсь, а то вдруг не поймете. Как там рыбы, красивые?

— В Балтийском? — спросил я устало. — Ну да, семьсот миллионов лет тому здесь были тропики. И рыбы яркие, как попугаи.

Я слышал как она демонстративно со смаком зевнула, изобразила чавканье.

— Вообще-то ночью порядочные рыбы спят.

— Хорошо, — ответил я, — ты не рыба… Хотя…

— Шеф! — вскрикнула она, почуяв неладное. — Рыбой не хочу! Там темно и страшно!

— Если партия велит, — сказал я строго, — мы хрен во что превратимся, лишь бы мир во всем мире! Только пулеметов надо побольше.

По дну идти тяжело и медленно, потому я плыл, время от времени интересовался у Маты Хари, сколько ещё осталось, уже замерз и устал, организм отказывается бросать в топку калории, самому нужны.

— Сколько ещё до берега?

— Семь с половиной тысяч верст, — отрапортовала она бодро.

— Чего–о–о?

— Разе вы не в Дарданеллы… Ох, я не то направление задала?

Я не ответил, дно начало резко повышаться, сквозь толщу воды увидел светлое пятно, ещё пара мощных гребков, и я вынырнул на поверхность, берег уже в десяти шагах, а у самой воды сидит с фонарем в руках скукоженый Горчаков и стучит зубами.

Я торопливо выдернул пистолеты из-за пояса и сунул в пузырь, Горчакову их видеть не обязательно, только затем выпрямился во весь рост и двинулся к берегу, тяжело разгребая воду, что сперва по грудь, потом быстро начала опускаться.

Горчаков вскочил, ринулся навстречу, вбежав в тёмную ледяную воду по колени, сорвал с себя шинель и набросил мне на плечи.

— Юра!.. Ты уцелел!

— Бумаги при мне, — сообщил я сразу. — Где автомобиль?

Он подхватил меня под руку, помогая выбраться по крутому берегу, по причалу пробежались, стараясь согреться. Дорогой автомобиль притулился у бетонной стены, изображая сироту, мы ввалились вовнутрь, наконец-то ощутил животворное тепло, Горчаков не жалеет кристаллы на обогрев, богатенький, гад.

Его руки не дрожали, а тряслись, пока запускал двигатель, наконец авто послушно понёс нас из порта. Горчаков то и дело посматривал с тревогой на меня, я ответил вымученной улыбкой:

— Я же сибиряк, забыл? А мы не только медведи, но и моржи.

Он сказал тихо:

— Документы… Ты в самом деле?

— В самом, — согласился я. — Им стыдно стало, извинились и сразу отдали.

— А сами застрелились от позора?

— Далеко пойдешь, — восхитился я. — Ничего, что я в твоем будуаре намочил?

— Юра! Да хоть всё здесь промочи, я так счастлив, что ты мой друг!

— И ты мой друг, — ответил я. — Вон даже ноги ради меня промочил! Я ценю, Саша. Да, кстати, мне кажется, будет лучше, если твой отец не будет знать о моей роли в возврате этих документов.

Он на миг повернул ко мне голову с выпученными глазами.

— Почему?

— Потому, — отрезал я. — Мне только не хватает для счастья, чтобы ещё и Тайный Отдел начал вербовать работать на благо Отечества.

Он вывел автомобиль на широкую улицу, даже извозчики спят в своих пролетках на обочине, можно гнать, он поддал скорости, но что-то явно мучит, спросил смущенно:

— А что плохого работать на благо Отечества?

Я сказал чуточку резко:

— Мне виднее, где я и как могу принести пользу. Саша, каждый человек вообще хочет, чтобы кто-то другой делал его работу, а ему только деньги и титулы. Потому заранее категорическое нет!

— Тогда что плохого, — сказал он разочарованно, — если будут знать о твоем подвиге?

— Да на хрен это всё! Не было никакого подвига!.. Взял бумаги и вернул владельцу!.. Это знаешь ты, а так вообще и отцу не говори!

Он замялся.

— Юра, а как я объясню, что бумаги вернулись?

— Ну… он просто сразу не нашёл, у стариков такое бывает, даже очки ищут, а они у них на лбу. Переложил на другой стол и забыл, что переложил.

Он взглянул растерянно.

— Попробую. Но слишком уж как-то…

— У нас вся жизнь слишком, — сказал я. — И ничего, выжили. Будь проще, Саша!.. Чем проще, тем ближе к народу. А народ, знаешь, «бей богатых!» Потому демократия победит.

— Да ну тебя, — сказал он. — В общем, Юра, я твой должник вовеки!.. Ты спас весь наш род от позора.

— Да? — удивился я. — Ты оптимист. Ничего, ещё всё щасте впереди.

Вдали показался величественный особняк их семейства, Горчаков всё мрачнел, наконец сказал с тяжёлым вздохом:

— Прости, Юра, но врать нехорошо. Не могу обманывать отца!..

Я окрысился.

— Да все родителей обманывают!

— Пусть все, — ответил он упрямо, — но я не буду. Всю жизнь знать, что я обманул? А любая ложь рано или поздно вылезает наружу. Юра, отец никому не скажет, что ты помог. Просто… будет благодарен тебе.

Автомобиль только подъезжал к воротам, сбрасывая скорость, а привратник уже торопливо распахнул, то ли ждал, то ли рассмотрел издали.

— Пойдем, — сказал Горчаков настойчиво. — Это недолго отдать бумаги… Ты в самом деле их взял?

Я вытащил из пузыря папки, отдельные листы тоже сложил в первую попавшуюся папку. Глаза Горчакова расширились, бумаги совершенно сухие, правда, и я за обратную дорогу успел высушиться, в то время как в сапогах Горчакова всё ещё хлюпает.

Он схватил папки и прижал к груди, так и поднялись по лестнице в дом, где всё так же везде горят свечи.

Горчаков-старший сбежал вниз, лицо бледное, цветной платок, изображающий галстук, сдвинут в сторону.

— Саша! — вскрикнул он. — Ты где пропадал в такое время?

Он запнулся, увидев в руках сына знакомую папку. Тот кивнул и быстро направился в сторону кабинета отца. Мы поспешили следом.

И только в кабинете, когда дверь захлопнулась за нами и отрезала от чужих ушей, он протянул отцу папку.

— Посмотри, ничего не пропало?

Канцлер дрожащими руками распутал тесёмки завязок, открыл, быстро просмотрел бумаги, там не больше десятка листков, вскинул на нас испуганный и в тоже время ликующий взгляд.

— К-как?

Горчаков-младший указал на меня.

— Это всё он! Я пожаловался ему, он же друг и никому не скажет, а он быстро помчался на «Звезду Ливерпуля», там ухватил эту папку и быстро вернулся.

Канцлер вперил в меня обжигающий взгляд. Мне показалось, что такие люди и без всякой магии могут видеть собеседника насквозь, но он тут же опустил взгляд на бумаги, раскрыл другую папку, что я захватил из сейфа.

— А это… что это?

— Да так, — ответил я. — Вдруг пригодится. Камин растопить, к примеру.

В дверь кабинета постучали, Саша быстро подбежал, распахнул, молчаливый дворецкий стоит с подносом в руках, там тарелка сахарного печенья и три чашки кофе.

— Спасибо, Гаврила! — сказал Саша счастливо. — Ты всегда знаешь, что нужно…

Он взял из его рук поднос и, пройдя к столу, опустил на край и переставил чашки и печенье.

— В-вов-ре-мя, — проговорил я, чувствуя как тело начинает подрагивать от холода и голода. — Спас-сибо…

А канцлер продолжал всматриваться и всматриваться, брови поползли вверх, перевернул ещё лист, отшатнулся. Следующий наполовину залит кровью, уже подсыхает, но видно, что свежая.

— Это…

— Компот, — сказал я с набитым печеньем ртом. — Или кисель. Я не совсем повар, но это не морс, точно скажу.

Он брезгливо отодвинул забрызганный лист в сторону, продолжал рассматривать другие, наконец поднял на меня взгляд, полный изумления.

— Юра, — сказал он медленно, — как вы это сделали?

Почудилось, что даже меня можно заподозрить в похищении, вот бумаги исчезли, а через несколько часов я их возвращаю, что-то как-то слишком гладко.

Я проглотил ещё пару печенюшек, слишком мелкие, сделал огромный глоток обжигающего кофе и только тогда ответил сиплым голосом:

— Пришёл, нашёл, изъял.

Он криво усмехнулся.

— Veni, vidi, vici?.. Это очень-очень… ювелирно.

— Я не ювелир — пояснил я, чувствуя неясную тревогу. — Правда-правда, вот и Саша говорит, что я прост и прям для аристократа, никакие хитрые ходы и всё такое!.. Чистый простолюдин. Саша попросил, я пошёл и взял. Но я никого не убил, даже не ранил!

Брови Горчакова-старшего полезли вверх, даже глаза округлились, мне показалось, что сейчас укажет на лист с кровью, потому поспешно отмахнулся.

— Просто уменьшил количество живой силы противника. Да и то вынужденно. Потому с убийством ничего общего! Спать буду спокойно и плакаться ни к кому не побегу.

Он всматривался в меня очень внимательно.

— Вы просто рождены для самых важных операций Тайного Отдела.

Я вскрикнул встревожено, ещё чуть и вообще сорвусь на крик:

— Ваше высочество, какие нахрен тайные операции?.. Вы хотите приобщить меня к той гадости?.. Я что, малолетний идиотик, которому это кажется романтичным и героическим?.. Когда руководят тайными операциями аристократы, не покидая кабинетов, а всю эту грязь, убийства, кражи, похищения, шантаж и снова убийства в спину делают перевербованные воры, убийцы, насильники, грабители из простолюдинов?

Канцлер явно чувствует себя не в своей тарелке, сел, смотрит с упреком на сына, наконец прокряхтел:

— Но для Отечества… Конечно, в работе на Тайное Отделение нет ничего романтического, но стране нужны и такие службы.

— И золотари нужны, — согласился я разозлено, — но что-то не вижу дворян, что стремятся на эту работу. В оперативники Тайного отдела набираете людей по всем тюрьмам России, всё правильно, лучше им сгинуть на задании, чем на виселице, но…ваше высочество, я же изобретатель!.. Вот вы, к примеру, пошлете своего министра финансов зар-р-рэзать французского консула?

Он вздохнул, развел руками.

— Сдаюсь, Юра, был не прав. Обманут лёгкостью, с которой вы вернули украденное.

Я ответил, старательно показывая, что с огромными усилиями беру себя в руки:

— Какая лёгкость, ваше высочество?.. Я в ночи плыл по холодному морю к берегу, ориентируясь только по звездам, которых не видно за тучами, чуть не утоп, мог подхватить инфлюэнцу, рядом страшные рыбы с вот такими зубами, еле-еле выполз на берег… А сколько времени потерял, мог бы с чертежами аэростата разбираться?

Канцлер вздохнул.

— Да-да, понимаю, это важнее… если смотреть широко.

Саша сказал быстро:

— На берег я его еле вытащил!

Горчаков старший бросил на него быстрый взгляд.

— А как ты оказался там?

Саша слегка дёрнулся, что явно заметил и отец, сказал торопливо:

— А что мне оставалось, он же помчался к «Звезде Ливерпуля»!.. Не знаю, успел запрыгнуть или нет, потому остался там сидеть на берегу, всё думал, что теперь будет с нами… А тут слышу, вода хлюпает! Подбежал с фонарем, а там Юра еле живой старается вылезти на берег, но сил нету… Мы его чуть не погубили!

Горчаков посмотрел на него, на меня, ничего не сказал, только добавил мне в чашку горячего кофе и придвинул ближе тарелку с пирожными.

— Юра, — произнёс он после долгого молчания, — мы у вас в большом и неоплатном долгу. Знаю, как вы относитесь к орденам и титулам, наслышан, но есть моменты, когда могу вам точно помочь.

Саша торопливо перебил:

— Отец, он ничего не примет. Я знаю. Разве что финансирование… и то не из казны, он панически избегает любой зависимости, что-то у него, видимо, случилось в детстве, но если из наших личных средств…

Горчаков перевёл дух, теперь он канцлер Российской империи, уже пришёл в себя, документы снова в сейфе, слесари с утра поставят на окна стальные решетки из толстых прутьев, что потом ещё и зачаруют, а охрану особняка усилят, вздохнул уже свободнее, спина выпрямилась.

— Это проще, — сказал он и впервые улыбнулся. — Юра, изобретателям деньги всегда нужны, знаю. Я готов помогать финансово, вы не стесняйтесь. Не для себя стараетесь, все мы работаем на матушку-Россию!

Я как бы подумал, изображая тяжкие размышления, наконец проговорил:

— Не финансирование… а… просто плата за выполненную работу. И никто никому не должен!

Саша вскрикнул с энтузиазмом:

— Отец, в этом он весь!.. Чтобы никому не быть должным, ни от кого не зависеть! Чудак, да?

Горчаков пробормотал:

— Все от кого-то зависят. Но это грустное понимание придёт с возрастом. Саша, отвези друга, он ещё и поспать успеет.

Я промакнул губы салфеткой, не забыл загнуть уголок и положить на тарелку, дескать, использована, поднялся и отвесил церемониальный поклон.

— Ваша светлость, разрешите… у вашего подъезда мой авто, я доберусь сам. А Саша пусть тоже поспит, он переволновался больше меня.

Горчаков-старший ответил пронзительным взглядом, дескать, да, его сын волновался, сидя на берегу, ну а ты почему волновался меньше?

Через несколько дней Саша Горчаков прибыл в гости и сообщил таинственным голосом:

— Слушай… в газетах написали, что фрегат «Звезда Ливерпуля» загорелся вскоре после того, как покинул порт Санкт–Петербурга и затонул, никому спастись не удалось. Как думаешь, почему так получилось?

Я сдвинул плечами.

— Ну… капитан корабля обязан утопнуть вместе с кораблем, так принято. Могли из солидарности утопнуть и пара его помощников.

Он изумился.

— Ты убил… прости, ликвиднул всего троих? Ничего себе, каким стал милосердным!..

— Я и был таким, — буркнул я. — Но куда денешься, если жизнь заставляет?.. Какой же я человек, если никого не убил? Эволюция ещё не закончилась, как она считает, и по–прежнему выталкивает на вершину пищевой цепочки самых кровожадных.

— Юра!

— Пусть знают все о том, — продекламировал я, — Один убьет жестоким взглядом, другой — обманным сном, трусливый — лживым поцелуем, а тот, кто смел, — мечом!.. В общем, искусство убивать совершенствуется.

Он вздохнул.

— Ты такие слова говоришь… Вершина пищевой цепочки… Странно, не сразу и поймешь.

Глава 10

По случаю отъезда княжны Глорианы Романовой в Крым с благотворительной миссией её родители дают прощальный бал, на котором обещался поприсутствовать сам император, потому весь свет всполошился и началась борьба за пригласительные билеты.

Я ощутил приближение неприятностей, и не ошибся: нарочный доставил мне пригласительный, а Максим Долгоруков сообщил, что такой же получила и Ольга. Явно работа Рейнгольда, он делает всё по замыслам императора, так что не отвертеться.

Я хотел взять коляску, она легче и быстрее, но Максим настоял на карете, уж и не знаю, в чем её преимущество. Разве что в движущуюся цель попасть труднее, или это для начала сплетни, что в закрытой карете эти двое помолвленных вели себя очень раскованно, а что, это же будущие супруги.

К Зимнему мы подкатили ровно в девяти часам вечера, как мне кажется, в числе первых. По словам Горчакова княжна может опоздать почти на час, но я, как всего лишь барон, обязан появиться ровно в назначенное время, но как, если мы вместе?

Женщина да идёт за мужчиной, как сказано в Писании, если, конечно, впереди не минное поле. В общем, мы прибыли по бароньему счету.

В девять вечера уже ночь, но фасад Зимнего ярко освещён тысячами свечей из чистейшего пчелиного воска, что дают чистый яркий свет и хорошо пахнут.

Швейцары в напудренных париках и ливрейные лакеи в белых перчатках выскакивают к самим каретам. Дверцы открывают, правда, те лакеи, что едут на запятках кареты, но императорские лакеи приветствуют поклонами и указывают путь, как будто никто кроме них не видит огромного императорского дворца.

Я оттопырил локоть, Ольга прикоснулась двумя пальчиками, и так мы пошли на расстоянии вытянутой руки один от другого, словно в парадном полонезе.

Одна роскошная пара, генерал с огрядной дамой, оглянулись в нашу сторону, дама сказала громко:

— Вот видишь, не такая уж молодежь и распущенная.

Он ответил так же громко:

— Молодцы, блюдут старые обычаи.

Сказано было явно для нас, дескать, продолжайте так и дальше, Ольга гордо вскинула носик, я нагло фыркнул, чуть придержал княжескую дочку, чтобы эта пара первой прошествовала по главной Иорданской лестнице.

Гигантские канделябры с десятком свечей дают не только яркий свет, но и жар, гостей пока не видно, наверху встречают придворные чины в белых лентах и звездах, эти ребята следят за порядком, там впереди слышно, как гофмаршал пафосно выкрикивает:

— Его сиятельство князь Ростовский с супругой!

— Её светлость графиня Путятина с дочерью Светланой!

— Светлейший князь Паскевич с супругой!

Я чувствовал, как Ольга заранее напряглась, ожидая как непристойно прозвучит «Барон с невестой», словно бы явился конюх с дояркой, я сказал тихо:

— Ваша светлость, не стоит так уж демонстрировать неприязнь ко мне. Иначе на вас будут смотреть с брезгливой жалостью. Сделайте вид, что вам накакать на их мнение.

Она дёрнулась, я чересчур груб, об этом предупреждали, но сейчас в самом деле лучше собраться и смотреть на всех свысока, поняла, надела на лицо снисходительную улыбочку.

Гофмаршал звучно, чересчур звучно провозгласил:

— Его благородие барон Вадбольский с невестой!

Мы вошли в зал, там уже где-то с полсотни пар, и все повернулись в нашу сторону. На мне скрестились взгляды: острые, прощупывающие, злобные, просто любопытствующие, даже равнодушные, а вот Ольга всё же вздрогнула.

Я сказал улыбаясь шепотом:

— Мне, барону, на них насрать, а вам, ваша светлость, тем более!

Она чуть дёрнулась то ли от моей грубости, то ли от принизывающих любопытных взглядов, даже дыхание задержала, но я бестрепетно вел её в глубь зала, где много дам в парчовых платьях с тугими талиями, бриллианты и жемчуга от заколок в волосах и серьгах, до ожерелий в три, а то и в пять рядов. С ними кавалеры в тёмно-зелёных, синих и чёрных мундирах, эполеты золотые, как и аксельбанты, шпоры при каждом шаге легонько позванивают, в воздухе запах помады, духов «Флер де Оранж», пчелиного воска и, понятно, недостаток кислорода, потому эти затянутые барышни, когда ни вздохнуть, ни выдохнуть, так часто падают в обмороки.

В Георгиевском зале гостей встречает сам хозяин всего этого великолепия, великий князь Андрей Петрович Романов, такой же рослый, статный, с добродушной улыбкой на румяном лице, каждый гость, приближаясь, отвешивает почтительный поклон, дамы приседают в реверансе, а он каждому говорит мягким добродушным голосом: «Рад видеть», «Хорошо смотритесь», «Привет родителям», как и положено любителю искусств, меценату, собравшему немалую коллекцию картин российских и немецких художников.

По нам тоже мазнул взглядом доброго дедушки, сказал пару добрых слов, но вряд ли даже знает, кто мы, далек от политики и светских сплетен, целиком преданный своим коллекциям и обществу художников.

Залов в Зимнем множество, но гости расходятся, в основном, по трем. В Белой галерее будут исполнять полонез, им откроют бал, В концертном зале всё отдано под мазурку и котильон, а вот Малахитовая гостиная издавна использовалась для сплетен, ибо там множество диванов и диванчиков, несколько видов кресел.

Тут же в Малахитовой гостиной я углядел толпу военных, среди которых выделяется один в красном мундире, громогласный и напористый, говорит громко и убедительно, но его слушают внимательно.

Ольга спросила нейтральным голосом:

— Почему он в красном?

— Мундир англичан, — буркнул я. — Похоже, посол. Что, хотите ему наше Отечество продать?

Она ответила, не поворачивая головы:

— Среди старых родов нет предателей. Предают выскочки из новых…

— А вы старорежимная? — спросил я. — Похвально, похвально.

Она произнесла тем же ровным голосом:

— У вас «похвально» звучит, как оскорбление.

Слуги быстро сновали по залу, держа на растопыренных пальцах правой руки подносы с фужерами шампанского, левую заложив за спину.

Я схватил у одного два фужера, один протянул своей спутнице.

Она покачала головой.

— Не употребляю.

— Шампанское? — удивился я, потом догадался: — Ах да, вы же там к водке привыкли!.. Найти вам стакан водки? Или лучше самогона?

— Вам виднее, — ответила она, — что вам пить.

Я осушил свой бокал, второй сунул в руку лакею, перевёл дыхание. Хорошо… Уютный зал, под двумя стенами расставлены столы с закусками, я кивнул в их сторону.

— А поесть на халяву? Бояре все обязаны быть толстыми. Особенно боярыни!

— Может, баронессы? — уточнила она. — А я княжна.

— Молодец, — сказал я. — Уела. Сегодня бить не буду.

Она наконец-то повернула в мою сторону голову.

— Меня никто бить не будет. Ни сегодня, ни когда–либо.

— Почему это?

Она поднесла палец к ожерелью, там в середине был зелёный камень, изумруд или хризолит, в ответ на приближение её пальчика он засиял чуть ярче.

— Он в состоянии меня защитить, — сообщила она свысока. — Кто прикоснется, станет калекой.

— Ого, — сказал я. — Но по закону муж имеет право бить жену!

— Только не из рода Долгоруковых, — возразила она с издевкой.

— Это подстава, — заверил я. — И вызов. Сразу же после венчания отлуплю, как сидорову козу.

Она посмотрела на меня с брезгливым интересом.

— А коза здесь при чем?

Я подумал, согласился:

— Да, козу бить не буду. А вот княжну с удовольствием.

— Хам, — произнесла она с аристократическим презрением.

Аристократы пальцем не показывают, как простолюдины, и в носу прилюдно не ковыряются, но сплетничают не меньше кухарок. Я спиной чувствовал десятки пар глаз, что чуть ли не прожигают мой камзол, но как только поворачивался, всяк смотрит куда угодно, но только не в мою сторону, а вот чесать языками не перестают.

Отделившись от толпы, в нашу сторону, двинулся мужчина в генеральском мундире, звезды с бриллиантами и рыцарские ордена от эполетов до пояса, я не сразу узнал Комаровского, героя почти всех суворовских походов.

Я поклонился ему первым:

— Счастлив видеть вас во здравии, Евграф Федорович!

Он кивнул, окинул княжну внимательным взглядом.

— Приветствую, курсант, как и вашу прелестную спутницу, — он галантно приложился к ее ручке. — Рад вас видеть, княжна. Сегодня только о вас двоих и разговоров. Поздравляю! Все в вашем стиле, юноша: все либо одобряют вас, либо ненавидят, а равнодушных нет.

Он не назвал меня бароном, мелькнула мысль, а именно курсантом, ведь курсанты у нас в лицее все, как бароны, так и княжата. Спасибо, граф, ценю.

— Значит, я жив, — ответил я бодро.

Точно «Либо одобряют, либо ненавидят». Значит, пока я тут стою с надутой куклой, за моей спиной уже решается, к какой категории меня отнести. От этого зависело, кто подойдёт следующим, друг или враг. Не успела мысль оформиться, как с бокалом шампанского в руке к нам подошел еще один весьма импозантный мужчина, по-свойски поздоровался с Комаровским.

— Надеюсь, я не помешал вашей беседе, князь? Прошу, представьте меня вашему собеседнику, весьма о нём наслышан… Моё почтение, княжна Долгорукова, — поклонился он Ольге. Та склонила головку в знак приветствия.

— Юрий, позвольте представить вам моего хорошего знакомого майора Михаила Яковлевича Волынского, — отрекомендовал подошедшего Комаровский, — человека весьма отважного, и истинного патриота России.

— Спасибо, ваша светлость, — откликнулся я, и повернулся к Волынскому — Очень приятно познакомиться, майор.

— Барон, — обратился Волынский ко мне, — не могли бы вы удовлетворить моё любопытство.Меня уже довольно продолжительное время занимает вопрос, что заставило вас помогать группе девушек-суфражисток в их походах в Щели Дьявола?

— А почему вас это так удивляет, Михаил Яковлевич? — я не стал скрывать своё удивление, вызванное его вопросом. — Я посчитал возможным присоединиться к их группе потому что во многом поддерживаю идею равноправия мужчин и женщин

— Ну-у-у… — несколько замялся он, — всё же, не женское это дело — ходить в Щели…

— Вы так считаете? — поинтересовался я, — Вы считаете что женщины во многих областях деятельности не способны работать наравне с мужчинами?

Он посмотрел на меня с укором и покачал головой.

— Вас так уж волнует вопрос женского равноправия?

— Естественно, — ответил я учтиво, но твёрдо, — женщина почти такой же человек, как и мы, люди, потому ей должны быть предоставлены все те же права, пусть это и кажется смешным. Иначе нам не догнать просвещенные страны Европы… послушайте, как это звучит «просвещенные страны Европы»! А мы, значит, по собственной воле остаемся непросвещенными? В лесу родились, пням молились? Я уж не говорю о более значимой причине, по которой мы обязаны дать женщинам все права…

Волынский хмыкнул.

— Какая же это более значимая?

— Промышленно-техническая революция, — сказал я. — Нам не только нужно спешно строить железные дороги и металлургические заводы, о которых сейчас говорит каждый. Крымская война показала целесообразность и нужность санитарок и медсестер, а использовать солдат в качестве медбратьев можно, но расточительно, армия такое долго не потянет!.. Женщины должны встать у станка, взять на себя работу воспитателей в детских садах и младших классах, телеграфисток, работу в почтовых отделениях, высвобождая мужчин для более тяжелой и нужной стране работы…

Майор слушал со все растущим интересом, а когда я сказал, что женщины вообще могли бы не только выносить с поля боя раненых, но и служить снайперами, он гоготнул и сказал Комаровскому с удовлетворением:

— А вы говорили, какой-то иисусик! А это глянь-ка, хыщник!

Комаровский взглянул на меня с неодобрением.

— Иисусик с топором, — буркнул он. — Такие особенно опасны.

Волынский сказал весело:

— Надеюсь, для врага?

— Если бы только для врага, — буркнул Комаровский. Говорят же, козла бойся спереди, коня сзади, а Вадбольского со всех сторон!

Ольга слушает внимательно, держится по-домостроевски смирно, даже смиренно, но я чувствовал, что всё быстро схватывает, на что-то уже есть свое мнение, но помалкивает, воспитанная женщина в присутствии людей должна молчать в тряпочку раз не спрашивают.

Комаровский увидел кого-то нужного в толпе, сказал нам благожелательно:

— Развлекайтесь, молодежь. Ещё увидимся!

Волынский проводил его чуть завидующим взглядом.

— Вот старый конь, ничто его не согнуло, хотя в Итальянском походе Суворова спину вроде бы повредил, а в Швейцарском ему ядром чуть ногу не оторвало напрочь, но выжил и сейчас по балам скачет! И службу покидать и не думает…

— Хорошая жизнь, — сказал я.

Волынский вздохнул.

— А я вот моложе на десять лет, но уже разваливаюсь…

— По́лноте, Михаил Яковлевич, вы ещё молодых за пояс заткнете, — сказал я уважительно, — вы же пример для нас, молодых!

Он хмыкнул, оглядел нас отечески.

— Развлекайтесь, как сказал мой старый друг. А я пойду послушаю, о чём старики беседуют.

Когда он удалился, Ольга чуть сжала мой локоть изящными пальчиками.

— Зачем пожилых людей обманывать?

В её голосе прозвучал укор, но глаза смотрят серьёзно и вопрошающе.

— Какой обман? — буркнул я. — Всё идёт к тому, что женщины скоро наравне с мужчинами займут места как в правительстве, так и на всех остальных работах.

Она поморщилась.

— Чушь.

— Ну и сиди в своей горнице, — сказал я, — дура набитая, пряди… что там у вас прядут? А я лучше женюсь на ткацком станке, он работает быстрее и лучше.

Она фыркнула, задрала нос, демонстративно повернулась и начала рассматривать вделанные в стены огромные часы, украшенные глазурью и финифтью.

— Уже скоро, — сказал я. — Через полчаса прибудет Его Величество. Надо его дождаться, после чего сразу слиняем.

— Скорее бы, — ответила она чисто ангельским голоском. — Дождаться не могу. И руки помою.

— Не забудь пальцы пересчитать, — посоветовал я.

— Уже пересчитываю.

— Сиськи у тебя классные, — сказал я, — но всё равно придушу после свадьбы. И скажу, что такой и пришла.

— Хам, — сказала она, но, когда я отвернулся посмотреть на новых гостей, она скосила глаза на свои перси и чуточку подвигала ими, чтобы смотрелись заметнее.

Я поймал её взгляд в отражении массивной позолоченной рамы. В этих глазах, таких же наглых и расчётливых, как у меня, не было уже прежней светской скуки. Был азарт игры. Опасной, глупой и единственно возможной в наших обстоятельствах. Мы стояли в самом центре блистательного бала, а вокруг нас медленно, но, верно, сгущалась тьма будущих сражений. И, кажется, мы оба это понимали.

Глава 11

Император прибыл около двенадцати часов ночи. Я услышал шум, возгласы, затем в зал вошёл Николай Первый, самый рослый из присутствующих, широкоплечий, с идеально атлетической фигурой, тёмно-зелёный мундир лейб-гвардии Преображенского полка с андреевской лентой через плечо сидит на нём, как его собственная кожа.

Окинув присутствующих взглядом холодных голубых глаз чуть навыкате, он улыбнулся кому-то и пошёл через толпу выскочивших навстречу подхалимов, отвечая на льстивые поклоны небрежными кивками.

Император остановился у противоположной от входа стены, там на крохотном помосте, к которому ведут две ступеньки, расположился величавый императорский трон, весь в драгоценных камнях.

Садиться не стал, развернулся в красивой позе лицом к залу. Привлеченные слухом, что прибыл сам самодержец, из всех залов потянулся остальной народ, спеша засвидетельствовать почтение главе Российской империи.

Я вздохнул.

— Надо и нам. Отметимся, после чего можно и сбежать.

— Это заметят, — сообщила она негромко и по-прежнему не глядя на меня. — Лучше после того, как уедет Его Величество.

— Разумно, — согласился я.

— Спасибо, — ответила она с едва заметной ядовитой ноткой.

— Не за что, — ответил я. — Я же не говорю, что вы абсолютная дура, ложку мимо рта не проносите! Или бывает?

Разодетый как петух, широкоплечий франт, стоявший неподалёку, вдруг вперил в меня высокомерный взгляд, и сказал громко, чтобы все стоявшие вокруг слышали:

— Как ты смеешь, ничтожество, так непочтительно обращаться к княжне Долгоруковой? — и, повернувшись к Ольге, продолжил: — Ваша светлость, вы роняете своё достоинство, якшаясь с челядью. Позвольте мне проучить этого невежду? Он посмел назвать вас дурой!!!

Я сказал хищно:

— Боюсь, император не согласится с вашим мнением о моей персоне. Посему предлагаю дождаться когда он покинет сие собрание, после чего мы сможем продолжить нашу милую беседу.

После отъезда императора, я подошел к франту.

— Государь император отбыл, теперь можно не только языком трепать, но и в морду получить!.. А то что за гулянка без драки? Тебя, баран безрогий, давно мордой возили по паркету?

Он вспылил, заорал:

— Как ты сказал, холоп?.. Дуэль! Дуэль сейчас же!

Я шепнул княжне на розовое ушко:

— Ставьте все деньги на графа. У вас появился шанс избавиться от меня сегодня, а ещё и заработать на большой пряник.

Она смерила меня злым взглядом, но я уже повернулся к Бретёру.

— Где и на чем?

Он крикнул:

— На саблях!.. Здесь во внутреннем дворике!

— Идёт, — ответил я. — Правда, сабли у меня нет, но тесак всегда при мне.

Один из офицеров сказал громко:

— Юноша, тесак хорош в бою, но плох для дуэли. Возьмите мою саблю. Это уравняет шансы хотя бы в оружии.

Я хотел было отказаться, но, с другой стороны, взяв саблю, получаю симпатию этого офицера, а потом он, рассказывая эту историю в своей компании, приукрасит мои подвиги, так что я ответил вежливо:

— Спасибо!.. Я вам очень благодарен.

Бретёр смотрел с насмешкой, по его взгляду понятно, никакое оружие меня не спасет, разница между гвардейским офицером и кадетом шире Дарьяльского ущелья.

Я принял саблю, чуть-чуть крутнул в руке, приспосабливаясь, оценивая вес, длину, с какой скоростью могу рубить и даже колоть при необходимости, сказал бодро:

— Готов!

Один из старших офицеров, что взял на себя роль судьи, осведомился:

— Не желают ли стороны примириться?

— Нет! — воскликнул мой оппонент гордо.

— Если он меня поцелует в задницу, — ответил я, — то я его прощу, сегодня я добрый.

Судья усмехнулся.

— Понятно. Тогда, если нет препятствий… бой!

Мы неторопливо вышли во внутренний дворик, за нами толпа зевак, как же, интересно же.

Бретёр начал атаковать первым. Красиво, по-фехтовальному. Сабля свистнула, описывая изящную дугу — удар в плечо, чтобы ранить и преподать урок. Красиво. И на войне смертельно.

Я не стал парировать, а рванулся вперёд, навстречу, но подстал под его клинок не тело, а гарду своей сабли. Лязг удара оглушил дворик. Его рука дрогнула, равновесие поплыло. Время замедлилось.

Моя сабля, получив от встречного удара дикую инерцию, рванулась снизу вверх. Коротко, сокрушительно. Не фехтовальный удар — рубящее движение дровосека. Я целился не в тело. Я целился в его саблю, в эту звенящую игрушку — символ его превосходства.

Кланг! Оглушительный, сухой звук удара не по клинку, а по пальцам, сжимавшим золочёный эфес. Он вскрикнул — не от боли, а от оскорбительного изумления. Его сабля вырвалась, подпрыгнула в воздухе и шлёпнулась на булыжник.

Я отступил на шаг, опуская клинок. Вокруг стояла гробовая тишина. Ни красивых финтов, ни обмена ударами. Одно грубое, стремительное движение — и всё.

— Кажется, вы что-то уронили, — сказал я ровно.

Он стоял, сжимая левой рукой правую кисть. Лицо белое, как мел. Не от боли, от стыда. Потеря оружия на дуэли — позор хуже раны. Его карьере бретёра конец.

Судья медленно выдохнул.

— Поединок окончен. Победа за бароном Вадбольским. Господа, — обвёл он взглядом офицеров, — господину поручику требуется хирург. Ранение кисти — дело серьёзное.

Эти слова прозвучали как приговор. «Ранение кисти». Теперь его не будут славить — его будут жалеть. И виновника этой жалости, меня, возненавидят вдвойне.

Его быстро увели под руки приятели. Толпа загудела, разбредаясь. Я вернул саблю офицеру, кивнул: «Спасибо ещё раз». Тот смотрел на меня с нескрываемым интересом, как на диковинного зверя.

Ольга смотрела на меня большими глазищами и, я не поверил своим глазам, чуточку улыбнулась.

— Спасибо.

Я буркнул:

— Не за что.

— Есть, — не согласилась она. — Впервые дрались, защищая мою честь.

— Вашу? — протянул я. — Этот хмырь задел меня замечательного. Вот и получил. За вас я бы драться не стал. Ещё бы и приплатил, чтобы вас забрали.

Улыбка её стала шире, глаза продолжали сиять.

— Говорите, барон, говорите. Но вы защищали мою честь, об этом завтра заговорят во всех салонах.

— Да? — спросил я. — Тогда надо, чтобы это попало в уши императору. Тогда, может быть, и жениться не заставит.

Она покровительственно усмехнулась.

— Говорите, говорите. Как будто не мечтаете породниться с великим родом Долгоруковых и войти в него в качества рядового члена.

Я сказал зло:

— Как мечтаю, как мечтаю!.. Уже человек тридцать ухрюкал из-за вашей бандитской чести «Один за всех, все за одного».

Она умолкла, наконец-то сообразив, что не все укладывается в картину, что уже разрисовала во все цвета радуги.

— Но вы дрались за меня, — проговорила она наконец тихо.

Я сказал раздраженно:

— Этот петух оскорбил меня! Назвал быдлом и челядью!

Она хмыкнула, не меняя выражения лица.

— Какое же это оскорбление? Все так и есть. А вот меня обвинил, что общаюсь с быдлом. Это оскорбление, за что вы его и…

Я сказал саркастически:

— Но вы же общаетесь с быдлом?

— Вынужденно, — отрезала она. — Это не считается.

Я смерил её неприязненным взглядом. В боярских родах особенно крепка древняя мораль «Я другому отдана и буду век ему верна», но это существо ещё трепыхается, хотя её мне отдает сам император, куда уж выше, но пытается вывернуться, не соглашается, чтобы её вот так передавали, как козу из рук в руки.

— Ты молодец, — сказал я великодушно. — Ничего не изменишь, но хоть побрыкаешься.

Она бросила злой взгляд исподлобья.

— Изменю.

— Как? — спросил я с интересом.

— Не знаю, — отрезала она.

Я смотрел ей вслед. Дуэль была выиграна. Но я только что получил нового, куда более сложного и непредсказуемого противника. И, что самое странное, от этого стало не скучно.

Глава 12

На выходе из дворца, меня остановил Рейнгольд. Извинившись перед Ольгой, он попросил меня вернуться после того, как я провожу княжну до её кареты. С лицом, кислым как выжатый лимон, глава секретной службы Империи проводил меня в один из малых кабинетов в анфиладе дворца.

— Вас просят уделить полчаса, — сухо сообщил он, распахивая дверь. — Его превосходительство.

В кабинете, за тяжелым столом, уставленным не бумагами, а необычными для чиновника предметами: римской бронзовой статуэткой, старинным фолиантом и четками из темного дерева, сидел великий князь Константин Константинович, известный не столько службой, сколько своими философскими и историческими изысканиями, а также редким, почти демонстративным аскетизмом в быту на фоне столичной роскоши. Он поднял на меня внимательный, изучающий взгляд.

— Садитесь, барон. Извините за задержку. Рейнгольд сказал, вы обсуждали на балу с Волынским идеи равенства и будущего. Мне стало интересно. Тем более, — он слегка отодвинул статуэтку, — тема Рима и его уроков мне близка.

Я сел, насторожившись. Разговор обещал быть не о винтовках и не о динамите.

— Вы говорили о движении вперед, о прогрессе, — начал он без предисловий. — Но что двигает человечество вперёд в эпоху застоя? Не жажда наслаждений. Взгляните на Рим. Квинт Фабий Максим, Сципион… и Лукулл.

Он произнес это имя с особым оттенком, и многозначительно посмотрел мне прямо в глаза, будто давно ждал собеседника, который поймёт намёк.

Лукулл… Вообще-то для Рима он герой, главнокомандующий римской армии, не проигравший ни одного сражения, даже знаменитого Митридата разбил и разграбил несметные сокровища его Понтийского царства, талантливый флотоводец, что при диктаторе Сулле уничтожал любой вражеский флот, посмевший бросить вызов Риму. Он был консулом вместе с Марком Аврелием, и не будь его вошедших в историю «лукулловых пиров», остался бы в ней, как великий полководец.

Но человечество, что в основе состоит из быдла, запоминает только понятное и близкое, так Менделеев для них это мужик, что «придумал водку», на эту тему масса анекдотов, мемов, шуточек и карикатур, Пушкин написал «Луку Мудищева», и все том же духе, потому чернь знает только вторую половину жизни Лукулла, когда он, закончив войны и уйдя со службы, не придумал ничего лучшего, чем чисто по-мужски удариться в крайности: от сурового спартанского быта воина сразу в роскошнейшую жизнь богатейшего патриция.

Когда, как говорится, в горло уже не лезло, а животы раздувались, как цистерны, гость брал из специальной чаши одно из гусиных перьев и удалялся в соседнюю комнату, где щекотал себе этим пером горло, чтобы выблевать съеденное и выпитое, а потом возвращался, готовый для новых подвигов.

Я пробормотал:

— А лукулловцев могло бы и не быть… Конечно, свинья грязь найдет, но были бы другие свиньи, не лукулловские.

Он посмотрел с недоумением, уточнил:

— Почему?

— А если бы Лукулл родился на сто лет позже? — спросил я. — С его живым умом и цепким к новизне характером мог бы стать если не одним из учеников Христа, то одним из ярых проповедников христианства с его аскетизмом, целомудрием, сдерживанием плотских утех!

Великий князь с недоверием покачал головой.

— Это было бы слишком…

— Нет, — возразил я. — Христианство — совершенное новый мир. Я вообще-то, если, между нами, козаками, атеист, но понимаю, как невероятно оно перевернуло мир, открыло новые горизонты развития! С перфекционизмом Лукулла, который всегда стремился добиться идеального результата, тому послужили его блестящие победы над Понтийским царством и Великой Арменией, он бы не мог не заинтересоваться нечто более высоким, что неожиданно и с такой нравственной мощью вошло в мир. Такой жадный на новизну ум не мог не попасть под влияние христианства, а в нем бы пришёл к аскетизму, я уверен!

Константин Константинович вздохнул, развел руками, а взор его медленно померк, словно из сказочного мира вернулся в этот, скучный и неприятно застойный.

— Да-да, но как вы верно сказали, свинья грязь найдет. Были бы не лукулловцы, а другие, а Лукулл числился бы у нас как один из отцов аскетизма. На аскетизм, кстати, сейчас ложится дополнительная нагрузка, потому что церковь уже не выполняет возложенную на неё роль основателем Павлом, выстроившим церковь и оформившим её постулаты.

Я возразил:

— Но монастыри ещё держатся?

Он ответил сумрачно:

— Пока да. Но отсутствие зримых противников расслабляет. Я уже знаю троих, кто в монастыре начали интересоваться рецептами, как сделать блюда вкуснее и разнообразнее.

— Какой стыд, — согласился я. — И что предприняли?

Он пожал плечами.

— А что предпримешь? Слабость — не преступление. Даже не грех. Во всяком случае, небольшой. Можно встряхнуться и снова бороться со Всемирным Злом.

Я вздохнул, проиграем точно, это в старое доброе время «о кухне не говорят», а при демократии только о ней говорят и пишут, а ещё рекомендуют, и устраивают кулинарные шоу.

Бороться с этим бесполезно, животность при любом попустительстве в человеке возьмет верх. Однако это в массовом человеке, зато достаточно горсти Аскетов на все человечество, чтобы двигалось вперед и вверх в тёмно-светлое и непонятное будущее, то есть к сингулярности.

— Что для этого нужно?

— Сперва только общение, — ответил он уклончиво. — Потом участие в каких-то полезных и нужных проектах.

Я сразу насторожился, уточнил:

— А если не сочту их полезными или нужными?

— У нас нет принуждения, — пояснил он. — Не понравится, не участвуйте. Но вам понравится, я же вижу вас, ваше стремление улучшить мир. Кроме того, Аскеты располагают некоторыми возможностями.

Я торопливо уточнил:

— Какими?

Он мягко улыбнулся.

— Двое Аскетов в Государственном Совете, от них можно получить поддержку власти. Есть свои люди и в Финансовом департаменте, его на днях преобразовали в Министерство финансов, а это значит, наши возможности возросли.

— Тогда считайте, — заявил я, — вашего полку прибыло. Хотя почему нас так мало?

Он грустно усмехнулся.

— Вы же помните, почему Господь наслал потоп?.. Да-да, именно потому, что на земле не осталось праведников. Человечество зависит от праведников! Не будет праведников, люди снова одни в скот, другие в зверей. Даже Ной не был праведником, Господь избрал его только потому, что он был лучшим из людей, хотя тоже вообще-то говнюк. Как помним, после спасения, Ной посадил виноград, сделал вино и упился, как последняя свинья, валялся на улице голым под насмешки всей родни, пока один из сыновей не сжалился и не накрыл его покрывалом.

— Гм, — пробормотал я, — не чувствую себя праведником.

Он улыбнулся шире.

— А церковный смысл здесь ни при чем. Вы праведник, сами знаете. Могу сказать с грустью, число Аскетов сокращается. Больше всего их было, когда шла борьба за Веру. А сейчас и Аскеты… успокоились.

— И чем я могу быть полезен? — спросил я.

Он с той же улыбкой покачал головой.

— Вы уже полезны. То, что о вас знаем, выше всяких похвал. То, как ведете себя с власть имеющими, известно, при дворце императора есть свои люди. Не Аскеты, но работающие на…

Он замялся с подыскиванием термина, что устроил бы меня, я подсказал:

— Организацию?

— Общество, — уточнил он. — У нас нет никаких организаций, мы слишком, как и вы, не любим дисциплину…

Впервые за все время я ощутил, как спадает напряжение, даже сам улыбнулся.

— Дисциплина бывает полезной, если это самодисциплина. Считайте меня в своём обществе!

Он сказал негромко:

— С этого дня будем следить за вами плотнее. И не удивляйтесь, если в какие– то моменты можете ощутить нашу поддержку.

Он поклонился и вышел, оставив меня наедине с неожиданным открытием. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине, до меня вдруг дошла простая и ошеломляющая мысль.

Я ведь тоже Аскет.

Год назад, в той, предыдущей жизни, я бы лишь усмехнулся такой идее. Я ведь был как все, никогда не отличался от сокурсников, современников. Так же одевался, начал пить и курить ещё подростком, но быстро бросил, очень не понравилось, ходил на вечеринки, потому что все уверяют, что так надо, нужно снимать гормональное напряжение, расслабляться, расслабляться… Но после чего расслабляться, если никто из нас по-настоящему и не напрягался?

Я вспомнил, как мы отмечали день рождения приятеля в дорогом ресторане. Я, как и все, хвалил богатый стол, напитки, еду, хотя вообще-то всё казалось наигранным и пустым. Обычный суп в студенческой столовой был ничуть не хуже, только в ресторане в сорок раз дороже и называется длинно и по-французски. От вина-же мысли путались, а мозг — единственное, чем люди хоть как-то отличаются от животных, — алкоголь усердно превращал обратно в податливую биомассу.

Но, глядя по сторонам, я видел парадокс: хотя мир увлекается жратвой и развлекухой, но всё равно стремительно улучшается, вот уже и на Луне, и на Марсе строим колонии. А всё потому что всегда находятся несколько человек, иммунных от моды на развлекуху, жратву, секс и прочие нижепоясные радости. Благодаря этим людям и совершаются все открытия, мир от каменного века упорно двигается в будущее, часто даже не осознавая этого.

Видимо, это имел в виду Господь, когда сказал, что человечество составляют не массы людей, а подвижники. Не будет подвижников — человечеству незачем существовать. Я бы не сказал, что я подвижник, но я в какой-то степени иммунен к дешёвой развлекухе. Не привлекает изысканная кухня, я просто не вижу в ней смысла, меня устраивает любая, секс тоже хорош, когда не навязчив и у меня нет в нём никаких обязанностей, и вообще мне нравится что-то делать, а не только потреблять.

Делает ли это меня подвижником или Аскетом? Вряд ли, но я близок к ним, в самом деле близок. Может быть, я уже, по сути, Аскет, просто об этом никогда не думал. Я вспомнил чертежи дирижабля, разложенные на моём столе. Да, я строю его, хотя мог бы валяться в роскошной постели, пока голые девушки подносили бы мне на серебряном подносе изысканные пирожные. Но какие роскошь и удовольствия могут сравниться с моментом, когда твоё творение отрывается от земли?

Машина свернула с набережной на тёмную дорогу к имению. Я откинулся на спинку сиденья. Князь Константин прав. Я для Аскетов оказался своим. Мысли путались, но одна была кристально ясна: моё одиночество было иллюзией. В этой системе, в этой империи нашлись люди, смотревшие в ту же сторону. Они называли себя Аскетами. А я, сам того не зная, давно жил по их неписаным законам. Впереди была война с Долгоруковыми, битва за динамит, гонка дирижаблей. Но теперь я знал, где-то в тени существуют союзники. Не друзья, друзей у таких, как я, не бывает. Но единомышленники. И это меняло всё.

И от этой мысли стало вдруг спокойно. Всего один разговор, и оказалось, что я не одинок в этой чужой эпохе. Здесь уже есть люди, мыслящие такими же категориями. Это не отменяло войны с Долгоруковыми. Но менялась её природа.

Впереди, в темноте, уже угадывались сигнальные огни моего имения. Места, где теории обретали плоть металла и динамита. Теперь и это обретало новый смысл.

Глава 13

Блин, весна плавно перешла в лето, я напомнил себе, что это непростое лето, в столицу по телеграфу передали новости, что пятнадцатого июня три англо–французских пароходофрегата подошли к Севастополю. Неспешно маневрируя, не встречая помех, погоняли наши торговые суда, а через десять дней флот в составе двадцати одного корабля устроил яркий бой с береговыми укреплениями Севастополя.

К счастью, гладкоствольные пушки на берегу совсем недавно заменили новейшими нарезными, флот неприятеля получил достойный отпор, но защитники ликовали недолго, через две недели союзники начали высадку экспедиционного корпуса в Евпатории. За первые дни на берег переправили шестьдесят одну тысячу солдат, все вооружены новейшими штуцерами, дальность стрельбы превосходит русские в три раза.

Горчаков приехал ко мне чёрный, как грозовая туча,

— Накаркал! — произнёс он почти с ненавистью, а на меня посмотрел, как на лютого врага.

— Ага, — согласился я. — Именно потому и началась эта война, что я так восхотел и даже возжелал.

— Ты не патриот, — сказал он обвиняюще. — Всё время говорил, что война будет, и что отступим. Да, война случилась, но мы не отступим! Они убегут, как бежал Бонапарт!

Я вздохнул.

— Саша, патриотизм не в бодрых речах и победных криках. И не убегут, так как сделали выводы из прошлых ошибок. У них оружие лучше, корабли лучше, логистика лучше. Мы отступим. Главное в том, чтобы потом тоже сделали выводы.

Он спросил зло:

— И что, будут осаждать Севастополь?

— Будут, — подтвердил я. — И возьмут. Он им не нужен, им важно перекрыть нам выход в южные моря. Как только поставят нас на колени и заставят отказаться от Чёрного моря, то сразу и уйдут. С победой. Им не нужен Крым. Им просто нужно запереть нас в наших прежних границах.

Он вспыхнул.

— Что? Какая наглость!

Я смолчал, он по–своему прав, только мы имеем право захватывать чужие земли, а вот останавливать нас права не имеет никто.

Он тяжело вздохнул, посмотрел по сторонам.

— Где твоя Любаша с её превосходным кофием?

А потом, когда уже чуточку остыли и расслабились в глубоких креслах, на низком столике кофейник и широкое блюдо со сдобными пирожками, он спросил устало:

— И что дальше… по-твоему?

Я сдвинул плечами.

— Мир не рухнет. Россию заставят подписать невыгодный мир, по которому потеряем южные земли, все укрепления на южном берегу и поклянемся не иметь военный флот на Чёрном море.

Он насупился, всё ещё не верит, просто не хочет в такое верить, хотя война за Крым случилась с той точностью, что я предсказывал.

— Это… конец?

— Нет, конечно, — ответил я. — Всё зависит от того, раскиснет ли Россия, или же, как водится в таких случаях, воспылает реваншем, как бы справедливо и оправдано.

Он допил кофе, вздрогнул, посмотрел на меня расширенными глазами.

— Так вот для чего ты создал магазинные винтовки!

— Ага, — согласился я вяло, — а для чего же ещё?

Он вскрикнул, мгновенно воспламенившись:

— Ты настоящий патриот!

— Да, — согласился я. — Но без кваса. Насчёт винтовок дело сдвинулось. Мак-Гилль уже привозил договор насчёт массового производства. Я подписал, теперь дело за промышленностью.

Он охнул, вскочил, потом опомнился и сел.

— Когда ты успел? Отец говорит, твоя винтовка только-только прошла три инстанции, а четвертая последняя, где и примут решение, на каком заводе выпускать и в каком количестве! Это уже успех, Юра!

Я отмахнулся.

— Казенные структуры неповоротливы. На нашем новом заводе винтовки начнут делать уже на этой неделе, первая партия в пятьсот штук поступит в продажу через три-четыре месяца. Жаль, не успеем до конца войны снабдить армию. А то, глядишь, и подписали бы условия капитуляции помягше…

Он наклонился в кресле ко мне, лицо воспламенилось жаром.

— В продажу?

Я кивнул.

— Да. О патенте побеспокоился мой партнёр, а покупают уже как для родовой охраны, так и разные охотники, промысловики, отряды по защите дворянских усадеб. Спрос большой, мой партнёр всё пронюхал. А потом, когда военное ведомство продерёт залитые свиным салом пьяные глазки, то и с ним можно будет заключить контракт на поставку в армейские части. Вся армия нуждается в перевооружении, ваше высочество!

— Иди в жопу, — ответил он, — как говорил один мой непонятный друг барон Вадбольский. А у твоего партнёра достаточно мощностей?

— Позже патент можно продать государству, — сказал я уклончиво. — А пока что снабдим все егерские части. Жаль, их маловато, а это будущее армий.

Он взглянул на меня пытливо.

— Я чувствую, что-то замыслил ещё?

— Я что, такой простой?

— Нет, это я не простой, меня с пеленок учили разбираться в людях. Что ещё придумал? Неужели только спички и винтовки?

Я вздохнул, покачал головой.

— Нет. Надо справиться с родовой горячкой.

Мата Хари прошерстила все учебные заведения, после чего я сутки отходил от тоски и тяжёлой злости. Трудно смириться с тем, что даже в высших учебных заведениях России такое звериное мракобесие.

В университетах теперь могут учиться разом не больше трехсот человек благородного происхождения, простолюдины отсеиваются ещё при вступлении в гимназии. Плата за обучение возросла, надзор за студентами и профессорами усилился. Министром просвещения стал князь Ширинский–Шихматов, требовавший, чтобы «впредь все положения и науки были основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах в связи с богословием».

— Скотина, — прошептал я в бессилии, — науку на религиозных истинах?.. Дурак опаснее врага…

Мата Хари посопела за спиной сочувствующе, чуть было не снизилась, чтобы потереться мохнатым боком.

— Шандр… это у нас в Месопотамии самый высший чин, в ряде институтов в мае у кого весенние сессии, а у кого и выпуски. Через неделю состоится торжественное вручение дипломов студентам химического института.

— Понял, — сказал я угрюмо. — Намекаешь, что надо появиться?

— Какое там намекиваю, прямым текстом говорю!.. Сорок три человека получат дипломы и задумаются о поисках работы. Вернее, уже давно думают, а кое-кто уже нашёл.

— А я думал, ты только красивая, — сказал я привычный комплимент, который говорим всем женщинам, на что все попадаются. — Молодец, что подсказала, так и сделаю!

— Я тебя пощажу, — сообщила она величаво. — Будешь мне кофий подносить по утрам. И собаку выгуливать.

— Ребята, — сказал я, — скоро выпуск, пойдете на вольные хлеба, вам предстоит искать работу. Не открою секрет, когда напомню, что химическая промышленность в России совершенно не развита. Ну не было в России алхимиков, а это ж они заложили основы, создали все эти тигли и колбы, которыми пользуемся, создали серную и соляную кислоты, сурьму, уксусную кислоту, щёлочь, и много чего ещё, чем пользуемся и доныне, в том числе и так любимый нами фарфор. И сейчас для вас мало работы… Но…

Я обвел аудиторию внимательным взглядом, некоторые поднимаются и уходят, не желая выслушивать неизвестного юнца на кафедре.

— У меня есть работа, — сказал я. — Почти для всех вас! Важная, перспективная, хорошо оплачиваемая. Вы будете делать открытия, здесь же непаханая почва, вы сможете получать огромные деньги.

Кто-то в нетерпении крикнул с места:

— Что за работа?

— Увлекательная и перспективная, — сказал я, — но теперь скажу то, что очень не понравится. Работа будет под грифом «секретно» и даже «очень секретно». Потому работающих в самом важном отделе потребую Клятву Крови…

Сразу начался шум, некоторые поднялись, готовые уйти, я сказал громко:

— Мне ваша лояльность не нужна! Вы можете ненавидеть меня и желать мне смерти!.. Я не включаю это в Клятву Крови.

Кто-то крикнул зло:

— Тогда на что?

— Только на ту часть работ, — сказал я быстро, — что вы будете делать в моей закрытой лаборатории. Большинство из вас уверены, что я задумал какую-то блажь, тогда что вы теряете?.. То, что никому не расскажете, и над этим не смогут посмеяться ваши приятели?.. Но разве ваше двойное жалованье и плюс бонусы того не стоит?

Шум стал утихать, наконец тот же выкрикнул:

— Значит, Клятва не предусматривает личную преданность вам?

— Ни в коем случае, — ответил я как можно убедительнее. — Вы сами прочтёте текст заранее. Меня можете ругать сколько угодно. Более того, я с удовольствием выслушаю все ваши придирки, опровержения, доказательства, что я дурак и ничего не понимаю, в спорах рождается истина!

Парень снова сказал с самым надменным видом:

— Мальшик, да вы сами хоть разбираетесь в химии?

Я сказал притворно кротко:

— А вы проверьте. Можете прям сейчас.

Вокруг него весело и злорадно загомонили, это ж как приятно макнуть мордой в грязь нагловатого сынка богатых родителей, возомнившего о себе незнамо что, не зря сюда пришли, зрелище не хуже кулачного боя или хорошего ужина с мамзелями.

Парень вышел ко мне, уверенный и весёлый, сказал громко:

— Я вам задам несколько вопросов. Если сумеете ответить хоть на один, будем считать, что вы в самом деле знаете химию. Итак…

Я вздохнул, приготовился отвечать как можно проще, вообще на пальцах, химия сейчас только-только сделала первые шаги, робко переходя из просветительской формы в практическую.

— Какая, — произнёс он с расстановкой, — главная работа Лаксмана?

Зеттафлопник сразу высветил перед глазами нужную страницу, я ответил с лёгкой ленцой:

— Трудно выделить главную. Наверное, разработанный им беспоташный способ изготовления стекла на основе природной глауберовой соли, это десятиводный сульфат натрия, если кто понимает, о чём я. Но Лаксман предложил ещё и способ получения поваренной соли из рапы соляных озер выпариванием и вымораживанием, разработал технологию селитры, соды и квасцов… Что, не знали? Всё важное! Потому главную назвать трудно.

Он на мгновение опешил, в учебнике Лаксман — ярый противник сжигания лесов для накопления золы, без которой тогда невозможно было приготовить поташ, а без поташа — стекло. Он подается только как изобретатель беспоташного метода изготовления стекла, остальное не влезло бы и без того объемистый учебник, ещё не разделивший химию на неорганическую, органическую и аналитическую.

— Ладно, — ответил он медленно и взглянул с прищуром, — тогда следующий вопрос…

— Давайте, — сказал я легко, — но потом вопрос задам я. И если не ответите, то путь в мою лабораторию вам будет закрыт. Договорились?

Он подумал, глядя мне в глаза, мотнул головой и сказал решительно:

— Нет!.. Я снимаю свой вопрос.

В полной тишине с заднего ряда поднялась рука, я с удивлением увидел девушку, пока единственную на две дюжины молодых людей.

По моему кивку поднялась, строгая и чопорная, произнесла с достоинством:

— От мамы слыхала, что те болеутоляющие пилюли, которой продаются в лавке графини Кржижановской, делались по рецепту некого баронета Вадбольского. Если вы тот баронет… что уже барон, то я готова даже оставить институт химии, чтобы попасть в вашу лабораторию.

Я улыбнулся, наверняка от мамы знает и о некоторых других фармакологических чудесах графини, и может догадаться, что я каким-то боком причастен.

— Надеюсь, — сказал я, — барышне с таким аналитическим складом ума будет очень интересно в моей лаборатории. Как сказал один из местных поэтов «О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья век…»

Она ответила ровным голосом:

— Вы и так умелый фармацевт. Зачем мы вам?

— У меня слишком много идей, — ответил я честно. — И вообще… время химиков–одиночек проходит. На смену должны прийти небольшие коллективы во главе с такими замечательными лидерами, как я!

Она улыбнулась, с юмором в порядке.

— Вольноопределяющихся тоже берете?

— Мне диплом не важен, — сказал я. — Диплом и купить можно. Главное, насколько хорошо знаете предмет, который изучаете. А фармацевтика… это так, первая ступенька. Если готовы подниматься на вершину, а то голова может закружиться, я жду!

Несколько человек изъявили желание сразу поступить ко мне на работу, оставшиеся четыре с половиной месяца сумеют совмещать с занятиями, из чего я сделал неутешительный вывод, занимаются с ними ни шатко, ни валко, всё держится на энтузиазме, а настоящие научные школы только-только начинают обрастать мясом.

С другой стороны, только-только сейчас на смену ученому-просветителю приходит ученый-практик. Химики сейчас обязаны помочь развитию промышленности и крупно-рогатого, поднять урожайность зерновых, у нас для этого есть всё-всё!

Здесь даже позорное поражение русской армии ни при чём, вся экономика Россия оставалась той же самой, что и при Иване Грозном. В Балаклавской буре погиб почти весь англо-французский флот, но они моментально прислали на замену столько же мощных кораблей, пушек и солдат для десанта, хотя пришлось обогнуть половину земного шара, а наши к Севастополю никак не могут доставить хоть какие-то подкрепления из-за плохих дорог и всеобщего разгильдяйства.

Только невероятный героизм русских солдат и невероятная косорукость англо–французов, что Севастополь отражал все атаки целый год и нанёс противнику урон, сравнимый с его собственными потерями.

Когда ко мне приехал полный скорби Горчаков, я сказал тоскливо:

— Неужели и теперь не сдвинутся?..

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта [email protected] — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вадбольский – 6

Оглавление

Часть первая Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть третья Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Nota bene