Библиотека :)

Бывшие. Я (не) могу тебя забыть 459K - Алика Бауэр (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Алика Бауэр Бывшие. Я (не) могу тебя забыть

Пролог

Я и не думала, что когда-либо окажусь здесь. Снова.

Воздух в этом доме другой. Густой, насыщенный запахом старого дерева, дорогой кожи, непробиваемой уверенностью и безжалостностью, которую здесь вдыхают с молоком матери.

Они были правы. Все они.

Я не подходила ему. Никогда не подходила. Как и этому месту, где каждая пылинка на антикварных часах кричит о моей обыкновенности.

Чувствую это каждой клеткой кожи, пока его черные, бездонные глаза прожигают меня насквозь.

Стою перед массивным дубовым столом, как провинившаяся школьница, и изо всех сил задираю подбородок, пытаясь казаться храбрее. Надеюсь, дрожь в коленях не выдает меня.

Я была здесь много лет назад, и дала себе слово никогда не возвращаться. Но один, всего один, телефонный звонок превратил мое обещание в ничто.

Капли с промокших насквозь волос падают на дорогой паркет, оставляя мокрый след.

Мне плевать, как я выгляжу. Пусть с темных прядей стекает вода, пусть тушь от дождя легкой дымкой легла под глазами.

Я не собираюсь ему нравиться. Все давно кончено.

Именно это я твержу себе, как мантру, чувствуя, как холодная капля со лба катится по виску к уголку губ. На автомате провожу по ним кончиком языка.

Его взгляд, тяжелый и пристальный, падает на мои губы. Воздух между нами завибрировал, звуча низким, тревожным гулом.

Не смотри так… Прошу, не смотри на меня так снова.

— Мы… договорились? — выдыхаю, желая лишь одного — вырваться из этого дома, стереть его образ и образ всей его семьи из памяти.

Он медленно, будто нехотя, отводит взгляд и переводит его на экран ноутбука. И только в этот миг я могу снова нормально вдохнуть. Воздух приятно обжигает легкие.

— Прежде чем пустить кого бы то ни было в свой дом, мои люди наводят справки об этом человеке, — мужской голос звучит монотонно, без единой эмоции. Но от этих слов у меня внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

Он поворачивает ноутбук. На экране была фотография. Знакомая до боли, до спазмов в горле. До таких воспоминаний, от которых хочется кричать в подушку. Сердце проваливается куда-то в бездну, а потом с силой ударяет о ребра.

— Это фото нашли на вашей старой, заброшенной странице в одной из соцсетей, — поясняет он, отвечая на мой немой вопрос. — На нем я, — делает театральную паузу, вгоняя меня еще глубже в ступор, — и вы. Двенадцать лет назад. И самое интересное, что я совершенно не помню, при каких обстоятельствах было сделано это фото.

Меня начинает трясти изнутри, будто в лихорадке. Я судорожно сжимаю губы в тонкую линию, отказываясь хоть как-то это комментировать.

— Что вы хотите от меня услышать? — бросаю с вызовом, хотя внутри все кричит от страха.

— Так уж вышло, что из-за травмы в двадцать лет я не помню целых полгода своей жизни, — он откидывается в кресле, изучая меня, как интересную головоломку.

— А я тут при чем? — голос дрожит. Очень невовремя.

Он поднимается. Медленно, словно хищник, уверенный в своей добыче. Обходит стол, и его фигура, высокая и доминирующая, приближается ко мне. Каждый его шаг для меня словно маленькая смерть.

— Судя по дате на этой фотографии, вы, Валерия, при чем как раз самым непосредственным образом.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я рванула к двери. Кончики пальцев едва успевают ухватиться за холодную латунную ручку. Но вдруг его руки с силой разворачивают и толкают меня к стене.

Он нависает надомной. Близко. Слишком близко. Его тело почти не касается меня, но я чувствую исходящий от него жар.

Дышать стало нечем. Я не хочу дышать этим воздухом, пропитанным дорогим парфюмом этого мужчины.

— Вы, видимо, не знаете, с кем связались, — шепчет он томно, и от этого низкого бархатного тембра у меня подкашиваются ноги. Он поднимает руку и упирается ладонью в стену, касаясь моей промокшей блузки. На его кисть начинают скатываться капельки воды с моих волос. — Я всегда добиваюсь того, чего хочу.

В одном он точно не прав.

Я совершенно точно знаю, кто он. Чего нельзя было сказать о нем в обратную сторону.

Но видя его уверенность, кажется, этот мужчина собирается это исправить.

Глава 1

За сутки до пролога.

— Представьтесь, — раздается из динамика бесстрастный, лишенный всяких интонаций мужской голос.

— Ершова Валерия Николаевна, — стараюсь, чтобы мой голос звучал уверенно и подношу к камере паспорт. — Репетитор английского языка.

— Минуту.

Прячу паспорт обратно в сумку, пытаясь заглушить комок тревоги, подступивший к горлу.

Что я вообще здесь забыла?

Нервничаю, будто школьница у дверей директорского кабинета. А виной всему была моя вечная, неизлечимая слабость — неумение отказывать. Особенно когда на другом конце провода звучит молящий голос подруги, которая знает об этой ахиллесовой пяте и без зазрения совести ею пользуется.

— Лер, выручай! — голос Оли скрипит от простуды и отчаяния. — Это очень состоятельная семья. Платят до безумия хорошо. Я не могу отдать кому-то это место из-за дурацкого гриппа. Выйди за меня, всего разочек.

— С чего ты взяла, что они вообще меня возьмут?

— Я уже поговорила с ними, им понравились твои рекомендации. Проведешь одно-два занятия, потом сольешься и вернешь мне место.

Я заколебалась. Деньги мне были нужны. Собственно, как всегда. Но я выработала правило — сторониться детей из богатых семей. Слишком капризные, слишком избалованные, не желающие учиться, только демонстрирующие свой нрав.

— А что по мальчишке?

— Ооо, кха-ха, — Оля закашляла прямо в трубку. — Сучий ангел.

— Ты, наверное, хотела сказать "сущий"?

— Я сказала так, как хотела. Соглашайся, столько ты нигде не заработаешь.

И я согласилась.

Адрес, который она прислала, находился на другом конце города, в знаменитом «зеленом поясе», где у состоятельных горожан были не дачи, а родовые гнезда, поместья. Я ожидала увидеть добротный коттедж, но то, что открылось моему взору за массивным деревянным забором, заставило похолодеть сердце и пожалеть о своей слабохарактерности.

Все вещи, с ценником в долларах или евро вызывают у меня аллергию.

За оградой из темного бруса в зелени утопает гигантская усадьба в стиле модерн, ее остекленные фасады слепят глаза, холодно поблескивая на солнце. Это не дача, как мне ее представила подруга. Это крепость, отгороженная от всего мира.

— Проходите, — снова раздается тот же безразличный голос из динамика.

Щелчок, и тяжелые ворота бесшумно отъезжают в стороны.

Меня встречает у ворот строгая женщина в черной юбке-карандаш, с планшетом в руках — помощница по хозяйству, домоуправляющая Инга.

Она окидывает меня оценивающим, чуть брезгливым взглядом с ног до головы.

Чего-то такого я ожидала.

— Прошу за мной.

Мы идем по идеально вымощенной дорожке к дому. Она что-то говорит о расписании мальчика, но я почти не слышу ее, поглощенная странным чувством. В воздухе витает сладковатый, дурманящий запах, такой знакомый и такой болезненный. Огромная цветочная клумба у самого входа приковывает мое внимание, словно магнит.

Флоксы.

Белые, розовые, сиреневые. Пышные, пахучие, знакомые до острой, физической боли. Самые обычные цветы обрушивают на меня шквал не просто неприятных, а вытесненных, выжженных из памяти воспоминаний.

— Валерия, — раздраженно зовет меня домоуправляющая. — Давайте не будем тратить время на разглядывание цветов. У мальчика очень плотное расписание.

— Простите, — бормочу, делая шаг за ней.

Это совпадение. Ничего не значащее. Мало ли у кого растут эти цветы.

Внутри дом еще величественнее. Высокие потолки, давящие своей пустотой, лаконичная дорогая мебель, расставленная с безупречным, бездушным вкусом. И тишина. Глубокая, звенящая, купленная за большие деньги.

Моего ученика звали Арсений. Мальчик лет шести с серьезными серыми глазами и шевелюрой цвета спелой пшеницы. Он ждал меня в светлой комнате-библиотеке, за большим столом из темного, почти черного дерева.

Урок проходит на удивление легко. Арсений оказался смышленым и старательным, и совсем не оправдал красочного описания данного подругой.

— Ты молодец, — говорю, убирая свои учебные пособия в потертый кожаный портфель, который вдруг показался мне убогим в этой роскоши.

— Вы так говорите, потому что мои родители вам платят?

Я улыбнулась. Искренне.

— Нет. Я действительно так считаю. Смотри, — провожу пальцем по странице его тетради. — Ты выполнил шесть заданий из десяти правильно. Для первого раза это прекрасный результат.

Его лицо озаряет счастливая, застенчивая улыбка.

И чего я так боялась?

Я позволяю себе выдохнуть от облегчения и поднимаюсь с места как раз в тот момент, когда дверь в библиотеку бесшумно открывается.

— Добрый день, надеюсь, мы вам не помешали? — раздается женский голос, мелодичный и уверенный, словно колокольчик, отлитый из чистого серебра.

— Нет, мы как раз закончили, — отвечаю, застегивая кнопку на портфеле и поднимая глаза.

Я почти не вижу статную блондинку в белоснежном костюме в ноги которой бросается мальчишка.

Все мое внимание приковано к нему.

Это он… Точно он!

Не призрак из прошлого, не смутный образ из снов. Плоть и кровь. Его глаза, те самые, в которых я когда-то тонула, сейчас скользят по мне с легким, ничего не значащим любопытством постороннего человека.

В белой рубашке с расстегнутым воротником, темные длинные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб, и те же черты лица, отточенные годами.

Мир сужается до размеров этой комнаты, а потом и вовсе рушится у меня под ногами.

Портфель выскальзывает из ослабевших пальцев, и папка с конспектами с глухим шлепком падает на паркет, рассыпав по темному, начищенному до зеркального блеска дереву белые листы.

— С вами все в порядке? — спрашивает он. Его голос. Глубже, взрослее, бархатистей, но тот самый. Он наклоняется, чтобы помочь собрать бумаги. Его пальцы, длинные, уверенные, с широкими костяшками, случайно касаются моих. — Мы нигде с вами не встречались? — он поднимает на меня взгляд.

— Н-нет, — выдавливаю. — Маловероятно.

Я почти выхватываю папку из его рук, чувствуя, как предательски дрожат мои пальцы.

— Арсений молодец. Очень способный мальчик для своих лет, — бросаю я его матери, стараясь избегать встречи со взглядом его отца, который прожигает меня насквозь. — До свидания.

Я почти бегу по бесконечному коридору, не оглядываясь, но чувствуя на спине его взгляд. Он был топливом, заставлявшее мои ноги двигаться быстрее.

Он смотрел на меня и не узнал. Снова.

И самое страшное в том, что где-то глубоко внутри шевельнулось что-то теплое, живое и запретное.

Что-то, что я закопала в себе двенадцать лет назад и приказала никогда не вспоминать.

Глава 2

«— Перестань! — смех вырывается предательски звонко, а тело само стремится быть ближе, вжимаясь в его твердые мышцы.

Его пальцы замирают на моих ребрах, и смех обрывается на полувздохе. Мир сужается до его зрачков, до тишины, пульсирующей между нами. От его взгляда по коже пробегает горячая волна, и каждая клеточка замирает в сладком предвкушении.

— Ты прекрасна, — шепчет он, и эти слова почти не слышны ушами. Их чувствует вся моя кожа. Они стекают по ней медовой теплотой, заставляя сердце биться чаще.

Касаюсь кончиками пальцев шрама на его подбородке.

— Хочу запомнить это, — тянусь за телефоном.

На экране включенной камеры я: растрепанная, с пылающими щеками и сияющими глазами. Он в это время целует меня в висок, и в момент щелчка сердце замирает от прикосновения его губ.

— Выстави, — говорит почти командным тоном.

— Счастье любит тишину.

— Давай лучше кричать о нем, — его шепот раздается у самых губ.

Публикую. Надоело ото всех прятаться.

Он целует меня в ладонь у большого пальца — прямо в родинку. Как всегда он делает, прежде чем накрыть мои губы своими.»

Просыпаюсь резко. Шум дождя за окном действует убаюкивающе и так и манит вновь опустить голову на подушку, но все равно заставляю себя встать с кровати. С силой тру виски, отгоняя ненужные воспоминания, пока сонно плетусь на шум.

На кухне разворачивается привычный ад. Воздух — сплошная смесь парфюма из перегара и пота. Отец, пьяный в стельку, с грохотом передвигает стулья, смахивая на своем пути все, что попадается под руку. Стеклянный кружка с грохотом падает и разбивается на осколки. Рядом уже валяется опрокинутая корзинка. Буханка хлеба лежит в грязи, которую он натащил на ботинках. В его руке, словно продолжение тела, болтается полупустая бутылка водки.

Младший брат, ростом уже выше нашего отца, пытается его урезонить.

— Пап, дай сюда, ну хватит уже! — голос звучит раздраженно с толикой отчаяния, пока он отбирал алкоголь.

Не сразу, но Леше это удается, и он уводит отца с кухни. Тот что-то невнятно бормочет, спотыкаясь о собственные ноги.

Смотрю на утренний хаос.

М-да. Утро начинается не с кофе.

Как же все достало… Даже сил беситься или удивляться произошедшему не осталось. Молча принимаюсь за уборку. Подбираю осколки, вытираю грязь. Каждое движение уже отточенное, почти автоматическое. Это был уже третий такой спектакль на неделе, а ведь сегодня только пятница.

За спиной слышатся шаги Леши.

— Уложил? — спрашиваю, не оборачиваясь, продолжая собирать землю из цветочного горшка.

— Вырубился, как только голова коснулась подушки.

Без сил опускаюсь на стул.

— Так дальше нельзя. Надо кодировать.

Леша тяжело падает на соседний стул, проводит руками по лицу.

— Да, после смерти мамы он совсем сдал…

Алкоголь словно ржавчина, которая годами разъедает нашу семью.

Все началось с сокращения на работе. Мне было шестнадцать, Леше только стукнуло восемь. Сначала это были «невинные» пятничные посиделки в гараже, откуда мама волокла его домой, обвешанного пьяными обещаниями. Потом пятница растянулась на всю неделю. Мама долго боролась, вытаскивала его из драк, выплачивала долги, пока однажды не сломалась. Она поставила ультиматум: «Если не бросишь, пить начну я». И он не бросил. И она сдержала слово. Так в семнадцать лет я поняла, что мне не на кого надеяться, кроме себя. Мои родители утонули, и я тащила их на себе, боясь захлебнуться сама. И, наверное, так и сделала бы… если бы не мой младший брат и еще один человек из моего прошлого.

— Когда у тебя зарплата?

— Не, Лер, в этот раз мимо. У самого проблемы.

Ничего не говорю, только тяжело вздыхаю.

«Проблемы» брата обычно пахли новым дорогим парфюмом и перегаром от коктейлей в модных клубах.

— Ладно, я кое-что отложила. Думаю, хватит на клинику.

Черт. Деньги… Они были бы так кстати. Помимо кодировки отца надо и за коммуналку заплатить, да и жить на что-то. А вчера… Вчера я так бежала от призрака своего прошлого, что позабыла обо всем на свете, включая оплату. По-хорошему, нужно сегодня же явиться в тот дом и напомнить о себе. Я не гордая. Но я лучше отдам все на свете, чем еще раз явлюсь в дом Макаровых.

Тишину разрезала трель дверного звонка.

— Я открою! — Леха первым срывается в места.

Сижу прислушиваясь.

— Вам кого? — донесся из прихожей голос брата.

И тут глухой, трескающийся звук. Звук, от которого у меня внутри все Бросаюсь в коридор, цепляясь за стены, потому что ноги стали ватными. В дверном проеме, заполнив его собой, стоят двое. Огромные, с квадратными челюстями и пустыми глазами. Леша лежит на полу, скорчившись, и тихо постанывает, прижимая к лицу ладони, сквозь пальцы которых сочиться алая нить крови.

Весь мой страх сжимается в тугой комок в горле. Падаю на колени рядом с братом, и он инстинктивно прильнул ко мне, ища защиты, как в детстве.

— Кто вы такие? Что вам нужно?! — мой голос дрожит, выдавая весь ужас, который я пытаюсь скрыть за показной твердостью.

Один из этих громил, тот, что пошире, мерзко скалится, обнажив ровные зубы.

— Мы те, кому вы должны. Десять тысяч.

— Десять тысяч? — глупо переспрашиваю, не веря ушам.

Из-за такой суммы человеку могут сломать человеку нос?

Смотрю на Леху. Он, зажмурившись от боли и стыда, кивает.

С братом я разберусь позже. Сейчас нужно убрать этих людей из моего дома.

Поднимаюсь на дрожащих ногах и иду в свою комнату. Картинка перед глазами немного прыгает от скачка адреналина. Из-под стопки нижнего белья, с дрожью в пальцах, извлекаю свою заначку. Сердце падает. Половины не хватает… Ладно, это потом. Возвращаюсь в прихожую и протягиваю амбалам несчастную десятку. Рука трясется так, что слышан шелест бумажек.

Мужчина скользит по деньгам взглядом и презрительно фыркает.

— Что это?

— Деньги… Десять тысяч. Как вы и просили.

— Десять тысяч долларов, куколка, — его слова звучат с насмешкой. — Баксов. Поняла?

Глава 3

Как бы смешно это не звучало, но нас спасла наша нищета. Мы с папой и братом не бедствуем, но эта несчастная десятка… Десять тысяч рублей предложенные бандитам, казались действительно какой-то шуткой по сравнению с реальным долгом.

Нам дали неделю, чтобы найти деньги.

— Какого черта?! — мой крик срывается с губ, когда я вламываюсь в комнату к брату.

Леша сидит на краю кровати и с театральным спокойствием вынимает из носа окровавленные ватные тампоны.

— Я обломался, сестренка, ясно?! — голос плоский, без единой нотки раскаяния.

— Это я уже поняла! Во что ты ввязался? Леш, почти миллион! Что нужно было сделать, чтобы задолжать таким людям миллион?

— Ну, например, неудачно сходить в казино, — он пожимает плечами, и до того равнодушно, что это вызывает у меня приступ тошноты.

Ноги подкашиваются, и я оседаю рядом с ним на кровать.

— Казино? — шепчу, глядя на полки, заставленные старыми дисками. — Какого тебя вообще туда занесло?

— По пьяни.

Отчаяние медленным, ядовитым холодом ползет по жилам.

— И как думаешь отдавать?

— Ну, я надеюсь, мы что-нибудь придумаем.

«Мы». Это слово неприятно вонзилось в сердце.

Мне пришлось рано повзрослеть, заботясь о младшем брате вместо родителей, пытаясь прокормить его и себя. Я думала, что чем старше Леша будет становиться, тем легче мне будет. Но, похоже, он так привык, что я на себе все «тащу», что просто обленился в край.

— Мы? А почему я должна расхлебывать то, что ты наворотил?

— Иначе они заберут хату. Я кажется, подписывал какие-то бумаги…

— О, Господи… — накрываю лицо ладонями. — Придурок.

— Да ты не понимаешь! — в его голосе вдруг прорывается настоящее, детское возмущение. — У меня должна была быть самая выигрышная комбинация! Откуда этот чел со стрит-флешем вообще взялся?

Брат не чувствует вины. Нет. Он чувствует себя ограбленным, обманутым судьбой, но не видит связи между своей пьяной авантюрой и тем, что сейчас наша жизнь висит на волоске.

— Ладно… Ну и где мы возьмем такую сумму?

— Может, часть у микрозаймов, а часть попросишь у своего импортного жениха?

Морщусь от его предложения, будто чувствую горький вкус на языке.

Унижаться перед Итаном? Мы познакомились в чат-рулетке в одну из тех ночей, когда одиночество разъедало изнутри, а бутылка вина оказалась как нельзя кстати. Неожиданно наше общение переросло во что-то большее, и вот он уже прилетает ко мне из Нью-Йорка на выходные. Я не рассматривала эти отношения всерьез, все-таки порознь мы проводим время больше, чем вместе. И совсем не хотелось превращаться в должника в глазах этого мужчины.

— Он не мой жених, — холодно отрезаю. — Я не могу просить такие деньги у человека, с которым встречаюсь всего четыре месяца.

— Да ладно, сестренка, — донесся уже с кухни голос брата, сопровождаемый звуком чайника. — Не переживай. Что-нибудь придумаем.

Его беспечность просто поражает.

И снова мысли, как назойливые мухи, вертятся вокруг денег… Денег, что я в панике забыла взять. Интересно, сколько там было? Оля говорила, что такой суммы я нигде столько не заработаю за один урок. Понятно, что речь не шла о десяти тысячи долларах, но все же это лучше, чем ничего. Лучше, чем сейчас.

— Лер, не слышишь, что ли? — Леха с недовольным лицом сунул мне в руки разрывающийся от звонка телефон. — Тебе.

Я машинально подношу трубку к уху.

— Алло?

— Ну спасибо тебе, подруга! — яростный, еще хриплый от болезни голос Оли врезался в слух. — Огромное спасибо!

— Пожалуйста, — автоматически бормочу, все еще погруженная в свои мысли.

— А, ты еще и язвишь! Не ожидала от тебя такой подставы.

— Какой? Ты вообще о чем?

— О том, что я не знаю, что ты вчера там устроила, но теперь мальчик Макарова хочет видеть только тебя! Мамаша звонила. Благодарит за «великолепного педагога»!

Вот только этого не хватало.

— Оль, я клянусь, я не думала отбирать у тебя работу. Я вообще у них вчера забыла деньги взять…

— Раз у тебя теперь есть новый щедрый работодатель, то о месте в школе можешь забыть! — продолжает голосить, не слыша меня. — Поняла?

Холодная волна прошибает все тело, выступив мелкими мурашками на коже. Основатель частной школы, куда я с таким трудом устроилась — дядя Оли. Одно ее слово и я лишусь единственного стабильного заработка в нашей семье.

— Погоди! — чувствую, как по щекам катятся горячие слезы. Только сейчас меня начинает топить дикая паника. — Я съезжу к ним, я все объясню! Я откажусь!

— Будь добра! — бросает трубку.

Прекрасно… Просто прекрасно.

Вытираю слезы ладонями.

Не знаю, что меня больше страшит. Огромный долг или встреча с кошмаром из прошлого?

А ведь я зарекалась. Заклялась себе самой, что нога моя больше не переступит порог того дома. Дома, где пахнет флоксами, предательством, несбывшимися общениями.

И зачем судьба продолжает сталкивать нас вновь?

Глава 4

«— Пустите меня к нему! — мой крик разрывает горло, превращаясь в хриплый вопль. Пальцы, побелевшие от напряжения, впиваются в ледяные прутья ворот. Казалось, еще немного и я вырву их с корнем. — Я должна с ним поговорить!

Боль сдавила грудь так сильно, что еще немного и ребра треснут с сухим хрустом. Перед глазами пляшут черные пятна, сквозь которые я с трудом разглядела появившуюся по ту сторону ворот фигуру.

Его мать.

Она стоит недвижимо, словно изваяние из холодного мрамора.

— Уходи.

— Пять минут! Дайте мне всего пять минут! — мольба вырывается вместе с новым приступом рыданий.

Она приближается к воротам той самой утонченной, мерной походкой и наклоняется так, что я чувствую запах ее дорогих духов.

— Я не дам тебе ни секунды после того, что ты натворила, мерзавка.

— Пожа-алуйста... — ноги подкашиваются, и я, не в силах больше держаться, оседаю на холодные камни. — Мне нужно его увидеть...

— Зачем? — она коротко и ядовито хмыкает, глядя на меня свысока. — Он даже не узнал тебя. Так что убирайся. И чтобы я больше никогда не видела тебя рядом с моим сыном. Иначе... — она делает паузу, давая мне прочувствовать тяжесть этой угрозы. — Ты прекрасно знаешь, на что я способна. Разберись с этим, — бросает она через плечо охраннику, уже разворачиваясь к дому.

Я не слышу звонких, удаляющихся щелчков ее каблуков. Их заглушал грохот собственного сердца в ушах и надрывный, животный вой, который вырывался из моей груди.

— Ну, давай, Лерок, не упрямься, — крепкие мужские руки обхватывают меня за плечи, поднимая с земли. — Не заставляй действовать силой.»

Такси уезжает, оставив меня один на один с моим личным адом. Выхожу из машины и застываю, будто вкопанная, наплевав на дождь. Ноги отказываются слушаться, вцепившись подошвами в землю, не желая делать и шага вперед.

Передо мной возвышаетсяся он. Тот самый двухэтажный коттедж, чьи стены, никогда меня не принимали. В моих воспоминаниях он был больше, мрачнее, чем в действительности.

Воздух, пахнущий мокрой травой и дорогим гранитом, мне отвратителен. Каждая молекула здесь напоминает о моих днях унижения.

Возвращаться в место, откуда тебя вышвырнули, как надоевшую дворнягу, мягко говоря… неприятно.

Мне просто нужно забрать свои деньги за урок и поставить перед фактом, что я больше на них работать не буду. Вот и все. Сухо и по делу. Это не должно быть сложно.

Собрав волю в кулак, делаю шаг, потом другой, и нажимаю на кнопку звонка.

— Вы к кому? — раздался безразличный мужской голос из динамика.

— Здравствуйте, я к Макарову… Младшему. Обо мне должны были предупредить.

Алена Андреевна только добавила свою каплю дегтя, когда сказала мне по телефону, что все денежные вопросы я должна решать с ее мужем и отправила по этому адресу. Адресу, дорогу к которому я предпочла бы забыть и больше никогда не вспоминать.

Физически чувствую, как невидимый взгляд охранника из будки сканирует меня через монитор. Молчание затягивается, становясь невыносимым.

— Лерок, ты что ли?

Щелчок звучит неожиданно, и тяжелые ворота поползли в сторону. Едва я переступаю порог, из будки выглядывает седовласый мужчина с добрым, округлым лицом и усами, которые сейчас расплылись в широкой, искренней улыбке.

— Лерок! Я сначала не поверил своим глазам!

— Привет, дядя Миша, — инстинктивно обнимаю себя руками, будто пытаясь согреться от внезапно нахлынувшей теплоты. Уголки губ дергаются в слабой, но настоящей улыбке.

Он смотрит на меня, и в его глазах читается не просто удивление.

Да, и я сама подумать не могла, что появлюсь здесь снова.

Дядя Миша помнил, как я отбивала в кровь кулаки об эти ворота. Как кричала до хрипоты и, обессилев, засыпала прямо здесь, на холодном камне, с одним-единственным желанием… просто поговорить с ним. И именно он, охранник дома Макаровых, не грубил и не гнал, как другие. Он молча приносил кружку сладкого чая и накидывал на плечи свою, пропахшую сигаретами, куртку. В тот момент это было дороже любого золота.

— Честно говоря, даже боюсь спрашивать, зачем ты здесь, — мнется он, и в его голосе слышится неподдельная тревога.

— Я учительница Арсения, — чувствую, как странно и нелепо звучат эти слова. — Алена Андреевна должна была предупредить обо мне.

Дядя Миша смотрит на меня с таким глубоким, отеческим сочувствием, что у меня начинает першить в горле. Он не просто помнит. Он понимает всю горькую иронию этой ситуации.

— Учительница… — тянет дядя Миша задумчиво, качая головой. — Вот как жизнь-то, Лерок, интересно складывается. Ну, беги скорее.

Глава 5

Я и не думала, что когда-либо окажусь здесь. Снова.

Воздух в этом доме другой. Густой, насыщенный запахом старого дерева, дорогой кожи, непробиваемой уверенностью и безжалостностью, которую здесь вдыхают с молоком матери.

Забрать деньги. Сказать четко и холодно, что я не буду заниматься с их сыном.

Я заучила эту простую, спасительную мантру наизусть, повторяла ее про себя, пока ритм слов не начал отдаваться ноющей болью в висках. Эти слова были моим щитом. Но едва я постучала и переступила порог кабинета, мой хрупкий барьер рассыпался в прах, словно его и не было.

— Можно? — мой голос звучит чуть громче, чем я хотела, выдав внутреннюю дрожь.

Артем Макаров сидит за массивным дубовым столом, погруженный в изучение документов. Свет настольной лампы выхватывает из полумрака его греческий профиль и жесткую линию скулы. Его взгляд медленно, нехотя поднимается и на секунду задерживается на мне. Всего секунда. Но ее хватает, чтобы по спине пробежал разряд тока.

— Валерия, проходите.

Ноги налились свинцом, стали ватными и непослушными. Сделав над собой усилие, я заставляю их двигаться, чувствуя, как каждый шаг дается труднее предыдущего.

Воздух в кабинете тяжелый, с явным ароматом старого дерева, дорогих сигарет и его парфюма.

Комната тонет в полумраке. Единственный источник света — лампа с абажуром цвета спелого янтаря. От этого пространство кажется меньше, теснее, давящим. Таким же, каким я его запомнила.

С одной только разницей.

Двенадцать лет назад передо мной за столом сидел Макаров старший и грязно покупал меня.

— Прошу прощения за мой поспешный уход вчера… — начинаю заученной фразой. Голос звучит неестественно ровно, и я сама слышу эту фальшивую ноту. — Личные причины. Я здесь, чтобы получить оплату за вчерашний урок.

Чувствую, как на меня давят не только его молчаливый взгляд, но и сами стены, обитые темным деревом. Давила вся эта обстановка, кричащая о деньгах и власти. Книги в переплетах из настоящей кожи, наверняка коллекционные издания. Даже часы на его запястье, виднеющиеся из-под манжеты, отсчитывали время, каждая секунда которого стоила больше, чем все мое скромное существование.

Стою перед ним, ощущая болезненную пропасть между нашими мирами. Каждое мое нервное окончание трепетало от близости человека, который был и моей самой страшной болью, и самым запретным желанием.

Когда-то…

Они были правы. Все они.

Я не подходила ему. Никогда не подходила. Как и этому месту, где каждая пылинка на антикварных часах кричит о моей обыкновенности.

Чувствую это каждой клеткой кожи, пока его черные, бездонные глаза прожигают меня насквозь.

Стою перед массивным дубовым столом, как провинившаяся школьница, и изо всех сил задираю подбородок, пытаясь казаться храбрее. Надеюсь, дрожь в коленях не выдает меня.

Я была здесь много лет назад, и дала себе слово никогда не возвращаться. Но один, всего один, телефонный звонок превратил мое обещание в ничто.

— Конечно, — его голос спокойный, ровный. — Так же я хотел бы обсудить с вами расписание дальнейших занятий…

— Я не буду на вас работать.

Слова вырываются быстро, одним отрывистым, почти грубым выдохом, прежде чем я успеваю перефразировать в их в более вежливые формы.

По щекам разливается предательский жар.

Правая бровь Макарова медленно ползет вверх. Этот незначительный жест наверняка кажется ему более красноречивым, чем любое слово. Он не спускает с меня глаз, и под этим взглядом ощущаю себя букашкой, пришпиленной к бархату его стола.

— Могу я узнать причину?

Горло пересыхает намертво. Глоток кажется невозможным. Сглатываю, пытаясь протолкнуть комок паники обратно.

— Это… личное. Я здесь только для того, чтобы забрать свои деньги за вчерашний урок. — Мои пальцы сжимают ремешок сумки так, что костяшки белеют. — Ольга… она даст Арсению отличные знания. Ей эта работа нужна.

Артем Макаров откидывается на спинку кресла, и мягкий свет от лампы скользит по его лицу.

— А вам, значит, не нужна?

Глава 6

Конечно же мне нужна работа. Особенно сейчас. Любая.

Репетитор английского языка в такой состоятельной семье было бы для меня сейчас очень кстати. Школа, куда нас пристроила работать Ольга, откроется только к первому сентября, а пока у меня кучу свободного времени.

Но связывать себя с кошмарами из прошлого я не хочу. Так же сильно, как и ссориться с подругой, чье место я неумышленно украла.

Мне нечего ответить на его вопрос.

Артем Макаров рассматривает меня. Его взгляд словно физическое прикосновение. От него хочется съежиться, спрятаться, свернуться калачиком.

В этот самый момент я с болезненной остротой осознаю, как моя промокшая от дождя блузка холодно и неприятно облепила тело, обнажая каждый изгиб. Ловлю его взгляд, чуть скользнувший вниз, что задержался там на секунду дольше, чем того требовали приличия.

Сквозь тонкую, молочную ткань откровенно просвечивает белое кружево лифа. Но сейчас я не чувствую ни капли соблазна или сексуальности. В этих стенах, под его оценивающим взглядом, я ощущаю себя промокшей, жалкой бродяжкой.

Капли с промокших насквозь волос падают на дорогой паркет, оставляя мокрый след.

Мне плевать, как я выгляжу. Пусть с темных прядей стекает вода, пусть тушь от дождя легкой дымкой легла под глазами.

Я не собираюсь ему нравиться. Все давно кончено.

Именно это я твержу себе, как мантру, чувствуя, как холодная капля со лба катится по виску к уголку губ. На автомате провожу по ним кончиком языка.

Его взгляд, тяжелый и пристальный, падает на мои губы. Воздух между нами завибрировал, звуча низким, тревожным гулом.

Не смотри так… Прошу, не смотри на меня так снова.

— Мы… договорились? — выдыхаю, желая лишь одного — вырваться из этого дома, стереть его образ и образ всей его семьи из памяти.

Макаров медленно, будто нехотя, отводит взгляд и переводит его на экран ноутбука. И только в этот миг я могу снова нормально вдохнуть. Воздух приятно обжигает легкие.

— Прежде чем пустить кого бы то ни было в свой дом, мои люди наводят справки об этом человеке, — мужской голос звучит монотонно, без единой эмоции. Но от этих слов у меня внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

Он поворачивает ноутбук. На экране была фотография. Знакомая до боли, до спазмов в горле. До таких воспоминаний, от которых хочется кричать в подушку. Сердце проваливается куда-то в бездну, а потом с силой ударяет о ребра.

— Это фото нашли на вашей старой, заброшенной странице в одной из соцсетей, — поясняет он, отвечая на мой немой вопрос. — На нем я, — делает театральную паузу, вгоняя меня еще глубже в ступор, — и вы. Двенадцать лет назад. И самое интересное, что я совершенно не помню, при каких обстоятельствах было сделано это фото.

Меня начинает трясти изнутри, будто в лихорадке. Я судорожно сжимаю губы в тонкую линию, отказываясь хоть как-то это комментировать.

— Что вы хотите от меня услышать? — бросаю с вызовом, хотя внутри все кричит от страха.

— Так уж вышло, что из-за травмы в двадцать лет я не помню целых полгода своей жизни, — он откидывается в кресле, изучая меня, как интересную головоломку.

— А я тут при чем? — голос дрожит. Очень невовремя.

Макаров поднимается. Медленно, словно хищник, уверенный в своей добыче. Обходит стол, и его фигура, высокая и доминирующая, приближается ко мне. Каждый его шаг для меня словно маленькая смерть.

— Судя по дате на этой фотографии, вы, Валерия, при чем как раз самым непосредственным образом.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я рванула к двери. Кончики пальцев едва успевают ухватиться за холодную латунную ручку. Но вдруг его руки с силой разворачивают и толкают меня к стене.

Он нависает надомной. Близко. Слишком близко. Его тело почти не касается меня, но я чувствую исходящий от него жар.

Дышать стало нечем. Я не хочу дышать этим воздухом, пропитанным дорогим парфюмом этого мужчины.

— Вы, видимо, не знаете, с кем связались, — шепчет он томно, и от этого низкого бархатного тембра у меня подкашиваются ноги. Он поднимает руку и упирается ладонью в стену, касаясь моей промокшей блузки. На его кисть начинают скатываться капельки воды с моих волос. — Я всегда добиваюсь того, чего хочу.

В одном Макаров точно не прав.

Я совершенно точно знаю, кто он. Чего нельзя было сказать о нем в обратную сторону.

Но видя его уверенность, кажется, этот мужчина собирается это исправить.

Макаров отшатнулся так резко, будто между нами лопается невидимая струна, натянутая до предела. Воздух, еще секунду назад густой и тягучий, снова становится просто воздухом.

Он разворачивается и большими, уверенными шагами направился к своему столу. Тянется к верхнему ящику и достает оттуда белый плотный конверт.

— Это ваша оплата за вчерашнее занятие, Валерия, — его голос вновь обретает стальные ноты деловитости. — Думаю, вы найдете там сумму, которая… убедит вас продолжить занятия с моим сыном. Если вы откажитесь, то не вы, не ваша подруга ближайшие полгода не смогут найти место работы. В приличных заведениях точно.

В его словах нет просьбы. Приказ и запугивание.

Как же это характерно для его семейки…

Деньги снова стали тем рычагом, с помощью которого они решают свои дела.

Только почему в этом опять замешана я?

— Зачем вам это? — вырывается из меня сдавленным, растерянным шепотом. — Почему я?

Макаров медленно поднимает на меня взгляд. И в его темных, непроницаемых глазах я вижу не просто любопытство, а холодную, хищную целеустремленность.

— Я хочу узнать, что произошло в те полгода.

Сердце падает и замирает где-то в районе пяток.

Я больше не попытаюсь отпираться. Смысл? Он видит меня насквозь. Он знает, что я знаю.

Эта игра в незнакомцев была окончена.

— Даже если то, что вы узнаете… вам не понравится? — спрашиваю тихо, и мой голос звучит хрипло от нахлынувшей смеси страха и странного, щемящего предвкушения.

Уголок его рта приподнимается в подобии улыбки.

— Это уже мне решать.

Глава 7

«— Я надеялась тебя здесь увидеть, — голос Екатерины Владимировны звучит прямо у меня за спиной.

Мама Артема в своем безупречном пальто цвета беж, словно сошедшая с обложки последнего глянцевого журнала, явно не вписывалась в атмосферу боксерского клуба. Она морщит нос от резких запахов, но как раз в тот момент, когда я пытаюсь сделать шаг навстречу к ней.

— Меня? Я думала, мы пришли посмотреть на тренировку сына.

— Отстань от Артема.

В ушах зазвенело.

— В каком смысле? — чувствую, как подкашиваются ноги. — У нас все серьезно...

Екатерина Владимировна громко рассмеялась. Коротко, сухо, без тени веселья.

— Девочка, — тянет, медленно приближаясь ко мне, — таких как ты, милых, простеньких и восторженных, у моего сына было, есть и еще будет целое созвездие. Честно говоря, совсем не понимаю, что он в тебе нашел.

Меня словно грязью обливают, но сжав ладони в кулаки, продолжаю смотреть прямо в глаза этой женщине.

— Чем вам так не угодны наши отношения?

— Валерия, вы из разных миров. Разных социальных слоев. Разного круга. Ты даже представить себе не можешь, что значит быть рядом с таким человеком, как он. И главное … ты его тормозишь.

Она делает паузу, давая словам впитаться, как яду.

— Артем должен был уехать на учебу в Москву еще месяц назад. Перспективнейшая программа. А он наотрез отказался. И знаешь, что было единственной причиной? — Екатерина Владимировна смотрит на меня уничтожающим взглядом. — Ты.

— Он просто не хочет заниматься вашим семейным делом! Он хочет в бокс!

— Артем еще скажет нам с отцом спасибо, — цедит, совершенно не слыша меня, так же как и своего сына. — Жизнь — это не роман о великом боксере и дочке алкоголиков. Она строится на связях и возможностях, которых у тебя нет. А теперь слушай внимательно, — Екатерина Владимировна делает шаг вперед, и ее тень накрывает меня целиком. — Я даю вам еще месяц. Месяц на то, чтобы наиграться. Потом ты исчезнешь из его жизни. Сама. Если нет... — она наклоняется так близко, что я чувствую холодок ее духов, — тогда мы с тобой будем разговаривать уже на другом языке. И поверь, тебе это очень не понравится.»

В спину неприятно впивался потрепанный кожзам сиденья такси. Молчание в салоне было до омерзения ощутимым и неприятным. Мы только что сдали отца в клинику. Добровольно. Он не сопротивлялся. Смотрел на нас стеклянным, усталым взглядом человека, который сам понял: выбраться из трясины в одиночку уже не может. И все равно внутри меня скреблась червячком укоренившаяся, иррациональная вина. Я должна была заметить раньше. Сделать больше. Увезти из этого города. Будто отец не взрослый и самостоятельный мужчина и не может сам отвечать за свои поступки.

— Где нашла деньги? — тихо, почти не шевеля губами, спрашивает Леша, уставившись в свое окно.

— Новая работа, — отвечаю так же монотонно, следя за тем, как за стеклом плывут серые многоэтажки.

Леха сжал губы в тонкую ниточку.

— Круто. Это та, из-за которой твоя подруга орала в трубку, будто ее режут?

Медленно поворачиваю к нему голову, встречая его взгляд в упор.

— Я не подслушивал, — с детской обидой бросает он, отводя глаза. — Просто она так вопила, что было слышно через дверь.

— Да, — выдыхаю, чувствуя, как накатывает новая волна усталости. — Она думает, я специально заняла ее место.

— А ты, значит, случайно? — усмехается брат.

Становится горько и обидно. Объяснять ему что-то просто нет смысла. Когда эта история с Макаровыми происходила много лет назад, Леха был еще совсем ребенком и, наверняка, многих вещей не помнит. Может это и к лучшему.

— Передай своим «приятелям», что долг мы вернем, — тихо, почти шепотом, говорю, украдкой взглянув на водителя. — Но нам нужно больше времени.

Леха цокает языком, сложив руки крестом на груди.

— Боюсь, они не послушают. У них своя бухгалтерия.

— Это в твоих же интересах! — шиплю, ударяя брата в плечо. Гнев, смешанный со страхом, заставил кровь быстрее бежать по венам. — Или найди себе наконец нормальную работу!

— А чем тебя моя работа диджея не устраивает? — обиженно бросает, потирая место удара.

Закатываю глаза в момент, когда машина резко останавливается у нашего подъезда. Леха выскочил из салона и с такой силой хлопнул дверью, что вся машина содрогнулась.

Отлично. Отец в клинике. С подругой в ссоре. С братом в состоянии холодной войны.

Кто следующий на сегодня?

Таксист высаживает меня у знакомых ворот в «зеленом поясе».

Меня бьет мелкая дрожь.

И дело было не в предстоящем уроке с Арсением, а конечно же в его отце. В нашем разговоре несколько дней назад, я ясно, казалось бы, дала понять, что не хочу ворошить прошлое. Но мое сопротивление лишь разожгло в Макарове младшем тот самый азарт охотника, который я помнила с юных лет.

Отказ для него — доза самого лучшего и чистого в мире наркотика.

Он не отступит. Он будет копать.

И я не знаю, что произойдет, когда Артем узнает всю правду. Если узнает.

Раз уйти не вышло, я буду держать оборону. Никаких эмоций. Только профессиональная дистанция. Я — учитель. Он — работодатель. Все.

Но снова останавливаюсь у полянки флоксов у подножья дома. Пышные, наглые, в своем безмятежном цветении. Они заставляют меня замереть, как в первый раз. Почему они здесь? Неужели случайность? Или… тонкая, изощренная насмешка судьбы? Памятник нашему общему прошлому, которое он не помнит, а я не могу забыть.

— А я поначалу не поверила своим глазам… — раздается голос.

Он звучит прямо за моей спиной, в нескольких шагах. Голос, что долгие годы звучал в моих кошмарах.

Время замедлилось.

Делаю глубокий, шумный вдох, набираясь сил, и медленно, очень медленно поворачиваюсь.

— Здравствуйте, Екатерина Владимировна.

Глава 8

Екатерина Владимировна стоит прямо передо мной. Ее идеальная осанка, ее холодный, изучающий взгляд не изменились и внушали волнение, от которого начинают трястись поджилки даже спустя двенадцать лет. Только вот я уже не та робкая восемнадцатилетняя девчушка, что забывала дышать от страха в присутствии этой дамы.

— Валерия, — произносит она, растягивая мое имя так, будто это было название заразной болезни. — Не думала, что когда-либо увижу вас в доме своего сына. Я чуть не подумала, что у меня начинаются галлюцинации. А нет, оказывается кто-то просто не в силах сдержать собственное слово.

Я не опускаю стыдливо глаза, как сделала бы когда-то, а смело встречаю ее взгляд, хотя внутри по инерции все сжимается в комок.

— Мое слово здесь не причём.

— Ах, значит деньги закончились? Слишком ничтожная сумма для вас?

Глотаю ее яд с улыбкой на губах.

— Я здесь в качестве репетитора по английскому для вашего внука, Арсения. Меня нанял ваш сын.

Ее тонкие, идеально подведенные брови поползли вверх.

— И, конечно, совпадение, что репетитором оказались именно вы. Случайность поистине космического масштаба.

— Хотите верьте, хотите нет, но я не горю желанием работать на вашего сына и, если бы не сложившиеся обстоятельства, я бы продолжала обходить стороной всю вашу семью.

Екатерина Владимировна хмыкнула.

Сомнений нет, она мне не верит. Да и плевать. Много лет назад я пыталась убедить ее, что деньги — это не то, что меня интересует в ее сыне. И как теперь эта женщина может поверить моим словам, когда двенадцать лет назад, я променяла нашу любовь на эти самые деньги.

Она переводит взгляд на поляну с цветами и смотрит на флоксы с нескрываемым отвращением.

— Да ты будто и не исчезала никогда из нашей жизни, — цедит тихо, но мне все же удается разобрать каждое слово. — Я надеюсь на ваше благоразумие, Валерия. И что вы не пришли разрушить то, что мы с таким трудом…

Екатерина Владимировна резко замолкает, услышав уверенные шаги в нашу сторону.

— Мама, почему не предупредила, что приедешь? — бархатный бас Артема звучит неожиданно резко, совершено не разряжающее накалившуюся атмосферу. Он подходит к ней и легким, почтительным поцелуем в щеку приветствует ее.

Черты женщины сразу же смягчились.

— Я приехала забрать Арсения на выставку роботов. Не знала, что у него сейчас занятие, — она бросает на меня колючий взгляд, полный немого обвинения.

— Подожди, пожалуйста, в гостиной. Я скоро освобожусь и присоединюсь к тебе.

Екатерина Владимировна на секунду замирает, явно не довольная этим, и с легким фырканьем разворачивается и удаляется, отбивая по каменной дорожке каблуками властную дрожь.

В воздухе повисает тишина.

Легкое чувство дежавю прокатилось по телу словно дуновение ветерка. Неужели Макаров заступился за меня, как делал это много лет назад? Машинально или же умышленно, зная на какие колкости способна его мать?

— Спасибо, — говорю тихо, пытаясь подавить глупую улыбку. — Надеюсь, что не выглядела со стороны слишком жалко, раз вы пришли мне не помощь.

Макаров медленно поворачивается ко мне, сложив руки в карманы брюк.

Его взгляд пустой и тяжелый, как свинец.

— Я пришел сюда, потому что занятие уже началось. А я не собираюсь платить вам за то, что вы будете разглядывать флоксы в рабочее время. Арсений уже давно ждет вас.

Меня словно ледяной водой окатывает.

Стыд, горькое разочарование и полная растерянность сдавливает горло.

Я шла в этот дом с четкой установкой. Я — репетитор. Он — мой работодатель. Но почему-то при первом же намеке на внимание, полностью об этом позабыла.

Дура, сама себе придумала невесть чего…

Артем Макаров разворачивается и быстрым шагом идет по направлению к дому.

— Почему флоксы? — вдруг вырывается из меня так внезапно, что сама не понимаю, зачем вообще это спросила.

Он замирает на секунду и разворачивается ко мне полубоком.

— Что?

— Флоксы. Почему они здесь? Почему именно эти цветы?

В глазах напротив проносится мгновенная, пойманная мной тень некой тревоги.

— Любимые цветы моей матери. И разве это имеет значение?

— Н-нет, — пытаюсь снова улыбнуться. — Конечно нет. Простите. Я подойду через минуту.

Когда Артем уходит, я пытаюсь взять под контроль разыгравшиеся нервы.

Он солгал. Это было понятно с кристальной ясностью.

Екатерина Владимировна терпеть не могла эти цветы в своем доме. Она приказывала садовником выкапывать и избавляться от них снова и снова, однако уже через несколько дней они появлялись в ее саду. Артем высаживал их по ночам. Специально собираясь побесить собственных родителей, доказать им, что даже если они не пускают его девушку на порог их дома, то небольшая частичка меня все равно будет там присутствовать.

И так… Макаров врет.

Он что-то помнит.

Глава 9

«Буквы в конспекте расплываются перед глазами в мутных пятнах. Все во мне было напряжено в ожидании. Не выдерживаю, и вопрос сам срывается с губ.

— Ну и как прошло? — звучит сквозь стиснутые зубы.

Артем не отрывался от экрана телефона.

— Что прошло?

— Знакомство. С твоей... невестой, — выдыхаю, а сама чувствую привкус кислоты на языке.

Он коротко хмыкает, все так же увлеченно листая ленту.

— Да нормально. Аленой зовут. Грудь, кстати, ничего так.

Внутри у меня все обрывается и мгновенно превращается в ледяную глыбу.

Он же говорил, что этот ужин — пустая формальность для успокоения родителей. Уверял, что какая-то навязанная невеста ничего не изменит в его чувствах. А теперь она уже «нормально». Всего одно слово, а ощущение, будто тебя предали.

— Ну так иди к ней, к своей «ничего такой» невесте, — шиплю, отчаянно сглатывая комок в горле.

И тут он наконец откладывает телефон.

— Эй, ну ты чего, — его голос звучит мягче, и сильная рука обвивает мою талию, вытягивая меня из моего укрытия. Он вынимает из моих пальцев ручку, откидывает в сторону конспект. — Мне никто не нужен, кроме тебя, поняла? Никто.

Его губы касаются родинки у меня на большом пальце. Все мое тело отзывается на это прикосновение мелкой, предательской дрожью.

Я не хотела влюбляться. Не сейчас и уж тем более не в него. Все они, мажоры, одинаковы: ослепят вниманием, вскружат голову, а потом, едва на горизонте возникнет подходящая партия из их круга, от тебя отмахнутся, как от надоевшей игрушки. Я сопротивлялась изо всех сил. Каждое утро я приказывала своему глупому, наивному сердцу: «Не вспоминай Макарова. Не оборачивайся на его улыбку». Но с каждым днем я таяла, как снег под весенним солнцем. Влюблялась не в слова, а в поступки. В эти простые, бытовые чудеса, которые он творил для меня.

— Таким, как ты, верить нельзя, — шепчу, уткнувшись лицом в колени, пряча от него свое смятение.

Артем мягко, но настойчиво приподнимает мое лицо. Его губы касаются моих. Страстно, но в то же время до невозможности нежно. Мягко, что застываю в моменте. Растворяюсь в его руках, превратившись в безвольное, счастливое облачко, готовое плыть за ним куда угодно.

Он отрывается, чтобы заглянуть мне в глаза. Проводит большим пальцем по моей щеке, смахнув одну-единственную, успевшую скатиться слезу.

— Я лучше сдохну, Лерка, чем когда-нибудь тебя предам.

Слова звучат тихо, но с такой стальной, неоспоримой уверенностью, что в них нельзя было не поверить

— Ты все равно разобьешь мне сердце, Макаров.

В моих словах уже нет обиды, а лишь горькое, щемящее предчувствие.»

Мне нравилась атмосфера библиотеки. В воздухе стоял запах старых переплетов и воодушевление моего маленького ученика.

Арсений, высунув кончик языка, старательно выводил в тетради: «red», «blue», «green». Наблюдаю за ним, но краем глаза мое внимание притягивает к себе другая фигура. Алена. Его мать.

Она устроилась на диване в паре метров от нас, погруженная в книгу. Ее просьба присутствовать на занятии прозвучала не как проверка, а как мягкое любопытство, и я не стала возражать. Теперь, украдкой изучая ее, я понимаю, почему когда-то выбор пал именно на нее. Она была не просто красива. Утонченная, как фарфоровая статуэтка, с нежными чертами лица и врожденной грацией, которую не купишь ни за какие деньги. В ней была та самая «порода», которой так добивалась Екатерина Владимировна для своего сына. И глядя на нее, я с горькой ясностью принимаю, почему Артем не смог устоять перед таким безупречным фасадом.

Время от времени Алена отрывалась от чтения, и на ее губах расцветала слабая, почти изможденная улыбка, когда Арсений отвечал на мои вопросы. Улыбка была теплой, но давалась ей как-то с трудом. Сегодня она выглядела особенно бледной и хрупкой, будто стеклянной. Казалось, одно неловкое движение и она рассыплется на тысячи осколков.

— Хорошо, — тяну, просматривая исписанные строчки аккуратными буквами. — К следующему занятию выучи вот этот стишок про цвета. Так тебе будет легче их запомнить. И повтори правописание.

— Стишок, межу прочим, я уже знаю, — с высоко поднятый подбородком заявляет мальчик.

Алена откладывает книгу, улыбнувшись своему ребенку.

— Устал, милый?

— Нет, мамочка. Но больше не хочу заниматься.

Алена тихонько засмеялась, и звук этот напомнил мелодичный перезвон хрустальных колокольчиков.

— Ты молодец. Отдыхай.

Арсений, словно вихрь, срывается с места и с восторженными криками несется к выходу, но на пороге сталкивается с высоким силуэтом отца.

— Смотрю, вы уже закончили? — Артем легко подхватывает сына на руки.

— Да! Я сегодня молодец!

— Ну беги тогда к бабушке, она тебя заждалась.

Пока Артем общался с сыном, я старательно собирала свои конспекты, чувствуя себя незваным зрителем в этой идиллической семейной сцене. Но избежать наблюдения было просто невозможно.

Артем подходит к жене. Та с той же усталой, но безмерно любящей улыбкой протягивает ему руку, и он принимает ее в свою, как драгоценность.

— Ты как? — его вопрос звучит тихо, со вселенской заботой в каждой букве.

— Все хорошо, — она попытается приподняться, но ноги на каблуках вдруг подкашиваются, и Алена слегка покачнулась.

Это длилось всего секунду. Но Артем реагирует мгновенно. Его рука уверенно обвивает ее талию, а вторая крепко обхватывает локоть, не давая ей упасть. В этом жесте нет паники. Лишь выверенная, привычная сила. Он держит ее так, словно она была самой хрупкой и важной вещью на свете. Для него.

Вдруг Алена оборачивается ко мне.

— Валерия, я рада, что мы встретили вас. Арсений бежал сегодня на занятие с удовольствием, а не из-под палки, как обычно.

Я почти не слышу похвалу в свой адрес, наблюдая, как из ее носа медленно, по капле, потекла алая струйка крови.

— Ох… У вас кровь, — шепчу, почувствовав, как сжимается сердце.

Алена проводит пальцами под носом и смотрит на красные следы на подушечках. Она попытается улыбнуться.

— Ничего, бывает.

Она выглядит так, будто совершенно не удивлена этому. Артем тут же достает свой носовой платок из кармана брюк и протягивает ей.

— Пойдем, тебе лучше прилечь, — он нежно, но уверенно повел жену к выходу, не отпуская от нее ни на шаг больше.

Остаюсь стоять посреди библиотеки, смотря им вслед. И ловлю себя на том, что в груди шевельнулось что-то… колючее. Не ненависть. Не злость. А та самая, старая, как мир, горькая зависть.

— Я же говорила, что ты разобьешь мне сердце.

Глава 10

«— Скажи, что ты точно уверена, — его губы, обжигающие и влажные, скользят по моей шее, оставляя за собой след из мурашек. А пальцы, непослушные и торопливые, лихорадочно справляются с пуговицами блузки.

В этот миг, поддавшись наваждению, я готова прошептать что угодно, зная, что он услышит каждое слово.

— Да, уверена…

Неужели это случится? Здесь, в его доме? Пока его родители за границей? Они наверняка узнают, что я была здесь. И не раз. И уж точно догадаются, чем мы занимались в его спальне, на этой широкой кровати, пахнущей им. Но мне плевать. Их мнение обо мне уже не изменить в лучшую сторону.

— Ох… — стон срывается с губ сам собой, когда его горячий язык обжигает кожу на груди сквозь кружево топа.

Глаза сами собой закатываются.

Медленно, словно боясь спугнуть миг, он стягивает лямки топа, обнажая мои плечи, потом ключицы, пока ткань не замирает где-то под ребрами. Он приподнимается надо мной, и из его груди вырывается сдавленный, почти болезненный вздох.

— Ты… ты самое прекрасное, что я когда-либо видел.

На секунду мне становится неловко под этим восхищенным, пожирающим взглядом. Но стеснение тонет в волне уверенности. Я не сомневаюсь, что поступаю правильно, даря впервые именно ему себя.

Его губы и язык вновь припадают к груди, то кусая, то зализывая появляющиеся розовые отметины. Мои ногти впиваются в его спину, и я тут же одергиваю себя. Эти следы на тренировках заметят. Но с каждым его прикосновением я таю, забывая обо всем, и вновь позволяю себе впиваться в него, ощущая под пальцами напряжение его мускулов.

Внезапно его руки сжимают мои бедра и резко притягивают к себе. Боже, так близко… Я чувствую твердый, напряженный член, упирающийся в меня сквозь слои ткани.

— Т-еем… — дыхание срывается в стон, а все тело пронзает мелкая дрожь. От волнения. От осознания, что это действительно происходит.

Мы оба обнажены по пояс, и от жара его кожи мне кажется, я сейчас сгорю дотла. Его пальцы, сбивчиво проникают под подол юбки.

— Нет, подожди, — хватаю его за запястье, останавливая.

Он поднимает на меня взгляд. Темный, почти черный от желания. Зрачки расширены до предела.

— Ты хочешь остановиться? — его дыхание рваное, грудь тяжело вздымается.

Я качаю головой.

— Сними. Совсем.

Уголок его губ дергается в слабой улыбке облегчения. Он тянет за боковую молнию, и шелест расстегивающейся юбки кажется оглушительно громким. С каждым сброшенным предметом одежды его движения становятся плавнее, будто он и вправду дает мне последний шанс передумать.

Но я уже все решила.

Его ладони скользят по моей талии, пальцы цепляются за тонкую паутинку капроновых колготок и медленно, словно снимая вторую кожу, стягивают их вниз. По оголенным ногам пробегает холодок. Мне одновременно жарко и холодно.

Теперь меня прикрывает лишь тонкий шелк трусиков мятного цвета. Черт, кажется там все мокро… Неужели он видит? Неловкость заставляет меня инстинктивно прикрыть грудь руками.

— Можно? — его пальцы скользят по животу, останавливаясь у самой кромки белья. — Можно я прикоснусь к тебе… там?

Прикусываю губу до боли и, зажмурившись, киваю.

Его кончики пальцев ложатся на шелк, находят под тканью тот самый чувствительный бугорок и принимаются за неторопливую, дразнящую ласку. По телу разливаются сладкие, томные волны. Он слегка надавливает, а затем проводит влажным, уверенным движением по всей длине ластовицы, пропитывая ткань влагой.

Хныкаю, сжимая в кулаке простыню.

Почему это так блаженно? Почему его прикосновения зажигают во мне такой огонь, которого я не знала, исследуя себя сама?

— Пожалуйста, продолжай… — сама сжимаюсь от собственной смелости, от этих слов, что пробормотала в бреду, пока ткань между ног безнадежно промокает.

— Я могу снять их? — его шепот обжигающе горяч, а в ушах уже бьет оглушительный набат крови.

Облизываю пересохшие губы и смотрю ему прямо в глаза. Его карие радужки теперь почти черные, бездонные, полные безумия и обещаний.

— Да.

Его губы возвращаются к моей шее, в то время как пальцы отодвигают шелк в сторону. Впиваюсь ногтями в его руку, и из моей груди вырывается громкий, постыдный стон, когда его пальцы, скользкие от моей влаги, погружаются в меня. Откидываюсь на подушки, наблюдая, как с каждым движением его внутри меня, его собственное дыхание сбивается, и ему, кажется, доставляет наслаждение сама моя реакция.

— Вот здесь… — задыхаюсь, когда он находит ту самую точку, от которой все внутри сжимается и требует большего.

— Так? — он повторяет движение.

— Еще! — кричу, смущенно пряча пылающее лицо в сгибе его локтя.

И затем новое ощущение… Давление. Небольшое, непривычное, почти незнакомое. Он медленно, сантиметр за сантиметром, погружает в меня палец, в то время как большой палец продолжает нежно тереть клитор, разжигая огонь. Внутри творится что-то невообразимое. Наслаждение смешивается со страхом и с предчувствием боли. Я понимаю, что так он готовит меня, растягивает, заботясь о том, чтобы мне не было больно.

Мелко дрожу в его объятиях, чувствуя, как все его тело с каждой секундой становится все более напряженным, каменеет. Его бедро непроизвольно трется о мою ногу.

— Тем, я готова, — шепчу, поглаживая его по щеке, больше не в силах видеть его напряжение.

Он замирает. Убирает руку.

— Я безумно тебя хочу, Лер. Но если ты боишься… мы можем остановиться. Ничего страшного.

Беру его лицо в свои ладони и притягиваю к своим губам, касаясь их мягко-мягко.

— Я люблю тебя, — шепчу прямо в поцелуй.

Алый румянец заливает мои щеки. Это первое мое первое признание. В груди приятно сжимается, когда вижу, как его губы расплываются в улыбке.

— Я люблю тебя больше жизни, девочка моя, — его голос низок и серьезен.

Один мягкий, но уверенный толчок. Мой приглушенный стон и его сдавленное, напряженное шипение. Инстинктивно сжимаю ноги, упираясь коленями в его бока.

— Лера… — стонет он, погружаясь глубже. — Я люблю тебя. Люблю…»

Сознание возвращается обрывками. Лежу в кромешной тьме, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, которое, казалось, выпрыгнет из груди. В ушах стоит звон, а по коже бегут мурашки. Отголоски того, что происходило во сне.

«— Скажи, что ты точно уверена…»

Его голос, молодой, хриплый от желания, все еще звучит где-то в висках. Чувствую на шее призрачное прикосновение его губ, скользящих вниз, к ключице.

«— Лер… Я люблю тебя. Люблю…»

Резко сажусь на кровати, вслепую ухватившись за простыни. В груди бушует что-то мерзкое, а низ живота ноет навязчивым, постыдным эхом былого возбуждения. Сглатываю, пытаясь вернуть себе контроль.

Именно в этот момент до меня доходит настойчивый, пиликающий звук. Тот, что разбудил меня по среди ночи и выдернул из сна-воспоминания. Телефон. Он вибрирует на тумбочке, освещая мгновенными вспышками темноту комнаты.

Сердце, что успело немного успокоится, вновь заколотилось в паническом ритме. В уведомлении светилось имя.

Итан.

В груди что-то екает и болезненно сжимается, словно меня поймали на месте преступления. На измене. Пока мое тело и разум предавались греховным, сладким воспоминаниям о другом, мой настоящий, живой парень писал мне сообщения.

Кошки противно скребут изнутри, а острое, тошнотворное чувство вины подступило к горлу.

Смахиваю шторку уведомления, и текст впивается в глаза ярким белым светом.

«Я знаю, что у тебе ночь. Sorry. Хорошая новость. Начальник дал отпуск. Прилечу к тебе через две недели, любовь моя!»

Радость смешалась с горечью, а возбуждение с леденящим душу стыдом. Я только что, пусть и во сне, но мысленно изменяла человеку, который строил со мной планы.

Глава 11

Артем

Я не помню ее лица.

Все, что у меня есть, это образ.

И я никогда не знаю наверняка: то, что всплывает в сознании — просто отголоски бессвязных снов или самые что ни на есть настоящие, украденные у меня воспоминания?

«Руки, сжимают ее талию, будто пытаюсь удержать саму жизнь. Ее пальцы, вцепившиеся в мои волосы, не в силах скрыть ответную дрожь. Порой я ненавидел себя за ту животную страсть, что она во мне пробуждает. Потому что с ней… Только с ней, я захотел построить нечто настоящее, чистое, то, чего у меня отродясь не было. Я дорожил ею, как безумец дорожит последним лучом света. Сдерживал себя, боясь спугнуть. И был готов сразиться хоть с целым миром ради одной ее улыбки. И я, влюбленный до саморазрушения идиот, даже сейчас не чувствую стыда, признаваясь в этом самому себе.»

Каждая попытка докопаться до сути, вытащить на свет еще один обрывок, заканчивается одинаково: голова раскалывается на части, виски пульсируют адской болью, а в ушах встает оглушительный гул — какофония чужих голосов, криков, которые возникают из ниоткуда и растворяются в никуда.

Все в моей жизни должно быть подчинено контролю. Каждая деталь, каждая секунда. Но те шесть месяцев просто черная дыра, над которой я не властен. Казалось бы, ерунда. Что можно успеть за полгода? А выходит, что именно события того времени до сих пор правят мной, как марионеткой. И я не понимаю почему.

Я не понимаю, почему именно эти флоксы должны расти в моем саду.

Я не понимаю, почему при встрече с новой женщиной, даже случайной, мой взгляд сам собой скользит к ее ладоням, выискивая… что? Какую-то метку? Шрам? Я не знаю.

Я не понимаю, почему в моем кожаном портфеле, среди документов на многомиллионные сделки, всегда лежит дешевый, маленький фонарик. Будто я все еще жду, что где-то погаснет свет.

Это неимоверно… раздражает! Бесит до потери пульса. Чувствовать себя заложником собственного тела и разума, которые живут по каким-то своим законам.

И вот, словно маяк, словно вывеска в темноте с неоновыми буквами, появилась она. Валерия.

И сам поверил в то, что не знаю ее. Пока мой помощник не скинул ссылку на ее старую, заброшенную страницу. В подлинности фотографии я даже не сомневался, как и в том, что эта девушка теперь сможет помочь мне вспомнить. Все.

Вспомнить, почему я очнулся на больничной койке с разбитой головой.

Вспомнить, почему родители, бледные как смерть, забирали меня с какого-то подпольного ринга.

Почему, почему ее образ преследует меня все эти годы.

«Удар. Еще один. Груша принимает на себя всю ярость, всю мощь. Голова пуста, и это блаженство.

— Тема! Артем Макаров! Посмотри сюда!

Женский голос за спиной вырывает меня из транса. Черт. Эти фанатки. Но тренер предупредил, что сегодня к нам на тренировку зайдут юные журналистки, а ему нужна хорошая статья. Евгений Саныч свои угрозы всегда выполняет.

— Хэй! — Натягиваю на лицо самую козырную улыбку, отработанную на девчонках до автоматизма. Рыжую замечаю сразу. Ее выделяет не только цвет волос, но и вызывающе короткая юбка в сочетании с нелепыми голубыми колготками. Она сияет и машет мне, как сумасшедшая.

Ее дыхание учащается, а глаза бегут по моему телу с неприкрытым восторгом.

— Не могу поверить, что буду брать интервью у самого Артема Макарова! — визжит она, подпрыгивая на месте. Я приближаюсь, и только тут замечаю другую. Ту, что стоит чуть в стороне. Она смотрит куда-то вглубь зала, на ринг. Ее лицо выражает скуку и легкое отвращение. — Меня Аля зовут… — блаженно улыбается рыжая.

— Привет, Аля, — бросаю я, не отрывая глаз от ее подруги. Она абсолютно безучастна.

— Именно я буду брать у тебя интервью для журнала!

— Круто. Но сейчас у меня тренировка.

— Я подожду! Только дай автограф, пожалуйста!

Сука… Как же это надоело.

— Давай.

Она, сияя, начинает лихорадочно копаться в сумке.

— Я сейчас! — и рыжая Аля убегает в сторону раздевалок.

Ее подруга остается. Она прижимает к груди потрепанный блокнот, из которого торчит стержень ручки.

— Почему не одолжила подружке ручку? — спрашиваю, подходя ближе.

— Если ей нравится вести себя как полоумная фанатка, я не смею ей мешать.

Ее ответ заставляет меня рассмеяться. Наглость. Это я люблю.

— Давай тогда тебе оставлю автограф, — предлагаю, ожидая привычной реакции.

Она поднимает на меня глаза. Карие. Очень спокойные. И проводит по мне скучающим, изучающим взглядом. И в этот момент в груди что-то переворачивается, сдвигается с места. Словно в меня с удара влетела стокилограммовая груша.

— Не интересно, — она возвращает взгляд на ринг.

Я остолбенел. Отказ? Мне? В жизни не слышал. Всегда все было легко. По щелчку пальцев. А эта… какая-то девочка смеет?

— Ты тоже будешь брать интервью?

— Нам дали задание взять комментарии у работников секции. Вон та старушка вполне подойдет.

Слежу за ее взглядом и вижу тетю Клаву со шваброй.

— У уборщицы? — вырывается у меня смешок.

— Гораздо интереснее, чем у какого-то нарцисса.

Мы начали здороваться. Не сразу. Спустя пару недель. Простой, сдержанный кивок. Казалось бы, пустяк. Ничего не значащий жест. Но каждый раз, ловя ее взгляд, я чувствовал лихорадочный кульбит под ребрами. Нервно сглатывал и, надевая перчатки, позволял себе расплыться в легкой, неподконтрольной улыбке. Надеясь, что в этот раз ее взгляд задержится на мне дольше чем на секунду.

Если же не так, то я заставлю ее смотреть на себя.»

Внезапный детский крик прорвался сквозь стены, выдернув меня из прошлого. Выхожу в коридор и застываю в проеме библиотеки.

— Не буду! — кричит Арсений, с силой швыряя учебник на паркет.

— Арсений, — растерянно произносит Валерия, глядя на своего ученика. — Я не понимаю, что с тобой сегодня.

— Я не буду заниматься этим твоим английским и вообще ухожу! — сын, сжав кулачки, направился к выходу. Мое присутствие его не смутило. Он, не глядя, толкнул меня в ногу и прошел мимо.

Самое ужасное, что я прекрасно понимал причину его гнева.

Валерия несколько секунд сидит в оцепенении, затем машинально заправляет прядь волос за ухо. Ее пальцы слегка дрожат.

— Артем, я… простите, вы, наверное, подумали, что я была груба, но Арсений сегодня с самого начала вел себя необычно.

— Не переживайте. Это не ваша вина. Мой сын переживает из-за матери.

— А… — на мгновение она смущается, глядя мне в глаза, затем поднимается и начинает торопливо собирать вещи. — Знаете, я, конечно, не психолог, но думаю, не стоит устраивать семейные ссоры при ребенке.

Холодная волна раздражения подкатила к горлу. Кто она такая, чтобы читать мне мораль?

— Я не ссорился с женой при ребенке, — отрезаю резко. — И мои отношения с женой не должны вас касаться.

Валерия замирает. Но больше не поднимает глаза, боясь пересечься со мной взглядом, понимая, что наговорила лишнего.

— К-конечно. Извините.

Я не ухожу. Все продолжаю стоять и впиваться в нее взглядом, выискивая черты той девушки. Это же она?

Я будто знал ее всю жизнь. И в то же время передо мной была абсолютно чужая, красивая, но чересчур нервная женщина, пытавшаяся поскорее сбежать. Пряди ее длинных волос то и дело падают к лицу, когда она, нагибаясь, тянется за своими конспектами.

Валерия что-то быстро набирает в телефоне, недовольно сжимая губы.

— Напасть какая-то… — тихо бормочет, но все же мне удается расслышать.

— В чем дело?

— В такую погоду никто из таксистов не хочет сюда ехать.

Словно в подтверждение ее слов, за окном громыхнул гром.

— Я вас подвезу.

Ее глаза округляются словно в испуге. Она настолько боится оказаться со мной наедине в машине? Или того, что я смогу выведать за эти минуты?

— Не нужно. Я уверена, стоит немного подождать и…

— Я жду вас у гаража, разворачиваюсь и ухожу, не дав ей возможности отказаться.

Я мог бы еще тогда, в кабинете, прижать ее к стене и заставить говорить. Выдавить признание. Но это слишком просто. Слишком примитивно. Я не хочу, чтобы она мне рассказала, что между нами было. Я хочу все вспомнить сам. Прочувствовать. Понять. А она… она станет моим самым увлекательным исследованием. Я буду изучать ее медленно, тщательно, смакуя каждую реакцию, каждый вздох, каждый испуганный блеск в ее карих глазах. Это будет долгая, изощренная охота.

Глава 12

Пространство внутри автомобиля было герметично запечатано от внешнего мира. Пахло дорогой кожей и едва уловимыми нотами его парфюма. Терпкого, как вся царящая между нами атмосфера. Дождь продолжал тарабанить по крыше, заставляя мир за пределами салона расплываться в мареве мокрых огней. Обстановка должна была располагать к умиротворению, но мое сердце отчаянно колотилось в груди.

От нервного напряжения бессознательно тру подушечки пальцев, пытаясь сломать собственные ногти.

Знаю, что Макаров видит. Чувствую его взгляд, скользящий по моим рукам, быстрый, как вспышка, прежде чем вернуться к дороге. Он уже несколько раз бросал на меня эти испытующие взгляды, и каждый из них оставлял на коже ощущение легкого ожога.

Машина замедляет ход, вливаясь в вереницу красных огней. Пробка. Проклятие. Время, и без того тянувшееся мучительно медленно, теперь и вовсе остановилось.

— Глупо уходить от темы, что между нами что-то было, — его голос звучит в тишине авто монотонно, почти небрежно, но я все равно сразу же напрягаюсь.

Вот оно. Того, чего я боялась больше всего.

Украдкой смотрю на него. Его правая рука покоится на бедре, и пальцы нервно, почти яростно отбивают какой-то безумный ритм по колену.

Неужели это напряжение взаимно? Или это как-то связано с его семьей?

Я не знаю, что у них произошло, но то, что атмосфера в доме поменялась, это почувствовалось сразу же, стоило только переступить порог их дома. Но Артем Макаров прав, это не мое дело.

Машина окончательно замирает в пробке. Звук дождя становится оглушительным, заполняя собой каждую молекулу воздуха.

Артем поворачивает голову и смотрит на меня. Его взгляд, тяжелый и пристальный, лишал возможности нормально дышать.

— И мне очень интересно, Валерия, почему вы не хотите об этом говорить.

А я не могла. Не могла вымолвить ни слова. Громадный, острый ком из старой обиды и невыплаканных слез застрял у меня в горле. Человек, сидящий в полуметре от меня, ничего мне не обещал, никогда не врал, не говорил, что любит. Но тот Артем, мой Артем, чей призрак жил в моей памяти, сделал мне слишком больно. Да и я ни чем не лучше… И я изо всех сил пыталась не сливать эти два образа воедино, боясь сойти с ума.

Смотрю на свои истерзанные от нервов пальцы.

— У вас жена и ребенок, Артем. Не думаю, что это уместно. И я… Я не хочу это вспоминать.

Слышу его тихий, усталый смешок.

— Все было настолько ужасно?

Губы растягиваются в легкой, горькой улыбке, и я качаю головой, все еще не глядя на него.

Машина снова медленно трогается. Мое сердце бешено колотилось, опережая ее ход.

Макаров сжимает пальцами руль так, что костяшки белеют. И в этот момент я замечаю, что на его безымянном пальце нет обручального кольца.

— Я могу спросить, как мы познакомились? — он пытается делить внимание между мной и дорогой. — До травмы я занимался боксом. Вы были моей фанаткой? — кривится на последнем слове, будто вкус ему показался противным.

Тихонько смеюсь, откидывая голову на подголовник.

— Нет. Мне никогда не нравился этот вид спорта. Слишком жестокий…

— В отличие от журналистики? — резко перебивает он.

У меня перехватывает дыхание. Застываю с полуоткрытым ртом, не в силах издать ни звука. Паника, острая и леденящая — единственное, что я сейчас чувствую.

— Откуда… — голос дрожит, и я понимаю, мне становится нечем дышать в замкнутом пространстве. — В смысле… При чем тут журналистика?

Сердце колотится так громко, что я боюсь не услышать его ответ за этим гулом в ушах.

— Обрывки, — тихо отвечает Макаров, смотря вперед на мокрый асфальт. — Воспоминания. Я надеюсь, что это воспоминания. Короткие, как вспышки. Чаще всего это просто образы, ощущения. Это все, что у меня есть.

За окном замелькали знакомые дома. Молюсь, чтобы время ускорилось, чтобы эта пытка закончилась.

Интересно, как много у него таких вспышек? Что именно он видит?

— Я не понимаю, зачем это вам, — шепчу, сжимаясь внутри. — Потому что если бы у меня был такой шанс, я бы предпочла все это забыть.

Мы резко останавливаемся. Мой дом. Но я не могу пошевелиться, не могу потянуться к ручке. Знаю, двери заблокированы. Макаров пока меня никуда не отпускал.

Я ему нужна для информации. Чтобы восполнить пустоты тех самых вспышек. Значит ли это, что он будет слепо верить тому, что я буду ему говорить? Потому что если начну рассказывать правду, то утону в этих чувствах сама.

Воздух в салоне становится наэлектризованным его молчаливым гневом. Макаров тяжело вздыхает и отпускает руль.

— Я сделал тебе больно?

— Не помню, чтобы мы переходили на «ты», — бросаю с внезапной, язвительной дерзостью, которой сама пугаюсь.

— Отвечай, — звучит с нажимом. Продолжаю смотреть в сторону, но его пальцы мягко, хватают меня за подбородок, заставляя повернуться к нему. Заставляя дышать одним с ним воздухом. — Я сделал тебе больно? Поэтому такая реакция?

Его лицо плывет перед глазами. В них навернулись слезы. Не от страха, а от нахлынувшего вала воспоминаний. Его машина. Дождь. Та же духота. Мое вечное желание сбежать и остаться. Его губы в сантиметрах от моих. Только тогда между нами была химия, взрывоопасная. Сладкая и запретная. Теперь ее перекрывала старая, невыносимая боль.

— Что между нами произошло? — спрашивает Макаров мягче, отпуская мое лицо.

— Много чего, — выдыхаю, чувствуя, как дрожит подбородок. — Но в итоге получилась банальная история. Мальчик из богатой семьи и девочка из бедной. У каждого свои планы, свое будущее. Вот и все.

— Так просто? — он ядовито усмехается, и в его глазах читалось неверие.

— Так просто, — лгу, давя внутри себя крик, боль и тысячи ярких, живых воспоминаний.

— Почему моя семья перечислила на твой счет деньги? Почти сразу после моей травмы.

Он знает… Знает о деньгах. Артем капает и не остановится, пока не узнает правду. Скажи ему сейчас правду, что продала наши отношения за пачки зеленых, Макаров отстал бы от меня сразу, утолив свой интерес. Но не могу. Потому что тошно от самой себя. Но на тот момент у меня не было другого выхода.

— Эта сделка между мной и вашими родителями, — все, что смогла ответить. — Вы, Артем, прекрасно сами справляетесь с восполнением пробелов двенадцатилетней давности. Зачем вам я?

— Хочу услышать твою версию.

— Это бессмысленно, — отворачиваюсь к окну больше не в силах на него смотреть. — Это все, что я могу сказать.

— Хорошо. Тогда можете идти. Валерия. Я узнал то, что мне было нужно.

Раздается щелчок замка. Тут же дергаю за ручку и выпрыгиваю под ледяные струи дождя. Свежий, влажный воздух ударяет в лицо, и я жадно вдыхаю его, пытаясь прийти в себя. Почти бегом бросаюсь к подъезду, слыша, как его машина уезжает. Лихорадочно роюсь в сумке в поисках ключей. Проклятая связка выскальзывает из мокрых пальцев и с звоном падает в лужу.

Наклоняюсь, чтобы поднять ее, и не успеваю выпрямиться, как чьи-то сильные, холодные от дождя руки резко прижимают меня к шершавой стене дома.

Глава 13

Тьма обволакивает меня со всех сторон. Тяжелая и бездушная. От страха закрываю глаза, но разницы нет. Такая же абсолютная темнота.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Зарядки на телефоне хватило только на один единственный звонок.

Пытаюсь поймать ритм, слушаю собственное дыхание, но оно срывается, становится частым и поверхностным, как у загнанного зверя. Сквозь него нарастает яростный стук моего сердца. Оно колотится где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев.

— Все хорошо, все хорошо, — бормочу, сползая по холодной металлической стене лифта.

И тогда через грохот крови в ушах пробивается другой звук. Сначала тихий, словно издалека. Потом ближе. Надрывный, безутешный детский плач. Он раздается прямо здесь, рядом со мной, эхом отражаясь от стен и впиваясь в сознание.

— Нет, — шепчу, прижимая ладони к ушам, вжимаясь в угол. — Это только в моей голове. Только в голове.

Но плач становится громче. Он пронзительнее, требовательнее. Каждый его всхлип сжимает мое сердце стальным обручем.

Воздух кончается.

Я судорожно оттягиваю воротник футболки, пытаясь вдохнуть, но легкие отказываются работать. Они горят.

Темнота давит физически ощутимо. Всей своей массой. И я не могу ей противостоять. Не могла тогда, не могу и сейчас.

Здесь только я. Этот плач. И позорное чувство беспомощности.

И сквозь этот ад, сквозь вой в собственных ушах, пробивается что-то еще. Далекое, но настоящее.

— Ле-ра!

Голос. Его голос. Такой отчетливый, что я на секунду замираю, не веря своим ушам.

— Т-ем... — мой собственный голос слабый, сорванный шепот.

И вдруг скрежет. Двери лифта с усилием расходятся на несколько сантиметров. В щель врывается спасительная струя прохладного воздуха. Жадно глотаю ее, пока Артем просовывает какую-то деревяшку между дверями лифта, чтобы те не закрылись вновь.

— Держи! — слышу его голос уже более ясно и вижу смутные очертания его руки, а в ней что-то маленькое и прямоугольное. — Аварийка уже едет.

Тянусь к нему дрожащими пальцами. Фонарик… Нажимаю на кнопку, и тьма отступает. Не полностью, но тусклого, рассеянного луча оказывается достаточно, чтобы я снова могла спокойно вздохнуть. Детский плач в голове стихает, превращаясь в далекое эхо. Тишина. Делаю глубокий вдох.

Я начинаю медленно возвращаться к себе.

Острая, обжигающая боль в затылке пульсирует в такт бешенному стуку сердца. Меня швырнуло в кирпичную стену, отчего на секунду в глазах темнеет. Прежде чем я успела понять, что происходит, в нос ударяет удушливый, ядовитый запах дешевых сигарет, смешанный с потом.

Мужская ладонь впивается мне в горло, сдавив его так, что перехватывает дыхание. Но даже если бы воздух мог пробиться через эту преграду, я бы задохнулась от этого зловония.

— Деньги где? — рычит мужчина прямо над ухом.

— Ка-кие? — выдавливаю хрипом, цепляясь пальцами за его руку, но это все бесполезно.

— Дурой не прикидывайся! Которые твой брат нам должен!

Пазл резко складывается. И мне становится еще страшнее. Леха. Его долги. Его проблемы, которые, как всегда, стали моими.

— Он... он должен был вас предупредить... — каждое слово дается с трудом, пока я отчаянно царапаю ногтями по мужской руке. — Мы отдадим... просто нужно немного времени...

— Не гони! — он тряхнул меня так, что зубы щелкнули. — Я видел, на какой тачке ты приехала. Давай бабки, или возьму аванс так...

Его свободная рука впивается мне в бедро. Пальцы ведут вверх, к кромке юбки. Внутри все сжимается от ужаса. Зажмуриваюсь, пытаюсь отстраниться, но все мои барахтанья напрасны.

И вдруг... все исчезает. Давящая хватка ослабевает, вонючее дыхание отступает.

Сползаю по стене и оседаю на мокрый, холодный асфальт, судорожно хватая ртом воздух.

Сознание возвращается вместе с появившимися мурашками от раздававшихся звуков. Глухие, мокрые удары. Приглушенный стон. Хруст, от которого скручивает желудок.

Поднимаю голову, и сквозь пелену слез и дождя вижу его…

Артем. Он двигается с грацией и яростью хищника. Его удары, отточенные годами тренировок, молниеносно находят цель. Но напавший на меня мужчина превосходил его по комплекции. Он был выше и тяжелее. Один удар, второй и Артем пошатнулся. Еще один удар и он падает на землю.

Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, лишь наблюдаю, затаив дыхание. Нужно что-то делать. Вызвать полицию, но не получается отвести взгляд от картины, развернувшейся передо мной.

Артем снова лидировал и не останавливался, нанося удары.

Невольно, всего на секунду, может быть парочку, я залюбовалась им, позабыв от страхе. И именно в этот момент этот здоровый мужик увернулся от последнего удара и нанес свой. Артем не успел среагировать. Нападавший, не теряя ни секунды, пустился наутек. Его фигура в черном балахоне с капюшоном быстро растворилась в темноте.

Выбегаю обратно под дождь падаю на колени рядом с ним.

— Ты как? — голос звучит словно сдавленный.

— Ничего... серьезного, — Артем попытается отдышаться.

Протягиваю дрожащую руку, желая прикоснуться, но боюсь причинить боль. При свете уличного фонаря все видно. Его губа распухла и была разбита, из рассеченной брови струилась алая черта крови, смешиваясь с дождевой водой и стекая по виску.

Артем выглядит бледно, дезориентировано, но в его глазах все еще тлели угольки ярости.

— Пойдем, — шепчу, пытаясь его поднять. — Надо обработать раны.

Глава 14

В моей небольшой ванной комнате было душно, влажно. Пахло гелем для душа, дождем и легким привкусом крови.

Артем сидит на краю акриловой ванны, пока я роюсь в аптечке, доставая перекись, вату и пластыри. Вдруг слышу легкий шелест ткани.

Оборачиваюсь и замираю.

Макаров сбросил с себя промокшую насквозь рубашку, и мой взгляд сам собой скользнул по его торсу. Мускулатура, когда-то поджарая и рельефная, теперь стала мощнее. Каждое движение под кожей говорило о силе и контроле. Смотрю на следы времени. Несколько новых шрамов, о которых не знала, и старые, знакомые до боли.

— Сильно изменился? — его голос звучит приглушенно, и на его щеке проступает та самая ямочка, что когда-то сводила меня с ума.

Подхожу ближе, стараясь дышать ровно. В пальцах слегка дрожит вата, смоченная антисептиком.

— С чего ты взял, что я и раньше видела тебя без рубашки?

Первое прикосновение ваты к рассеченной брови. Макаров не дрогнул, не издал ни звука, но я все равно инстинктивно дую на ранку.

— Уверен, что между нами были не только платонические отношения, — произнес он тихо с легкой усмешкой.

Неуверенная улыбка трогает мои губы.

Пытаюсь сосредоточиться на работе. Вот ватка касается его брови, вот я меняю ее на новую, осторожно прижимаю к разбитому уголку его губ, где алая кровь уже начинает подсыхать. Он сидит неподвижно, позволяя мне это делать, но его взгляд… Его взгляд тяжелый и пристальный. Артем неотрывно следит за моим лицом, словно пытаясь что-то считать на нем.

И сама делаю тоже самое…

Макаров правда изменился. Юношеская угловатость сменилась уверенной, мужской красотой. Он стал тем, кем и должен был стать. Успешным, состоявшимся, тем, о ком мечтала его семья. Но сейчас, в тусклом свете ванной, с каплями дождя в волосах, он был просто Артемом. Повзрослевшей версией себя.

Мои пальцы, обрабатывавшие рану, невольно скользят ниже, задев легкую щетину на его щеке. Раньше он никогда не позволял себе такого. Всегда был тщательно выбрит, порой до раздражения на коже. Подушечка моего пальца провела по тому месту на подбородке, где прятался старый, почти невидимый шрам. Его не разглядеть за щетиной, но я знаю, что он там. Всегда знала. И от этого прикосновения в груди что-то встрепенулось, забилось, словно рой испуганных бабочек.

Ловлю себя на том, что хочу изучить каждый новый сантиметр, каждую перемену. Но в этот момент чувствую легкое, почти невесомое прикосновение. Его костяшки, слегка шершавые и теплые, касаются тыльной стороны моей свободной руки.

Резко отдергиваю ладонь, словно обожглась.

Что я делаю? Мы не имеем права на эту близость.

— Наверное, делала так уже раньше, много раз после моих боев? — спрашивает Макаров, и в его голосе слышу какую-то странную, смутную надежда.

— Нет, — отвечаю на автомате, прежде чем мозг успел вмешаться. — Обычно ты обо мне заботился.

Повисшая тишина становится ощутимой.

Черт. Снова эти провалы, когда прошлое брало верх над осторожностью. Я не хотела ворошить это. Не хотела снова проходить весь этот путь, зная, что в финале он развернется и уйдет к своей настоящей жизни, а я останусь с растерзанной, вывернутой наружу грудной клеткой.

— Я много думала над тем, почему ты забыл именно те полгода, когда мы были вместе. Травма могла вычеркнуть месяц, два…

— Это просто случайное стечение обстоятельств…

— А может это знак, что нам и не стоило ничего начинать? — говорю резко и смотрю на него в упор.

Артем качает головой и тяжело вздыхает.

— При чем тут какие-то знаки? — звучит раздраженно. — Разве странно, что я хочу вспомнить полгода своей жизни?

— Странно, что сейчас.

— Это не первая попытка. Я наводил справки.

— И что… — делаю глубокий вдох. — Что удалось узнать?

— Не особо много. Что я получил удар по голове на ринге в каком-то подпольном клубе, — он сморщился. — Не знаю как я там оказался, но не думаю, что это имеет значение. Что за эти месяцы у меня появилась девушка. Алена. Моя будущая жена. Обычная жизнь. Учеба, тренировки, семья. Но все равно… Какие-то детали, не давали мне покоя.

Сердце стучит громко. Даже болезненно. Но я хочу слушать его еще и еще, пусть его слова ранят, неприятно царапают по ребрам, пытаясь достать до сердца, но все равно… Я хочу знать, как он жил после случившегося. Ведь я, как мне казалось, будто бы умерла.

Возможно, сейчас мне будет еще больнее, но я не могу не спросить.

— Например, какие?

Он усмехнулся.

— Ты спрашивала про цветы около моего дома. Флоксы. Я тогда наврал…

— Я знаю, — перебиваю его и вижу, как эта легкая ухмылочка вмиг исчезает. — Спасибо, — быстро говорю, желая сменить тему. Для меня все это стало слишком. Торопливо складываю бинты обратно в аптечку, лишь бы не смотреть на него. — За то, что вернулся. И... что спас.

— Кто это был?

— Да так, — пытаюсь улыбнуться, но получилось криво. — Небольшие проблемы.

— Почему не хочешь рассказывать? Я могу помочь.

— Артем, — наконец вновь поднимаю на него взгляд, заставляя себя быть твердой. — Потому что ты не часть моей жизни. Больше. У тебя своя семья. Теперь они твоя забота. А не я. Какая-то девочка из прошлого.

Макаров медленно поднимается с края ванны. Делает шаг. Затем еще один. Пространство между нами растворяется, заполнившись жаром его тела и запахом дождя. Делаю вдох, и этот воздух, пропитанный им, обжег легкие.

— Больше всего меня раздражает то, что за все эти годы я ничего не узнал о тебе. Тебя словно стерли не только из моих воспоминаний, а из жизни. Не единого упоминания, — он слегка наклоняет голову вбок. — Не находишь это странным?

— Артем, — предупредительно произношу, упираясь ладонью в его торс, все еще влажному от промокшей рубашки, пытаясь создать хоть какую-то преграду.

— Чего ты боишься? — его голос звучит томно, низко, и от этого бархатного тембра по спине бегут крошечные искры. — Тебе не все равно на прошлое, иначе бы так не реагировала.

— Как так? — нервно втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы.

— Ты вся дрожишь, — шепчет он так тихо, что это было похоже на прикосновение.

— Это от холода, — каким-то чудом нахожу в себе силы солгать, отступая назад, к двери. — Одежда промокла. Мне надо переодеться.

Развернувшись, почти выбегаю из ванной, оставив его одного.

Глава 15

Я переоделась в сухую, мягкую домашнюю одежду, но она не принесла привычного чувства защищенности и уюта. Кажется, что чем дольше Артем Макаров находился у меня в квартире, тем больше аура его присутствия проникала в каждую щель.

В ванной оказалось пусто. Я нашла его в зале, застыв на пороге, не решаясь нарушить картину. В комнате царил полумрак, освещенный лишь одним абажуром настольной лампы.

Артем стоял по-прежнему босой и без рубашки. Его силуэт выделялся из темноты четкими, скульптурными линиями напряженных плеч и спины. Он медленно обходил комнату, прикасаясь взглядом к семейным фотографиям на стене, к безделушкам на полке, к корешкам книг в серванте. Макаров не просто смотрел. Он исследовал, пытаясь найти что-то.

Я затаила дыхание, наблюдая за ним, но Артем, будто уловил самую тихую вибрацию воздуха, повернулся. Его глаза нашли меня в дверном проеме.

— Я подумал, что вдруг мне что-то покажется знакомым, — его голос звучит разочарованно.

Делаю шаг в полоску света с застенчивой улыбкой на губах.

— Мы раньше жили в другой квартире.

— Ясно, — он коротко кивает и отводит взгляд. Вдруг его внимание притягивает старый граммофон в углу. Темный, лакированный. — Работает? — указывает на него подбородком.

— Да. Только… аккуратнее.

Артем подходит к стопке виниловых пластинок, лежащих на маленьком столике. Его пальцы двигаются с почтительной, ювелирной осторожностью. Он выбирает одну, вынимает черный диск из бумажного конверта и бережно опускает его на вращающуюся платформу. Игла касается бороздок с легким шипением.

Комната наполняется звуками джаза. Томным, медовым саксофоном, Мелодия плотно заполнила собой все пространство, вытесняя тишину и все ненужные мысли. Волшебство, чистое и простое.

Артем оборачивается. Свет лампы золотил его кожу, играя на рельефе мышц. Он протягивает ко мне открытую ладонь.

— Потанцуй со мной.

Смотрю на его руку. На исчезающую в тени линию жизни на ладони.

Я хочу принять этот недоприказ, но крепче сжимаю свои плечи.

Зачем я вообще все это затеяла? Надо было просто вызвать скорую, а не приглашать к себе домой и оставаться с ним наедине. Потому что уже изначально жалкий голосок в моей голове пищал о том, что это провал.

— Я не отстану, — говорит Макаров тише, будто читая мои мысли.

И я сдаюсь. Делаю шаг. Еще один. Моя ладонь ложится в его. Прохладная, чуть дрожащая. Его пальцы сомкнулись вокруг нее, а вторая рука мгновенно, без колебаний, находит талию, притянув меня ближе. Не вплотную, но так, что я чувствую исходящее от него тепло сквозь тонкую ткань своей футболки. Единственной преградой между нами.

Ноги быстро перестают слушаться, будто мы и правда парим над полом. Пытаюсь просто считать шаги, отвлечься, но взгляд то и дело находит его словно магнит, который неумолимо затягивал меня все глубже и заставлял вспоминать все больше. Это не танец, а какое-то медленное, гипнотическое вращение в тесном круге света.

Его пальцы сжимают мою правую ладонь крепче. И тогда я чувствую, как его большой палец начинает медленно, настойчиво водить по одному и тому же месту у основания моего большого пальца. Там, где под кожей была маленькая родинка.

— Удивительно… — шепчет Макаров, и его дыхание касается моих волос.

— Что именно?

— То, что я знаю. Что здесь, на коже… у тебя родинка. Мне даже смотреть не надо, чтобы понять, что я прав.

Перестаю дышать. Казалось, что и музыка и мы в этот момент остановились тоже. Но нет. Звук стал доноситься до меня, как через какой-то вакуум. Зато я отчетливо ощущала его ладонь на своей пояснице.

— Почему я хочу прикоснуться именно к этому месту губами? — его голос настолько тихий, что я скорее чувствую его вибрацию, чем слышу. — Это был наш ритуал?

Ком в горле мешает ответить.

Он помнил. Помнил эту ничтожную, интимную деталь, которая значила для нас целую вселенную.

Я должна радоваться этому. Но не сейчас. Спустя двенадцать лет, когда у каждого из нас уже своя жизнь. А у него семья.

— Да, — выдавливаю из себя. — Ты всегда так делал… прежде чем меня поцеловать.

Макаров больше ничего не говорит, но его взгляд… Темный и пронзительный… В нем что-то меняется. Щелкает. Он становится острым. Медленно, словно во сне, Артем подносит мою ладонь к своему лицу. Вижу, как его губы приближаются к моей коже. Чувствую его теплое дыхание. И затем почти невесомое прикосновение его губ точно к той самой точке.

Сердце падает, обрывается и исчезает где-то в пустоте. Все внутри закружилось сильнее, чем в танце.

В какой-то момент его лицо оказалось так близко, что я различаю каждую ресничку, тень от них на щеках. Его взгляд падает на мои губы. Он медленно, с какой-то внутренней решительностью, которая сводит с ума, наклоняется. Чувствую, как веки сами собой смыкаются, подчиняясь сладкому ожиданию и предвкушению. Я уже почти ощущаю призрачный вкус.

И тут в нос ударяет резкий, едкий, чужеродный запах.

— Дым… — вырывается у меня шепотом. Принюхиваюсь, и инстинкт самосохранения резко, болезненно дергает меня назад. Распахиваю глаза. — Горим!

Вырываюсь из его рук, оборвав момент на самом вздохе, и бросаюсь на запах гари. Дым, густой и серый, валил из-под входной двери. Распахнув ее, я вижу тлеющий, задымленный половик и следы горючей жидкости на косяке. Кто-то явно пытался поджечь дверь.

Артем уже был рядом с ведром воды. Без лишних слов, действуя быстро и слаженно, мы залили тлеющий коврик, но едкий запах еще щекотал горло, заставляя кашлять.

— Что это вообще такое? — спрашивает Артем хрипло, заходя за мной обратно в квартиру.

Я, все еще кашляя, игнорирую вопрос и прохожу в комнату, где на столе назойливо вибрировал телефон.

— Да, Леш? Ты где? — голос невольно срывается, звучит истерично, но стиснув зубы, пытаюсь совладать с эмоциями.

— Систер, я поживу у друга. На время.

— С чего так вдруг?

— Да заметил, что меня пасут. Около бара, потом у падика этих видел… Решил схорониться.

— А ты раньше мне об этом не мог сказать?! — крик вырывается сам собой, сдавленный яростью и страхом.

— Полегче, сестренка. Ты чего?

— А то, что твои коллекторы могут прийти и к твоей сестре, об этом ты не подумал?! Один из них уже подстерег меня у подъезда! А сейчас я знаешь чем занималась? Дверь тушила!

На той стороне воцарилась тяжелая, виноватая тишина.

— Блин, прости, Лер… Я что-то не подумал…

— Ладно, — перевожу дух, закрывая глаза. Усталость резко накатывает на меня тяжелой волной. — Значит, тебе есть где пожить?

— Да. А ты? Тебе бы тоже куда-нибудь съехать. На время.

— Что-нибудь придумаю. Пока.

Отключаю звонок. Поворачиваюсь и невольно вздрагиваю. Артем стоит в дверном проеме, прислонившись к косяку.

— Ты все слышал?

— Значит, коллекторы, — констатирует он ровным, лишенным эмоций тоном.

Киваю, чувствуя, как горит лицо от стыда и беспомощности. Но отпираться уже бессмысленно.

— Брат в казино проигрался.

Артем молча кивает. Подходит к стулу, где висит его почти высохшая рубашка, натягивает ее на плечи и начинает методично застегивать пуговицы, одну за другой, возвращая себе броню безупречного вида.

— Тебе здесь оставаться небезопасно, — заявляет он, не глядя на меня. — Собирай самое необходимое. Поживешь у меня. Пока едем, расскажешь подробнее.

И, не дожидаясь возражений, Макаров выходит в прихожую, оставив меня одну посреди комнаты, где еще витали призраки джаза и несостоявшейся ошибки.

Когда я дала себе слово держать дистанцию от Макарова, то уж точно не планировала переезжать в его дом.

Глава 16

Пробуждение в доме Макаровых было с привкусом дежавю. Комната, предназначенная для гостей, была безупречна: огромная кровать с бельем пастельных тонов, дорогие ткани, чудесный вид из окна. Но чем совершеннее было все вокруг меня, тем невыносимее становилофсь внутри.

Какое право я имела здесь оставаться? Я всего лишь репетитор. Урок с Арсением длится час. А чем я должна заниматься в этом доме все остальное время?

Накануне вечером, когда Артем почти сухо указал мне на дверь этой комнаты, я пыталась сопротивляться до последнего. Говорила, что поеду в отель, но он и слушать ничего про это не хотел. Привела в аргумент его жену, что Алене Андреевне явно не понравится появление в ее доме посторонней женщины. На что Макаров равнодушно бросил через плечо, что она не будет против.

Как бы мне не комфортно было находиться в этом доме в качестве гостьи, но я бы с удовольствием посмотрела бы на лицо Екатерины Владимировны, когда та узнает о моем проживании в доме ее сына.

До занятия оставалось несколько часов, и я от безделья решила исследовать территорию. Из высокого окна на втором этаже открывался вид на сад.

Флоксы. Целая поляна. Те самые.

Их пышные, пахучие шапки перенесли меня сквозь годы. К бабушке. К ее маленькому, залитому солнцем участку, который она боготворила. Она была одержима этими цветами, выводила новые оттенки, шепталась с ними по утрам. Бабушка очень переживала, что же будет с этими цветами, когда ее не станет. А я еще такая маленькая, но с серьезными глазам давала клятву, что буду за ними ухаживать.

Едва мне исполнилось восемнадцать бабушки не стало. Родители быстро продали дачу, даже ничего мне не сказав. Я рыдала так, будто предала самое святое. Артем видел это. Держал меня, трясущуюся от горя, и давал свое обещание. Что память о моей бабушки будет жить. Мы тогда тайком привезли несколько кустиков ее любимых флоксов и посадили в саду его родителей. Именно с этого и началась наша война с Екатериной Владимировной. Она приказывала садовнику выкорчевывать «этот сорняк». А он, мой упрямый, бесстрашный Артем, назло ей, под покровом темноты снова и снова сажал их заново.

Ирония судьбы была в том, что настоящий Артем, взрослый и ничего не помнящий, не знал, зачем в его идеальном саду растут эти маленькие цветочки. Но он продолжал хранить чужое обещание. Слепо. Инстинктивно.

И это не могло не тронуть меня.

Встретив в коридоре Ингу спрашиваю, где Артем. Я решила поблагодарить его за ночлег и уйти. Собрать вещи, вызвать такси и уехать пока в отель.

Она указывает лестницу, что ведет в подвал. Точнее в погреб. Спускаться было жутковато. Каменные ступени, запах сырости и старого дерева, полное отсутствие окон, тусклые светильники.

Нахожу его в небольшой каменной комнатке, заставленной стеллажами с темными бутылками, склонившимся над блокнотом.

— Валерия, — произносит Артем, бросив на меня быстрый взгляд.

— Доброе утро.

— Как спалось? — спрашивает он, не отрываясь от записей.

— Выспалась на тысячу жизней вперед, — делаю несколько шагов вперед, заходя в его комнатку.

— Замечательно…

— Я хотела поблагодарить вас, Артем, — выпаливаю быстро, пока не передумала. — И все же… мне стоит уехать.

Макаров откладывает ручку. Звук кажется громким в этой тишине.

— Валерия, мы с вами это обсудили. Вы можете оставаться здесь, пока угроза не минует. С коллекторами я разберусь. Но мне нужно время.

— Я не хочу быть причиной конфликтов в вашей семье. С женой.

Он едва заметно выгибает бровь.

— Уверяю вас, вы ею не станете.

— Артем, — делаю еще шаг, и каблук гулко стучит по каменному полу. — То, что произошло вчера в моей квартире… кое-что было лишним. Я позволила себе слишком много. Это не повторится. И я не хочу давать никаких… ложных надежд.

Макаров ухмыльнулся.

— Надежд?

— Я не буду вышей любовницей, — быстро говорю на выдохе.

На секунду наблюдаю его замешательство.

— Я и не планировал делать из вас любовницу.

— Все происходящее похоже именно на это. Я не знаю зачем это вам. Может быть вы закрывайте какой-то долбанный гештальт, но я не хочу ссориться с вашей женой, и уж тем более с вашей матушкой, которая при первой же начала попрекать меня деньгами!

Сама не замечаю, как говорю лишнее. Не то, чтобы Макаров не знал этой детали нашего прошлого, но мне приходится буквально прикусить язык, чтобы замолчать. Но как же это, черт возьми, тяжело.

— Я обещала. Я продала свое молчание, черт возьми! — голос срывается на крик, эхом отозвавшись в каменных стенах. — И я привыкла держать слово. Не собираюсь нарушать его из-за твоего эгоистичного желания все ковырять!

Понимаю свою ошибку мгновенно. Субординация рухнула. А это значит, что мы снова переходим на личные темы.

— Не прикрывайся обещанием, данным двенадцать лет назад, — его голос становится низким. — Если ты такая принципиальная, давай я куплю это твое обещание. Заплачу в два раза больше моих родителей.

Возмущение бьет меня по лицу пощечиной.

— По-твоему я этого хочу? Денег?

Он молчит. Но взгляд не отводит. Вижу, как он напряжен до такой степени, что желваки заходили по челюсти, а на предплечьях проступили венки.

— Твоя скрытность… она наводит на странные мысли. Неужели надо делать такую огромную тайну из-за какого-то пустяка?

Весь мой пыл, вся ярость мгновенно испаряется.

— Потому что для меня это был не пустяк, — говорю тихо на фоне ноющей боли, что начинает напоминать о себе. — Двенадцать лет назад ты уже сделал свой выбор. Поступи же и сейчас разумно.

Резко разворачиваюсь, чтобы уйти, и в тот же миг мой каблук цепляется за старую деревяшку, вставленную в косяк. Дверь захлопывается прямо у меня перед носом.

Дергаю массивную железную ручку. Она не поддается.

— Дверь… заклинило.

Артем, нахмурившись, отстраняет меня и с силой надавливает на нее плечом.

— Такое с ней бывает, — сквозь зубы цедит он. — Ничего. Сработает датчик, охранники выпустят.

Прислоняюсь к холодной стене, закрыв глаза. Несколько минут. Всего несколько минут в этой каменной клетке с ним. Я переживу. Я должна.

И тогда случилось самое ужасное.

Свет — этот тусклый, желтоватый, но единственный источник, мигнул несколько раз и погас.

Тьма наступает мгновенно. Густая, тяжелая. Она вливается в уши, в легкие, под кожу. Я не вижу собственной руки перед лицом. Я не вижу его. Слышу только бешеный стук собственного сердца, готового разорвать грудную клетку, а потом тихий, но нарастающий звук детского плача.

Началось…

Глава 17

Артем Макаров сделал свой выбор.

Я и не знала, что способна кого-то так сильно ненавидеть. Мне казалось, что ненависть это что-то громкое и яркое, с криками. Моя же была тихой, черной и ядовитой. Она разъедала изнутри, когда я узнала, что он женится. На другой. Что все эти месяцы страстных и нежных встреч, поцелуев в подъездах и шепота «ты только моя, я ни за что от тебя не откажусь» были… Для чего? Я не могу понять его мотивов.

Не думала, что душевная боль может быть такой сильной.

Но вся эта чернота, вся эта горечь испарились в одно мгновение. В тот миг, когда на ринге, под тусклым светом дешевых прожекторов, он пропустил удар. Звук — тупой, влажный хруст, от которого сжимается желудок у всего зала. Я видела, как его глаза закатились, как тело обмякло и рухнуло на грязный, пропахший потом и кровью пол.

И я побежала к нему. Злости не было. Не было гордости, боли, обиды. Был только леденящий, парализующий ужас. Я пробилась сквозь толпу, перемахнула через ограждение и оказалась рядом с ним раньше, чем его тренер. Кто-то кричал, кто-то толкал меня, но мой голос перекрыл все: «Скорую! Вызывайте скорую!»

Потом была больница. И двое охранников, как каменные глыбы, у дверей его палаты. Они там стояли с одной единственной целью — не пропускать меня. Это даже смешно. Его мать боялась меня. Боялась, что я, простая девчонка, смогу разрушить ее идеальные планы даже теперь, когда ее сын лежал с разбитой головой.

Я пыталась пробиться к нему каждый день. Умоляла, кричала, плакала у этих дверей. Безрезультатно.

Но сегодня… Сегодня все должно было измениться. Я знала, что его выписывают.

Дежурю у их дома с самого утра. Вижу, как их машина подъезжает. Сердце заколотилось, сдавив горло.

Дверь открылась. И он вышел. Немного неуверенно, пошатываясь, но отстранил руку охранника, пытавшегося поддержать его.

Выскакиваю из-за дерева и бегу к нему, не думая ни о чем. На моем лице сама собой расцветает улыбка. Безумная, полная слезливой надежды. Как же я по нему соскучилась.

— Артем!

Налетаю на него, обвивая руками, пытаясь прижаться к груди, вдохнуть его запах. Жду, что его руки поднимутся, чтобы обнять меня, но… Его тело остается напряженным и отстраненным.

Артем медленно, как сквозь сон, поднимает на меня глаза и морщится.

— Э, фанатка. Не до тебя сейчас.

Он разжимает мою хватку без усилия. Чувствую, как немеют мои собственные пальцы, как холод растекается от кончиков к сердцу.

Водитель легко отодвигает меня в сторону, и, взяв Артема под локоть, поспешно ведет к парадной двери.

Остаюсь стоять под забором их дома. В ушах звенит.

Он… Он что, правда меня не узнал?

Что-то тяжелое, живое и темное впивается в легкие, давит на грудную клетку, сжимая ее в ледяных тисках. Воздух становится другим. Каждый вдох дается с нечеловеческим усилием, словно кто-то невидимой рукой схватил меня за горло и давит, давит.

А в голове этот звук… Детский плач. Не просто воспоминание. Слишком реальный. Он нарастает, заполняя собой все пространство, вытесняя все остальные мысли.

— Нет… Нет! — мой собственный крик разносится в тишине погреба.

Словно ослепленная начинаю метаться из стороны в сторону. Налетаю на что-то твердое и высокое. Стеллаж. Громкий, раскатистый звон разбивающегося стекла, тяжелые удары о каменный пол. Резкий, сладковато-терпкий запах дорогого вина тут же расплывается в воздухе.

— Не стоит паниковать! — голос Артема звучит резко и твердо. — Уверен, нас скоро найдут.

Но его слова не успокаивают.

Дышу, как загнанная лошадь. Тяжело, громко.

Поворачиваюсь и под каблуком снова звенит стекло. Еще одна бутылка, опрокинутая моей неуклюжей рукой, катится и разбивается где-то рядом.

— Валерия! Да что с тобой?!

— Я… Я не могу… Мне нужно выйти…

Пытаюсь взять себя в руки.

Взрослая женщина, преподаватель, ты не ребенок.

Но логика оказалась абсолютна бессильна против этого впитанного кожей страха, не проработанной проблемой из детства.

В непроглядной черноте вспыхивает рассеянный луч. Замираю, уставившись на него, как загипнотизированная. Свет от фонарика на телефоне. Медленно, очень медленно, волна паники начинает отступать, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту в голове.

Макаров медленно, осторожно приближается. Свет выхватывал из мрака его лицо. Линию скулы, тень от ресниц, напряженный взгляд.

— У тебя клаустрофобия? — спрашивает он тихо, но серьезно.

— Нет, — выдыхаю, чувствуя, как каждый мускул по очереди расслабляется.

— Боязнь темноты?

Во рту сильно пересохло от частого дыхания. Я не отвечаю. Просто смотрю… на него. В полутьме, освещенный лишь призрачным светом экрана, Артем кажется мне все таким же как тогда, двенадцать лет назад. Да, конечно, его черты лица заострились, стали жестче, но в глубине глаз, в этом сочетании настороженности и чего-то еще… чего-то, что смотрело прямо сквозь годы…

Дежавю.

Оно нахлынуло не воспоминанием, а чувством. Целым каскадом чувств, которые прорвались через плотину и хлынули наружу, смывая осторожность, страх, все условности.

Мое тело вспомнило все раньше, чем я. И от этого по телу стала разливаться успокоительная нега. Неосознанно перевожу взгляд на его губы.

— Валерия… — начинает он.

Но я обрываю его. Руки сами обвиваю его шею. Притягиваю его к себе и впиваюсь в губы.

Ты. Мой. Настоящий.

Кусаю его губы, заставляя их разомкнуться. И он поддается. Дает зеленый свет и мой язык вторгается в его рот со стоном. В голове гудит только одно: Он здесь. Это он.

Макаров застыл лишь на мгновение. Но как же мне плевать на это сопротивление.

Целую его снова, глубже, отчаяннее, чувствуя под пальцами знакомый изгиб его шеи, вдыхая его запах, теперь смешанный с ароматом вина и каменной пыли. И в этот момент в нем что-то ломается окончательно.

Его свободная рука сжимает мою талию, прижимая к себе так крепко, что у меня перехватывает дыхание. Его поцелуи становятся властными, жадными, отвечающими на мою ярость своей собственной.

Голова кружится, мир сужается до точки соприкосновения губ, языка, тел.

Царапаю его шею, не в силах остановиться, а он вдруг резко разворачивает нас и толкает меня спиной к тому самому стеллажу. Ударившись об полки, и из моих губ вырывается короткий, прерывистый выдох, который Артем тут же ловит и проглатывает новым поцелуем, более горячим, более влажным, полностью завладевшим мной.

И вот он, долгожданный разряд электричества, после которого ты слова чувствуешь, что живешь.

Резкий стук о бетон возвращает меня обратно на землю. Телефон выскользнул из его руки и упал на пол, освещая собой небольшой участок погреба.

Мы стоим, тяжело дыша.

Я все еще держу его за шею, а его руки мою талию.

— Прости, — шепчу, наконец отпуская его, ощущая, как по телу разливается ледяная волна стыда и осознания. Это правда я сделала? — Я… не знаю, что на меня нашло.

Адреналин все еще бешено колотится в крови, но теперь к нему примешался резкий холод. Скрещиваю руки на груди, пытаясь сдержать дрожь, и присаживаюсь на бетон.

Как это вообще могло со мной произойти?

Я же прекрасно понимаю, что между нами и быть ничего не может. Я не верю в возрождение старых отношений. Это просто бессмыслица. Сколько твердила это ему, себе. А в итоге что? Сама же первой на него набросилась.

И тут из моей грудной клетки вырывается смешок. Сначала тихо, сдавленно. Потом громче. Это нервный, почти истерический смех. По щекам уже текут слезы, а я ничего с собой поделать не могу.

— Да что с тобой? — Артем опускается на пол, прислонившись к стеллажу, и в его тоне улавливаю раздражение и полнейшее недоумение. — Ты только что билась в истерике, разбила несколько бутылок…

— Я заплачу, — вытираю пальцами мокрые щеки.

— Хочешь повесить на себя еще один долг? — он усмехается уже более легко, без злобы и раздражения. Бутылки явно волновали его меньше, чем мое состояние.

Со стороны я, наверное, и вправду похожу на чокнутую.

— Мне стало смешно от того, что история повторяется, — говорю, прикрыв глаза. — Словно меня заставляют проходить один и тот же путь снова и снова. С тобой.

Чувствую, как Макаров повернул ко мне голову.

— Расскажешь?

Глава 18

И я рассказала. Рассказала, все с самого начала. То, что должны были услышать уши психолога. Почему? Наверное, просто устала держать все в себе.

Макаров внимательно слушал, не перебивал. В какой-то момент, когда говорить стало совсем трудно, он это заметил. Встал, подошёл к одному из стеллажей с вином и открыл бутылку.

Первый глоток прямо из горла сделала я. Сухое полусладкое. На языке приятно вяжет.

Мне тогда было девять лет. Леше только годик исполнился. Родителей позвали куда-то, кажется, это был чей-то день рождения. Недалеко, буквально на этаж ниже. Мы договорились, что в случае чего я им позвоню. Они оставили нас с братом одних буквально на пару часов. Несмотря на возраст я уже была достаточно самостоятельной и могла присмотреть за братом.

Все шло хорошо.

Я пошла на кухню приготовить смесь. Леша проснулся и стал плакать. И вот готовая бутылочка с молочком у меня уже в руках, но тут сквозняком кухонная дверь захлопывается. На улице начался настоящий ураган. Сильный ветер, гром с дождем. Окно на кухне я закрыла, а вот лампочка мигнула несколько раз и погасла.

Сначала я даже не поняла, что произошло. Страшно стало тогда, когда брат из комнаты стал плакать сильнее. Я боялась не за себя, за него. Что он сейчас выпадет из кроватки. Что он там один, в темной квартире. Которую освещают только вспышки молнии. Я кричала Леше, пыталась его успокоить, толкала дверь плечом, хотя саму уже от ужаса трясло.

Родители пришли быстро. Но эти десять минут показались мне адом.

— Ты ни в чем не виновата, — голос Артема звучит почти ласково. Он тянет мне бутылку.

Стекло теплое от его пальцев. На донышке плескаются последние два глотка вина. Запрокидываю голову, позволив им скатиться по горлу, чувствуя, как тепло немедленно разливается по жилам, делая конечности ватными и послушными.

— Я знаю. Просто сте-че-ние об-сто-я-тельств, — тяну по слогам уже изрядно заплетающимся языком.

Сколько мы тут сидим? Час? Вечность? И что-то никто не спешит нас спасать. Но у меня, черт возьми, отличная компания. Неограниченный запас дорогого вина. И фонарик, выхватывающий из мрака его профиль. Все было не так уж и плохо. Даже наоборот. Опасно хорошо.

— Ты обещала рассказать про свое дежавю, — Артем ловко открывает следующую бутылку знакомым хлопком пробки.

Услышав этот звук, я пьяно хихикаю. Это было ясно, как день. Макаров пытается развязать мне язык. Что ж, у него отлично получается. Вино делает меня мягкой, податливой и болтливой. Чересчур болтливой.

Поворачиваюсь к нему всем корпусом, и мир мягко качнулся. Наши плечи теперь почти соприкасались.

— Ты таскался за мной. Везде. Записался даже на тот же дурацкий кружок журналистики. Это была твоя тактика. Решил брать измором. Ждал, пока я отвечу «да» и схожу с тобой в кино.

Смотрю на Макарова с прищуром. Он слушает с веселой, немного самодовольной усмешкой. Его это, кажется, ничуть не удивляет. Артем отпивает из бутылки. Длинный, уверенный глоток и протягивает ее мне. Наши пальцы встречаются на секунду.

— Считаешь, я и сейчас тебя преследую?

— Ты мне скажи, — делаю свой глоток.

Это вино другое на вкус. Более кислое. Не мое, но мне было уже все равно. Главное это то ватное, теплое невесомое чувство, что окутывало меня и не собиралось отпускать.

Артем вдруг становится серьезным. Он откидывается на стеллаж, и его лицо погружается в тень, потом снова выплывает в свет.

— Я не думал, что со стороны это выглядит так, — произносит задумчиво. — Да впрочем… и плевать. Так, когда же я добился своего? Через сколько?

— Ч-через месяц. И взял ты не настойчивостью. А… фонариком.

— Фонариком? — его бровь изящно изгибается в вопросительную дугу.

Снова захихикаю, отпивая вина.

— Это был вечер в кружке. Я осталась допоздна доделывать статью. И ты, ясное дело, тоже.

— Ну конечно, — фыркает он, и его плечо снова на моменте касается моего.

Этот комнатка в погребе не такая уж маленькая. Почему же мы сидим так близко к друг другу?

— Я, пытаясь от тебя скрыться, пошла в подсобку. Ты следом. Мы начали спорить о чем-то дурацком… А наша уборщица, напрочь глухая тетя Клава, просто закрыла нас на ключ. Света нет. Мы одни в замкнутом помещении.

— По законам жанра тут должен быть первый поцелуй, — Макаров игриво толкает меня плечом.

— Возможно, — соглашаюсь, чувствуя, как от вина и воспоминаний щеки горят. — Но у меня… у меня начался приступ. Тогда ты достал телефон и включил фонарик. Просто направил луч в потолок, чтобы стало хоть чуть-чуть светло. И мне… сразу стало легче.

— Фонарик… — тянет он задумчиво. — Теперь понятно.

Я не знаю, что именно ему стало ясно. Но все, что я чувствую сейчас это тепло его тела, идущее через тонкую ткань его рубашки и моего платья. Наши руки, плечи, бедра касаются друг друга. Близость становится густой, ощутимой, опасной. Мой пьяный, затуманенный мозг пытается кричать: «Отодвинься!». Упираюсь ладонью в холодный бетонный пол, пытаясь незаметно отодвинуться. И вместо ожидаемой твердости моя ладонь тонет сначала во чем-то холодном и мокром, а в следующее мгновение в острой, режущей боли.

— Ай! — отдергиваю руку.

В тусклом свете смотрю на свою ладонь. Пальцы испачканы в красной жидкости. И прямо посередине ладони, через линию жизни, зияет неглубокая царапина, из которой уже проступают алые капли.

Рядом раздался тяжелый, почти раздраженный выдох. Потом резкий звук рвущейся ткани.

С трудом оторвав взгляд от собственной раны, я поворачиваю голову. Артем уже сидит без рубашки. Он резким, точным движением отрывает от нее рукав.

В голубоватом свете его торс кажется словно из мрамора. Идеальный, правильный до безумия. Каждое движение мышц спины и плеч четкое, мощное, сосредоточенное. Он нежным прикосновением приподнимает мою израненную руку.

— Не шевели.

Завороженно смотрю, как он ловко оборачивает тканью мою ладонь, затягивает узел. Его голова чуть склонена, и вижу темные пряди волос, упавшие на лоб, тень длинных ресниц на щеках. От этой близости, от вида его обнаженных плеч в полумраке, у меня в груди все сжимается, а в голове зашумело громче, чем от вина.

Чтобы хоть как-то справиться с этим нахлынувшим чувством, я тянусь к бутылке левой, неповрежденной рукой и делаю длинный глоток. Тепло от вина сталкивается с новым, более опасным жаром, разливавшимся из самого центра грудной клетки.

Попытка отстраниться, как и все в этот день, лишь усугубила положение. Еще одна такая бутылка и я перестану отвечать не только за свои слова, но и за то, к чему может потянуться моя рука.

Ведь я тоже не железная.

Глава 19

Тьма стала третьим участником нашего странного собрания. Две опустошенные бутылки валяются где-то в стороне, и лишь пара сантиметров разделяет его теплое, обнаженное плечо от моей руки. В воздухе стойкий аромат разлитого вина, от одной концентрации которого уже можно охмелеть.

И именно сейчас я чувствую себя как никогда… хорошо. Да, способствовал тому алкоголь. Но и кто мне что скажет?

Не знаю, откуда взялась эта внезапная откровенность. Может, вино сделало свое дело, растворив последние укрепления вокруг моей тайны. А может, именно это место, этот вневременной кокон создало иллюзию, что слова, сказанные здесь, навсегда останутся в пределах этих стен, не причинив вреда хрупкому миру наверху.

Как бы мне хотелось в это верить.

Повернув голову, смотрю ему прямо в глаза. В тусклом свете фонарика они кажутся бездонными. И совсем не видно мелких морщинок, что добавило ему время на лице. Словно передо мной тот самый, мой Артем…

— Ты не смеялся надо мной тогда, — тихо начинаю я. — Когда впервые увидел мой приступ. Наоборот… ты нес какую-то ерунду. Про спорт, про поход в лес, про что угодно. Пытался отвлечь любым словом. Это было так… нелепо и мило, что я тогда и сдалась. Сказала «да». Наверное, просто чтобы ты заткнулся.

Мы оба усмехаемся в темноте. Но почему-то у этой шутки горькое послевкусие.

— Хотя уже тогда знала, чем все это закончится.

— Ты предугадала, что я забуду полгода своей жизни? — его вопрос звучит беззлобно, скорее иронично.

— Нет. Я знала, что ты когда-нибудь наиграешься и бросишь меня. Найдешь себе кого-то… из своего круга. Просто было противно, что ты сам мне об этом не сказал… А тут бац, и все соцсети трубят. И твоя мама просто светится от счастья на всех фото.

— Так это было… до?

— Да. До травмы. Мы не успели об этом поговорить. Хотя… даже не знаю, что я хотела услышать от тебя. Но думала, так будет правильно. А потом… случился тот бой.

Артем отводит взгляд, уставившись в непроглядную черноту стены.

— Когда я пришел в себя… я не мог понять, почему за окном лето. Узнал родителей, охранников… Мама сказала, что у меня есть девушка. Алена. Но ее лицо я видел впервые. Я принял это как факт. Потом как-то… все закрутилось.

Вопрос вырывается сам собой. Непрошенный, но давно застрявший в горле комком:

— Ты любишь ее?

Он снова поворачивается ко мне. Надеюсь, что не выгляжу слишком жалко.

— Я уважаю ее. Она — мать моего сына.

Очень уклончивый ответ. Дипломатичный. Взрослый.

— Но ты не представляешь… сколько лет мне казалось, что я нахожусь не на своем месте. Словно проживаю не совсем свою жизнь. — Артем протягивает руку, и пальцем поддевает прядь моих волос у виска, начиная медленно накручивать ее. От этого простого жеста по всему телу пробегают мурашки, и дыхание на мгновение учащается.

И вдруг его лицо исчезает. Полная темнота наступает внезапно. Уже знакомое чувство паники начинает подниматься из глубины, от самого копчика. Оборачиваюсь, инстинктивно ища источник света, туда, где лежал телефон.

— Что такое? — голос звучит сдавленно.

Артем на ощупь находит мобильник. Его лицо снова освещает тусклый свет экрана.

— Осталось три процента заряда. Телефон скоро вырубится.

Втягиваю носом побольше воздуха. Шумно выдыхаю через рот. Это ни черта не помогает. Не могу перестать смотреть на мобильник, на слабый свет, который может исчезнуть в любую секунду.

Внезапно его руки находят мои в темноте.

— Не волнуйся, — Артем сжимает крепче мои дрожащие ладони. — Я с тобой. Мы вместе справимся с этим.

— Как? — голос срывается на истеричную ноту. — Я не могу это контролировать!

— Значит, надо поменять твое восприятие. Наполнить этот момент… чем-то другим. Переключить внимание.

Не понимаю, что он имеет в виду. Пытаюсь сосредоточиться на его пальцах, которые поглаживают костяшки моих пальцев, но все мысли все равно возвращаются к экрану телефона.

Я делаю короткий вдох и свет полностью потухает. Его губы находят мои в кромешном мраке. Жестко, требовательно, без тени сомнения. Захватывая полностью мое внимание.

Отзываюсь с той же отчаянной силой, впиваясь в него, прижимаясь всем телом, пытаясь найти в этой близости точку опоры, чтобы не утонуть в накатывающем безумии. Пальцы плохо слушаются, но цепляюсь за него, как за единственный спасательный круг.

Но это все равно началось… Воздуха снова не хватает. А я, наплевав на это, все целую его. Отчаяннее, быстрее, словно только Макаров мог дать мне глоток кислорода. Где-то на задворках сознания, сквозь шум крови, снова нарастает тот детский плач, превращаясь в оглушительный гул. Пытаюсь заглушить его стуком собственного сердца, бешено колотившегося в груди.

Мужские руки скользят на мою талию. И одним мощным, уверенным движением Артем сажает меня к себе на колени. Новый шквал ощущений обрушивается на меня. Жар в низу живота. Его запах… Кожа, вино, мужская сила. Все это поглощает меня в темноте настолько, что мысль лишиться рассудка, уже не кажется мне такой нереальной.

Каждое ощущение под действием алкоголя и адреналина все обостряет до болезненности.

Веду носом по его щеке. Дышу им. Наслаждаясь тем, как его дыхание учащается с прикосновением моих губ с его скулам.

Он медленно, мучительно медленно, стал задирать край моего платья. Холодный воздух погреба касается обнажающейся кожи, и я вздрагиваю, издавая сдавленные, стыдливые звуки, которые, похоже, только распаляют его. Макаров словно издевался, наслаждаясь этой властью, заставляя мое напряженное, отзывчивое тело выгибаться навстречу каждому прикосновению.

Мне нужен он. Весь. Чтобы справиться с кошмаром, чтобы заполнить им все пустоты. Я уже не целую, а кусаю его плечо, его шею, впиваясь зубами в горячую кожу. И в ответ слышу лишь низкое, одобрительное рычание где-то у себя над ухом.

Невольно ерзаю на его коленях, чувствуя сквозь ткань брюк жесткую пряжку ремня, а ниже твердую, мощную выпуклость. По позвоночнику рассыпаются искры, пока собственное белье стремительно намокает.

Как хорошо… Слишком хорошо.

Удовольствие нарастает, волна за волной. По бедрам вновь бежит холодок. Платье уже задрано уже неприлично высоко. Хотя о каком приличии могла идти речь, когда я, теряя остатки стыда, продолжаю тереться о его ширинку, вызывая учащенное, громкое дыхание у нас обоих. Мои пальцы, дрожащие и неловкие, ползут вниз по его голой груди, к животу, к пряжке ремня. Я вся трясусь, пытаюсь совладеть с тремором, пока расстегиваю ее.

Как хорошо, что Артем сейчас не видит мое горящее стыда и желания лицо.

Почувствовав под пальцами горячую, бархатистую кожу, касаясь головки его члена, уже выскользнувшего из-под ткани, и растираю капли смазки. Артем резко запрокидывает голову, и я припадаю губами к его шее, чувствуя под ними бешеную пульсацию вены. Его дыхание жаркое, частое. Оно опаляет мое плечо настолько, что становится жарко.

Макаров помогает справиться с последней преградой, грубо отодвинув в сторону тонкую полоску моего белья. Одним резким, властным толчком входит в меня.

В тот самый миг, когда наши тела слились, в моей голове воцарилась та самая, долгожданная, оглушительная тишина. Паника, плач, страх — все вытеснено, затоплено, перекрыто им.

Это именно то, что нужно. Единственное спасение.

Впиваюсь пальцами в его плечи, тяжело опускаясь вниз, принимая его целиком. Макаров хватает меня за талию, помогая двигаться, задавая ритм. Мои губы блуждают по его шее солоноватой от пота. Кусаю и царапаю его в странной смеси ненависти за все потерянные годы. За то, что его не было со мной. Когда я в нем так нуждалась. За то, что до сих пор так отчаянно люблю.

Мне нужно больше. Больше его кожи, его тепла, его самого. В эти минуты я готова была послать к чертям весь мир. А после принять на себя все проклятия, но сейчас этот мужчина только мой.

Артем управляет мной, приподнимая за бедра, и каждый его толчок грубый, безжалостный и невероятно волшебный. Напряжение растет, сжимаясь в тугой, горячий клубок в самом низу живота. Темнота скрывает наши лица, но не может скрыть звуков. Его хриплое дыхание, мои сдавленные стоны и жалобные всхлипы, когда я сама начинаю двигаться на нем быстрее, отчаяннее, теряя всякий контроль.

Он сбивается с темпа как раз в тот момент, когда волна накрывает меня с такой силой, что все тело содрогается в немом крике оргазма. Его пальцы грубы впиваются в мои бедра. До боли. Вот-вот и он сам достигнет предела.

В этот момент дверь распахивается.

Резкая полоса света из коридора ударяет прямо в глаза, ослепив. Голос, тонкий и испуганный врезается между нашим частым дыханием.

— Тем? Ты тут?

Артем замирает внутри меня, в то время как его грудная клетка продолжает громыхать под моими ладонями.

Щурюсь от яркого света, пытаясь открыть глаза.

В проеме двери стоит Алена. Его жена. Она выглядит еще бледнее, чем в тот раз в библиотеке. Ее глаза, широко раскрытые, на секунду встречаются с моими.

— Простите, — едва слышно шепчет она и, развернувшись, бесшумно исчезает.

Глава 20

Тошнота подкатывает волнами. Не от вина, отголоски которого все еще плавают в крови, а от самой себя. От того, чему позволила случиться. От памяти о его губах, его руках, о той животной, пьяной ярости, с которой я вцепилась в него в темноте. Оправданий не было. Их нельзя было выдумать. Только стыд, обволакивающий изнутри.

Артем твердит, что все в порядке. Что ничего страшного не произошло. Его спокойствие, эта ледяная отстраненность просто выводили из себя. Я его не слушала. Единственное, что имело значение для меня сейчас, увидеть Алену. Посмотреть ей в глаза и сказать… что? «Прости, что целовала вашего мужа в винном погребе, пока вы, вероятно, проводили время с вашим сыном»? Какими бы ни были слова, их нужно было произнести. Но Алена исчезла. Ее не было дома весь остаток дня.

Возвращаюсь в свою слишком просторную, слишком идеальную комнату и начинаю механически собирать вещи. Разложиться по-настоящему за эти сутки мне не удалось, но несколько безделушек, все же успела вынуть из сумки.

Сажусь на край кровати и замираю. Так проходит, наверное, не один час, слушая тиканье настенных часов, собственное дыхание и составленную до идеала речь в голове. Но Алена не возвращалась.

Возможно, таким образом она дала мне время самостоятельно убраться из ее дома, только вот я была серьезно настроена с ней поговорить. Наверное, это можно прировнять к отбельному виду мазохизма.

На утро, чтобы скоротать время от ожидания нахожу Арсения. Наше занятие становится настоящим спасением. Мы повторяли цвета, перешли к животным, как вдруг из коридора послышалось знакомое цоканье каблуков.

Легкие, быстрые, уверенные. Ее шаги.

— Арсений, выполни вот это задание, — тыкаю пальцем в учебник. — Я вернусь и проверю.

Выскользнув из комнаты, вижу ее спину уже в конце коридора.

— Алена Андреевна! Подождите!

Она замирает. Ее осанка по-прежнему идеальна, но я замечаю, как напрягаются ее плечи. Алена медленно разворачивается. На лице та самая улыбка, которую дарят тем, от кого хотят поскорее отвязаться.

— О чём? — спрашивает вежливо, чересчур вежливо для нашей ситуации.

— О том, что произошло. В погребе.

— О, — она приподнимает брови, изобразив легкое, искреннее удивление. И вдруг смеется. Коротко, легко, как звяканье хрустального колокольчика. — Не стоит. Все нормально.

Алена делает шаг, чтобы уйти. Этот жест, эта попытка просто стереть меня, как досадную помеху, подстегнули что-то внутри.

— Как это «нормально»? — догоняю ее, вставая на пути.

На ее безупречном лице, наконец, мелькает быстрое, едкое раздражение.

— Я не понимаю, что у вас за отношения с мужем, — выпаливаю я, не в силах остановиться. — Артем не говорит. Вы должны были выдрать мне волосы еще вчера, обозвать последними словами и, конечно же, уволить. А не говорить, что «все нормально».

Алена смотрит на меня несколько секунд. Ее взгляд тяжелый и изучающий, а губы сжаты в тонкую ниточку.

— Идите за мной.

Мы идем в другую часть дома, в крыло, где мне не приходилось бывать раньше. Алена распахивает высокие двустворчатые двери из темного дерева и жестом пропускает меня вперед.

Воздух ударяет мне в лицо. Не затхлый, как в большинстве комнат этого дома, а свежий, пахнущий красками. Комната залита светом от летнего солнца. Огромные окна от пола до потолка открывают вид на задний двор. Мебел отсутствует, если не считать небольшого диванчика у окна да несколько табуретов. Зато всюду стоят мольберты. Десятки мольбертов с холстами, повернутые к свету.

Делаю отчего-то робкий шаг вперед.

На первом холсте женский размытый образ, написанный акварелью. На втором пара рук, женских, изящных, с маленькой, темной родинкой у основания большого пальца. Я узнаю ее и на этом моменте мое сердце начинает колотиться в груди. На третьем холсте — глаза. Карие.

Иду от картины к картине, и мир сужается до размеров этой светлой комнаты.

И вот последний мольберт в ряду. Подхожу и застываю. На холсте образ юной девушки в белом ажурном платье до колен. Помню, как купила это платье на свои первые в жизни серьезно заработанные деньги и надев его, отправилась на первое свидание с Макаровым.

Алена подходит ко мне почти бесшумно и встает рядом.

— Ты даже не представляешь, каково это … соревноваться с тобой, когда тебя нет рядом. Когда он даже не помнит, кто ты.

Не могу оторвать глаз от картины. От себя.

— Что… что все это значит? — шепчу, оглядываясь на десятки холстов, которые еще ждут моего внимания.

— Ты уже и сама все прекрасно поняла, — с горькой усмешкой говорит Алена, опускаясь на диван. Она кажется невероятно уставшей. — Артем несколько лет назад, почти сразу после рождения Арсения, записался на курсы живописи. Я не понимала этой внезапной тяги к прекрасному. Но не стала препятствовать. А когда он набрался опыта… я стала замечать. Он рисует одно и то же. Точнее одну и ту же.

Отрицательно мотаю головой, отказываясь верить.

— Он же забыл меня. Забыл все.

— Да. Он забыл твое лицо, имя, голос. Но образ… Образ, который мучает его все эти годы, он нашел, как выразить.

Медленно иду меж рядами картин, касаясь кончиками пальцев шершавой поверхности холстов, следя за мазками кисти, которые выписывали каждую прядку волос. Останавливаюсь около холста, где изображена девушка на поляне флоксов.

— Когда Артем закончил эту картину, я не выдержала и подала на развод, — тихо комментирует Алена.

Глава 21

Я резко оборачиваюсь.

— Вы… что?

— Да. Мы в разводе. Уже около полугода. Но никто об этом не знает. Ни мои родители, ни его, ни, тем более, Арсений. Мы собирались все рассказать, но… — Алена делает паузу, ее взгляд потух в этот момент, — но я узнала о своем диагнозе. Решили пока не травмировать сына. Пусть в его глазах папа останется самым хорошим, а не… чудовищем, бросившим тяжелобольную мать.

Последние слова она произносит с кривой, безрадостной улыбкой.

На ее вечно усталый, бледный вид, измученные улыбки, почти прозрачную кожу с мелкими синичками уже смотрю по-другому.

— Я могу узнать… что за заболевание? — спрашиваю, уже догадываясь, и от этой догадки холодеет внутри настолько, что даже лучи солнца не греют.

— У меня рак, Валерия. Рак крови. Мне осталось недолго. Поэтому, пожалуйста… не бегай за мной по дому, выясняя отношения. Детские уши слышат больше, чем нам хотелось бы.

Мир поплыл. Мне нужно сесть, но ноги не слушаются.

Алена в свете от окна кажется не просто бледной. Почти прозрачной, словно фарфоровая фигурка, в которую вот-вот ткнут пальцем, и она рассыплется. И в этой хрупкости жила чудовищная, нечеловеческая сила. Сила принимать. Сила отпускать. Рядом с ней мой стыд, мои метания кажутся просто каким-то эгоизмом.

— Я… — голос срывается. Комок слез подкатывает к горлу настолько, что душит.

Отворачиваюсь, чтобы вытереть предательские слезы ладонью.

— Ты ни в чем не виновата, — ее голос звучит удивительно мягко. — Я с самого начала сомневалась в их плане. Но кто я была такая? Восемнадцатилетняя девчонка, влюбленная в их сына…

Веду пальцами по холсту, по лицу той юной, ничего не подозревающей девушки. И только, когда чувствую, что полностью успокоилась, обернулась вновь.

— Какой план?

Алена смотрит на меня с немым удивлением.

— Так ты до сих пор не знаешь?

— Не знаю о чем?

Между нами растягивается мгновение тишины, густой, как краска на этих холстах.

— Что Его родители специально вас рассорили. Та новость в соцсетях двенадцать лет назад… была липой. Артем не делал мне предложения до травмы.

Несмотря на поток свежего воздуха из окон, в комнате вдруг становится нечем дышать. Я снова вижу ту фотографию. Качественную, отчетливую. Его, стоящего на одном колене на фоне фонтана. Ее, с протянутой рукой и лицом, сияющим от счастья. Кричащие заголовки. Удар под дых. Конец всему.

— Я же видела фото…

— Видимо, ты плохо знаешь, на что способны Макаровы, — продолжает Алена. — Все было спланировано. Я пригласила Артема прогуляться, встретиться в последний раз. Он, как всегда, говорил, что у нас ничего не выйдет. Я что-то уронила… уже не помню что. Он наклонился, чтобы поднять. А фотограф в кустах сделал кадр под идеальным углом, будто Артем встает на колено и протягивает мне кольцо. А ты поверила. На что и был расчет. Они хотели просто поссорить вас. Но все обернулось… иначе. После травмы, когда родители узнали, что он тебя не помнит, они представили меня ему как невесту. Я… подыграла.

Прохожу через комнату и присаживаюсь на диван рядом с ней. Ноги больше не держат. Все, во что я верила двенадцать лет, все, что было основой моей боли, моего бегства, моего одиночества оказалось ненастоящим.

Но тогда почему Артем был так зол на меня перед боем? Почему отказывался разговаривать со мной? Вопросом почему-то стало больше, чем ответов.

— В это все сложно поверить…

— Может, и не нужно было тебе все это рассказывать, — говорит Алена, глядя в окно. — Прошло столько времени. Но ты даже не представляешь… как я на протяжении этих лет пыталась стереть любые воспоминания о тебе. Сначала находила что-то в его вещах. Фотографии, билеты в кино, твой старый браслет… Выбрасывала. А эти картины… — она переводит взгляд на них. — Они дали мне понять, что у меня ничего не вышло. И я… я уже давно смирилась.

Вот и я уже давно смирилась. Так получается, зря?

Ее слова обжигают. Но делают это как-то приятно.

Макаров помнил обо мне. Все это время. И сам того не осознавая пытался сохранить какую-то частичку, воспроизвести ее. И все же, все это, не оправдывает нас за то, что случилось в погребе. Может быть, Артем и считает это нормой, но все же я, вижу все иначе.

— И все же я хочу извиниться, — поворачиваюсь к Алене. — Даже с учетом того, что я теперь знаю о вашем разводе, мне все равно дико… неудобно. Алкоголь и замкнутое пространство делают с людьми вещи о которых потом приходится жалеть.

Алена коротко смеется.

— Будто вас там насильно держали.

Я не понимаю ее веселья.

— Электричество вырубилось, дверь захлопнулось по моей вине, и мы оказались в ловушке…

— Валерия, — произносит она ласково на выдохе, — да, с электрикой случаются перебои, и та дверь в погребе действительно захлопывается, но ее можно открыть изнутри. Пультом. Мы установили аварийную систему на такой случай.

— То есть… — я еще раз проматываю в голове то, что только что мне сказала Алена, — мы могли выйти в любой момент?

— Конечно.

Глава 22

Тяжесть разговора с Аленой, как свинцовая гиря, давила на грудь, но перед Арсением я собрала всю волю в кулак. Мы закончили занятие. Я смотрела на его склоненную над тетрадкой голову, на серьезные детские глаза, и внутри все сжималось от страшной мысли: этот светлый, умный мальчик скоро останется без мамы. Слезы жгли горло, но я глотала их, улыбаясь и поправляя его небольшие ошибки. Вскоре к нам присоединилась Алена, бледная, но удивительно спокойная, и они ушли на прогулку.

Через час в окно я вижу, как на гравий парковки почти бесшумно въезжает черный мерс Артема. Сердце екает в груди. Это похоже на приступ радости, словно пес встречающий, своего хозяина с работы у дверей, но быстро гашу в себе это чувство.

Слышу, как он входит в дом. Его низкий голос, погруженный в деловой разговор, доносится из холла. Макаров проходит в кабинет. Не думая, на автомате, следую за ним.

Закрываю за собой дверь, как раз в тот момент, когда Артем завершает вызов и начинает выкладывать документы из портфеля.

— Ты меня обманул! — мой голос звучит резко, может даже истерично с нотами раздражения и боли. — А если бы я там с ума сошла?!

— Ты о чем? — защелкивает застежку портфеля.

Его спокойствие взрывает меня изнутри. Походу практически вплотную, встав между ним и столом, заставляя его наконец встретиться со мной взглядом.

— О том, что мы могли открыть ту чертову дверь и выйти в любой момент. Это была ловушка. Сознательная.

Уголок его губ дрогнул в ленивой усмешке.

— Дай-ка угадаю. Алена?

— Алена, — тут же подтверждаю. — Она, знаешь ли, много чего рассказала. Например, о том, что вы в разводе. Зачем было делать из этого такой секрет? Неужели нельзя было сразу сказать? Я же спрашивала тебя…

Артем откладывает портфель. Медленно, неотрывно глядя на меня, делает шаг. Потом еще один. Я оказываюсь прижата бедрами к холодной столешнице, а он упирается ладонями в дерево по обе стороны от меня, замкнув в клетке из своих рук. Его запах… Дорогой парфюм, смешанный с ароматом его кожи, ударяет по поим обонятельным рецептором. Дурманит. Во рту сразу же появляется фантомный вкус его кожи на кончике языка.

Мне приятна его близость. И от этого злюсь еще сильнее.

— Неприятно, да? — тихо произносит Макаров, — когда тебе не отвечают на твои вопросы?

— Это что, месть?

— Нет. Это соблюдение договора. Ни одна живая душа не должна была знать о разводе. Чтобы это не просочилось куда не надо.

— Я никому не расскажу.

— Благодарю, — он кивает, и его пальцы находят прядь моих волос. Накручивает ее на палец, играя, его взгляд скользит по моему лицу, губам. Макаров делает последний шаг, и все его тепло, весь его объем окутал меня.

— Я соскучился, — шепчет у моего уха, низко, слегка хрипловато.

Его губы касаются моей скулы. Мягко, почти невесомо. Прикрываю глаза, позволив этой волне близости накрыть меня с головой.

Я тоже дико соскучилась.

Против воли, вопреки всем клятвам держаться подальше. Стоило ему появиться, и все мои планы летят в тартарары, сгорая в том огне, что он разжигал одним прикосновением.

— Вообще-то я все еще на тебя злюсь, — бормочу, не открывая глаз, чувствуя, как его пальцы скользят по линии моей челюсти к шее.

— Твое право, — Макаров целует мою кожу, двигаясь к ключице, оставляя на ней обжигающие капельки. — Просто скажу, что я уладил дела с коллекторами. Вы им больше ничего не должны.

Я резко открываю глаза, отодвигаюсь, чтобы видеть его лицо.

— Серьезно?

Макаров улыбается. Довольной, хищной улыбкой человека, который знает цену своему козырю и понимает, что тот безотказно работает.

— Серьезно. За вашей квартирой больше никто не следит. Ты можешь вернуться. Но я бы хотел, чтобы ты осталась.

Он не дал мне опомниться, не дал обдумать его слова. Его губы находят мои в жадном, властном поцелуе, который стирает все мысли, все сомнения. Отвечаю с той же отчаянной силой, вцепившись пальцами в его рубашку.

Артем резко разворачивает меня спиной к себе. Его руки задирают платья. Ладонь, теплая и широкая, ложится на мое бедро, а затем скользит вперед, к самому чувствительному месту, уже влажному от возбуждения. Макаров ласкает меня сквозь тонкую ткань белья, находят пучок нервов и начинает мягко надавливать на него. Его губы жгут кожу на шее, на плече. Издаю тихий, беспомощный стон, прогибаясь назад.

— Я отдам тебе все до копейки, — бормочу в каком-то бреду наслаждения.

— Считай это моральной компенсацией, — шепчет в ответ, и его пальцы становятся настойчивее, искуснее. Проникают между складками, слегка надавливают, дразня.

Он сказал, что скучал. Сказал, что хочет, чтобы я осталась. Но где-за за этой дверью была его бывшая жена. Его сын. Мне казалось, я чувствую их присутствие сквозь стены, их незримые взгляды.

— Артем, — с трудом выдыхаю, хватая его за запястье. — Мы… мы не должны…

— Мы кое-что вчера не закончили, — его голос звучит твердо, без колебаний, но с диким желанием.

— Не знаю как ты, — дыхание у меня сбивается окончательно, приходится облизнуть пересохшие губы, прежде чем продолжить, — но я… заКОнчила.

Чувствую, как Макаров улыбнулся, прижавшись щекой к моей макушке. Его рука мягко надавливает на мою поясницу, заставляя прогнуться и лечь грудью на прохладную деревянную столешницу, прямо на бумаги.

— Здесь же документы…

— Контракты всего на лям. Мне нравится, что ты носишь платья, — звучит над ухом, и его руки задирают ткань, обнажая кожу. — Это удобно.

Слабо улыбаюсь и в тот же миг резко вскрикиваю, когда его ладонь шлепает меня по ягодице. Острое, жгучее ощущение разливается волной, смешавшись с гудевшим внутри возбуждением. Мое белье скользит по ногам вниз.

Слышу звук расстегивающейся молнии, и через мгновение чувствую теплую, упругую головку его члена, прижавшуюся к самой чувствительной точке. Тело дергается в предвкушении.

Макаров не спешит, мягко размазывая нашу общую влагу, пытливо касаясь, пробуя. А меня трясет, словно в лихорадке. Тело еще помнит вчерашнюю неистовую гонку в погребе и жаждало еще. Неторопливо или быстро, страстно и жгуче. Все в его исполнении просто совершенно.

Он входит медленно, давая привыкнуть каждому сантиметру, заполняя до предела. А потом начинает двигаться. Сначала плавно, почти нежно, следя за каждой моей реакцией. Потом ритм ускоряется, становится глубже, увереннее, не оставляя места ни для мыслей, ни для угрызений совести. Стол поскрипывает в такт его мощным толчкам, бумаги с шуршанием падают на пол, часть сминается под моей грудью.

Пальцами цепляюсь в полированное дерево. Ловлю ртом воздух, заглушая стоны, пока волны наслаждения не накатывают с такой силой, что мир на секунду погас, оставив только пламя в животе и его хриплый стон у меня за спиной.

Когда Макаров выходит из меня, я еще несколько секунд лежу, не в силах пошевелиться, чувствуя, как бедра сладко ноют, а ноги стали ватными. Потом слышу, как он снимает презерватив, и легкий шлепок о дно металлической урны.

Я с трудом поднимаюсь, тяну платье вниз, поправляя сбившуюся ткань. Артем подходит ко мне. Мягко, нежно, целует меня в губы.

— Я не дам тебе уйти, Валерия, знай это. Я только тебя нашел и… — он не договаривает, но в его глазах читается та же одержимость, что и двенадцать лет назад.

Разве это возможно…

— И как ты представляешь наше проживание под одной крышей? Твои работники рано или поздно начнут шептаться. Это может дойти и до Арсения.

— Это я улажу. Сейчас я обещал провести время с Аленой и сыном. А вечером… может, поужинаем вместе?

— Давай, — киваю. — Тем, мне жаль. Даже несмотря на наше прошлое, но я бы никому не пожелала, чтобы… — слова застревают, и я не могу договорить, — так.

Его костяшки пальцем мягко касаются моей щеки.

— Не скажу, что все нормально, но… Я больше переживаю за Арсения.

— Я рядом.

Возвращаюсь в свою комнату, чувствуя странную смесь опустошения и странного, нездорового покоя. И тут мой взгляд падает на кровать. Телефон лежит на подушке и вибрирует.

Сообщение от Итона. Открываю его, и сердце падает, застучав где-то в районе пяток панической дробью.

«Мы около твоего дома. Скоро будешь?»

Глава 23

Черт… Черт, черт, черт! Он же говорил, что приедет! А я, увлеченная своим личным адом, напрочь забыла. И что это за «мы»?

Пальцы немеют от того, с какой силой я сжимаю телефон. Нажимаю на кнопку вызова.

— Surprise! — звонкий голос Итана звучит в трубке, и до того радостный, что у меня от волнения сводит живот.

— Итан, ты правда сейчас около моего подъезда?

— Да, ждем тебя! Зашли в кафе в соседнем доме, ты меня туда как-то водила.

— С кем ты?

— Это еще один сюрприз. Ждем.

Быстро собравшись, вызываю такси и еду в город, чувствуя себя самым ужасным человеком на Земле.

Итан неплохой парень. Возможно, у нас бы даже что-то могло и получиться не будь между нами тысячи километров и разницы во времени. Именно из-за этого я не воспринимала наши отношения, как нечто что-то серьезное. Скорее, как приключение. Он же, скорее всего, наоборот.

Пока еду приходит еще одно сообщение.

«На улице жарко, поднялись на твой этаж».

Залетаю в родной подъезд и замираю на лестничной площадке. Их действительно двое. Мой высокий, почти под два метра ростом блондин с голубыми глазами, мой улыбчивый Итан и… элегантная женщина средних лет с розовым чемоданом. При виде меня их лица озарились одинаковыми, радостными улыбками. Я улавливаю общие черты. Форму носа, разрез глаз. Боже правый. Это его мама? Или, может быть, тетушка?

Меня начинает трясти изнутри, но я изо всех сил растягиваю губы в ответной улыбке до того, что мышцу сводит. Итан шагает вперед и, не дав опомниться, целует меня в губы. Быстро, но со страстью, от которой я не чувствую ровным счетом ничего.

— Любовь моя, — говорит Итан с небольшим акцентом, которую я уже даже не замечаю. — Это моя мама, Элейн.

Как же я попала… Пока не понимаю, как вообще все это буду разруливать, но протягиваю руку.

— Hi, nice to meet you.

Элейн в ответ пожимает мою руку, мягкие ладони.

— Дорогая, можешь называть меня Еленой, — говорит она на чистейшем русском. — Правда, уже тридцать лет ни с кем, кроме сына, толком не говорила на родном. Очень приятно.

— Ох, — сглатываю ком в горле, поднимаю голову и смотрю на довольного Итана. — Ты не упоминал, что твоя мама из России.

— Еще один surprise!

Пожалуйста, хватит на сегодня с меня сюрпризов.

— Прошу, проходите, — вставляю ключ и открываю дверь, пропуская Елену вперед. Едва она скрывается в глубине прихожей, в поисках ванной комнаты, я резко оборачиваюсь к Итану, прикрыв за собой дверь.

— Почему ты не сказал, что будешь не один? Почему вообще не предупредил, что приезжаешь сегодня?

— Я думал, тебе нравятся сюрпризы, — он смотрел на меня с неподдельным удивлением.

— Нравятся, — стону обреченно. — Но не такие…

Когда я говорила, что мне нравятся сюрпризы, я имела в виду романтичные свидания на яхте, организацию которого на себя полностью возьмет он. Но точно не то, что хочу незапланированно знакомиться с его родственниками у себя в подъезде.

— Моя любовь, я так соскучился, — Итан наклоняется, чтобы снова поцеловать меня. Его дыхание мажет по щеке, когда я мягко, но уверено кладу ладонь на его грудь. Чувствуя это, он отстраняется. — Что-то случилось?

— Случилось. Итан, нам надо расстаться, — выпаливаю быстро, без раздумий к чему это может сейчас привести и что вообще «некрасиво» так огорошивать людей такими новостями с дороги. — Прости, что говорю тебе это вот так, но… думаю, нет смысла тянуть.

Итан отступает от меня на два шага. Его глаза становятся совсем пустыми от шока.

— У тебя… кто-то появился?

— Да.

Он молча кивает переваривая. Я обнимаю себя за плечи, даю ему это время.

— Ясно. Отношения на расстоянии — сложная штука, да?

— Прости, если сможешь, что не сказала раньше. Я сниму вам номер в гостинице.

— Не нужно, — останавливает меня горько улыбнувшись. — Но… у меня будет просьба.

— Все, что угодно.

Итан подходит. Берет меня за руки. От этого жеста напрягаюсь и думаю о том, что, наверное, погорячилась со своим обещанием.

— Ты не могла бы… мне подыграть?

— Подыграть?

— Что мы еще вместе. Мама так ждала этой встречи с тобой. А у нее… слабое сердце.

Я закрываю глаза. Безвыходная ситуация. Слишком много боли за один день. Слишком много лжи.

— Что ж… хорошо, — тяжело выдыхаю.

Мы входим в квартиру. На лице Итана снова его фирменная, широкая, солнечная улыбка, словно на лестнице ничего не произошло, словно его сердце только что не разбилось на осколки. Словно не он прилетел на другой континент к своей девушке, которая его тут же бросила. Пока гости раскладывают вещи, смеясь и рассказывая о дороге, я незаметно достаю телефон и, отвернувшись к окну, отправила одно-единственное сообщение Артему.

«Сегодня я не приеду. Останусь дома»

И я застряла между двумя огнями, не в силах выбраться, не в силах никому не навредить.

Глава 24

Руки трясутся. Не могу подавить этот тремор. Сижу на холодной деревянной скамье в раздевалке, пропитанной запахом пота. Я ждала его здесь, надеялась поймать до боя, чтобы поговорить. Чтобы услышать из его уст: «Это ложь. Не верь никому». Но мы разминулись. Снова.

Как будто сама судьба вставляла нам палки в колеса.

Смотрю в экран, разглядывая фотографию, перечитываю пост, который уже знаю наизусть. Больно. Но не могу остановиться. Это все равно, что смотреть на сварку. Ослепительные, ядовитые искры режут глаза, а ты все равно как завороженный пялишься на них, не в силах отвести взгляд, даже когда начинает болеть голова и наворачиваются слезы.

На фотографии Артем стоит на одном колене. Перед ним Алена. Та самая, про которую он говорил сквозь зубы: «Родители сватают. Между нами ничего нет и не будет. Ты — мое все». Ее лицо сияет таким чистым, безоблачным счастьем, от которого меня тошнит. Заголовок кричит о помолвке.

Две горячие капли падают на экран, растекаются по стеклу, исказив изображение. Я бы отдала все, чтобы эта влага, словно кислота, стерла бы сейчас ее улыбку.

В этот момент дверь скрипнула. В раздевалку вошел Саша Агеев. Местная звезда, сегодняшний противник Артема на ринге. Его взгляд сразу же находит меня. Чувствую его даже не поднимая головы. Он молча подходит к своему шкафчику, что-то кладет внутрь, щелкает замком. Все это время он пристально смотрит на меня.

— Поссорились?

Дергаю головой. Погасила экран, на котором застыло чужое счастье и быстро, грубо провожу тыльной стороной ладони по щекам, смазывая слезы.

— Нет… — отвечаю быстро, стараюсь даже с улыбкой. — Не знаю.

Агеев опускается на скамью рядом со мной.

Мы были не близки, но часто пересекались здесь. У них с Артемом совпадали тренировки. Пару раз пили кофе в кафетерии, убивая время, когда Артема задерживал тренер.

— А че глаза на мокром месте?

— Переживаю перед боем, — вру отчасти, и он это видит. — Вы только там… не деритесь сильно, ладно?

Пытаюсь шутить, но Агеев даже не думает улыбнуться хотя бы ради приличия. Просто смотрел на меня, и в его взгляде читаю сожаление, которого я боялась больше всего.

— Да видел я новость.

И все. Все внутри обрывается, падает, превращаясь в ледяную, болезненную пустоту. Та хлипкая плотина, которую я строила из гордости и остатков самоуважения, рассыпается в одно мгновение.

Я больше не могу. Не могу держаться, притворяться, делать вид, что это просто недоразумение. Слезы хлынули градом, тихими, отчаянными рыданиями, от которых содрогалось все тело. И прежде чем я осознаю, что делаю, я бросаюсь к Агееву на грудь, впиваясь пальцами в ткань его спортивной кофты. Прячу лицо у него на плече, захлебываясь собственным горем.

Он не отталкивает. Его руки большие, сильные, обнимают меня, прижимая крепче. А потом… потом его пальцы поднимают мой подбородок. Я вижу его лицо близко, слишком близко, вижу что-то в его взгляде, что не успеваю прочитать. И он целует меня.

Его губы прижимаются к моим, пытаясь разомкнуть их. Шок был настолько всепоглощающим, что на секунду я застываю, онемев. Даже слезы прекратились. А потом, как щелчок выключателя, пришло осознание.

Толкаю его в грудь с силой, которой сама от себя не ожидала. Звонкая, оглушительная пощечина звучит в тишине раздевалки.

— Вы все точно на голову отбитые! — шиплю, вскакивая на дрожащих ногах.

— Прикольная родинка, — ухмыляется, смотря на меня.

Поправляю кардиган, что съехал с плеча, и бегу в зал.

Это самое неловкое утро за всю мою жизнь. Думала, что нет ничего хуже, чем просыпаться от грохота с кухни, которую громит твой пьяный папаша. А нет, оказывается есть. Хуже всего просыпаться под аромат блинчиков, которые испекла для тебя мама твоего бывшего, уже почти как двенадцать часов как, парня.

Этот спектакль начинал меня утомлять. Серьезно. Столько сил я давно уже не прикладывала. Елену пришлось положить в своей комнате, так как она в нашей квартире самая чистая и уютная. Нам с Итаном я постелила в комнате брата. Точнее сама легла на его кровать, а Итану досталось вакантное место на матрасе на полу.

И пусть только попробует жаловаться. Но, похоже, его все устраивало.

Когда я с утра я вышла на завтрак, слушая свое угрызение совести о том, что я никудышная хозяйка и мои гости сами себя кормят, эта сладкая парочка уже заканчивали пить чай. Итан тут же подорвался со своего места, чмокнул меня сонную в щеку и притянув за талию, усадил на свои колени.

Хитрый гад.

Так и пришлось просидеть весь прием пищи, сидя как на иголках.

Елена не могла на нас насмотреться. Все вздыхала и причитала какая мы чудесная пара и что, наконец, у нее нашелся повод съездить в Россию — познакомиться с невесткой.

Я чуть чаем не поперхнулась от этих слов. Итан же пробубнил что-то про то, что мама шутит и стыдливо спрятал свои глаза за почти пустой чашкой чая.

Только этого мне еще не хватало.

Как только открыла глаза я схватила телефон в надежде увидеть там сообщения от Артема. Но ничего. Ни звоночка, ни-че-го. Это бунт? Если так, то очень по-детски. Но он даже ничего не ответил на вчерашнее сообщение. Неужели обиделся, что сорвала его планы с ужином?

К счастью, ничего выдумать, чтобы отлучиться из этого дурдома хоть на пару часиков из этого дурдома, не пришлось. Итан с мамой сказали, что хотят сегодня навестить родственников и деликатно добавили, что вдвоем. Мне потребовалась вся моя выдержка, чтобы не показать, насколько я была рада это слышать.

В «Зеленый пояс» мне удается приехать только после обеда. Всю дорогу я репетировала, что сказать Артему. Рассказывать про Итана я не собиралась, надеясь отделаться от него быстро и как можно безболезненно.

Только вот, когда такси останавливается около ворот их дома, все слова тут же стираются из головы, когда вижу уезжающую карету скорой помощи с мигалками.

Я догадываюсь зачем она здесь. И все же, надеюсь, что ошибаюсь. Ноги стали ватными.

Артем с сыном стоят за воротами. На обоих лица нет. Чуть позади домоуправляющая Инга. Обливается тихими слезами.

— Что случилось? — не знаю нужно ли продолжать делать вид, что я ни о чем не знаю.

Арсений всхлипывает. Поджимает пухлые губки. Крепиться, а у самого глаза на мокром месте.

— Мама заболела! — он отворачивается и бросается в ноги Артема, тот крепко сжимает плечи сына.

Смотрю на Макарова и по одному его взгляду понимаю, что Алена, скорее всего, больше не вернется в этот дом.

Глава 25

Точно знаю, что этот кабинет навсегда въелся в меня не только памятью, но и на физическом уровне — каждым клеточным дыханием. Дышу так громко и прерывисто, что каждый вдох кажется мне позорно шумным, эхом отдающимся в тишине, нарушаемой лишь тиканьем напольных часов.

Когда зазвонил телефон, и я увидела имя «Артем», мир на секунду перевернулся. Радость, дикая и слепая, ударила в виски, заставив сердце сорваться в бешеный галоп. Он вспомнил. Наконец-то. После недель молчания, после всех унизительных попыток прорваться к нему, этот звонок казался чудом.

Но мир пошатнулся вновь, едва я услышала голос. Не его. Голос был женским, холодным. Екатерина Владимировна. «Приезжайте. Нам нужно поговорить».

И вот я здесь. Охраня меня наконец пускает дальше кованных ворот.

Михаил Макаров, отец Артема, невозмутимо стряхивает пепел сигареты в хрустальную пепельницу. Дым кольцами уплывает в мой угол, обволакивая, пытаясь удушить.

— Вас что-то смущает?

Я смотрю на белый, плотный конверт, лежащий на столе между нами.

— Даже не знаю, какую из причин выбрать.

— Я не понимаю, почему ты мешкаешь, девочка, — вступает Екатерина Владимировна, но быстро берет эмоции под контроль. Кладет руку на плечо мужа. — У тебя с ним все равно нет никаких шансов.

— Тогда зачем это? — я резко поднимаю на них взгляд, и внутри все сжимается от страха, но в голосе прорывается хриплая дерзость. — Боитесь, что Артем рано или поздно вспомнит?

— Для подстраховки, — парирует Екатерина Владимировна, и ее губы складываются в тонкую ниточку. Потом тон меняется, становится медовым, сладким до тошноты, что аж хочется запить ее слова горьким чаем. — Детка, мне больно смотреть, как ты обиваешь пороги нашего дома. Отпусти его. Артема ждет великое будущее, блестящая карьера, невеста из его круга…

— Это не вся сумма, — резко, словно отрубая сантименты жены, перебивает Михаил. Он выпускает новую струю дыма. — Только половина. Остаток будет перечислен на карту. — Его взгляд буравит меня. — У вас банк вскоре заберет квартиру за неуплату ипотеки. Твоих родителей уволили. Они, если я не ошибаюсь, сейчас не в состоянии даже понять, что происходит. Могу порекомендовать отличную клинику. Деньги тебе нужны. Не отпирайся.

Каждое слово — читая правда. Они знают все. И я даже уже этому не удивляюсь. Страх заползает под кожу. Я вижу лицо брата, Лешки. Его могут забрать. У меня нет достойной, постоянной работы, чтобы его содержать. Скоро не будет даже крыши над головой. За свою учебу в универе надо заплатить, брата к школе собрать. А родители… они сейчас в ином мире, мире бутылки и забвения, откуда нет возврата.

И за что я цепляюсь? За парня, который меня даже и не помнит… И нет шанса, что когда-то вспомнит.

Смотрю на конверт. Он лежит там, как выход. Грязный, унизительный, но единственный. Это цена моего молчания. Цена моего исчезновения.

В горле встает ком. Я быстро, почти яростно, вытираю предательскую слезу, скатившуюся по щеке. Не перед ними. Не дай бог перед ними.

— Я согласна. Ваш сын меня больше никогда в жизни не увидит.

Протягиваю руку. Пальцы касаются гладкой, холодной поверхности конверта. В этот миг мне кажется, что я не просто беру деньги. Я подписываю договор. Не с ними. С самой собой. Договор о предательстве всего, во что я верила. Договор о том, чтобы похоронить самую светлую часть своей души здесь, в этом кабинете, пропахшем деньгами и ложью. Конверт становится невесомым и тяжелым одновременно. Это не деньги. Это плата за мое собственное сердце. И я только что его продала.

— Тем… — его имя срывается с моих губ шепотом, когда Макаров притягивает меня к себе, насаживая на себя. Он целует жадно, глубоко. Губы, пахнущие алкоголем и горечью, прижимаются к моим с такой силой, что в висках стучит.

Его тело тяжелое, раскаленное, сотканное из напряженных мускулов и невысказанной боли. Обвиваю его шею, пропуская через себя все его чувства, весь его гнев и страх. Он хотел забыться. И я стала его забвением.

— Ох, Тем… — выдыхаю, когда его губы отрываются от моих, чтобы опуститься на шею. Он впивается в кожу зубами и языком, оставляя на ней влажные, горячие метки, которые тут же жгут, как огонь. Вдавливаю пальцы в его широкие, твердые плечи, чувствуя, как под кожей играют каждый мускул.

— Я мечтал о тебе, — его голос звучит прямо в самое ухо, заставив все нутро сжаться в сладком спазме.

Это первое, что Артем мне сказал за много часов молчания и тревоги, было сильнее любого ласка.

Когда уехала карета скорой помощи Артем почти не отходил от сына. Разве только для телефонного разговора, где кого-то посылал отборным матом, объясняя, что не будет сегодня ничего подписывать, он нужен своему сыну. Я пыталась просто быть рядом. Но смотреть на них двоих было больно. Какого же было Артему и Арсению я просто представить не могу. Они расставались до самого отбоя.

Итан прислал сообщения, что они с самой так засиделись у родственников, что решили остаться у них с ночевой. Я выдохнула и тоже решила остаться ночевать здесь. Не ожидала, что в дверь спальни постучат. Артем выглядел совсем разбитым. Немного пьяным. Он тут же припал к моим губам и, толкая меня к кровати, снимал с нас одежду находу.

Его руки хватают меня за бедра, поднимают, насаживают на себя. Не грубо, но с властной, не терпящей возражений решимостью. Мир сужается до жара и трения, до его тяжелого дыхания в мои ключицы.

Ноги сводит судорогой от неудобной позы, но боль эта была ничтожной, потерялась в водовороте ощущений. Он двигается, сначала медленно, будто заново узнавая каждую складку, каждый изгиб, а потом все быстрее, глубже, теряя осторожность в погоне за собственным забвением. Но даже в этом ощущается странная нежность. Каждый толчок мощный, но приземление — мягкое, будто он в последний миг сдерживал порыв, боясь причинить боль.

Откидываю голову, И Макаров тут же припадает к шее губами. Его поцелуи влажные, томные, полными той самой тоски. Ощущения зашкаливали, гранича с болью, переплавляя ее в чистое, ослепительное наслаждение. Все внутри сжималось и распускалось в такт его движениям.

Впиваюсь в него, вцепилась ногтями в спину, притягивая ближе, стараясь стереть и ту дистанцию, что оставалась между нашими телами. Наши губы снова встретились в поцелуе. Ловлю его дыхание, его стоны, его вкус.

Сдержаться было невозможно. Рваный, приглушенный крик вырывается из моей груди, когда очередной мощный толчок достиг самой глубины, задев воспаленную точку. Замолкаю, прикусив губу, но тело вздрагивает в немом экстаза с каждым его движением.

Глава 26

В ресторане витают ароматы стейка, трюфелей и дорогих вин. Вокруг негромкие разговоры. Мягкий свет канделябров дрожал на хрустале, а живая скрипка сладко разливалась по залу. Итан выбрал место дико романтичное. Через чур, если учесть нашу ситуацию. У нас самый уединенный столик в полукруглой нише, откуда открывался вид на весь зал, но где царила иллюзия приватности.

Сижу, кивая через силу, в то время как Елена, мать Итана, с легкостью и теплотой погруженная в воспоминания, рассказывала историю о том, как ее муж, блестящий молодой архитектор, увез ее из Ленинграда в Лондон.

Все это время мои мысли метались вокруг одного назойливого вопроса: заметен ли засос?

Чувствую его жгучее присутствие на шее, с левой стороны под челюстью. Каждый раз, когда Елена невольно бросает взгляд куда-то в район моего скромного выреза на платье, я замираю, чувствуя, как по спине бежит холодная испарина. Перед ней я почти не смущаюсь. Она могла счесть его делом рук, а точнее рта, своего сына, и это лишь порадовало бы ее лишний раз. Но перед самим Итаном… Перед ним было невыносимо. Это был знак предательства, физическое свидетельство того, что пока он строил планы, я принадлежала другому.

— Ты сегодня какая-то далекая, любовь моя, — Итан мягко косается моей руки.

Его пальцы уверенно обвивают мою ладонь, поднимают ее к своим губам. Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде такая беззащитная нежность, что внутри все сжимается.

Я просто ужасный человек…

Медленно он касается губами моих костяшек, один за другим. Я попытаюсь улыбнуться. Улыбка выходит натянутой, кривой, больше похожей на гримасу боли.

Прости, прости, прости, — бешено стучало в висках.

В этот момент чувствую какой-то дискомфорт. Словно луч прожектора, мои глаза выхватывают нужную точку, нужное лицо среди всех гостей. Столик напротив, у стены. Компания состоятельных мужчин в дорогих костюмах, оживленная беседа, бокалы. И среди них… он. Сидит неподвижно. Взгляд, темный, тяжелый был прикован ко мне.

Михаил.

Двенадцать лет прошло, но нельзя было не узнать этого мужчину. Длинные, когда-то черные волосы с сединой у висков, собранные в хвост. У глаз глубокие морщины и они становятся больше, когда тот поднимает бокал с красным вином и улыбается. От этого действия кровь стынет в жилах.

* * *

Вглядываюсь в отражение в зеркале в дамской уборной. Бледное лицо. слишком яркий румянец на щеках. Можно подумать, что от алкоголя, только за весь вечер выпила пару глотков.

Тот самый засос дома все же удалось замазать. Но рядом, чуть выше, просматривался другой, свежий и багровый.

Черт! Тональника с собой нет. Я с отчаянием перебрасываю волосы на один бок, пытаясь хоть как-то прикрыть это. Мне не пятнадцать чтобы хвастаться такими вещами. Поправляю платье, делаю глубокий, шумный вдох и выхожу, нацелившись пройти обратно в зал, не встречаясь ни с чьим взглядом.

Не успеваю я сделать и трех шагов по мягкому ковру коридора, как из ниши раздается голос. Низкий, знакомый бас.

— Добрый вечер, Валерия.

Замираю, медленно оборачиваясь. Михаил неспеша выходит из тени с бокалом в руке.

— Добрый, — выдавливаю из себя, и даже не пытаюсь придать своей улыбке более естественный вид.

— Я счел свою жену сумасшедшей, — начинает он тихо, приближаясь, — когда она сказала, что та девчонка из семьи алкоголиков снова вьется вокруг нашего сына.

При упоминании моих родителей я резко, со свистом втягиваю воздух через нос, как от пощечины. Скулы напрягаются до боли.

— Но вот я узнаю, что это не только правда, но вы еще и поселились в его доме. Смело, — его взгляд опускается на метку, что находится чуть ниже скулы, и задерживается на ней.

— Это была вынужденная мера, — мой голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Не переживайте. Артем уладил мои неприятности, и скоро я перееду обратно.

Я одариваю его той же ядовито-сладкой улыбкой, которую когда-то отрабатывала перед зеркалом, готовясь к встречам с его женой. Делаю шаг, чтобы уйти.

— О, не торопитесь, — его голос настиг меня, обвил, как удав. — Скоро место хозяйки дома станет вакантным.

Слова вонзаются между лопаток острым лезвием, что я слегка качаюсь на каблуках, стараясь сохранить равновесие.

— Вы думаете, я этому рада?

— В глубине души — невероятно, — парирует он, и в его глазах пляшут холодные искры веселья. Его правда так веселит горе, которое вот-вот случится в их семье?

— Вы меня не знаете! — вырывается у меня так, словно выплевываю яд. — Как и вашего сына. Никогда не знали!

Я резко разворачиваюсь и иду прочь, больше не в силах выносить этот взгляд, эту грубость, это хамство. Собственный стук каблуков отдается в висках. И тогда, уже почти у поворота в главный зал, его последняя фраза настигает меня напоследок:

— А он знает, где вы сейчас?

Мелкие крошки льда бегут по всему телу. Я не оборачиваюсь. Не останавливаюсь.

Глава 27

Артем

За стеной гудит зал, требует крови, зрелища. Стою перед зеркалом, туго бинтуя кисти. Каждый виток, как обещание. Себе. Ей. Нашему будущему.

Родители думали, что, заблокировав мне карты, они сломят меня. Заставят вернуться в их прилизанный, идеальный мир, где их сын, родившейся с серебряной ложкой во рту, не марает кулаки в бойцовском клубе. Черта с два. Этот бой — мой мост через пропасть. На трибунах сидит человек, чей простой кивок мог открыть двери. Зеленый свет. Карьера. Деньги, на которые мы с Лерой построим все заново. Без одобрения родителей, но зато вместе.

Я избегал ее пару дней. Боялся сорваться. Но сейчас, за пятнадцать минут до выхода, тело и душа требуют ее взгляда. Ее тихого «Ты сможешь». Ее поцелуя на удачу, который пахнет какой-то ее, только ее, сладостью.

Но Леры нет на трибунах. Я прочесал все проходы, вглядывался в разгоряченные лица фанатов. Но она не могла не прийти.

Беспокойство сковало солнечное сплетение. Последнее место, где я еще не проверял это раздевалка. Подойдя к ней ближе, кажется я слышу женский сдавленный всхлип. Толкаю дверь.

И мир взрывается на осколки.

Они сидят на скамье. Агеев — мой сегодняшний противник. Его спина, практически закрывала ее целиком. Но я вижу его руки на ее талии и его губы, целующие ее.

Перед глазами алая пелена. Густая, пульсирующая в такт дикому стуку в висках. Посторонние звуки, такие как рев зала, ушли. Остался только свист крови в ушах.

Я выпал из пространства и времени.

Очнулся, когда почувствовал запах пота, нашатыря и резины. Ринг. Гонг. Я уже стою в своем углу, и тренер что-то кричит мне в ухо, но слова разбивались о непробиваемую стену ярости, выстроившуюся внутри. Руки трясутся, но не от страха. От энергии, что рвется наружу, требуя крови.

Агеев выходит на середину. И ухмыляется. Нагло, спокойно, победно. Этой ухмылкой он говорит мне все.

Сука. Ну ничего. Тебе недолго осталось ходить со своим смазливым лицом.

Гонг.

Выхожу. Шаг. Еще шаг. Частое, горячее дыхание. Все во мне колотилось, рвалось на части, требовало мести здесь и сейчас. Забывал про тактику. Нет осторожности. Только белая, обжигающая ненависть.

Первый удар я выпустил со всей силы, на разрыв. Он ловко увернулся, словно танцуя. Агеев выглядел расслабленным. А меня трясло изнутри, как в лихорадке. И он это видел.

Сходимся в клинче. Дышим друг другу в лица. Слышу от него запах ее парфюма.

Отталкиваю его, пропуская встречный в корпус. Воздух со свистом вырывается из легких. Затем ответный хук. Угодил Агееву в скулу.

Бой превратился в кровавую кашу. Мы оба пропускали удары, не чувствуя боли.

Сплевываю на настил кровавую слюну после жесткого апперкота. В ушах звенит.

Агеев снова наваливается на меня в клинче. Его рот оказываются у самого моего уха.

— Теперь понятно, что ты так вьешься вокруг Лерки... Сосется она классно, да? — Дыхание обжигает. — И трахается так же.

Что-то внутри обрывается.

— Заткнись! — кричу до боли в горле. — Я тебе не верю!

Он отшатнулся, готовясь к очередной атаке, и его ухмылка становится шире.

— Тогда откуда я знаю про ее родинку? — кричит он так, чтобы услышал. — Маленькая, коричневая. На правой груди.

Мир сжался до этой фразы. До этих слов. До этой картинки, которую он нарисовал.

Красная пелена перед глазами сгустилась в абсолютную черноту по краям. Кидаюсь на него. Без мысли. Без защиты. Только дикий, звериный вой, вырвавшийся из самой глотки. Вижу, как его кулак летит мне в висок.

Удар. Звон в ушах. Темнота.

Выныриваю из тьмы с таким воплем, который застрял где-то между горлом и грудью, превратившись в хриплый, беззвучный стон. Сажусь на кровать, согнувшись пополам. Сердце колотится о ребра. Даю ему и себе время прийти в норму.

В ушах все еще стоит рев толпы. А перед глазами ухмылка противника.

Прошло несколько долгих секунд, пока дыхание не выровнялось, а реальность не собралась обратно. Кошмар? Или же самое настоящее воспоминание? Провожу рукой по лицу, смахивая не сон, а холодный пот.

Валерия сладко спит рядом. Лунный свет из окна падает на ее щеку, на рассыпанные по подушке темные волосы, на изгиб плеча, выбившийся из-под одеяла.

Последние дни мы много говорим. Бесконечно. Как будто пытаемся заштопать дыру в двенадцать лет. Обсуждали все на свете, но больше всего мне нравилось слушать о нас.

Валерия рассказала про первое свидание у реки, где она боялась замочить новые босоножки, а я таскал ее на руках через каждую лужу. Нашу поездку на море. Глупые ссоры из-за пустяков и примирения, от которых перехватывало дух. Я слушал ее рассказы, как одержимый, выпивая каждое слово, и в душе что-то жадно и ликовало. Вот оно, твое. Ты это заслужил. Это было. Твоя настоящая, никем не навязанная жизнь.

Медленно, почти против воли, моя рука тянется к ней. Пальцы касаются тонкой ткани ее атласной ночной рубашка, отодвигают край. Лунный свет падет на гладкую кожу, на изгиб груди. И на нее. Маленькую, коричневую точку. Родинку.

Прикосновение будит ее. Валерия нехотя, медленно открывает глаза. Темные, немного сонные, они находят меня в полумраке. На ее губах теплая, уютная улыбка, которую я уже успел полюбить заново.

— Что-то случилось? — она приподнимается на локте.

Наклоняюсь, целуя ее в лоб.

— Все нормально. Просто кошмар. Завтра мне надо съездить к Алене. Посидишь с Арсением?

— Конечно, — шепчет, и ее голова снова падают на подушку. Глаза быстро закрываются.

На прикроватной тумбочке вибрирует мобильный. Сообщение от отца.

Ни одного слова от него. Только фотография.

Щелкаю по ней, увеличивая. Ресторан. Хороший, дорогой. Валерия за столиком. Рядом с ней женщина, сидящая спиной к камере и мужчина в неплохом костюме. Его губы прикасаются к ее пальцам.

Кровь останавливается в жилах, а потом ударяет в виски с новой, знакомой силой.

Сижу в темноте, в тишине спальни, и смотрю на экран. На спящую Валерию. На родинку, которую видел не только я. А потом снова на экран. На мужчину, целующего ее руку.

А что, если бы не было той травмы? Если бы я не проснулся в больнице с пустотой в голове вместо нашего прошлого? Мы бы все равно были вместе? Или наш разрыв был неизбежен?

Глава 28

Три слова.

Всего три слова, вспыхнувшие на экране телефона, и мир на несколько долгих секунд перестает существовать. Не треснул, не раскололся, а рассыпался в мелкую, звенящую крошку, которая оседает где-то в горле, холодной тяжестью.

«Ее больше нет».

Руки дрожат сами по себе. Телефон выскальзывает из пальцев, глухо стукнувшись о паркет.

— Нельзя так делать! — строго, с неподдельным укором произносит Арсений, не отрываясь от игрового поля. Он аккуратно переставляет свою фишку. — Он же дорогой!

Поднимаю на него глаза. Этот ребенок только что потерял мать. И не знает этого. Эта мысль, чудовищная и невыносимая, ударяет под дых.

Я не выдерживаю.

Хватаю его в охапку, прижимаю к себе. Касаюсь губами его блондинистой макушки.

Арсений мягко, но настойчиво вырывается, отстраняется, глядя на меня с недоумением и легкой тревогой. Я его напугала. Своей внезапностью, своей странной, трясущейся нежностью.

— Ваш ход, — он протягивает мне кубики, желая вернуться в безопасные рамки игры.

Мне даже трясти их не приходится. Они просто выпадают из онемевших пальцев. Я машинально беру свою фигурку, передвигаю куда-то. Не глядя.

— Неправильно! — Арсений вздыхает, разочарованно, как взрослый. — Вы вместо пяти сделали три. — Он качает головой. Его голубые, бездонные глаза смотрят на меня с укором. — Вы совсем не умеете играть. Поскорее бы мама приехала.

— Но она в больнице, — срывается у меня на автомате. И тут же понимаю, что лгу.

Арсений кивает.

— Она приедет, когда выздоровеет.

Нет. Не приедет. Молчать сейчас кажется мне преступлением.

Беру его маленькие, теплые ручки в свои, заставляя посмотреть на меня,

— Дорогой, бывают такие болезни, после которых люди... не возвращаются домой.

— Это как? — Он смотрит на меня широко раскрыв глаза. Глазами, в которых еще жила полная, безоговорочная вера в то, что мир справедлив и мама вечна. От этого взгляда душа крошится в ледяную пыль.

Боже, как говорить с ребенком о смерти? Какими словами? В голове метались заезженные, пустые фразы.

— Они... отправляются в другой мир. На небо.

Арсений задумывается на секунду, его бровки сходятся. Потом он очень серьезно заявляет:

— Мама любит меня. Поэтому скоро будет дома.

— Мама действительно любит тебя больше всего на свете, — голос срывается, каждый слог режет горло, как осколок стекла. — Но она болела. Уже давно. Папа с мамой... не хотели тебя расстраивать. Но мамы... твоей мамы больше нет. Твой папа мне только что написал.

Мне было страшно. Страшно за Артема, который сейчас там, один, с этой пустотой после потери близкого человека. Ни о какой ревности с моей стороны и речи быть не может. Как он это переживет? Как он скажет об этом сыну? Лучше уж я. Пусть ненавидят меня, а не его.

— Ты врешь! — Арсений выдергивает руки, как от огня, и делает шаг назад. Его лицо искажается от ужаса и море других эмоций, которые сложно пережить ребенку. — Моя мама не умерла! — кричит он тонко, пронзительно.

Тянусь к нему, но он отскакивает дальше, разворачивается и бросается бежать из комнаты. Натыкается на ноги Артема, который как раз стоит в дверях.

Арсений поднимает заплаканное, искаженное гримасой гнева и боли личико на отца.

— Ненавижу тебя! — выкрикивает он с той жестокой прямотой, на которую способны только дети, и рванул прочь, в глубь дома.

Артем замер. Он выглядит просто ужасно. Бледный, с впавшими глазами, будто не спал неделями. Вся его мощная фигура кажется вымотанной, а душа опустошенной до самого дна.

— Что случилось? — спрашивает он сквозь стиснутые зубы, хотя ответ читается в моих глазах, в рыданиях, доносящихся из детской.

— Это я виновата... Но он все равно должен был узнать. Это больно, да, но...

— Но точно не так! — срывается на крик. — И не от тебя! Ты не часть нашей семьи, Валерия. Ты не имеешь права решать, когда и как говорить моему сыну о смерти его матери.

Каждое слово словно удар. Я отступаю на шаг, будто физически отшатнувшись.

— Извини. Да, наверное, я совершила ошибку. Давай поговорим, когда ты остынешь. Когда мы оба придем в себя.

Поворачиваюсь, чтобы уйти. Чтобы дать ему время, передышку.

— Ты собралась к нему? — его голос останавливает меня на месте.

Оборачиваюсь.

— Ты о чем?

Артем небрежно засунул руки в карманы джинс. И в его взгляде впервые мелькнуло то отвращение, пренебрежение, которое я обычно наблюдала в глазах его матери ко мне.

— Не прикидывайся. Тебе не идет.

До меня резко доходит. Его отец. Он наверняка не упустил возможности рассказать сыну, что видел меня с другим.

— Если я скажу, что это ничего не значит, ты же не поверишь?

— А должен? — Макаров горько усмехается. — Может, и в моей травме ты не виновата?

— При чем тут твоя травма?

— Я вспомнил! — снова кричит, и будто наружу прорывается то, что копилось, наверное, с момента его возвращения. — Я вспомнил, почему был дезориентирован в том бою! Из-за тебя! Я застал тебя в раздевалке! И с кем? С моим соперником?

Понимаю, что бы я сейчас ни сказала, он не услышит. Не захочет услышать. И так же понимаю, что этот разговор должен был состояться еще двенадцать лет назад. А сейчас все навалилось разом. Прошлое. Настоящее. И сложно разобраться, что мы чувствуем именно в этот момент.

— Мне было плохо, Артем! Я была в отчаянии после твоей помолвки. Да, Агеев меня утешил! По-дурацки, скорее всего из корыстных целей. Но я не изменяла тебе! Никогда!

Макаров смотрит на меня. В глазах, помимо гнева, мелькает что-то еще. Сомнение? Усталость?

— Ты поэтому не хотела ничего рассказывать о нашем прошлом?

Беспомощно пожимаю плечами, чувствуя, как подкашиваются ноги. Из меня тоже этот разговор выкачал все соки.

— Я не знала, что ты застал тот... поцелуй. Я боялась, что, если мы начнем все заново, я снова в тебя влюблюсь. А ты... ты снова разобьешь мне сердце. История повторится. У нас просто ничего не получится.

— Что ж, — он грустно, беззвучно усмехнулся. — В этот раз наши мысли, кажется, совпали.

Больше нет сил что-либо объяснять. Нет сил сражаться с его призраками и своими страхами одновременно, когда в соседней комнате рыдает ребенок, в мире, где больше нет его мамы.

— Иди к сыну.

Вызываю такси и уезжаю.

Макаров не пытается меня остановить. Да я и не жду этого и не хочу. Но его слова все еще звучат у меня в голове настолько реально, что я хочу закрыть уши и закричать.

* * *

Вечерний воздух пах уже угасшим за день солнцем. Я вышла на балкон ресторана, чтобы перевести дух, чтобы стены перестали хоть на какой-то момент давить на виски. Впервые в жизни мне отчаянно хочется закурить. Не ради вкуса, а чтобы выдохнуть эту горечь, что бурлила внутри, наружу, материализовать ее в сизом дыме, сделать видимой для всех.

«Ты не часть нашей семьи».

Фраза Артема звенит в ушах четче, чем звон хрусталя внутри. И мой собственный мозг, безжалостно уже дописал к ней логичный, убийственный финал: «И никогда не станешь».

Обхватываю себя руками, хотя летняя ночь теплая.

Итан подходит почти бесшумно. Оперся о широкий подоконник рядом, повторяя мою позу, но без этой судорожной скованности. Как всегда с улыбкой на лице, только сегодня я вижу в ней тень грусти.

— Мы тебя потеряли, — говорит он мягко, глядя не на меня, а на огни города.

— Я просто устала. Устала лгать твоей маме. Притворяться.

— Понимаю, — он кивает.

Сегодня наше последнее фальшивое свидание. Завтра у них билет на самолет. После прилета он обещал рассказать матери о нашем расставании. Может не сразу, через какое-то время. Красивая, аккуратная развязка для ее спокойствия.

Итан достает из внутреннего кармана пиджака небольшую бархатную коробочку. Медленно, без театральности, открывает ее и ставит на подоконник. На бледно-сером шелке лежит кольцо. Тонкое, изящное, с небольшим бриллиантом.

В животе все сжалось. Только не это. Не сейчас.

— Итан…

— Не спрашивай зачем, — он перебивает тихо. — Не знаю сам. Наверное, просто хотел… осуществить до конца то, что когда-то задумал.

Он не опускается на колено. Не давил. Не спрашивает. Он просто смотрит мне в глаза с такой прямотой, от которой хочется исчезнуть.

И в этот момент в моей ладони звучит мелодия телефона. Сообщение.

Мы не общались с Артемом несколько дней. Эти дни тянулись, как годы молчания после взрыва. Поэтому ощущаю невероятный трепет от его сообщения больше, чем от дорогого кольца сейчас передо мной.

«Твои вещи я отправил с водителем. В услугах репетитора мы больше не нуждаемся».

Мир не перевернулся. Он просто наконец-таки стал четким, ясным.

«Ты не часть нашей семьи».

Гашу экран, в котором уже отражалось мое бледное лицо. Поднимаю глаза. Сначала на Итана, потом на кольцо.

— Я согласна.

Глава 29

Возможно, вино сейчас не самый лучший, но зато самый преданный мне союзник. Поправочка. Много вина.

Плохо помню, как вызвала такси. Села в машину. Откуда у меня лопата? Ох, это лицо… Ловлю свое отражение в зеркале заднего вида. Размазанная тушь, стертая помада, глаза тусклые. Надеюсь, не напугаю водителя.

Когда меня высаживают по указанному адресу начинает тарабанить дождь.

Идеально. Просто… Ну как всегда.

Полусонный охранник без проблем меня пускает. Все еще считает меня «своей». Замечаю, что несмотря на поздний час в паре окон горит свет. Но не это моя цель.

Иду по мокрой дорожке, чувствуя, как каблуки вязнут в грунте. А вот и она. Та самая полянка флоксов.

Кислая ярость поднимается к горлу.

Я вырежу это воспоминание о себе сама.

Первый удар лопатой в мягкую землю отдается в запястьях приятной, грубой вибрацией. Второй уже глубже. Налегаю всем весом, чувствуя, как лезвие с хрустом перерубает мягкие корни.

Вырву. Выкорчую. Сожгу.

— Валерия! Что ты делаешь?!

Его голос звучит сзади.

Макаров стоит на крыльце в одной футболке, которая за считанные секунды становится мокрой.

Пьяно улыбаюсь. Оцениваю масштаб своей работы. Черт. Еще даже не половина. Как же их тут много.

— Выкапываю! — хихикаю и продолжаю свое дело.

Вонзаю лопату. Поддеваю ком земли вместе с сиреневыми цветами.

Макаров хватает меня за запястье. Его пальцы кажутся обжигающе горячими под ледяным дождем.

— Прекрати.

— Нет! — вырываюсь с силой. — Ты смотришь на них и видишь только плохое! Только мою ошибку! Ты не хочешь видеть ничего другого!

Мы стоим, тяжело дыша, лицом к лицу. Дождь льет все сильнее. Промочил мое платье насквозь, но я не чувствую холода. Или так думала, хотя мои зубы уже изрядно стучат.

— Я сказала — да! — зачем-то кричу с улыбкой на лице, хотя Макаров стоит рядом и все слышит. — Мне сделали предложение, и я сказала — да.

Он переводит взгляд на правую руку. Потом на левую. Наверное, на всякий случай. Вдруг я просто забыла, где нужно носить такое украшения.

— Кольца нет.

— Конечно нет!

Я падаю на колени прямо в сырую землю. Этому платью конец. Но мне его совсем не жаль. В отличии от Итана. Я хочу извиниться перед ним еще раз. Хотя за вечер сделала это уже минимум раз сто во всех стадиях своего алкогольного опьянения.

Он не принял мой ответ за правду. Слабо улыбнулся. Сказал: «Не нужно». И убрал коробочку обратно в карман.

Конечно, я не собиралась выходить за него. Но и он не дал мне совершить ошибку.

Макаров сел рядом со мной прямо на землю.

— Чем тебе флоксы не угодили?

— Хотела стереть лишние воспоминания о себе.

Мы оба смотрим на развороченную клумбу, которая сейчас больше походила на грязевое месиво.

— Прости, я наговорил тебе лишнего.

— Тем, ты сказал то, что думал. Я тебя прекрасно понимаю. Попробовали. Не получилось, — удивительно, как алкоголь может заглушить нужные эмоции, благодаря которым удается говорить ровным, почти безразличным тоном.

— Твои вещи я попросил перенести в мою спальню.

Мне требуется время, чтобы понять, что это не слуховые галлюцинации. Медленно поворачиваю голову в его сторону.

— Я погорячился. Собирался ехать к тебе утром, но ты меня опередила.

Артем протягивает руку. Касается моей щеки. Большой палец ведет по коже, смывая смесь грязи, дождя и слез.

— Как думаешь, их можно спасти? — киваю в сторону бывшей клумбы, только имею в виду вовсе не цветы.

Макаров пожимает плечи, слабо улыбнувшись.

— Что-нибудь придумаем.

Что-то мне подсказывает, что его ответ касался тоже вовсе не флоксов.

— Папа…

Мы вздрогнули оба.

На крыльце стоял Арсений в сопровождении Инги, которая держала над ними зонт.

— Простите, — говорит она, обращаясь к Артему, — я не смогла его остановить.

— Ты тоже решил заболеть? — он по-детски сжал губки.

Артем смотрит на меня. И в его взгляде вижу решение. Твердое, как камень. Он подхватывает меня за локоть, помогая подняться.

— Идем. Идем домой.

Торможу, упираясь каблуками в мокрую землю.

— Тем, я не уверена…

Я не уверена, что мне здесь место. Когда-то оно действительно было рядом с тобой. Но и тот парень вырос, превратился в мужчину. С другими целями, правилами, обязанностями.

— Арсений, зайди в дом. Мы сейчас подойдем, — кричит он сыну.

Инга тянет ребенка на себя, а тот смотрит на нас до последнего, пока дверь полностью не закрывается.

Я вроде бы уже не настолько пьяна. Холодный дождь быстро помог немного протрезветь. Только вот мысли все равно где-то гуляют. Ничего внятного сказать не получается. Думаю только о том, что я хочу этого мужчину. Хочу видеть рядом с собой. Просыпаться с ним по утрам, печь с Арсением на завтрак оладьи. Слишком радужная, светлая картинка идеальной семьи. Но я не могу занять чужое место. Место его жены, место мамы для этого мальчика. И не потому, что не хочу, а потому что это нечестно. Пусть так и однажды поступили со мной.

Кажется, что Макаров сейчас видит весь этот сумбур, который творится в моей голове. Он подходит и обнимает. Крепко-крепко. Настолько, что между нами стучит одно сердце на двоих.

— Я много думал над тем, как бы могло сложится наше будущее. Да, возможно, наша юношеская любовь прошла, и мы бы расстались…

— Тем, — всхлипываю в его грудь.

Он чуть отпускает меня. Берет лицо в свои ладони и произносит прямо около самых губ.

— Я не помню тебя. Я не помню многих моментов связанных с тобой. Плохих и хороший, но я точно знаю, что полюбил бы тебя снова.

Артем целует. Мягко. Нежно. Никуда не торопясь, словно мы не стоим под ледяным не дождем. Будто холод совсем не трогает нас и за нами не наблюдает пара любопытных глаз.

— Давай попробуем еще раз. И даже если у нас ничего не получится, то у нас будет еще сто таких попыток.

Улыбаюсь, оставляя быстрый поцелуй на его губах.

— Я согласна при одном условии.

Он вопросительно выгибает бровь.

— Если ты сейчас напоишь меня горячим чаем и спрячешь от меня лопату и алкоголь.

Макаров глухо смеется, обнимает меня за плечи, и мы бежим в дом, зная, что завтра на этом месте будут расти новые цветы, которые не будут напоминать о прошлом, а будут символизировать настоящее и будущее.

Оглавление

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29