Библиотека :)

Младшая сестра [litres] (пер. Анастасия А. Рудакова) 2673K - Джейн Остин - Кэтрин Хаббэк (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Джейн Остин, Кэтрин Остин Хаббэк Младшая сестра

Памяти своей тетушки, покойной Джейн Остин, посвящает этот труд автор, которая была слишком мала, чтобы знать писательницу лично, однако с детства приучилась ценить ее достоинства и восхищаться дарованиями.

Аберистуит, февраль 1850 года

Серия «Старая добрая…»

Jane Austen

Catherine Austen Hubback

THE YOUNGER SISTER

Перевод с английского Анастасии Рудаковой

© А. А. Рудакова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Азбука», 2025 Издательство Иностранка®

Часть первая

Глава I

Преподобный Джон Уотсон, на протяжении двух десятилетий возглавлявший приход в деревушке Уинстон, не всегда был тем нерадивым калекой, каким представлялся людям, знавшим его лишь последние десять лет. Поселившись здесь, он уже был женат и имел пятерых детей, а вскоре в детской Уотсонов появился шестой ребенок, дочь. В течение нескольких лет после ее рождения деловитость и здравомыслие миссис Уотсон вкупе с ее влиянием на мужа обеспечивали последнему уважение прихожан, а среди знакомых Джон слыл очень добрым, участливым соседом и достойным пастырем. Однако со смертью супруги мистер Уотсон, казалось, лишился и прежнего усердия. От горя он сделался праздным, стал сторониться общества, избегал тягот и ограничивался лишь самыми неизбежными обязанностями. Этому образу действий, обусловленному утратой, которая словно истощила его душевные силы, мистер Уотсон, вследствие потворства своим слабостям, не изменил и после того, как острота скорби притупилась, что в конце концов действительно привело к немощности, от которой преподобный прежде страдал только в собственном воображении. Частые приступы подагры сделали его неспособным к напряженной деятельности и нередко на целые недели запирали в четырех стенах.

Тем временем дети его росли в самой неблагоприятной обстановке. Оставшиеся без матери, лишенные отцовского надзора, дочери Уотсонов – во всяком случае, три старшие – были предоставлены самим себе и руководствовались исключительно собственной рассудительностью, вернее сказать, нерассудительностью. Сыновей же рано отослали из дома, и они пробивали себе дорогу в жизни без смягчительного влияния семейных уз и отрадных воспоминаний о родном очаге, которые согревали бы их сердца и укрепляли устои.

Единственным ребенком в семье, о котором можно было сказать, что он получил хорошее воспитание, оказалась младшая дочь, Эмма, которую после смерти матери выпросил у мистера Уотсона его шурин и которую они с женой растили в холе и неге, точно собственное дитя. Шурин был богат, и родные Эммы, когда вообще вспоминали о девочке, питали к ней нечто вроде зависти – все, кроме старшей ее сестрицы, которая в детстве так любила маленькую Эмму, что не могла не радоваться ее переселению в более достойный дом. Остальные сходились в том, что Эмме необыкновенно повезло, поскольку дядюшка, несомненно, должен был оставить ей приличные средства. Единственное, что обсуждалось родичами с немалым беспокойством, – следует ли дядюшке разделить свое состояние поровну между всеми племянниками или же завещать наибольшую долю старшему из них. Мистер Роберт Уотсон, предполагаемый главный наследник, был стряпчим в Кройдоне, и его процветающее дело вкупе с большими надеждами, возлагаемыми на богатого родственника, оказалось неодолимо привлекательным для одной молодой особы, жившей по соседству. К той поре, как дядюшка скончался, мистер Роберт уже несколько лет состоял в браке. Если бы вследствие этого события не оправдались лишь алчные расчеты племянника и себялюбивые ожидания его тщеславной супруги, никому, кроме них самих, не было бы до этого никакого дела. Но в завещании мистер Пирсон, больше полагаясь на преданность жены и куда меньше – на привязанность племянницы, чего ни та, ни другая не заслуживали, отписал все имущество вдове. Возможно, тем самым он намеревался обеспечить ей в дальнейшем почтение и помощь детей его сестры, вынужденных поддерживать хорошие отношения с тетушкой, и совершенно не предвидел последовавшей за этим катастрофы. Вместо того чтобы принять на себя роль милостивой или даже властной и деспотичной тетушки, миссис Пирсон деятельно взялась за уничтожение всех семейных уз, отдав свою руку и состояние первого мужа красивому, но бедному молодому ирландцу. Вскоре она отправилась навещать его родню и перед отъездом из Англии любезно позволила Эмме вернуться под отчий кров, на прощанье щедро одарив девушку пятьюдесятью фунтами, которые той предстояло разделить с сестрами.

По возвращении домой Эмма обнаружила, что две ее сестрицы в отъезде; старшая же сестра, Элизабет, приняла ее с сердечной лаской, что вкупе с поведением отца, обошедшего унизительную тему замужества миссис Пирсон молчанием, принесло юной душе немалую пользу. Вышеупомянутый брак явился причиной сильного огорчения и не менее сильного негодования Эммы, однако ее чувства все же были куда достойнее, чем досада, испытываемая другими членами семейства. Воспитанница любила и почитала дядю, а потому даже самой себе не созналась бы, что своим состоянием он распорядился неправильно и даже безрассудно. Но Эмма любила и тетушку, так что память о том, чем она обязана приемной семье, и благодарность за многолетнее благорасположение вели мучительную борьбу с не столь похвальными чувствами. Потерю же наследства Эмма считала недостойной сожаления: сызмала привыкнув к роскошествам солидного дохода, она не имела ни малейшего практического представления о том, что такое бедность, а потому отнеслась к утрате с благородным безразличием, присущим всякой доброй и щедрой душе, и не испытывала бы обиды, окажись потеря наследства единственным злом, сопровождавшим этот союз. Однако страх, что опрометчивый выбор тетушки принесет ей несчастье, уверенность в том, что достойная дама сделалась объектом презрения и насмешек, и разочарование любящего сердца, забытого ради чужака, пусть и горькие сами по себе, были вполне терпимы в сравнении с вопиющим неуважением к памяти любимого дядюшки, о коем свидетельствовала поспешная свадьба. Последнее поразило Эмму в самое сердце; вероятно, именно молчаливый упрек, сквозивший в ее взгляде, заставил новоиспеченную миссис Макмэхон страстно возжелать, чтобы воспитанница вернулась наконец к родным, с которыми слишком долго пребывала в разлуке. Эмма же с восприимчивостью горячей юной души, еще не знакомой с мимолетностью людских печалей, считала, что со временем ее горе, быть может, притупится, но окончательно не излечится. И хотя она радовалась предстоящей встрече с сестрами, ощущая к ним неослабную, непреходящую привязанность, однако была убеждена, что никогда ей не побороть разочарования, причиной которого стала тетушка.

Приближалась рождественская ассамблея, и миссис Эдвардс, состоятельная соседка и друг Уотсонов, как обычно, пригласила одну из сестер сопровождать ее семейство на бал. Отсутствие Пенелопы и Маргарет устранило всякие затруднения по части того, кто будет эта счастливица. Мистера Уотсона нельзя было оставлять совсем одного, Эмма же никогда не бывала на балу, и Элизабет без колебаний приняла решение в ее пользу.

Первые день-два в ожидании торжества Эмма, верная своему решению пребывать в безнадежном унынии, почти не проявляла интереса к предстоящему событию. Сознавая все добросердечие Элизабет и стараясь ради сестры казаться довольной, в глубине души она была готова беспрекословно уступить свое место любой желающей. Однако необходимость приготовить наряд, подобрать украшения, учесть мельчайшие детали туалета обладала для нее той же неодолимой притягательностью, что и для девяти девиц из десяти, и, когда знаменательный день наступил, Эмма находилась в состоянии приятного возбуждения.

– Эдвардсы тебе непременно понравятся, – пообещала Элизабет сестре, когда они медленно выезжали из дома священника на слякотный по нынешней ноябрьской распутице проселок. – Уверяю тебя, они умеют жить со вкусом. Дверь откроет лакей, и обед наверняка будет отменный.

– Что за человек мистер Эдвардс? – спросила Эмма, у которой при мысли о том, что ее оставят с совершенно незнакомыми людьми, сердце заколотилось сильнее.

– О, на его счет беспокоиться не стоит, – ответила сестра. – Ты увидишь его за столом, он предложит тебе вина, а после обеда наестся фундука и угостит тебя имбирными пряниками, но можешь их не брать, если не хочешь. Мэри Эдвардс печет пряники специально для отца, который лакомится ими каждый день. На балу мистер Эдвардс весь вечер будет играть в карты, и, если начнет выигрывать, вы задержитесь допоздна, а сам он придет в отличное расположение духа. Если же ему не повезет, он скоро заторопит вас домой. Зато уж там вам наверняка подадут сытный суп. Но коли мистер Эдвардс будет сердит, лучше помалкивай и постарайся как можно раньше уйти к себе!

– Я непременно так и сделаю, – вставила Эмма.

– Поскольку ожидается прибытие компании из замка Осборн, – продолжала Элизабет, – бал, надо думать, будет превосходный. Уверена, ты вызовешь всеобщий восторг. Как бы и мне хотелось там побывать!

– О, Элизабет, значит, ты и должна поехать вместо меня! Так будет гораздо лучше, ведь ты всех там знаешь, я же для них совсем чужая. Если мы поменяемся, могу прислать твои вещи с Джоном. Я ничуть не боюсь править нашей смирной старой лошадкой и в одиночку вернусь домой в Уинстон. Что же до нашего отца, я, верно, сумею его развлечь. Знаешь, я в самом деле считаю, что именно так нам и следует поступить.

– Милая Эмма, как великодушно с твоей стороны! – воскликнула Элизабет. – Но я ни за что на свете не приму это предложение, хотя всегда буду помнить о нем. Отозвать тебя с твоего первого бала, на котором все непременно будут тобой восхищаться! О нет, ты просто обязана получить свою порцию удовольствий, и я не стану тебе препятствовать.

– Поверь, дорогая Элизабет, для меня бал, право, не столь важен, как для тебя. Тебе не стоит беспокоиться обо мне.

– Нет-нет, я и помыслить о подобном не могу, а кроме того, мое наиглавнейшее желание – отправить тебя на это торжество. Не сомневаюсь, что тебе там понравится. Отказаться от праздника в девятнадцать лет, к тому же от первого бала в жизни! Любопытно, пришло бы такое в голову Пен или Маргарет? Лично я никогда не простила бы того, кто запретил бы мне поехать на бал в твоем возрасте. Впрочем, если отец будет хорошо себя чувствовать и согласится меня отпустить, я, пожалуй, сумею быстренько собраться и велю Джону отвезти меня на ассамблею. Знаешь, будет не столь уж и трудно.

– Что? Ты намерена приехать в этой коляске, Элизабет? – поразилась изумленная Эмма.

– Да, почему бы и нет! Ты, верно, настолько привыкла к карете, что и помыслить не можешь о коляске. Что ж, милая Эмма, боюсь, слишком уж ты утонченная, чтобы быть счастливой среди нас!

– Слишком утонченная? – повторила Эмма. – Что ты имеешь в виду?

– Что ж, вот лишь один пример: ты не привыкла изворачиваться и довольствоваться малым, сама идея тебя ужасает. Однако поверь, что изнеженность не принесет тебе счастья.

– Сожалею, что мои изъяны тебя огорчают, Элизабет. Я и не подозревала о собственной изнеженности. Подобное поведение для меня естественно, я думаю и чувствую так же, как привычное мне окружение. – И, вспомнив о дядюшке и тетушке, Эмма погрустнела.

– Осмелюсь заметить, что так и есть, но здесь иные нравы. Пен подымет тебя на смех. Ты и представить не можешь, как зло она глумится надо всеми, кто не похож на нее саму. Так что тебе лучше побыстрее оставить прежние привычки.

– Приложу все усилия, – вздохнула Эмма.

– Не удивлюсь, если Том Мазгроув пригласит тебя на танец: как правило, он не пропускает ни одной новой девицы, особенно хорошенькой. И все же мне не хочется, чтобы ты им увлеклась.

– Кто он такой? Прежде ты не упоминала о нем.

– О, это молодой человек с независимым состоянием, живущий неподалеку; в придачу он один из самых любезных кавалеров в округе. Но хочу предостеречь тебя, Эмма: Том любит увиваться за девицами, да к тому же весьма обходителен и всем нравится, однако, влюбив в себя очередную жертву, тотчас принимается за следующую, не тревожась о тех, чьи сердца разбивает.

– Что за презренный тип! – горячо возмутилась Эмма. – После таких слов можешь не опасаться, что он меня очарует.

– Поверь, Том и правда очень мил, – возразила мисс Уотсон, – и я утверждаю, что любая девица, которой он решит отрекомендоваться, сочтет его весьма приятным кавалером. Почти все молодые особы в округе, кроме меня, в то или иное время были без ума от Мазгроува. Последней мишенью этого ветреника стала наша Маргарет, но, хотя последние полгода он не уделял ей особого внимания, бедняжка непоколебимо убеждена, что Том Мазгроув привязан к ней не меньше, чем она к нему. Начиная с прошлой весны Маргарет вот уже второй раз на целый месяц уезжает погостить в Кройдон в надежде, что Том помчится туда и сделает ей предложение. Однако он никогда не женится на Маргарет.

– А как же тебе удалось избежать его чар? – полюбопытствовала Эмма.

– Сама не знаю. Думаю, поначалу меня так поглотили роман с Первисом и последующее разочарование в нем, что я и не замечала Тома Мазгроува.

– О ком это ты? Я совсем тебя не понимаю.

– Ты ничего не знаешь? – удивилась Элизабет. – Возможно, тебя считали слишком маленькой, чтобы делиться подробностями, но я сейчас всё расскажу. Я была помолвлена с Первисом, прекрасным молодым человеком (к тому же это была весьма недурная партия для меня), – и как по-твоему, что нам помешало?

– Жажду услышать, Элизабет, но теряюсь в догадках!

– Пенелопа! Да, виновницей действительно явилась она. Кое‑какие поступки Пен привели к нашему разрыву, и Первис меня оставил.

Эмма была потрясена.

– С трудом верится – наша родная сестра! Возможно ли, чтобы юная девушка была так вероломна! Что же ею двигало?

– О, Пенелопа сама хотела стать женой Первиса. Пен отдаст все на свете, лишь бы выйти замуж, вот почему она теперь в Чичестере, – ты разве не знала?

– В Чичестере? – недоуменно переспросила Эмма. – Ты имеешь в виду, что Пенелопа уехала туда ради замужества?

– Ты разве не знала? – повторила Элизабет. – Хотя откуда тебе знать, ведь никто не мог просветить тебя на сей счет. Кажется, есть там некий доктор, которого Пен наметила себе в женихи. Он совсем старик, страдает астмой и разными другими недугами, однако приятельница, у которой гостит Пенелопа, считает его превосходной партией, ведь он обеспечит нашей сестрице порядочное состояние, а сам долго не проживет. Впрочем, я отнюдь не пользуюсь доверием Пен, поэтому имею лишь общее представление о происходящем. Просто я слышу, как она откровенничает с Маргарет или порой случайно проговаривается. Кажется, обе они полагают, что нынче все складывается весьма удачно и Пенелопа скоро окрутит избранника. Надеюсь, так и будет.

– Ах, Элизабет, по-твоему, она может быть счастлива со старым астматиком? Выходить замуж из столь корыстных побуждений! – ужаснулась Эмма.

– Право, не знаю, – спокойно ответила мисс Уотсон, – станет ли счастливее Пенелопа, однако уверена, что мы уж точно станем. Я всем сердцем желаю, чтобы Пен и Маргарет поскорее обзавелись мужьями, ведь Маргарет так капризна, что проще позволить ей поступать по-своему, а Пенелопа обожает ссоры и скандалы. Тогда как с тобой мы отлично уживемся, Эмма. Пусть другие выходят замуж, а я повременю.

– Теперь мне понятно, почему, однажды разочаровавшись в любви, ты уже не хочешь новых увлечений.

– Думаю, дело тут в другом, – возразила мисс Уотсон. – Мне, конечно, было жаль потерять бедного Первиса, и я действительно очень страдала в то время, однако теперь вовсе не прочь составить удачную партию, пусть и без особых чувств. Сдается мне, первая любовь редко кончается свадьбой.

– Лично я на многое готова согласиться, лишь бы не вступать в брак по расчету, – заметила Эмма. – Это возмутительно. Я предпочту пойти учительницей в пансион.

– В отличие от тебя, Эмма, я была в пансионе и знаю, каково служить учительницей. Ну и жизнь у них! Что угодно, только не это.

– Но замужество без любви, безусловно, хуже! – настаивала Эмма.

– О, замуж совсем без любви я точно не пойду, однако, думается, легко смогу полюбить человека со сносным характером, который обеспечит мне уютный дом. Уверена, что стану хорошей женой любому мужчине, если только он не очень брюзглив. Твое же представление о любви – очередной признак изнеженности: оно подходит лишь богачам, которые могут позволить себе подобную роскошь.

Эмма не ответила, но немного погодя промолвила:

– Ты, кажется, говорила, что существует всего одна мисс Эдвардс?

– Да-да, Мэри Эдвардс – единственная дочь, и я хочу, чтобы ты приметила, с кем она будет танцевать, особенно из офицеров, и станет ли увиваться вокруг нее капитан Хантер. Вскоре я собираюсь писать Сэму, а ему, наверное, не терпится узнать…

– С чего бы ему беспокоиться? – перебила сестру Эмма.

– Да ведь несчастный и сам без памяти влюблен в мисс Эдвардс! Он умолял меня понаблюдать за ней и дать ему знать, какие у него есть шансы. По-моему, должна сказать, вообще никаких. Возможно, Мэри к нему и неравнодушна, но ее отец, а главное, матушка этого брака не одобрят. И даже обзаведись Сэм собственной аптекой, они вряд ли позволили бы дочери на него заглядываться; а поскольку он всего лишь помощник сельского доктора, боюсь, ему и вовсе не на что рассчитывать.

– Бедняжка! Ты думаешь, Сэм ее любит?

– О да, наш братец, несомненно, без ума от Мэри: вечно упоминает о ней в письмах, а когда приезжает погостить, пытается увидеться. Однако ныне Сэм уверяет, что больше не собирается встречаться с предметом своей страсти, пока не получит решительного поощрения, иначе он попытался бы вырваться сюда и повидаться с Мэри на этом балу. Он не попросит у хозяина отпуск даже на Рождество, если я не пришлю ему обнадеживающий отчет.

– Что ж, я обязательно понаблюдаю за мисс Эдвардс, – пообещала Эмма.

Далее сестры разговаривать уже не могли, ибо достигли городской окраины, и громкий стук колес экипажа по неровной брусчатке сделал все попытки хоть что‑нибудь расслышать совершенно тщетными. Элизабет подхлестнула старую лошадь, та перешла на более-менее резвую рысь, и вскоре коляска Уотсонов уже пробиралась по грязной рыночной площади маленького провинциального городка между телегами с капустой и репой, возами с сеном, скотными и овечьими закутами, старухами с корзинами, молодыми женщинами в нарядных платьях, мужланами с разинутыми ртами и праздной детворой с шаловливыми ручками. Благополучно миновав все эти препятствия и, вопреки опасениям Эммы, избежав возможных несчастий, сестры Уотсон благополучно проехали по Хай-стрит и наконец добрались до дома мистера Эдвардса. Элизабет, разумеется, ожидала, что великолепие особняка, одного из лучших в городке, произведет на Эмму большое впечатление, однако здание ярко-красного кирпича отнюдь не поразило воображение младшей сестры, хотя она отметила, что оно на целый этаж выше соседних домов. Темно-зеленая дверь, блестящий латунный дверной молоток и белоснежные ступени Эмма также восприняла как нечто само собой разумеющееся: она не прониклась осознанием того, что эти приметы свидетельствуют о богатстве и вкусе владельцев, а когда на стук, как и предсказывала Элизабет, вышел ливрейный лакей, по-прежнему осталась безучастной, взглянула на слугу безо всякого выражения и не преисполнилась особым почтением к его господину.

Гостьи застали миссис и мисс Эдвардс в гостиной; отец семейства, разумеется, сидел у себя в кабинете и до обеда выходить явно не собирался. Мэри Эдвардс оказалась миловидной девицей, хотя папильотки, нацепленные в преддверии вечера, ее не слишком красили. Она вела себя довольно сдержанно, однако ей было далеко до своей матушки, чья церемонная чопорность заставила Эмму вообразить себя едва ли не самозванкой: девушке было так неуютно и страшно, что она уже мечтала вместе с Элизабет вернуться домой. Когда, немного посидев, старшая мисс Уотсон встала и откланялась, оставив оробевшую сестру наедине с хозяйками, миссис Эдвардс, сделав над собой усилие, милостиво осведомилась, нравится ли Эмме в здешнем краю, много ли она гуляет пешком и как ее здоровье. На вопросы гостья отвечала настолько внятно и доходчиво, насколько следует ожидать от юной особы, чьи мысли сосредоточены на другом предмете. Разум ее блуждал в лабиринте недоумения, силясь понять, зачем миссис Эдвардс наказывает себя, приглашая в гости незнакомку, к которой как будто совсем не расположена.

После вымученной беседы, занявшей полчаса, дамы поднялись наверх, чтобы переодеться, и поскольку теперь девушки остались вдвоем, более не стесняемые холодными взглядами миссис Эдвардс, то вскоре почувствовали себя свободнее и сблизились. Заботы о туалетах, помощь, которую обе оказывали друг другу, и возникший благодаря этому взаимный интерес быстро развеяли напускную холодность Мэри Эдвардс, которая даже рискнула заметить, что усматривает в Эмме сходство с братом. Было нетрудно догадаться, которого из братьев мисс Эдвардс имеет в виду, и Эмма не стала принуждать ее к уточнениям; но так как Мэри, произнеся эти слова, тотчас отвернулась и склонилась над ящиком комода в поисках какой‑то вещицы, так ею и не найденной, не представлялось возможным определить, насколько сильно она покраснела. Однако, подумалось Эмме, в это мгновение ее новая знакомая выглядела в своем бальном платье такой прелестной и женственной, что страстная влюбленность Сэма отнюдь не вызывала удивления.

Мистер Эдвардс присоединился к ним за обедом и, наливая себе суп, повторил замечание дочери о чрезвычайном сходстве мисс Эммы Уотсон с братом. Миссис Эдвардс сухо возразила, что не усматривает общих черт.

– Мы очень хорошо знакомы с вашим братом, мистером Сэмом, – добавил мистер Эдвардс. – Он часто у нас обедает, когда гостит дома.

Эмма не нашлась с ответом, а миссис Эдвардс, обратившись к той же теме, с присущей ей холодностью заметила:

– Минуло много месяцев с тех пор, как мы с дочерью видели мистера Сэма Уотсона… Впрочем, в прошлом году он, кажется, обедал с вами, мистер Эдвардс, пока мы были в Бате.

На протяжении этого обмена репликами щеки Мэри заметно порозовели, но она продолжала молча есть суп.

– Надеюсь, в последний раз, когда вы имели от него известия, у него все было благополучно, – гнул свое мистер Эдвардс. Похоже, по обычаю всех мужей, он был настроен продолжать разговор, которому жена явно хотела положить конец.

– Кажется, после моего приезда в Уинстон старшая сестрица не получала от него писем, – призналась Эмма.

– У молодых людей, занятых делом, остается не столь уж много времени на пустопорожнюю переписку, – заметила почтенная дама таким тоном, будто полагала, что мисс Уотсон и не должна получать никаких писем. Эмме пришлось согласиться, что причина молчания брата, по-видимому, кроется именно в этом.

Глава семейства более не стал раздражать жену, развивая неудобную тему, и остаток ужина прошел спокойно и без осложнений.

Миссис Эдвардс, как обычно, решила прибыть в бальную залу пораньше, желая занять удобное место у камина, а посему ее супруга пробудили от послеобеденной дремы, чтобы он мог сопровождать дам, что он неохотно и сделал, прежде того поправив галстук и парик перед зеркалом, укрепленным над камином в гостиной.

Карета благополучно доставила спутников в гостиницу «Красный лев», и когда они в темноте – по раннему времени светильник в холле еще не зажгли – поднимались по лестнице в ассамблейную залу, дверь одной из комнат внезапно распахнулась и на пороге возник молодой человек в домашнем наряде.

– А, миссис Эдвардс! – воскликнул он. – Как водится, раньше всех. Стремитесь везде быть первой. Когда вы являетесь, я понимаю, что мне пора обедать. Однако, думаю, прежде я должен переодеться – как по-вашему?

Миссис Эдвардс отвечала, что не имеет права отвлекать его от столь важного занятия, как обед, и, отвесив церемонный поклон, прошествовала мимо, с тревогой оглядываясь на своих юных подопечных.

– Вы его знаете? – прошептала Мэри.

– Нет, – так же тихо ответила Эмма.

– Это Том Мазгроув, – объяснила мисс Эдвардс уже чуть громче, ибо девушки успели отдалиться от апартаментов джентльмена.

– Мистер Мазгроув, – многозначительно поправила ее мать.

Мэри покраснела и прикусила язык.

Глава II

Бальная зала выглядела очень холодной и унылой; свечи зажгли совсем недавно, огонь в каминах производил куда больше дыма, чем тепла. У одного из очагов расположились несколько офицеров; миссис Эдвардс направила стопы к другому и устроилась с той стороны, где было жарче всего; соседние стулья заняли две ее спутницы, поскольку мистер Эдвардс оставил дам у дверей залы, отправившись разыскивать приятелей за столами для виста. Происходящее было столь ново для Эммы, что чересчур раннее прибытие на бал не вызывало у нее того раздражения, которое испытала бы более опытная юная особа. Счастливую дебютантку занимала каждая мелочь, она развлекалась даже тем, что подсчитывала огоньки свечей и прислушивалась к скрипкам, которые настраивались в оркестре. Не прошло и нескольких минут, как к девушкам подошел молодой офицер, в котором Эмма немедленно распознала капитана Хантера. Увидев, с каким удовольствием притихшая Мэри внимает его любезностям, Эмма легко предсказала крах всех надежд своего брата.

Впрочем, миссис Эдвардс отнюдь нельзя было обвинить в том, что к бравому военному она относится с большей благосклонностью, чем к помощнику доктора: будь перед нею Сэм, едва ли он удостоился бы более холодного приветствия, чем натянутый, нелюбезный кивок в сторону капитана, свидетельницей которого стала Эмма. Однако молодой офицер, нисколько не смутившись, продолжил негромкую, но оживленную беседу с Мэри, из которой спутницы мисс Эдвардс сумели разобрать лишь приглашение на первые два танца, ибо продолжалась эпоха контрдансов^[1] и кадрили, вальсы и польки еще не успели изменить облик бальных зал. Нет никаких сомнений в том, что между фасонами одежды и танцами, преобладающими в том или ином поколении, существует определенная связь. Жесткие плоеные воротники, уродливая удлиненная талия и жесткие корсажи эпохи королевы Елизаветы вполне соответствовали величественной паване; фривольные открытые наряды, которые носили придворные красавицы при Карле Втором, хорошо сочетались с изящными, пусть и малопристойными танцами тех времен. Менуэт гармонировал с оттопыренными полами кафтанов, узорчатой парчой и высокими прическами, характерными для эпохи первых Георгов, а пудра и фижмы исчезли под влиянием веселых контрдансов и котильонов. Пожалуй, ныне наряды и танцы – грациозные и завораживающие – напоминают моды при последних Стюартах: пышные, струящиеся одеяния и живые, стремительные едва ли не до безудержности фигуры, грозящие неожиданным faux-pas ^[2] или даже опасным падением. Однако я отклонилась от темы, и все эти рассуждения никак не могли прийти в голову моей героине, ибо шестьдесят лет назад самое живое воображение не могло представить английский бал таким, каким мы видим его сегодня.

Общество поначалу пополнялось медленно, через большие промежутки, так что у Эммы хватало времени изучить наряд, манеры и наружность каждого новоприбывшего, но постепенно собрание настолько разрослось, что теперь она могла рассмотреть не более половины новых гостей. Танцы, однако, решили отложить, поскольку обитатели замка Осборн еще не прибыли, и распорядители, разумеется, ожидали мисс Осборн, которой предстояло открывать бал. Наконец в ассамблейном зале поднялась суматоха, отвлекшая Эммино внимание от весьма примечательного платья, которое она разглядывала уже несколько минут. Как оказалось, в дверях появились долгожданные важные особы: Мэри указала своей юной спутнице на леди Осборн в великолепном бриллиантовом ожерелье, ее сына с дочерью, подругу дочери мисс Карр, а также бывшего наставника сына Осборнов мистера Говарда и его сестру с мальчиком лет шести на вид. Последняя из упомянутых дам, вдова с располагающими манерами и весьма приятной внешностью, случайно села подле Эммы, и внимание девушки тотчас привлек ее маленький сын, в чрезвычайном нетерпении ожидавший начала танцев. Мать ребенка, обращаясь к стоявшей рядом приятельнице, заметила:

– Вы не удивитесь, что Чарльз так ждет свой первый танец, когда узнаете, какая честь ему оказана. С ним сговорилась танцевать сама мисс Осборн, что весьма любезно с ее стороны.

– О да, – воскликнул Чарльз, – мисс Осборн еще в субботу, как только я узнал, что еду на бал, обещала быть моей дамой!

В эту самую минуту сама мисс Осборн быстро подошла к мальчугану и торопливо проговорила:

– Чарльз, мне очень жаль, но, как выяснилось, сейчас я не смогу исполнить свое обещание. Мне придется открывать бал с полковником Миллером, но для тебе я, пожалуй, тоже оставлю танец – быть может, следующий.

И она поспешно упорхнула, не увидев, какое впечатление произвели ее слова на мальчика, в один миг лишившегося предвкушаемого развлечения. Разочарование читалось в каждой черточке его лица, и чудилось, будто страдающее сердечко Чарльза вот-вот вызовет потоки слез, с которыми вело безуспешную борьбу гордое желание казаться мужественным. Его мать, явно огорченная не меньше, попыталась успокоить сына, выразив робкую надежду, что в другой раз ему повезет. И тут Эмма, искренне пожалевшая бедного ребенка и тронутая обескураженным видом матери и сына, с самым любезным выражением произнесла:

– Ежели вы согласитесь, юный сэр, я буду счастлива заменить мисс Осборн и пройти с вами два следующих танца.

Трудно сказать, чье лицо, матери или сына, засияло ярче и в чьих глазах отразилось большее ликование. Оба танцора с равной готовностью заняли свои места. Эмма была вполне довольна юным кавалером, а тот изо всех сил стремился оправдать ее доверие и отчаянно старался потуже натянуть на свои пальчики новые перчатки, которые, строжайше наказав не снимать их, подала ему мать, когда он отходил от нее.

Еще при появлении Осборнов в зале Эмму весьма позабавило, что их сопровождает Том Мазгроув. Ей‑то было точно известно, что молодой человек находился здесь уже очень давно и дожидался за дверью возможности войти одновременно с Осборнами, прикинувшись, будто он принадлежит к их обществу. Теперь же Эмма обнаружила, что Том стоит напротив нее, возле лорда Осборна, который, как она узнала из замечаний окружающих дам, сам никогда не танцевал и теперь отговаривал от этого и Мазгроува. Лорд Осборн, на редкость невзрачный молодой человек, едва ли походил на джентльмена, и стороннему наблюдателю могло показаться, что часы, проведенные в бальной зале, являются для него сущим наказанием. Похоже, главное его занятие состояло в том, чтобы преследовать Эмму пристальным сверлящим взглядом, который сильно смущал ее и заставлял напрягать все силы, чтобы при разговоре с Чарльзом делать вид, будто она не замечает назойливого внимания. Эмме было нелегко уразуметь, чту вызвало подобный интерес; она решила, что лорд дивится самонадеянности девицы, посмевшей приблизиться к одному из его спутников, или осуждает ее наряд и манеру танцевать. Она от всего сердца желала, чтобы лорд Осборн поскорее нашел другой объект для наблюдений, и испытала огромное облегчение, когда по ходу танца переместилась подальше. Чарльз между тем был вне себя от счастья и выразил свои чувства посредством довольно громкого шепота, когда, обращаясь к проходившему мимо мистеру Говарду, произнес:

– Ах, дядя Эдвард, взгляните на мою прелестную даму! Верно, это самая красивая девушка в зале!

У мистера Говарда, судя по всему, не возникло желания оспаривать это суждение, хотя ответ его был более сдержан и дипломатичен.

– Честное слово, Чарльз, – сказала мисс Осборн, очутившись в танце напротив мальчика и помахав ему рукой, – тебе невероятно повезло. Уверена, ты только выиграл от этой замены!

И будь Чарльз несколькими летами старше, он придумал бы более уклончивый ответ, чем поспешное: «О да!», которое у него вырвалось.

Теперь, сообщил мальчик Эмме, его только радует, что мисс Осборн нарушила слово, однако, не удержавшись, он с беспокойством спросил у своей дамы, сдержит ли вышеназванная особа обещание станцевать с ним следующий танец. Эмма ответила утвердительно, хотя у нее не было веских причин ожидать, что на сей раз мисс Осборн останется верна слову, которое однажды уже нарушила. Когда танец закончился и Эмма вернулась на место, миссис Уиллис, мать Чарльза, выразила мисс Уотсон горячую признательность за милостивое внимание к ее маленькому сыну. Эмма искренне заверила ее, что была счастлива доставить Чарльзу удовольствие и танец ей очень понравился.

Меж ними завязалась приятная беседа, и Эмма только порадовалась, когда вскоре к ним присоединился мистер Говард, который попросил свою сестру представить его и пригласил мисс Уотсон танцевать. Внешний облик и манеры мистера Говарда не могли не расположить к нему любого собеседника, а Эмма и до того успела составить о нем благоприятное мнение, ибо маленький Чарльз с большой нежностью отзывался о дядюшке, приютившем их с матерью у себя. Похоже, проявленная Эммой чуткость к ребенку не осталась без награды, и она с немалым удовольствием предвкушала предстоящие танцы, но прежде того миссис Уиллис предложила отправиться на поиски чая. Они двинулись в буфет все вместе: Чарльз, с гордостью сопровождающий свою даму, и следующие за ними по пятам мистер Говард с сестрой. Однако на пороге буфетной им встретилась целая толпа гостей, возвращавшихся в бальную залу; пришлось посторониться, и Эмму почти насильно вытеснили за полураспахнутую дверь. Ожидая, когда появится возможность войти, девушка услыхала, как лорд Осборн, стоявший вместе с мистером Томом Мазгроувом перед той самой дверью, за которой она укрылась, обращается к последнему:

– В самом деле, Мазгроув, почему бы вам не ангажировать эту красавицу, Эмму Уотсон, чтобы я мог хорошенько ее разглядеть?

– Как раз собирался пригласить ее, милорд, – заверил Том.

– Тогда ступайте, – продолжал лорд Осборн, – а я буду рядом. Богом клянусь, она совершенно прелестна! Если бы я и согласился танцевать с девицей, то только с нею!

Эмма не преминула поздравить себя с тем, что уже ангажирована мистером Говардом, который спасет ее от непрошеных заигрываний мистера Мазгроува и навязчивого любопытства лорда Осборна. На лице мистера Говарда мелькнуло выражение сдержанного веселья и иронии, убедившее Эмму в том, что и он слышал этот короткий диалог. Чарльз также выказал осведомленность, прошептав:

– Они не заметили, что мы их слышим, и я ни за что на свете им не признаюсь, а вы?

Эмма, хоть и промолчала, полностью разделяла намерение своего маленького кавалера.

Когда они наконец вышли из буфета и Эмма присоединилась к миссис Эдвардс, Том Мазгроув снова очутился поблизости. Он без промедления попросил миссис Эдвардс представить его, и та была вынуждена исполнить просьбу, однако сделала это с самым холодным и неприветливым видом. Впрочем, молодой человек явно не придал значения ее недовольству, ибо при достижении желаемой цели не гнушался никакими средствами, к тому же давно знал, что в семействе Эдвардсов его не любят. Том тотчас выразил уверенность в том, что удостоится великой чести быть кавалером мисс Уотсон в течение двух следующих танцев, однако та не без удовольствия сообщила, что уже ангажирована.

– Ну в самом деле, – горячо возразил мистер Мазгроув, – нельзя же позволить моему маленькому другу Чарльзу всецело завладеть вами, мисс Эмма!

На это она с невозмутимым лицом, но втайне ликуя, возразила, что пригласил ее вовсе не юный мастер Уиллис.

Том, судя по его виду, был обескуражен и задет, однако продолжал увиваться возле Эммы, покуда не подошел ее кавалер и не предложил ей руку. Только тогда мистер Мазгроув с недоуменным выражением на лице отправился известить лорда Осборна о своей неудаче.

Молодой аристократ отнесся к новым обстоятельствам весьма философски.

– А, ее ангажировал Говард, – заметил он. – Что ж, меня и это устроит.

И, расположившись прямо за спиной у бывшего наставника, он, к возмущению Эммы, вновь принялся буравить ее взглядом. Она всей душой желала, чтобы лорд Осборн нашел более приятный способ выразить свое восхищение, ибо даже мысль о том, что он считает ее красавицей, не могла примирить Эмму с его манерой демонстрировать интерес. Зато мистер Говард, как она и ожидала, оказался весьма мил, и танец с ним доставил ей огромное удовольствие. Когда контрданс закончился, Эмма все еще была увлечена приятной беседой со своим кавалером, но тут их внезапно прервали, ибо выяснилось, что обитатели замка Осборн собрались уезжать. Эмма услыхала, как лорд Осборн говорит Тому Мазгроуву, что дамы заскучали и его матушка решила вернуться домой, хотя лично он считает этот бал лучшим за очень долгое время. Миссис Уиллис и ее брат, разумеется, присоединились к своим покровителям. Эмма пожелала доброй ночи новым знакомым и с сожалением, которое они, судя по всему, разделяли, проводила их взглядом. Лорд Осборн, уже покинувший залу, через одну-две минуты возвратился, словно не желая уезжать. Он подошел к Эмме, отдыхавшей в уголке, и, невнятно извинившись, пробормотал, что вынужден потревожить ее, ибо оставил на подоконном сиденье позади нее перчатки; однако все это время упомянутые перчатки были крепко зажаты у него в руке: очевидно, у лорда Осборна имелась иная цель, заключавшаяся, вероятно, в том, чтобы еще раз усладить свой взор красотой мисс Уотсон.

Одновременно из бальной залы исчез и Том Мазгроув, который не мог задерживаться здесь в отсутствие лучших представителей местного общества, дабы не навлечь на себя обвинения в вульгарности. Эмма так и не узнала, как он провел остаток вечера: помогал ли миссис Ньюленд готовить негус^[3] в гостиничном буфете или же утешился тем, что заказал к себе в номер бочонок устриц и пунш из виски, однако ее кавалер мистер Говард, откровенно потешавшийся над показной элегантностью Тома Мазгроува, заверил мисс Уотсон, что напускное безразличие этого джентльмена, без сомнения, стоит ему немалых усилий. Это не могло не вызвать у Эммы тайного удовлетворения, ибо она успела проникнуться большой неприязнью к мистеру Мазгроуву.

Остальных участников бала отъезд Осборнов нисколько не обескуражил, и они, казалось, по-прежнему были полны решимости веселиться, пусть даже мисс Осборн объявила вечер скучным, а ее подруга мисс Карр, осмотрев залу через лорнет, во всеуслышанье заметила, что ассамблея кажется ей весьма вульгарной.

Следующим кавалером Эммы стал молодой офицер, хотя поступило и несколько других настойчивых приглашений, ибо она являлась лицом совсем новым в здешних краях, была хороша собой и вызвала откровенное восхищение лорда Осборна, что едва ли могли оставить без внимания на деревенской ассамблее, и остаток вечера Эмму называли не иначе как «прелестной мисс Уотсон».

Поскольку правила бала не дозволяли объявлять танцы после часа ночи, на сем веселье Эммы закончилось, и, когда мистер Эдвардс позвал ее, она была уже не прочь возвратиться домой, хоть и уверяла, что провела самый восхитительный вечер в жизни. Ей не терпелось узнать, проиграл мистер Эдвардс в карты или выиграл, и, входя в столовую, где был накрыт ужин, она с тревогой вглядывалась в лицо хозяина дома, чтобы понять, в каком он настроении. После того как мистер Эдвардс, на миг ослепленный блеском свечей, перестал хмуриться, на губах у него заиграла легкая улыбка, а вид сделался самодовольный, и Эммой овладела приятная уверенность в том, что фортуна была благосклонна к этому джентльмену. Он объявил, что суп, призванный подкрепить семейство перед сном, как и предсказывала Элизабет, чрезвычайно вкусен, и пошутил в адрес Эммы, которая при первом же появлении в здешних краях, надо думать, покорила множество сердец.

– Ну, Мэри, – добавил мистер Эдвардс, повернувшись к дочери и потрепав ее за подбородок, – а с кем танцевала ты? Кто был первым твоим кавалером?

– Капитан Хантер, сэр, – сдержанно ответила Мэри, однако слегка покраснела.

– А следующим? – продолжал ее отец.

– Мистер Эдвард Хантер, сэр.

– Кто он такой?

– Кузен капитана Хантера.

– Вот как? Отлично. Кто был дальше?

– Капитан Скотт, сэр.

– Еще один кузен капитана Хантера, а?

– Нет, сэр, всего лишь его друг.

– Я так и думал, – усмехнулся мистер Эдвардс.

– Мэри весь вечер была окружена красными мундирами, – проворчала миссис Эдвардс. – Должна признаться, мне было бы отраднее видеть, как она танцует с кем‑то из наших старых друзей и соседей, а не с этими солдафонами.

Мэри повезло, что отец выигрывал в карты, иначе, узнав о ее поведении, он, скорее всего, возмущался бы не меньше супруги. Однако сейчас мистер Эдвардс милостиво занял сторону дочери, заметив лишь:

– Ну-ну, дорогая, вполне естественно, что Мэри, как и всем юным барышням, нравятся офицеры, а кроме того, раз уж эти молодцы успевают ангажировать ее раньше других, может ли она отказывать?

Миссис Эдвардс, явно недовольная сим наблюдением, слишком справедливым, чтобы его можно было опровергнуть, заметила между прочим, что, ежели девица хочет угодить родителям, она всегда изыщет способ.

– Надеюсь, мисс Эмма, офицеры и вас не обделили вниманием, – проговорил почтенный джентльмен.

– Благодарю вас, сэр, так и было, – сдержанно сказала Эмма.

– О, мисс Эмма почти не общалась с военными: она свела знакомство с компанией из замка Осборн, и ее кавалером стал не кто иной, как мистер Говард, – доложила хозяйка дома. – А лорд Осборн вас приглашал?

– Нет, мэм, – ответила девушка.

– Его милость частенько поглядывал в вашу сторону, – продолжала миссис Эдвардс. – Мне даже показалось, что он не прочь вас проглотить.

– Это вряд ли, – улыбнулась Эмма, – но, признаюсь, мне несколько досаждало его внимание.

– Мистер Мазгроув, по-моему, был как никогда несносен, – рассуждала миссис Эдвардс. – Я рада, что вы не пошли с ним танцевать, мисс Эмма. Право, дерзость этого молодого человека переходит всякие границы.

– Пожалуй, не следует хулить Тома Мазгроува при мисс Эмме, – заметил мистер Эдвардс. – Осмелюсь сказать, ее сестрицы отзываются о нем совсем иначе; он у них в большом фаворе.

– Не слыхала о нем ничего такого, что расположило бы меня к нему, – холодно возразила Эмма. – Элизабет упоминала мистера Мазгроува, и, судя по моим сегодняшним наблюдениям, ее описание оказалось весьма похожим на правду.

Больше ничего особенно интересного сказано не было, и хозяева, вдоволь назевавшись, разошлись по спальням, к великому облегчению юной гостьи, которая ужасно хотела спать и мечтала о темноте и тишине.

Глава III

На следующее утро, когда дамы в молчании сидели вместе и Эмма уже ожидала появления старшей сестры, которая должна была приехать за ней, раздался громкий стук в дверь, произведенный рукой гораздо более мужественной, чем ручка Элизабет Уотсон. Впрочем, у Эммы не было времени гадать о персоне прибывшего, ибо через мгновение доложили о приходе мистера Мазгроува. Ледяной прием миссис Эдвардс и холодная невозмутимость Мэри как будто не произвели на гостя никакого впечатления – во всяком случае, так заключила Эмма, ибо у молодого человека ничуть не поубавилось самодовольства, явно ему присущего и поразившего ее еще при первой встрече.

Отпустив для начала несколько комплиментов дамам, Том Мазгроув повернулся к Эмме и вручил ей записку, заметив, что послание отчасти объясняет и извиняет его вторжение. Записка оказалась от Элизабет, которая сообщала, что отец почувствовал себя лучше обычного и неожиданно решил присутствовать при епископской инспекции, назначенной как раз на этот день, а поскольку мистер Уотсон воспользовался для этих целей коляской, Элизабет не сможет приехать за сестрой, как обещала. Она добавляла, что совершенно не представляет, как поступить, разве только Эдвардсы пригласят Эмму погостить у них еще немного, ибо так, пожалуй, будет лучше всего.

Поразмыслив несколько минут над досадным известием, Эмма уже собиралась объявить о своем затруднительном положении миссис Эдвардс, но Том ее опередил:

– Я преследовал собственный интерес, мисс Эмма, когда условился передать вам эту записку вкупе с устным сообщением от вашей сестры, которое вы должны позволить мне теперь изложить. Я встретил мисс Уотсон в деревне, когда она искала посыльного, и предложил выполнить ее поручение, о коем она сама мне поведала, однако выдвинул условие, что мне разрешат отвезти вас домой в моей двуколке. Поверьте, я с величайшим восторгом доставлю вас в Уинстон, экипаж уже подан к дверям и ожидает, когда вы окажете мне честь своим согласием.

Эмма слегка встревожилась.

– Элизабет в самом деле хотела, чтобы я вернулась домой с вами? – с сомнением уточнила она.

– Уверяю вас, услыхав о моем предложении, мисс Уотсон выразила полное и безоговорочное согласие. Одно ваше слово – и я прямо сейчас, через полчаса, через час или в любое другое время буду к вашим услугам!

– Я вам очень признательна, – ответила Эмма, колеблясь между опасением показаться Эдвардсам навязчивой и крайним нежеланием поддерживать даже видимость близости с мистером Мазгроувом, – однако, полагаю, нет ни малейшей необходимости доставлять вам подобное беспокойство. Я с удовольствием пройдусь пешком и, без сомнения, легко найду кого‑нибудь, кто согласится донести мои немногочисленные вещи.

– Какое там беспокойство, мисс Эмма! – воскликнул Том. – А вот прогулка пешком – совсем иное дело: три или четыре мили… да что там, едва ли не все пять, вдобавок по грязи и слякоти, да еще после танцев всю ночь напролет! Прямо‑таки немыслимо, когда наготове уже стоят мои праздные лошади, которым некого возить, ежели не считать моей ничтожной особы. Вы просто обязаны принять мое предложение.

Эмма не уступала. Она была готова терпеть любые неудобства, лишь бы не занимать предложенное место в двуколке; и чем упорнее настаивал мистер Мазгроув, тем тверже она отказывалась.

Миссис Эдвардс, молча слушая их переговоры, быстро убедилась, что ее юная гостья решительно настроена против поездки с Томом Мазгроувом, которую сама почтенная дама считала в высшей степени неприличной. С необычной для нее участливостью матрона вмешалась в спор и, к великой радости Эммы, заявила:

– Если мисс Уотсон подождет до конца ланча, я с большим удовольствием отвезу ее домой в нашей карете.

Это своевременное предложение было принято с огромной признательностью, однако Том громко возразил:

– Но вы ведь понимаете, миссис Эдвардс, что нарушите ваше неизменное правило давать лошадям отдых после ночной езды. Вы, разумеется, говорили не всерьез. Моя двуколка уже здесь, чтобы вам не пришлось утруждать себя.

– Я говорю серьезно, – твердо ответила миссис Эдвардс. – Наш экипаж и лошади к услугам мисс Уотсон, и я буду счастлива избавить ее от угрозы, коей она, бесспорно, подвергнется с лихим возницей вроде вас. В нашей карете она, без сомнения, будет чувствовать себя в большей безопасности.

Джентльмен закусил губу, однако был вынужден уступить и, обращаясь к Эмме, осведомился:

– Как так вышло, мисс Уотсон, что ваших сестер не было на балу? Кажется, я за весь вечер ни одной из них не видел.

– Сейчас дома лишь моя старшая сестра, – сухо проговорила Эмма, – которая не могла оставить отца одного.

– Вот как! А почему остальные так долго в отъезде? – И, не дожидаясь ответа, мистер Мазгроув продолжал: – Понравился ли вам вчерашний бал? Полагаю, после моего ухода вы недолго там оставались?

– А когда вы ушли? – осведомилась Эмма, радуясь возможности поквитаться за его притворное неведение относительно ее сестер.

– Видите ли, после отбытия Осборнов я ощутил скуку и утомление, поэтому сразу же удалился.

– А мы веселились еще почти два часа, – с удовольствием сообщила девушка, – и, поскольку в зале поубавилось праздношатающихся, которые не желали танцевать, стало гораздо веселее.

– Честное слово, жаль, что я этого не знал: у меня наверняка возникло бы искушение вернуться, после того как я проводил до кареты мисс Карр. Однако согласитесь, миссис Эдвардс, что порой после ухода хороших знакомых остаток вечера представляется скучным, потому‑то я и удалился к себе в апартаменты.

– Возможно, вы и правы, – отозвалась миссис Эдвардс, – однако я привыкла веселиться самостоятельно, а посему едва ли мне знакомы сожаления, подобные вашим.

Задержавшись, насколько позволяли приличия, но так и не получив приглашения остаться на ланч, мистер Мазгроув отбыл восвояси в своей двуколке, изумленный столь решительным отпором Эммы.

Он столкнулся с совершенно новой для себя ситуацией, ибо привык считать, что любая мисс Уотсон всегда к его услугам, и едва ли мог вообразить, что у одной из представительниц семейства могут иметься мысли и чувства, столь несхожие со взглядами прочих сестер.

Днем карета миссис Эдвардс, как и обещала достойная дама, благополучно доставила мисс Уотсон в отцовский дом. Эмму сопровождала Мэри Эдвардс, хотя прогостила она недолго, ибо отлично знала, что приближается время ужина, и не хотела мешать Уотсонам.

Как только Мэри уехала, Элизабет выразила крайнее изумление по поводу того, что Эдвардсы решились одолжить свою карету, кучера и лошадей на следующий день после бала, ведь после ночных выездов экипажу всегда давали отдых.

– Подумать только, Эдвардсы сами доставили тебя домой, дорогая Эмма! Не передать, насколько я поражена! Прежде они никогда не предлагали подобного.

– К тому же предложение было сделано самым любезным тоном. Мало того что мне предоставили экипаж, вдобавок и сама миссис Эдвардс сделалась куда приветливее.

– Однако я удивлена, что ты отказалась от услуг Тома Мазгроува. Или он их не предлагал? Ты получила мою записку?

– Да, он принес записку, но, право же, милая Элизабет, и твой совет, и помощь, предложенная мистером Мазгроувом, меня совершенно огорошили. Я даже решила, что тебе, вероятно, ничего не известно и все подстроено им самим. И ты вообразила, что после твоих рассказов я позволю такому человеку отвезти меня домой? Ни за что!

– Откровенно говоря, у меня имелись некоторые сомнения, и мысль о том, что ты поедешь вдвоем с Томом, была мне не по душе, но я не видела другого способа доставить тебя домой, чего мне очень хотелось. Кто мог подумать, что Эдвардсы согласятся одолжить свою карету? Но я совсем не ожидала, что ты откажешь Тому. Сама бы я, пожалуй, не осмелилась, хотя, надо сказать, ты поступила совершенно правильно. Однако мне не хватило бы твердости устоять перед подобным искушением.

– Для меня поездка с Томом Мазгроувом – вовсе не искушение, а следовательно, мне и не потребовалось особой твердости, Элизабет. Кроме того, я сочла предложение неприличным, и мне оно определенно не понравилось.

– Не хочешь ли ты сказать, что Том Мазгроув тебе противен? – поразилась Элизабет. – Разве ты с ним не танцевала? Он тебя не приглашал?

– Приглашал, но я отказалась, – ответила Эмма, улыбаясь при виде изумления сестры. – Не по душе мне его манеры. Но даже если бы вчера он был моим кавалером, вряд ли сегодня я пожелала бы заполучить его в возницы.

– Что ж, тогда расскажи мне всё. Не терпится узнать подробности бала. С кем ты танцевала? Понравилось ли тебе? Предоставь мне полный отчет!

Эмма повиновалась и во всех тонкостях поведала о событиях минувшего вечера. Элизабет была поражена.

– Боже милостивый! – восклицала она в сильном волнении. – Ты танцевала с мистером Говардом? Ах, Эмма, как ты отважилась? Неужто не испугалась до безумия? Танцевать с мужчиной, играющим в карты с самой леди Осборн, которая, кажется, очень ценит его! Право, ты самая смелая барышня на свете. И ты утверждаешь, что ни чуточки не боялась?

– Конечно, нет. С чего мне бояться? Мистер Говард – настоящий джентльмен, уверяю тебя.

– Да-да, – согласилась мисс Уотсон, – он, безусловно, джентльмен, но разве это избавляет от страха? Ты с ним разговаривала? Откуда ты знала, о чем говорить?

– Никаких сложностей не возникло. Мистер Говард весьма общителен, и мы болтали без умолку.

– Что ж, я счастлива, что на тебя обратили внимание, Эмма, – ласково сказала сестра. – Я заранее знала, что тобой будут восхищаться, и, право, очень рада такому хорошему началу. Танцевать с мистером Говардом, отказать Тому Мазгроуву и возвратиться домой в карете миссис Эдвардс! Интересно, что ты еще затеешь?!

– Будем надеяться, научусь возвращаться домой без посторонней помощи, – засмеялась Эмма. – Как героиня сказки – в роскошной золоченой карете, запряженной четверкой лошадей.

Затем Элизабет принялась расспрашивать о Мэри Эдвардс и капитане Хантере и заключила из Эмминого рассказа, что перспективы Сэма крайне неблагоприятны. Она обещала вечером же написать брату и сообщить, что рассчитывать на внимание Мэри ему не следует.

– Однако Дженни уже накрывает на стол. Бедняжка Эмма! Сегодня тебе не доведется пообедать так же хорошо, как вчера. У нас только жареная говядина: ведь отец уехал, а тебя я не ждала, вот и решила, что обойдусь малым. Если бы я знала, что ты приедешь, велела бы приготовить для тебя отбивную.

– Не беспокойся, дорогая Элизабет, еда меня не волнует, – заверила Эмма, придвигая стул к столу.

– Очень мило с твоей стороны. Должна сказать, что, несмотря на изнеженность, угодить тебе куда легче, чем Пен или Маргарет. Как хорошо нам заживется вместе!

Мистер Уотсон вернулся в прекрасном расположении духа.

– Я очень рад, что поехал, – заявил он. – Окружающие были добры ко мне, а обед подали превосходный. Все наперебой уверяли, что рады меня видеть, к тому же мы лакомились великолепной олениной, отменными палтусом и супом из зайчатины, а один обходительный священник, славный молодой человек, помог мне спуститься к обеду, предоставил удобное теплое место и отменно ухаживал за мной за столом. Я счел, что это весьма любезно с его стороны. Кажется, его фамилия Говард. Этот джентльмен осведомлялся у меня о дочери – мне невдомек, которую он имел в виду, но, полагаю, уж вам‑то меж собой это известно. Право, не знаю, когда еще я столь приятно проводил день!

Однако к следующему утру обстоятельства переменились. Необычайное напряжение сил вкупе с палтусом и олениной вызвали у мистера Уотсона сильный приступ подагры, и на протяжении двух дней обе сестры почти не выходили из комнаты отца и не занимались ничем иным, кроме попыток облегчить боль страдальца и развлечь его, когда оная утихала.

На третий день после бала, когда Дженни накрывала обеденный стол в гостиной – скорее суетливо, чем расторопно, – а обе сестры, стоя у камина, наблюдали за ее действиями, послышался топот лошадиных копыт по дорожке и вслед на ним звон дверного колокольчика.

– Кто это может быть? – воскликнула Элизабет. – Беги открой дверь, Дженни… Нет, погоди, лучше не стоит. Просто скажи, что хозяин болен.

Служанка поспешно вышла, оставив на полу поднос с ножами, а на столе – полурасстеленную скатерть. На мгновение воцарилась выжидательная тишина, а потом, после неразборчивых слов Дженни, из-за двери, которую она оставила открытой, донесся голос Тома Мазгроува:

– О, ничего страшного, все равно войдем. Мы как раз пришли справиться о мистере Уотсоне.

Затем послышались хриплый смешок другого человека и шаги по коридору, которые до такой степени взволновали Элизабет, что она поспешно сдернула со стола скатерть и швырнула ее на стул за дверью – как раз вовремя, ибо в следующий момент гости появились на пороге, так и не дождавшись, когда о них будет объявлено: Дженни остолбенела от изумления и, будучи не в силах произнести имена лорда Осборна и мистера Мазгроува, с разинутым ртом глазела на гостей. Элизабет была настолько поражена неожиданным визитом, что едва отдавала себе отчет в своих действиях. Стыд оттого, что лорд Осборн застал ее в три часа пополудни за обедом, непонимание, как себя вести с высоким гостем, желание извиниться за свой неприбранный вид, простое платье и беспорядок в комнате, сдерживаемое, по счастью, неуверенностью в том, какие выражения следует подобрать, – все эти чувства боролись в ее душе. Когда же первая вспышка изумления погасла, для мисс Уотсон было облегчением пожать руку своему старинному приятелю Тому Мазгроуву и увидеть, что тот без церемоний садится. Эмма, напротив, сочла вторжение крайне дерзким и неучтивым. Что дало право лорду Осборну нанести подобный визит? Между семействами не водилось никаких знакомств; обитатели замка обходили ее отца вниманием и, в отличие от многих окрестных дворян, не приглашали к себе. Эмму возмущало, что нынче, когда мистер Уотсон болен, Осборны, отлично зная об этом, посмели навязываться им с сестрой.

Она сделала столь чопорный и сдержанный реверанс, точно брала уроки у миссис Эдвардс, и вернулась на свое место, не испытывая ни малейшего желания участвовать в беседе и почти сердясь на Элизабет, которая запросто общалась с Томом Мазгроувом и даже поощряла его. Лорд Осборн же, несомненно, явился с визитом именно к Эмме, поскольку устроился подле нее и несколько минут сидел, не сводя глаз с ее лица, так что девушка начала думать, что он намерен вести себя в доме ее отца в том же духе, что и на балу.

Впрочем, гость наконец заговорил:

– Сегодня чудесное утро. Не собираетесь ли вы прогуляться?

– Нет, милорд, – сдержанно ответила Эмма, поднимая глаза от шитья. – По-моему, сейчас слишком грязно.

– Вам следует надеть сапожки: нанковые, с черными голенищами, они великолепно смотрятся на красивых женских лодыжках.

Эмме нечего было противопоставить вкусам аристократа, и она промолчала.

– Вы ездите верхом? – продолжал ее собеседник.

– Нет, милорд.

– Отчего же? Всем женщинам непременно следует ездить верхом. Дама в красивом наряде всегда прекрасно смотрится на лошади. Вы должны освоить верховую езду, неужто вам это не по душе?

– Порой, милорд, помимо нерасположения есть и другие препятствия для подобных развлечений, – серьезно заметила Эмма.

– А? Не понимаю, что же вам мешает?

– У меня нет лошади, – объяснила девушка, решив, что это самый короткий способ закрыть тему и вернуть беседу в безопасное русло.

– Тогда вашему отцу следует купить вам лошадь, – продолжал настаивать лорд Осборн.

– Мой отец не может себе этого позволить, – решительно возразила Эмма, – и я должна сообразовываться с нашими обстоятельствами.

– Он беден? Вот досада. Какой у него доход, по-вашему? – осведомился собеседник с таким видом, точно расспрашивал поденщика о его заработках.

– Я не считаю себя вправе интересоваться данным вопросом, – вскинув голову, ответила Эмма тоном, не оставляющим возможности для неверного истолкования.

Лорд Осборн воззрился на нее с изумлением, которое постепенно сменилось восхищением, ибо щеки его собеседницы залил прелестный румянец. У гостя мелькнула мысль, что ему, вероятно, недостало учтивости, и он попытался принять более любезный вид.

– В следующий понедельник примерно в миле отсюда, в Апхеме, назначена псовая охота. Не желаете ли прийти и посмотреть, как будут спускать свору? Чудесное зрелище.

– Боюсь, это не в моей власти, милорд.

– Но я бы хотел, чтобы вы пришли. Вы когда‑нибудь видели, как спускают гончих?

– Ни разу.

– Что ж, вы и вообразить не можете, как это весело. У нас в Апхем-Лодж всегда подают превосходный завтрак, а после – красные рединготы вокруг логовища, лошади, болтовня и смех, дамы, которые приехали поглядеть на нас (хотя я частенько нахожу их довольно скучными)… Затем раздается оглушительный лай, когда собаки берут след; они уносятся, и мы мчимся вслед за ними, забыв обо всем на свете, желая лишь одного: участвовать в травле. Вы и представить себе не можете, до чего это волнующее зрелище. Приходите!

– Благодарю, милорд, однако я вынуждена довольствоваться лишь вашим описанием. Я не могу принять ваше приглашение.

– Вероятно, вы боитесь простудиться. Моя сестрица однажды подхватила страшный насморк, когда в сырую погоду выехала в открытом экипаже; это вас и пугает, верно?

– Нет, подобного со мной не случалось.

– Неужели? Роза проболела целый месяц; мне было ужасно жаль ее, поскольку, видите ли, отчасти в недомогании была моя вина. Именно я уговорил бедняжку поехать; сам не знаю, как так вышло. Мне нравится, когда сестрица ездит со мной, хотя некоторым мужчинам такое соседство не по душе.

Эмма с трудом сдержала улыбку, внимая столь красноречивому изъявлению братской привязанности. Впрочем, подумалось ей, ежели лорду Осборну нравится общество его сестрицы, он, вероятно, не совсем безнадежен.

Джентльмены засиделись, хотя Том Мазгроув, во всяком случае, отлично знал, что сестрам давно пора обедать. Помимо того, Эмме все больше досаждало навязчивое внимание лорда Осборна, который то и дело погружался в молчание, изредка прерывая его внезапными и бессвязными вопросами или замечаниями. Наконец служанка, просунув голову в приоткрытую дверь, крикнула:

– Мэм, хозяин хочет знать, почему ему до сих под не подали обед!

Столь недвусмысленное заявление вызвало румянец смущения на щеках Элизабет, которая, прервав беседу с Томом Мазгроувом, отозвалась:

– Хорошо, Дженни, я слышу.

Джентльмены поднялись и, к немалому облегчению Эммы, откланялись. Элизабет торопливо крикнула вслед провожавшей их служанке, чтобы та велела нянюшке немедленно нести наверх курятину.

– Ну, – с глубоким вздохом произнесла старшая мисс Уотсон, когда в гостиной вновь воцарилась тишина, – и что нам обо всем этом думать? Интересно, видел ли лорд Осборн поднос с ножами? Надеюсь, он его не заметил и не подумал, будто мы обедаем так рано!

– Должна сказать, что считаю этот визит недопустимой вольностью, – недовольно отозвалась Эмма. – Заставать людей врасплох весьма дерзко и невежливо. Пускай он и лорд, даже ему непозволительно вторгаться к нам без приглашения.

– Ты полагаешь, Эмма? Ну, лично меня это не задело, я только надеялась, что он не заметит ни скатерти, ни наших стальных вилок. Мне известно, что в замке Осборн каждый день подают серебряные приборы. Какая досада, что Дженни начала накрывать на стол. И так несвоевременно появилась с вопросом от отца!

– Раньше лорд Осборн никогда у нас не бывал, с какой стати он вдруг нагрянул безо всяких предлогов и оправданий? – не отступалась Эмма.

– Очевидно, чтобы полюбоваться тобою, и не прогадал. Знаешь, Эмма, не стоит тебе на него дуться, ведь сюда его явно привело восхищение.

– Я не люблю восхищения без уважения, Элизабет, и надеюсь, что этот визит не повторится.

Узнав об упомянутом визите, отец девушек всецело поддержал младшую дочь. Мистер Уотсон заметил, что не знал старого лорда Осборна и не водит знакомства с его сыном, о коем он весьма невысокого мнения; что же до Тома Мазгроува, то этот молодой человек всегда является без спросу, да к тому же самым нелепым образом обхаживает лорда Осборна. И как смеет столь ничтожный юноша мешать людям обедать и наслаждаться курицей, пока она не пережарилась?

Глава IV

Приближалось Рождество и с ним – главное событие года в жизни Элизабет: приезд старшего брата и его жены, которые должны были доставить домой Маргарет и провести в Уинстоне несколько дней. Элизабет, судя по всему, восхищалась миссис Роберт Уотсон, которая, по ее уверениям, получила превосходное образование в лондонском пансионе. Отец этой особы был очень богат, мать слыла чрезвычайно утонченной дамой; кроме того, в Лондоне у нее имелся дядюшка – выдающаяся личность, облеченная рыцарским званием. Словом, Джейн Уотсон была гордостью семьи. Одних ее талантов и вкуса было достаточно, чтобы добиться признания в высших кругах.

Эмма заранее желала полюбить невестку, хоть и пребывала в сомнениях. Перечень всех преимуществ удачной женитьбы Роберта, оглашенный Элизабет, занимал и вместе с тем настораживал ее. Впрочем, она с большой охотой участвовала в торжественных приготовлениях, предпринятых по такому случаю. Для Джейн ничего было не жаль, хотя Эмма не могла не изумляться, видя, что к приезду невестки готовят парадную гостиную: снимают чехлы с мебели и зеркал, достают лучший фарфор и столовое серебро, чтобы потрафить дорогим гостям. Ей представлялось, что родные братья и сестры в подобных церемониях не нуждаются, и она, вздыхая, мечтала, чтобы повседневная жизнь дома лучше сообразовывалась с тем показным лоском, которого от них теперь ожидали.

Увы, Элизабет оказалась никудышной хозяйкой. Будь у нее чуть больше практичности и распорядительности, доходов отца вполне хватило бы, чтобы придать усадьбе респектабельный вид; но, поскольку мистер Уотсон не уделял домашним заботам никакого внимания, разве что оплачивал счета и придирался к приготовлению обедов, хозяйство из месяца в месяц пребывало в беспорядке. Элизабет унаследовала от родителя беспечную, добродушную леность, однако по необходимости ей приходилось напрягать силы. Мало помощи было и от нерадивых служанок, знавших, что мисс Уотсон слишком благодушна, чтобы распекать их: ей, вечно суетившейся и хлопотавшей, было не до того. Полное отсутствие собранности и легкость, с коей Элизабет перескакивала с одного предмета на другой, вынуждали ее отводить каждому занятию вдвое больше времени, чем требовалось. Так, например, напрасно она обещала Эмме вернуться к буфету и сказать ей, какие вещи оттуда понадобятся. Случайно заметив, что Дженни возится с каким‑то блюдом, пытаясь почистить его, Элизабет так долго учила бедняжку, как это делать, что младшая сестра, отчаявшись дождаться старшую, отправилась разыскивать ее и с трудом уговорила снова подняться в столовую.

Таков был обычный образ действий мисс Уотсон. Однако, несмотря на все проволочки и напрасную трату времени, с приготовлениями наконец было покончено, и Элизабет, с удовлетворением оглядев накрытый к обеду стол и повздыхав о том, что хорошо было бы обзавестись лакеем, в ожидании гостей вернулась в парадную гостиную.

Вскоре наступил счастливый миг, когда мистер и миссис Роберт Уотсон, Маргарет и весь их багаж с немалым шумом и суетой благополучно водворились в семейном гнезде. Эмма с волнением разглядывала свою незнакомую сестру, но в первую очередь, разумеется, ее внимание привлекла миссис Уотсон. В самом деле, мало кто мог бы удержаться от любопытства, учитывая видное положение, которое та занимала. Это была рослая, представительная особа с крупным носом, ярким румянцем и очень высокими перьями на капоре. Она как будто была расположена к приветливому общению и отнеслась к Эмме с большой сердечностью. Маргарет же вела себя любезно до приторности, ластилась к Эмме, называла ее «моя милая новообретенная сестрица» и «душечка Эмма», откидывала локоны с ее щек, чтобы поцеловать, и елейно ворковала.

– Вот видишь, Элизабет, – сказала Джейн, – я привезла Маргарет домой, но она гадкая девочка, и я весьма недовольна ею, потому что в субботу собиралась снова взять ее в Кройдон, а она заявила, что не поедет. – Произнося эти слова, миссис Роберт поправила длинную меховую горжетку и протянула руки к огню, а в заключение игриво потрепала Маргарет по щечке.

– Ах, дорогая Джейн, – возразила Маргарет, – ты ведь знаешь, как мне нравится твое общество, однако, боюсь, я не сумею сразу расстаться с душечкой Эммой.

– В субботу? – воскликнула Элизабет. – Неужели ты намерена уехать от нас уже в субботу! Вы пробудете здесь только три дня – всего лишь половину намеченного времени? Ты обещала нам целую неделю!

– Разве? Нет, я, разумеется, не могла сказать такого: ты ведь знаешь, я не могу так надолго разлучаться со своей дочуркой, иначе разобью ей сердце.

– Жаль, что ты не взяла ее с собой, – посетовала Элизабет.

– Это совершенно невозможно, голубушка: я никогда не беру с собой ребенка без няни, а мне известно, что у вас не найдется отдельной комнаты для моей помощницы, как она привыкла. Я очень забочусь о нашей няне, – пояснила миссис Роберт, обращаясь к Эмме, – вероятно, даже чересчур, но нас так воспитали, и ты не должна меня винить.

– Ну конечно! – согласилась Эмма. – Я не собираюсь винить тебя в том, что ты придерживаешься собственных принципов.

– Уж не знаю, – самодовольно продолжала заботливая мать, – как бедное дитя там без меня; она все глаза выплакала, когда узнала, что не поедет в карете, и мне пришлось сказать, что мы всего лишь собрались в церковь и очень скоро воротимся домой.

– Ах, милая крошка! – воскликнула Маргарет. – Я так люблю этого маленького ангелочка!

В эту минуту в комнату вошел Роберт Уотсон.

– Послушай, Джейн, – заявил он, – твоя проклятая шляпная картонка сплющилась, как блин, а новый сундук оказался слишком широк и не пройдет по этой ужасной узкой лестнице. Право, не знаю, как тебе и быть, разве что одеваться в передней.

– Моя шляпная картонка! – в отчаянии вскричала его жена. – Не сомневаюсь, что все чепцы погибли! Как такое могло случиться? Что же мне делать?

– Делай что угодно, только не досаждай мне этими мелочами, вот и все. А, Эмма! – Роберт протянул сестре руку. – Как поживаешь? Давненько мы не встречались, верно? Элизабет, я могу сейчас же подняться к отцу и повидаться с ним до обеда?

Элизабет дала брату разрешение, и остальные, кажется, тоже уже собирались расходиться.

– Полагаю, Элизабет, – произнесла Маргарет тоном, резкость коего, столь отличная от елейности, с какой она только что обращалась к младшей сестре, поразила Эмму, – мне из Кью не писали, не так ли? Но, осмелюсь предположить, если бы письмо и было, ты отдала бы мне его не раньше чем через час.

Элизабет заверила сестру, что писем нет, и вышла, чтобы показать невестке комнату и помочь ей привести себя в порядок.

– Ну, Эмма, – проворковала Маргарет прежним приторным голосом, – как тебе Уинстон? Лично я не стала бы сюда возвращаться, ежели бы не одно обстоятельство. – И она опустила глаза, силясь залиться румянцем. – Кое-что заманчивое тут все же имеется. Ты уже свела знакомство с кем‑нибудь из соседей? Побывала на балу? Расскажи мне обо всем!

– Кажется, нам пора переодеваться к обеду, Маргарет, – напомнила Эмма.

– Что ж, тогда расскажешь после, – промолвила та, явно задетая, – ведь нас с тобой устроят в одной комнате: Элизабет всегда печется лишь о себе самой и обязательно спихнет тебя ко мне.

– Напротив, Элизабет предложила, чтобы я жила с нею.

– Вот как! – вырвалось у Маргарет, и после паузы она добавила: – А я‑то надеялась, что мы поселимся вместе. Уверена, что от всей души полюблю тебя, Эмма.

– Буду весьма рада, – кивнула младшая сестра, – однако, Маргарет, если я тебе не нужна, позволь мне уйти, чтобы переодеться к обеду. – И Эмма поспешно ретировалась к себе.

Когда она снова спустилась в гостиную, то застала там лишь своего брата: он стоял у камина и просматривал номер «Журнала для джентльменов», который, впрочем, при появлении девушки бросил на стол.

– Итак, Эмма, – произнес Роберт, приподнимая полы сюртука и поворачиваясь спиной к очагу, – тетка поставила крест на твоем, а заодно и своем будущем, не так ли? Хорошеньких дел она натворила столь необдуманным замужеством! Честное слово, женщинам ни при каких обстоятельствах нельзя доверять деньги. Надо принять закон, запрещающий глупым старым вдовам выходить замуж вторично. Каким же отъявленным ослом показал себя наш дядюшка, оставив все наследство ей. Любой мог бы предвидеть дальнейшее развитие событий. Надеюсь, молодой супруг вымотает тетушке всю душу: он, без сомнения, сделает ее несчастной, чего она заслуживает. И все же, по-моему, покойный мог бы оставить что‑нибудь и нам – для тебя тысячи фунтов было бы вполне достаточно, а остальное весьма пригодилось бы мне. Пару месяцев назад я получил возможность вложить деньги, с помощью коей, без сомнения, мог бы за очень короткое время удвоить пять тысяч фунтов, и было особенно досадно, что из-за подлого поступка старикашки удача уплыла от меня. Ей-богу, я просто бешусь, когда думаю об этом: вот так просто взять и вернуть тебя отцу, без единого пенса, как обузу, бесполезное бремя для семьи… О чем только думал старый дурак!

Эмма, угнетенная жестокими речами, не нашла в себе сил ответить, и ее брат, увидев, что она плачет, сказал:

– Ну-ну, я не хотел доводить тебя до слез, Эмма, что толку хныкать. Однако неудивительно, что ты тоже обижена и разочарована. Девица, лишенная приданого, – никто и ничто. Без денег не обойтись. Впрочем, тебе стоит попытать счастья у нас в Кройдоне. Возможно, твое смазливое личико и намек на то, что ты по-прежнему рассчитываешь на некую сумму из наследства, помогут нам сбыть тебя с рук. В Кройдоне был молодой человек, который едва не взял замуж Маргарет. Полагаю, он женился бы на ней, будь у нее хоть пара тысяч фунтов, но, если хорошенько постараешься, обойдешься и без этого, так что не реви.

Прежде чем Эмма успела вытереть глаза, в комнату вошла ее невестка, пребывавшая в превосходном настроении: она уже поняла, что одета наряднее любой из сестер Уотсон. Впрочем, миссис Роберт тотчас помрачнела, обнаружив, что муж не сменил сюртук и не причесался.

– Мой дорогой! – вскричала она. – В чем дело? Ты не собираешься привести себя в порядок перед обедом?

– Оставь меня в покое, Джейн, – огрызнулся тот, нетерпеливо стряхивая ее руку. – Надеюсь, для собственной жены и родных сестер я и так достаточно хорош.

– Ох, умоляю, хотя бы ради меня поднимись наверх и слегка припудри волосы! Я охотно помогу. У тебя совсем неприбранный вид; ей-богу, мне за тебя стыдно. Сюртук весь в грязи, смотреть противно. Идем же!

– Ради бога, оставь меня в покое, – повторил мистер Уотсон, пожимая плечами. – Вы, женщины, только и думаете о том, как бы прихорошиться, и воображаете, будто нам тоже больше нечем заняться. Ты нарядилась за нас обоих, так что не докучай мне, будь так любезна.

Миссис Уотсон проглотила обиду, делано рассмеявшись, ретировалась к дивану и позвала:

– Эмма, милочка, пожалуйста, подойди и давай же немного поболтаем.

Эмма покраснела, однако подчинилась, и миссис Роберт, с удовлетворением изучив ее платье, кажется, на мгновение заколебалась, выбирая, с чего начать.

– Ты, душенька, причесываешься совсем не en rиgle^[4] (надеюсь, ты понимаешь по-французски). Взгляни-ка на мою прическу. Ты сделала слишком длинные локоны – и очень жаль, потому что у тебя прекрасные волосы, очень приятного цвета, почти как мои. Странно, – засмеялась она, – что у тебя темные волосы, как и у меня. Все твои сестры белокуры… Кроме того, шемизетку ^[5] так не носят. У меня она надета как надо: видишь, как уложены кружева? Как тебе Уинстон? Вероятно, общество у вас тут небольшое. И, смею сказать, скучное. Тебе следует приехать в Кройдон, раз уж Маргарет туда не вернется, и я познакомлю тебя со светской жизнью. Ты привычна к многолюдной компании?

– Не очень, – призналась Эмма.

– Что ж, тогда Кройдон внесет в твою жизнь приятное разнообразие. Однако я удивлена: мне казалось, твой дядюшка был богат. Мой отец вращался в свете, а у моего дяди, сэра Томаса, я встречала лучших людей Лондона.

– Разумеется, – пробормотала Эмма, не зная, что еще сказать.

– В итоге я привыкла к великосветским кругам, а здешние друзья уверяют меня, что я настоящая королева Кройдона. Надо думать, на меня взирают с почтением, как на важную персону, которая имеет хорошие связи, бывает в столице и выписывает оттуда выкройки и книги. Количество домов, которые мы посещаем с визитами, чрезвычайно велико, и ты бы знала, сколько белых перчаток у меня изнашивается за год! Я крайне привередлива насчет этого, поэтому отдала несколько пар Маргарет, у которой тоже маленькая ручка: она с удовольствием взяла перчатки, и, право же, после того как их почистили, они ей прекрасно подошли. Сама‑то я редко надеваю одну пару дважды. Так ты приедешь в Кройдон, правда?

– Спасибо, но не этой зимой. Ты очень добра, что пригласила меня, но я пока слишком недолго пробыла дома.

– Нет-нет, ты обязательно должна отправиться к нам. Поверь, зимой у тебя будет куда больше шансов, ведь об эту пору в деревне собирается много молодых людей. Но, возможно, ты оставила свое сердечко в Шропшире и готова по секрету поделиться со мной прелестной историей любви? Ах, ты должна мне доверять: право слово, я умею хранить тайны и ни разу в жизни не выдала Маргарет.

Эмма в очередной раз отказалась посетить Кройдон с визитом, что, судя по всему, очень удивило и даже обидело невестку.

– Что ж, мне казалось, в нашем доме найдутся кое‑какие развлечения для юной особы твоего возраста; впрочем, тебе, конечно, виднее. Надеюсь, здесь ты отыщешь нечто более заманчивое.

К счастью, Эмма была избавлена от необходимости отвечать, так как появились Маргарет и Элизабет, которые немедленно окружили миссис Роберт вниманием, вернув ей благодушное настроение. Вскоре подали обед. Гостья не преминула сделать столь раннюю трапезу предметом обсуждения.

– Боже, не могу припомнить, когда в последний раз обедала в три часа пополудни! Пожалуй, небольшая перемена распорядка даже забавна. Я рада, что вы не сочли нужным перестраиваться ради меня.

– Я, конечно, перенесла бы обед на любое удобное для тебя время, Джейн, – добродушно ответила старшая мисс Уотсон, – но наш отец давно привык обедать в этот час, и перемены причинили бы ему большое беспокойство. Однако тебе наш уклад, похоже, кажется весьма устарелым.

– Умоляю, только не считай себя обязанной извиняться, мое дорогое дитя. Ты же знаешь, я очень покладиста. Терпеть не могу, когда со мной носятся. В некоторых местах, где я бываю, меня в самом деле холят и лелеют, как самую дорогую гостью, да так превозносят, что это, ей-богу, ужасно утомляет.

– Я знаю, Джейн, тебе достанет доброты мириться с нашими недостатками, – просто и искренне отвечала Элизабет, – хотя, без сомнения, они тебя возмущают. Жаль, что мы не можем обходиться с тобой получше, но я надеюсь, что ты насладишься едой даже в три часа дня. Обед перед тобой, однако на столе пока нет жареной индейки, которую скоро принесут.

– Жареная индейка, Элизабет! – воскликнула ее невестка. – Вдобавок к тому изобилию, какое я тут наблюдаю! Честное слово, мне стыдно доставлять столько хлопот, положительно стыдно: такой обед – и всё ради меня! Право, я вынуждена запретить жареную индейку. Настаиваю, чтобы ее не приносили. Мне невыносимо знать, что вы так потратились.

– Но, дорогая Джейн, – заметила Элизабет, – поскольку индейка уже зажарена, ее лучше подать на стол, чем оставлять на кухне. Кроме того, у меня есть надежда, что отец тоже захочет ею полакомиться, ведь это его любимое блюдо. Словом, мы обязательно должны отведать индейку.

– Что ж, как угодно. Однако, надеюсь, ты не будешь требовать, чтобы я тоже ею лакомилась. Решительно заявляю, что даже не притронусь к индейке.

– Поступай как знаешь, Джейн, – перебил миссис Роберт ее супруг, – однако я не вижу резона лишать себя еды только потому, что от нее отказываешься ты, а посему вынужден попросить Элизабет не обращать внимания на твой вздор.

Покинув столовую, общество мирно расположилось в малой гостиной. Роберт Уотсон, по-видимому, задремал в бержерке^[6], а его супруга пространно описывала золовкам свои вечера, знакомства и правила жизни в Кройдоне. Чуть погодя внимание дам привлек скрип колес подъезжающей кареты и последовавший на ним звон дверного колокольчика, что возбудило общее любопытство. Быть может, из Чичестера внезапно вернулась Пенелопа? Так похоже на нее явиться без предупреждения. А может, нагрянул Сэм, хотя его едва ли следовало ожидать. Все терялись в догадках, но распахнувшаяся дверь и одновременно прозвучавший голос Дженни раскрыли тайну: их навестил Том Мазгроув.

Велико же было удивление мистера Мазгроува (который сам рассчитывал поразить присутствующих), когда вместо обычной тесной и полутемной малой гостиной, где он надеялся застать двух сестер Уотсон при тусклом свете пары шестирожковых канделябров, его ввели в парадный салон, ярко освещенный люстрой, и в почти ослепившем его сиянии восковых свечей молодой человек увидел на освобожденном от чехла прекрасном диване группу разряженных дам. Том с трудом соображал, где находится, и растерянно озирался по сторонам.

– Право же, мисс Уотсон, – пробормотал гость, сжимая руки Элизабет, – мне следует извиниться за вторжение; не знал, что у вас гости.

– Милости просим, – отвечала Элизабет с чрезмерным, по мнению Эммы, радушием. – Это мои брат и сестра, они приехали только сегодня.

– Да, – отозвался Роберт, который, оглядев элегантного, безупречно одетого, как ему показалось, Тома, весьма сконфузился, вспомнив о своих ненапудренных волосах и утреннем сюртуке, – да, мы прибыли совсем недавно; как видите, даже не сменили дорожное платье, однако поспели как раз к обеду.

При этих словах Эмма невольно вспыхнула и украдкой покосилась на невестку, чтобы узнать, как та воспримет уловку мужа. Джейн одарила супруга взглядом, прямо‑таки излучающим нескрываемое торжество: она явно вознамерилась при первой же удобной возможности настоять, чтобы в будущем Роберт всегда следовал ее советам.

– Никогда не извиняйтесь за свой костюм, уважаемый сэр, – воскликнул Том, пожимая Роберту руку, – по крайней мере, передо мной, ибо я сочту это упреком собственному небезукоризненному виду. Однако дело в том, что я проезжал мимо, возвращаясь из замка Осборн, где провел несколько дней, и не мог, будучи столь близко, не заехать, чтобы осведомиться о самочувствии мистера Уотсона.

Маргарет, которая пыталась привлечь внимание Тома с той самой минуты, как он вошел, больше не могла сдерживаться. Она сейчас же выскажется и заставит себя слушать! Манеры и тон, каким она обратилась к мистеру Мазгроуву, вкупе с очевидными усилиями устроить гостя на стуле рядом с собой, когда все садились, показали Эмме, что ее сестра отнюдь не впала в отчаяние и по-прежнему уверена в предполагаемой привязанности сердцееда.

– Давненько мы не встречались, – ласково проворковала Маргарет, заглядывая Тому в глаза и расплываясь в пленительной улыбке.

– Неделю-другую, – небрежно бросил тот.

– Фи, какой скверный! Прошел уже месяц – целый месяц! Вы должны бы вести счет времени не хуже меня. Хотя весьма любезно с вашей стороны заехать, чтобы поздороваться со мною.

– Не благодарите понапрасну: уверяю, я не знал, что вы здесь. Вас не было на балу, но я решил, что у вас разболелось горло или что‑нибудь в этом роде. Неужто вы отсутствовали целый месяц? Я мог бы поклясться, что видел вас неделю назад. Ваша младшая сестрица, полагаю, приехала после вашего отъезда?

– Эмма? О да, милая Эмма! Вообразите мои чувства при встрече с ней: я была крайне взволнована, но вместе с тем и напугана. Можете себе представить, как я, при всей моей робости, страшилась свидания с новообретенной сестрой. Вы же меня понимаете?

– Совершенно не понимаю, – громко возразил Том. – Я не в силах помыслить, чтобы кто‑нибудь страшился встречи с мисс Эммой Уотсон.

– Она прелестна, спору нет, а я даже считаю ее довольно красивой, но, возможно, вы не в восторге от смуглых лиц? Скажите, кто вам больше по вкусу: брюнетки или светлокожие блондинки?

Том заколебался. Маргарет была белокура, что само по себе являлось достаточным основанием отдать предпочтение темным волосам и оливковой коже. Но, с другой стороны, он был большим поклонником мисс Карр, тоже светловолосой. Посему мистер Мазгроув ответил уклончиво:

– У вашей сестры, бесспорно, прекрасный цвет лица, и мне очень нравятся смуглые темноволосые красавицы, но порой встречаются блондинки, чья кожа лишена обычной бледности, взять хоть мисс Карр, к примеру. Вы знакомы с Фанни Карр?

– Нет, – надулась Маргарет.

– У нее самый чудесный цвет лица, какой я когда‑либо видел. И вообще Фанни Карр – премилое создание: славная, живая, очаровательная маленькая фея. Правда, только с теми, кто ей по душе: как мне говорили, она может быть весьма неприветливой… Но, мисс Уотсон, – продолжал мистер Мазгроув, вскакивая, чтобы положить конец воркованию Маргарет, – позвольте помочь вам с чаем. Прошу, не стесняйтесь ко мне обратиться, я обожаю приносить пользу белокурым красавицам.

– Не знаю, чем вы можете мне помочь, – ответила старшая мисс Уотсон, – ведь чай еще не заварился и его рано разливать. Разве только вы согласитесь побеседовать с моей невесткой, миссис Роберт, и развлечь ее, пока я вынуждена следить за чайником.

Это поручение вполне устроило Тома, ибо с замужней женщиной можно любезничать, сколько душе угодно, не подвергаясь опасности, и он с превеликим усердием посвятил себя этой цели. Но ничто не могло заставить молодого повесу угоститься чаем, поскольку он еще не обедал.

– Полагаю, вы сели за стол в три часа, – сказал Том, – но я, как вам известно, придерживаюсь холостяцкого распорядка. В замке Осборн никогда не приступают к обеду раньше шести или семи часов вечера.

– Верно, – ответила миссис Роберт, – однако не думайте, будто я привыкла к столь ранним трапезам. У нас в Кройдоне, смею сказать, обедают после четырех, скорее ближе к пяти часам.

– Для меня и это слишком рано, – с высокомерной усмешкой заметил ее собеседник. – Я предпочитаю трапезничать несколькими часами позднее: в семь или даже восемь. Стало быть, к вечеру мне следует вернуться домой.

Тот факт, что мистер Мазгроув еще не обедал, явно внушал ему отрадное осознание своего умственного превосходства над окружающими. Эмма же обнаружила, что, к несчастью, обманулась в своих надеждах, которые осмелилась лелеять, и грядущий обед в родных стенах не ускорит уход гостя. Напротив, когда чайную посуду убрали и принесли карточный столик, легчайшего намека из уст миссис Уотсон хватило, чтобы Том Мазгроув разразился речью, которая начиналась с объявления о необходимости покинуть столь приятное общество, а заканчивалась, разумеется, утверждением о невозможности расставания с ним. Подготовив таким образом почву, Том остался, держа свой обед про запас в качестве темы для обсуждения, к коей возвращался всякий раз, когда другие темы терпели неудачу.

– Итак, дамы, – воскликнул он, – во что будем играть? Ваша любимая игра, миссис Уотсон?

– О, у нас в Кройдоне играют только в vingt’un^[7]. В высших сферах эта игра в большой моде.

– Vingt’un… Кхм, ну прекрасно, пусть будет vingt’un, – протянул Том. – Давненько я в нее не играл: леди Осборн предпочитает «мушку». Полагаю, нынче у людей определенного положения «мушка» считается последним писком моды. Впрочем, вы ведь вроде из коммерческих кругов – кажется, так вы сказали, миссис Уотсон?

– О боже, конечно нет! – воскликнула та, краснея, сраженная превосходством в голосе Тома. – И я просто так упомянула vingt’un, однако совершенно согласна с вами: игра довольно глупая, она мне порядком надоела. Может, сегодня сыграем в «мушку»?

Мысленно миссис Роберт решила непременно сохранить в памяти важное обстоятельство, что леди Осборн предпочитает «мушку», а по возвращении в Кройдон поразить старых знакомых завидной осведомленностью о вкусах и привычках ее милости.

– Поскольку я и сам предпочитаю «мушку», а не vingt’un, – заявил Роберт Уотсон, стыдясь выглядеть приверженцем чужих пристрастий, но из привычной угодливости опасаясь противоречить мнению сильных мира сего, – не вижу ничего дурного в том, чтобы сыграть в нее. Но если бы мне нравилась другая игра, то я уж точно не позволил бы леди Осборн с ее предпочтениями соваться в наши дела.

Эмме подумалось, что леди Осборн, по всей вероятности, чрезвычайно далека от желания или потребности влиять на выбор карточной игры в доме Уотсонов. Если бы благородной даме довелось узнать об этом споре, она бы, возможно, сочла дерзостью, что ее увлечения делают образцом для подражания. Однако собравшимся суждено было играть именно в «мушку», и Эмма, которая терпеть не могла карты, с тоской вспоминала отрадные тихие вечера, когда она за рукоделием болтала с Элизабет или читала отцу кого‑нибудь из любимых авторов.

Компания засиделась до вечера, и Тома Мазгроува, разумеется, стали уговаривать остаться к ужину. Но тот, твердо решив называть свою следующую трапезу обедом, почувствовал необходимость отказаться, хотя, по правде говоря, охотно принял бы приглашение, если бы тщеславие позволяло ему следовать своим желаниям.

Миссис Уотсон шепотом предложила золовке пригласить Тома к обеду на следующий день, и Элизабет с удовольствием исполнила ее просьбу. Назавтра, сказала она, у них к обеду ожидают нескольких знакомых, и, если мистер Мазгроув согласится сесть за стол в пять часов, возможно, в прочих отношениях обед покажется ему приятным. Том принялся возражать и отнекиваться – не потому, что колебался с принятием окончательного решения, а лишь из желания придать своему согласию больше изысканности.

– Я прекрасно осведомлена о приятельских отношениях мистера Мазгроува с моей золовкой, – жеманно проговорила Джейн Уотсон, – и, если сейчас он отвергнет приглашение, из этого можно будет заключить, что меня, несчастную, он презирает и избегает.

– Дражайшая миссис Уотсон, – воскликнул Том, – вы не дали мне договорить! Подобное обвинение – не шутка. Даже если за мной пришлет сам лорд Осборн (что вполне вероятно), я откажусь ради вас. Только не ждите, мисс Уотсон, что я займу сколь‑нибудь заметное место за вашим гостеприимным столом. Я буду счастлив присутствовать в качестве зрителя, но к еде не притронусь.

– Прекрасно, поступайте как вам угодно и помните: в пять часов.

– Какой очаровательный молодой человек! – воскликнула миссис Уотсон, как только Том вышел из гостиной. – Ей-богу, мне еще не встречались столь благовоспитанные и обходительные джентльмены. Я считаю себя хорошей судьей: и в доме моего дорогого отца, и у дядюшки, сэра Томаса, у меня было немало возможностей судить об окружающих – больше, чем у иных молодых женщин, – и, право же, на мой скромный вкус, мистер Мазгроув весьма недурен. Какая пленительная живость, и вместе с тем какое внимание к чужим словам: кажется, он и впрямь глубоко понимает и ценит чувства и настроения других людей. А какой изящный поклон! Поверьте, я в полном восторге.

Элизабет бросила на младшую сестру торжествующий взгляд, как бы говоря: «Ну, что ты скажешь?» Однако поколебать мнение Эммы было непросто.

Маргарет же скромно опустила глаза и, попытавшись вогнать себя в краску, проворковала:

– Рада, что Том тебе понравился. Я знала, что так и будет! И разве его сегодняшний визит – не знак внимания?

Из этих слов Эмма заключила, что сестра приписала визит Тома Мазгроува исключительно своим чарам.

Глава V

Завтрашний званый вечер обещал стать поистине грандиозным событием. Элизабет, редко принимавшая гостей, тревожилась насчет обеда и, покуда Эмма раздевалась, изводила ее вопросами, не имевшими ответа, и страхами, не поддающимися развенчанию.

– А вдруг мистер Робинсон явится в прескверном настроении, Эмма? Ты и представить себе не можешь, каким он бывает гадким… Или вдруг суп окажется невкусным, и что мне тогда делать? Ты и впрямь полагаешь, что мое черное атласное платье вполне сойдет? Надеюсь, при свете свечей никто не заметит пятно от сливок… Какой усталый у тебя вид, Эмма. Что ж, не буду тебе докучать, я только хочу знать, как нашей тетушке удалось… О! Я, пожалуй, спрошу об этом у Джейн.

Эмма так и не узнала, что хотела выведать у нее сестра, ибо слишком устала, чтобы интересоваться этим. Ненадолго установилось молчание.

– Теперь ты видишь, – опять затараторила Элизабет, – видишь, Эмма, что Джейн расположена к Тому Мазгроуву? Ты тоже должна изменить свое отношение к нему.

– Отнюдь. Ее симпатии мне не указ, – спокойно возразила Эмма.

– Ах, Эмма! Оказывается, ты настолько самонадеянна, что готова противопоставить свое мнение взглядам Джейн, замужней женщины, которая к тому же гораздо старше и опытнее тебя! Не ожидала я от тебя такого.

– Я не противопоставляю свое мнение ее взглядам, просто у нас разные вкусы, – кротко ответила младшая сестра, которой очень хотелось спать.

– Ты весьма своенравна и, боюсь, очень упряма, – объявила Элизабет с такой серьезностью, что Эмма, несмотря на усталость, улыбнулась. Затем снова воцарилось молчание, и Эмма уже начала погружаться в приятную дрему, но Элизабет вынудила ее очнуться, подскочив на постели и воскликнув:

– Ой! Совсем запамятовала! Как же быть?

– В чем дело? – с тревогой спросила Эмма.

– Я забыла сказать няне, чтобы она убрала заварной крем в шкаф, потому что в углу кладовой есть дырка, через которую пробирается кошка: до утра она наверняка всё съест.

– Вот как? – пробормотала Эмма и снова закрыла глаза. Вставала ли ее сестра с постели, чтобы спуститься в кухню и исправить свою оплошность, она так и не узнала, потому что в то же мгновение крепко заснула.

Бо́льшую часть следующего дня Эмма провела в отцовской комнате: здесь ей было гораздо уютнее, чем в гостиной. Элизабет же, при всех ее достоинствах, не могла сравниться с младшей сестрой в качестве сиделки: она любила общество, светскую беседу, вернее болтовню, и с готовностью поверила Эмме, объявившей, что ей нравится ухаживать за отцом. Мистер Уотсон, несмотря на леность и себялюбие, был человек ученый и получал удовольствие от книжных занятий, когда они не слишком тяготили его. Эмма обнаружила, что, когда отцу становится лучше, общение с ним способно приносить ей немалую пользу: она читала ему по-английски и по-французски и сожалела лишь о том, что не знает латыни и греческого. Она посвятила батюшке не один час, и душевное расположение, которое он проявлял в ответ, сполна вознаграждало ее за труды.

Теперь же, когда собравшееся внизу общество вынудило Элизабет покинуть свой пост у постели отца, Эмма радовалась, что это сделало ее присутствие вдвойне необходимым. Невестка пришлась ей совсем не по душе. В поведении Маргарет она разглядела изрядную брюзгливость, каковую ожидала и в отношении себя. А Роберт так огорчил и поразил ее во время их первой беседы с глазу на глаз, что всякий раз, приближаясь к брату, Эмма опасалась, как бы он вновь не вернулся к болезненной теме.

Однако мистер Уотсон отверг предложение младшей дочери остаться с ним на весь вечер и не спускаться к обеду, поскольку более не нуждался в ее услугах, а кроме того, рассчитывал, что позднее Эмма развлечет его подробным отчетом о гостях.

Общество собралось не слишком большое: многолюдству препятствовала теснота столовой. Кроме пятерых Уотсонов на званом обеде присутствовали местный аптекарь мистер Робинсон с женой, вдова прежнего викария миссис Стеди, жившая в деревне, и мистер Мартин, который на время болезни мистера Уотсона принял на себя его обязанности. К гостям, как мы уже знаем, прибавился Том Мазгроув, и остальные были бы счастливы, если бы его обошли приглашением, ибо сей светский молодой человек был начисто лишен такого провинциального порока, как пунктуальность. Собравшиеся, нагуляв аппетит к назначенному часу, уже проявляли признаки крайнего нетерпения. Роберт Уотсон издал несколько неразборчивых восклицаний, которые были восприняты остальными как ропот по адресу запаздывающего гостя. Мистер Мартин, отличавшийся рассеянностью, не имея под рукой жены, которая могла бы напомнить ему, где он находится, подпер голову рукой и впал в отрешенное состояние. Мистер Робинсон, добивавшийся расположения миссис Уотсон, в глубине души утешался надеждой, что затянувшееся голодание поспособствует поправлению его здоровья. Миссис Стеди соболезновала Элизабет по поводу предполагаемых последствий неожиданной задержки, ибо предчувствовала, что говядина будет пережарена, а цыплята разварятся в клочья, и сравнивала модную неучтивость этого хлыща с пунктуальностью и благовоспитанностью своего незабвенного покойного супруга. Эмма отчаянно пыталась разговорить миссис Робинсон, которая все это время имела такой вид, словно обед задержался по ее вине, и боялась проронить хоть слово. Маргарет же, нарядившаяся с необычайной тщательностью, пребывала в состоянии лихорадочного нетерпения; сидя рядом с невесткой, она каждые несколько минут шептала той на ухо, что с Томом наверняка произошло какое‑нибудь несчастье, что ему невдомек, какие страдания он ей причиняет, и высказывала иные опасения подобного рода.

Так прошло полчаса. Наконец Роберт подошел к сестре и в пылу возмущения, подстегиваемого нестерпимым голодом, заявил:

– Право, Элизабет, по-моему, это просто безобразие: мы не должны голодать только потому, что некий молодой человек не желает есть. Ставлю десять к одному, что он попросту забыл о приглашении. Мы можем дожидаться его до самого ужина, а ему и дела нет. Прошу тебя, прикажи подавать обед, и пусть этот неотесанный тип пеняет на себя.

– Фи, дорогой! – воскликнула миссис Роберт, потрясенная мыслью о том, что ее супруга можно обвинить в таком вульгарном пороке, как наличие аппетита. – Как можно! Сесть за стол без нашего гостя – ты же не думаешь об этом всерьез? Какая разница, пообедаем мы теперь или через час? Ведь мы и сами не едим так рано. Я слишком хорошо знаю свет, чтобы удивляться опозданию мистера Мазгроува. Не стоит ждать пунктуальности от столь приятного и обходительного джентльмена!

– Вздор, Джейн, ничего ты не знаешь. Как можно называть приятным такого невежу? Вот как его следует назвать. Ведет он себя весьма грубо и неучтиво; с такими людьми нельзя иметь дело.

– Дело? Том Мазгроув и дело? – возмутилась Маргарет. – Кто станет приплетать имя Тома Мазгроува к жалким рассуждениям о делах?

– Немногие, надо полагать, – с презрением парировал Роберт, – но если он не занят никаким делом, тем меньше оправданий его безобразному поведению.

– Мой дорогой, – решительно возразила миссис Уотсон, – Том Мазгроув весьма благороден, а благородные люди, если они обладают независимым состоянием, не обязаны быть столь же пунктуальными, как прочие. Мистер Мазгроув – настоящий джентльмен!

– Ты ничего в этом не понимаешь, – отрезал Роберт, ибо когда человек голоден, он не только не выносит противоречий, но и сам неизменно склонен спорить с окружающими. – Если мужчина манерничает и нашептывает вам любезности, вы, женщины, сразу записываете его в настоящие джентльмены, пусть даже он при всякой удобной возможности избегает платить по счетам, презирает равных и заставляет достойное общество томиться в ожидании обеда. Пропади они пропадом, такие джентльмены! Элизабет, я позвоню, чтобы подавали обед.

И Роберт исполнил свое намерение, пока его жена сидела насупившись, донельзя возмущенная этой отповедью. Дабы не выслушивать ее возражений, мистер Уотсон отошел и встал у окна, из которого открывался вид на дорогу. Джейн, лишившись возможности ответить супругу, однако решив непременно донести до него собственное мнение, громко заявила, обращаясь к своей соседке, что уж ей‑то известно, что такое настоящий джентльмен, ибо она повидала немало оных у сэра Томаса, и что молодым людям, которые частенько бывают сумасбродны и эксцентричны, следует делать большие поблажки.

Младшая из сестер Уотсон, слышавшая слова невестки, невольно задумалась о том, где же предел подобным поблажкам, поскольку миссис Уотсон явно не собиралась делать их собственному мужу, хотя самой Эмме казалось, что он в первую очередь имеет на них право.

Возможно, Роберт утратил это право с возрастом, лишился его после вступления в брак или же исчерпал отведенную ему долю, а может, именно жена была единственной, кому дозволялось ему не потворствовать. Поскольку Эмма и сама ужасно проголодалась, в данном случае она была рада, что брат настоял на своем, и отсутствие мистера Мазгроува ничуть не помешало ей насладиться угощением.

Званые обеды, подобные этому, едва ли способствуют тому, что можно назвать светской беседой. Мистер Робинсон начал спорить с мистером Мартином по поводу законов о налоге в пользу бедных, а после того, как достойный пастырь покорно сдался, настал черед самого мистера Робинсона, которого его добрый друг Роберт Уотсон объявил совершенно несведущим и пребывающим в заблуждении. Он нарочно позволил аптекарю разглагольствовать о предмете, в котором тот ничего не смыслил, дабы получить возможность разгромить его в пух и прах.

Как раз в ту минуту, когда мистер Робинсон начал багроветь и поглядывать на жену, чтобы выяснить, видит ли она его оплошность, а миссис Робинсон – все такая же жалкая, смиренная и кроткая – торопливо заговорила с Эммой о зеленом горошке, желая показать, что не заметила поражения своего повелителя, дверь распахнулась и в столовую ворвался Том Мазгроув.

– Десять тысяч извинений, мисс Уотсон! – воскликнул он, жеманно подскочив к Элизабет, – но, клянусь честью, я не мог приехать раньше.

(«И кто же в этом виноват?» – пробормотал Роберт.)

– Не могу понять, как так получилось.

(«Вы поздновато вышли из дому».)

– Мне чрезвычайно жаль, однако я рад, что вы не сочли нужным ждать меня.

(«Прах его побери, этого молокососа: неужто он воображает, что мы едим суп уже целый час?»)

– Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Я как‑нибудь сумею насытиться тем, что передо мною. Баранина, без сомнения, хороша и в холодном виде.

(«Во всяком случае, для вас сойдет и так».)

– Умоляю, не надо снова подавать суп! В этом нет ни малейшей необходимости.

– Что ж, как вам будет угодно, раз уж вы столь любезны, – простодушно ответила Элизабет. – Полагаю, суп все равно уже остыл. Симсон подаст вам стул. Пожалуйста, садитесь! – В это мгновение лакей, в роли которого выступал не кто иной, как приходский служка, нанятый на один вечер, с таким усердием подставил гостю стул, что едва не сбил с ног. Пошатнувшись, мистер Мазгроув толкнул под локоть миссис Стеди, подносившую к губам бокал, причинив тем самым немалый ущерб ее респектабельному серому шелковому платью.

«Когда дела хуже некуда, скоро все наладится», – гласит пословица, и в данном случае собравшиеся убедились в ее справедливости, ибо шум и суматоха, вызванные появлением Тома, мало-помалу улеглись. Однако самому Тому так не казалось: продрогший и голодный, он получил лишь половину обеда, да и то заметно остывшего, к тому же тщеславие вынуждало несчастного по большей части воздерживаться даже от того, что ему досталось, дабы его не заподозрили в вульгарном наличии хорошего аппетита. Узнай Эмма о тайных муках мистера Мазгроува, она могла бы даже пожалеть его – или, по крайней мере, восхититься самоотверженным постоянством, с которым сей джентльмен приносил жертвы на алтарь модного безразличия ко всему. Однако его героическое самоотречение осталось безвестным и незамеченным и, как любое скромное достоинство или безымянный гений, единственную отраду являло во внутреннем душевном удовлетворении. Впрочем, поскольку мистер Мазгроув по призванию был болтун и всегда стремился поддержать беседу, благодаря его присутствию общество заметно оживилось. Том льстил мистеру Уотсону, шутил с Элизабет, расспрашивал миссис Стеди и с достойной похвалы бойкостью и упорством бросал восхищенные взгляды на Эмму. Он сумел утешить миссис Робинсон, умиротворить Роберта Уотсона и развеять своими комичными замечаниями дремоту мистера Мартина. Теперь даже бедняжка миссис Робинсон смогла в относительном спокойствии насладиться обедом, ибо грозное чело супруга, так ее тревожившее, прояснело.

Втайне скучавшая Эмма ждала сигнала к выходу из-за стола, но Элизабет была слишком увлечена разговором и не спешила вставать, так что в конце концов ее младшую сестру спасла миссис Роберт Уотсон. На сей раз Эмма почти простила ей самоуправство, принимая во внимание его благотворные последствия. Впрочем, напрасно было надеяться, что, выйдя из-за обеденного стола, Эмма тотчас избавится от скуки: все вокруг казалось невыносимо пресным, и девушка сердилась на собственную глупость, убежденная в том, что отсутствие интереса к окружающим наверняка происходит от чрезмерной погруженности в себя. Она изо всех сил понуждала себя с внимательным видом выслушивать банальности миссис Стеди и похвальбы невестки, однако все старания были тщетны: мыслями она постоянно уносилась вдаль или же обращалась к самым насущным предметам, высчитывая, сколько минут осталось до того времени, когда гости начнут разъезжаться. Эмма не сомневалась, что все они милые, чудесные люди, но в них определенно не было ничего занимательного. Так, например, миссис Стеди, сидевшая рядом, казалось, куда больше годится для вязания чулок или варки варенья, чем для ведения интересных бесед.

Впрочем, даже самые утомительные вечера когда‑ нибудь завершаются; завершился в конце концов и этот. Было покончено с игрой в вист и «мушку» – и даже с ужином. Когда мистер Мартин, умудрившись по ошибке натянуть пальто Роберта, а вместо своей взять шляпу старого служки, предусмотрительно спрятанную за дверью, наконец откланялся последним из гостей, Эмма тихонько удалилась к себе, не дожидаясь, пока брат разнесет этот званый обед в пух и прах.

Следующий день выдался дождливым и ненастным, не позволив дамам насладиться переменой обстановки, но Эмма под защитой стен отцовской комнаты чувствовала себя безмятежнее, чем можно было ожидать. За окном бушевала буря, но и в доме не знали тишины и покоя. Миссис Уотсон, оскорбленная мужем, мстила за обиду, превознося Тома Мазгроува и сурово бичуя тех, кому происхождение и воспитание не позволяют верно судить о манерах и модах. Ее утонченные и элегантные намеки оказали воздействие, коего миссис Роберт и добивалась: супруг разозлился еще сильнее, поскольку, приняв шпильки жены на свой счет, тем самым признал бы свое невысокое положение в обществе, а также недостаток возможностей для просвещения и совершенствования. В итоге мистер Уотсон мог проявлять свое крайнее неудовольствие лишь раздражительностью в отношении всех окружающих, заговаривая с ними только в тех случаях, когда представлялась возможность сказать что‑нибудь неприятное. Подобные семейные сцены были Эмме в новинку, что, впрочем, отнюдь не придавало им очарования в ее глазах. Девушка не могла не задуматься о том, что, если Джейн досадует на мужнин брюзгливый нрав, было бы куда разумнее постараться смягчить и исправить его, вместо того чтобы еще сильнее распалять злобу Роберта, усугубляя таким образом и собственное раздражение. Удовольствие от подстрекательства и подзуживания близких было выше понимания Эммы; видимо, чтобы по достоинству оценить его, требовались способности наподобие тех, что имелись у ее невестки.

В отличие от семейных раздоров Роберта и его супруги, общество отца внушало Эмме полнейшую безмятежность, и она с радостью забывала о любых огорчениях за томиком Шекспира или чудесными воспоминаниями Босуэлла о своем кумире^[8].

А вот Элизабет, кажется, искренне сожалела о том, что визит брата и невестки оказался столь краток, и пыталась, хоть и безуспешно, убедить их задержаться подольше. Роберт твердо решил уехать в субботу, и Джейн, зная, что возражать мужу бесполезно, благоразумно поддержала его, притворившись, будто это отвечает и ее желанию.

– Давить на меня бесполезно, Элизабет, – категорично заявила она. – Ты знаешь, что я могу быть очень твердой, когда захочу. Льщу себя надеждой, что обладаю столь же непреклонной и решительной волей, как любая англичанка. Если уж я приняла решение, назад пути нет.

– Но зачем принимать такое решение, Джейн? Если Роберта призывают домой дела, почему бы тебе не остаться здесь и не позволить нам еще немного насладиться твоим обществом?

– Как странно! – с деланым смешком воскликнула Джейн, обращаясь к Эмме. – Мне всегда очень трудно отделаться от твоей сестрицы. То же самое я могу сказать и о большинстве своих приятельниц. «Милая миссис Уотсон, приезжайте!» – пишет одна. «Голубушка, вы должны остаться!» – кричит другая. Меня просто рвут на части. Моя близкая подруга леди Браунинг вела себя точно так же, когда я гостила у нее в Клифтоне. Честное слово, это так утомительно!

Элизабет снова подала голос, избавив Эмму от необходимости отвечать:

– Если ты сейчас уступишь, это не грозит ни малейшими затруднениями, ведь тебе ничто не мешает остаться.

– Милая Элизабет, не будучи женой и матерью, ты едва ли можешь понять чувства женщины, облеченной двойной ответственностью. Я просто умираю от желания поскорее вернуться к своей милой крошке Жанетте.

– Какая жалость, что ты не взяла ее с собой, – заметила Элизабет. – Но все же, думаю, дочурка прекрасно обойдется без тебя еще денек-другой.

Прежде чем миссис Уотсон успела ответить, в гостиную вернулся ее супруг.

– Я пыталась уговорить Джейн погостить у нас еще немного, Роберт, – сообщила ему сестра. – Мне так хочется, чтобы вы оба остались.

– Не утруждай себя, Элизабет, – отрезал тот. – Я не могу остаться, Джейн тоже, вот и весь сказ.

– В таком случае могу лишь заметить, что очень сожалею. Уверена, нам будет ужасно скучно, когда вы уедете.

Даже эта жалоба не смягчила сердце неумолимого Роберта, который принялся настаивать на своем с еще большим рвением, ибо ему доставляло удовольствие мучить жену и сестер.

– Когда ты приедешь к нам в Кройдон, Элизабет? – после короткой паузы осведомилась ее невестка. – Я очень хочу показать тебе некоторые приобретения. Ты увидишь новые занавеси в гостиной, очень красивые. Я самолично их выбирала; не каждый умеет найти хорошие занавеси – тут надобны большой вкус и здравомыслие.

– Чтобы опустошать мужнин кошелек, особенного здравомыслия не требуется, если судить по тому, с какой поразительной легкостью делают это некоторые из знакомых мне дам, – пробурчал Роберт, прикрывшись подержанной лондонской газетой, которую его отец купил у букиниста. – Да этой газете уже две недели! Я читал ее перед отъездом из Кройдона. Ну и захолустье! Тут будто хоронишь себя заживо.

Элизабет, пропустив тираду брата мимо ушей, с готовностью откликнулась на предложение миссис Роберт:

– Ты невероятно добра, Джейн! Тебе известно, что я больше всего на свете хотела бы побывать в Кройдоне, но мне и думать об этом нельзя. Боюсь, отцу не понравится, что я уезжаю из дома, когда он так болен. Маргарет никудышная хозяйка и ненавидит домашние хлопоты, а Эмма – самая младшая, негоже сваливать на нее все заботы. Другое дело, если бы Пен была дома: она очень домовита, да к тому же умеет развлечь отца, ежели он хорошо себя чувствует… Пожалуй, когда Пен вернется, я, может статься, уступлю искушению.

– Полагаю, для молодой особы вроде тебя, вынужденной торчать взаперти в столь ужасном месте, наш дом обеспечит приятную перемену обстановки. Уверена, большинство моих подруг были бы только рады погостить у нас подольше.

– О, в этом я ничуть не сомневаюсь! – воскликнула Элизабет. – Я получила бы большое удовольствие от поездки. Не сердись, но нынче я должна отказаться.

– Сердиться? Я не из тех, кто сердится по пустякам: не в моих правилах раздражаться и расстраиваться. Предоставляю это ворчунам, у которых нет другого способа продемонстрировать свое превосходство, кроме как брюзжать по каждому поводу. Тем, кому, как и мне, посчастливилось с происхождением и воспитанием, нет нужды прибегать к подобным жалким средствам, чтобы набить себе цену.

Эмма тем временем грустно вздыхала, наблюдая, сколь раздражителен нрав ее брата, и втайне оплакивая крушение самых сокровенных своих упований. Всю жизнь ее не оставляли мечты о семейной идиллии; пусть она и дорожила дядюшкой и тетушкой, ей всегда хотелось встретиться с родными братьями и сестрами и полюбить их. Эти напрасные надежды теперь всплывали в памяти Эммы, приводя к мысли о том, что она не ценила своего счастья, зачарованная неведомой родней, которая так долго ускользала от нее. Правда, теперь Эмма знала пятерых членов своей семьи, но с тремя из них у нее нашлось слишком мало общего, в чем она не желала признаваться даже самой себе. Роберт был брюзглив, Джейн тщеславна, Маргарет капризна – и все они, казалось, интересовались лишь собой. Девушка пыталась гнать от себя подобные мысли, удрученная собственным недоброжелательством, однако не могла избавиться от разочарования, даже когда не облекала его в слова.

Свою старшую сестру, Элизабет, Эмма успела полюбить всей душой, однако Пенелопа, судя по рассказам о ней, сулила оказаться не слишком приятным человеком. Последняя надежда была на Сэма. Лишь бы только он полюбил ее, стал для нее другом и товарищем! Эмма до сих пор верила, что это возможно, ибо Элизабет определенно была привязана к Сэму, а одно его письмо, которое прочли при Эмме, создало у нее благоприятное впечатление о характере молодого человека. Лелея мысль о том, что когда‑нибудь ее полюбит хотя бы один из братьев, Эмма, в отличие от сестер, без малейшего сожаления наблюдала за отъездом старшего брата и его жены и была твердо убеждена, что теперь в доме станет спокойнее.

Глава VI

– Чем думаешь заняться сегодня утром, Элизабет? – осведомилась Маргарет томным голосом, в котором, однако, сквозило раздражение.

– О, у меня дел невпроворот, – ответила мисс Уотсон, отворачиваясь от окна, из которого наблюдала за отъездом брата и невестки. – Надо помочь нянюшке снова спрятать дорогой фарфор и стекло, поменять занавеси и убрать из парадной спальни все вещи, которые принесли для Джейн. Кроме того, я собираюсь попробовать приготовить для отца пудинг по ее рецепту – и много чего еще.

– Стало быть, на прогулку ты не пойдешь. А ты, Эмма?

– Ну не знаю, – ответила та. – На улице так слякотно.

– Боже милостивый, Эмма! – вспылила Маргарет. – Надеюсь, ты не из тех избалованных особ, что боятся грязи как огня, иначе что со мной станется? Я терпеть не могу гулять в одиночестве, а Элизабет, когда мне требуется ее общество, вечно оказывается занята.

– Возможно, – мягко возразила Эмма, боясь обидеть сестру намеком на столь очевидную вещь, – если мы поможем Элизабет, очень скоро она закончит все дела и успеет насладиться прогулкой вместе с тобой.

– Вряд ли Элизабет так уж нуждается в нас, – пробурчала Маргарет.

– Спасибо, Эмма, – улыбнулась старшая мисс Уотсон, не услышав Маргарет, – но не откладывайте прогулку из-за меня. Я привыкла к домашним хлопотам, и они утруждают меня не более, чем тебя – необходимость вдеть нитку в иголку или найти нужное место в книге. – С этими словами она взяла со стола корзинку с ключами и вышла из комнаты.

– Ну, что я говорила! – тотчас воскликнула Маргарет. – Элизабет гнушается любой помощью и не выносит, когда кто‑нибудь вмешивается в домашние дела: она ревниво оберегает свою власть и готова взвалить на себя любые заботы, лишь бы ни на полчасика не уступить нам бразды правления. А теперь поторапливайся: соберись и надень манто. Я не желаю упускать лучшее время дня.

Эмма по-прежнему колебалась:

– Не уверена, что я смогу тебя сопровождать: а вдруг меня захочет видеть отец?

– Отец? – изумилась Маргарет, и на лице у нее отразилось недоверие, ничем, по мнению Эммы, не оправданное. – Зачем, скажи на милость, ты можешь понадобиться отцу?

– Я часто и с удовольствием ему читаю, – ответила Эмма и покраснела, опасаясь, как бы сестра не решила, что она намекает на разницу в их отношении к отцу, ведь Маргарет обычно держалась так, будто мистер Уотсон и его благополучие не имеют для нее ни малейшего значения.

– Как это, должно быть, скучно, – заметила сестра и, когда ее слова заставили Эмму протестующе вскрикнуть, добавила: – Во всяком случае, для меня. Значит, теперь у тебя есть повод отказаться от прогулки со мной. Я поняла, в чем дело: ты просто не хочешь идти. Могла бы сразу сообщить об этом, не докучая мне отговорками.

– Право, я буду очень рада прогуляться с тобой, если отец меня отпустит, – примирительным тоном сказала Эмма. – Вот только сбегаю наверх узнаю, и, если он согласится, мы сможем пойти прямо сейчас.

Выяснилось, что мистер Уотсон занят деловыми письмами и помощь Эммы ему не требуется, а посему сестры вместе вышли из дома. Они направились по дороге, ведущей в город. Маргарет не сказала, куда они идут, а Эмма не стала спрашивать. Собственно, ей и в голову не пришло, что у спутницы есть иные причины для прогулки, кроме желания подышать свежим воздухом и размяться.

– С тех пор как я вернулась домой, у меня почти не было времени поговорить с тобой, Эмма. Однако, видишь ли, Джейн так ко мне привязана, что, когда мы вместе, редко отпускает меня от себя хотя бы на десять минут. Уверяю тебя, она поразительно умна и лучше всех моих прочих знакомых умеет судить о людях и правилах хорошего тона.

Хотя Эмма вполне допускала справедливость этого утверждения, оно вызвало совсем не ту реакцию, на какую рассчитывала сестра, и убедило Эмму не столько в исключительной прозорливости миссис Роберт или достоинствах самой Маргарет, сколько в том, что сестрица вращается в слишком узком кругу. Впрочем, Эмма не стала воздерживаться от похвал, после чего Маргарет самодовольно продолжила свои речи.

– Уверена, что тебя не оставили равнодушной манеры Тома Мазгроува – разве он не очарователен? – осведомилась она, закончив разглагольствовать о Кройдоне.

– Не могу сказать, что я им восхищаюсь, – отчеканила Эмма.

– Не восхищаешься? – воскликнула Маргарет, на миг ошеломленная столь еретическим заявлением, а затем, оправившись от потрясения, добавила: – А, полагаю, ты имела в виду, что это Том не восхищается тобой: насколько мне известно, на балу вы с ним не танцевали. Смею сказать, он был не в духе: окажись там я, все было бы иначе. Если бы ты знала Тома так же хорошо, как я, и получала бы от него столько же внимания, и он был бы о тебе такого же мнения, как обо мне, ты бы смотрела на него совсем другими глазами.

– Меня вполне устроит, если я и впредь смогу относиться к нему с нынешним безразличием, – сказала Эмма. – И уверяю тебя: даже если манеры мистера Мазгроува улучшатся или у меня изменится вкус, я буду спокойно взирать на него, не вызывая у тебя тревоги чрезмерным восхищением. Элизабет рассказала мне, что он успел нарушить душевный покой большинства молодых особ в здешних местах. Надеюсь, меня этот джентльмен пощадит, ибо не хочу поддаваться самообольщению и считать себя более здравомыслящей и стойкой, чем прочие девицы.

– Элизабет говорит так лишь из ревности! – запальчиво воскликнула Маргарет. – Том никогда не оказывал ей внимания, потому‑то… Но, боже мой, Эмма, – добавила она, оглядываясь и перебивая сама себя, – вон и он сам, а с ним еще несколько человек! Кто же они? Среди них только один в красном охотничьем рединготе. Я не ожидала так скоро увидеть их компанию.

– Так скоро? – поразилась Эмма, краснея. – Возможно ли, что ты шла сюда именно ради встречи с Томом?

– И что плохого, даже если так? Я просто хочу, чтобы ты взглянула на двух других джентльменов и сказала мне, знаешь ли ты их!

– Право, – ответила раздосадованная и смущенная Эмма, – мне совсем не по душе вот так озираться по сторонам. Во всяком случае, меня учили, что леди не пристало оборачиваться и глазеть на людей. И все‑таки, Маргарет, ты действительно шла сюда именно с этой целью?

– Фу, до чего же ты нудная! Тебе не хуже моего известно, что в Апхем-Лодж должны спускать гончих. Я решила, что Том Мазгроув непременно сюда явится. Однако мне хотелось бы выяснить, кто это с ним. Они пустили лошадей рысью… Полагаю, это лорд Осборн и мистер Говард. Какая досада! Ведь Том ни за что не остановится, раз уж он рядом с лордом Осборном. До чего же обидно!

– Если бы я только знала, – заявила Эмма, мучительно краснея, – ты нипочем не затащила бы меня сюда. Они вообразят, будто мы явились нарочно, чтобы встретиться с ними…

Джентльмены были уже так близко, что последние слова девушки потонули в грохоте копыт нескольких лошадей. Она озабоченно размышляла о том, что подумает мистер Говард и не решит ли он, что Эмма нарочно вышла погулять в надежде попасться на глаза лорду Осборну. В это мгновение джентльмены внезапно очутились рядом с тропинкой, по которой шли сестры.

– Мисс Эмма Уотсон! – воскликнул лорд Осборн, спешиваясь и торопливо передавая поводья груму. – Ну надо же! Какая удача, что я поехал этой дорогой. Так вы все‑таки явились посмотреть, как спускают собак? Я очень рад встрече с вами!

Том Мазгроув, подражая своему знатному другу, тоже спешился, но, поскольку на тропинке хватало места только для двоих, ему пришлось пропустить лорда Осборна с Эммой вперед, и он оказался беззащитен перед призывными взглядами и нежным шепотом Маргарет. Эмма с безотчетным сожалением, коего не могла себе объяснить, заметила, что мистер Говард остался на лошади и отвесил Эмме, с которой еще недавно отплясывал на балу, лишь легкий поклон, причем куда более холодный и официальный, чем можно было ожидать после отцовских рассказов о его обходительности в день епископской инспекции. Покуда Эмма дивилась неприятной перемене, ее спутник изо всех сил старался быть любезным, насколько позволял ему склад характера, и девушка едва удерживалась от смеха, видя, с каким почтением и преувеличенным вниманием выслушивает замечания его милости Том Мазгроув, поддакивая при любой возможности. Спустя пять минут компания добралась до развилки, откуда одна из дорог, как было известно Эмме, вела почти к самому дому Уотсонов.

– Маргарет, – сказала она, оборачиваясь к сестре, – думаю, нам надо вернуться этим путем. Мы можем понадобиться дома раньше, чем доберемся туда.

– Так идем же, – ответила Маргарет, которая уже была готова разрыдаться от злости и ревности, обнаружив тщетность своих попыток привлечь внимание Тома.

– Я-то думал, вы явились посмотреть, как спускают свору, – заявил лорд Осборн Эмме. – Какой смысл возвращаться домой, не дойдя до логовища?

– Вы ошиблись, милорд, – спокойно, но решительно указала Эмма. – Пока мы вас не увидели, я и не подозревала, что охота назначена в этих местах.

– Хорошо, но теперь, когда мы так близко, вы могли бы пойти с нами – там будут моя сестра и мисс Карр, мне хочется представить вас им.

– Вашей милости прекрасно известно, что это невозможно, – возразила Эмма. – Я не имею права злоупотреблять вниманием мисс Осборн. Ей же столь навязчивое поведение скорее покажется странным, чем угодит.

– Нет, клянусь честью, сестрица действительно желает с вами познакомиться! Том Мазгроув уверяет, что она говорила об этом вчера вечером! – Лорд Осборн оглянулся через плечо на друга, однако продолжал возбужденно говорить, так что Том едва успел поддакнуть. – Полагаю, вы намекаете, что я неудачно выразился. Мне следовало сказать, что я хочу представить вам свою сестру, так будет правильно? – Эмма не смогла сдержать улыбку. – И теперь вы просто пойдете с нами безо всяких проволочек.

– Весьма признательна вам, милорд, но, право же, не могу уступить вашей просьбе. А поскольку мисс Осборн и не рассчитывала познакомиться с нами сегодня, она не испытает разочарования.

Молодой дворянин с большой неохотой был вынужден прекратить уговоры и, когда господа поехали своей дорогой, спустя несколько минут вдруг повернулся к Тому Мазгроуву и воскликнул:

– Послушайте, Мазгроув, как вы ухитряетесь покорять женщин? Эмма Уотсон – единственная молодая леди, которой я когда‑либо старался понравиться, но ей как будто доставляет удовольствие отвергать все, что я предлагаю. Я никак не могу найти к ней подход.

После этих слов самодовольство Тома едва не привело его к грубому промаху, ибо он чуть не согласился с утверждением, что умеет морочить головы девицам лучше лорда Осборна. К счастью, молодой человек вовремя вспомнил, что, как ни полезно усердное поддакивание его милости в обычных обстоятельствах, бывают случаи, когда твердо выраженное несогласие с его утверждением оказывается намного более лестным. Лорд Осборн, как и многие люди, порой склонен был принижать себя, однако едва ли желал, чтобы его друзья следовали этому примеру. И Мазгроув благоразумно ответил, что с ним мисс Эмма Уотсон ведет себя точно так же, из чего можно заключить, что суровость у нее в обычае.

Сестры тем временем возвращались домой. По дороге Маргарет засыпа́ла Эмму вопросами о начале и развитии ее знакомства с лордом Осборном – события, представлявшегося Маргарет настолько поразительным, что сильнее ее изумляли лишь холодность и сдержанность, которые младшая сестра усвоила в обращении с его милостью.

Близость Тома Мазгроува к обитателям замка Осборн всегда возносила его в глазах Маргарет. Однако нынче ее младшая сестра не только прогуливалась бок о бок с самим пэром, но и решительно отказалась сопровождать его далее, несмотря на мольбы последнего. А теперь, в довершение всего прочего, невозмутимо заявила, что, по ее мнению, лорд Осборн – не слишком приятный молодой человек и у нее нет желания больше с ним видеться. Эмма представляла совершенную загадку для сестры, и, если бы не чувство благоговения, внушаемое столь высоким знакомством, Маргарет выбранила бы ее за отказ сопровождать его милость. Маргарет молча размышляла о необычных обстоятельствах недавней встречи, но скоро ее вывел из задумчивости яростный лай свирепого пса, выбежавшего со двора фермы и преградившего путь обеим девушкам. Маргарет с визгом обратилась в бегство, и первым побуждением Эммы было последовать ее примеру; но, мгновенно опомнившись, она остановилась и попыталась усмирить животное, спокойно заговорив с ним и глядя ему в глаза. Ее старания увенчались успехом: лай перешел в тихое сердитое рычание, а Эмма, воспользовавшись относительной тишиной, обратилась к человеку, находившемуся во дворе фермы, и попросила его отозвать пса.

– Он вам не навредит, мисс, – заверил селянин, которого испуг двух юных леди как будто даже позабавил.

– Но моя сестра боится пса, – умоляюще проговорила Эмма, оглядываясь на Маргарет, которая остановилась на расстоянии ста ярдов и явно была готова опять пуститься бежать при малейшем выпаде со стороны врага.

– Вашей сестрице лучше бы набраться храбрости и просто пройти мимо, как ходят все остальные, иначе придется вам обеим переть через вон то поле, чтобы обойти собаку.

Эмме стало ясно, что им действительно придется «переть через поле», поскольку Маргарет не осмелится приблизиться к злобному животному. Эмма уже собиралась с неохотой повернуть назад, но тут послышался стук копыт, и в следующую минуту показался мистер Говард, направлявшийся к ним. Ему с первого взгляда стало ясно, в какое затруднительное положение попали сестры, и с той же быстротой он устранил препятствие. Меткий удар хлыста заставил собаку с визгом укрыться в конуре, затем последовала резкая отповедь хозяину пса, сопровождаемая намеком на необходимость держать животное на цепи, если фермер не хочет предстать перед судом.

Похоже, мистер Говард был известен тем, что не бросает слов на ветер, поскольку фермер не дерзнул спорить с ним или обижаться на упреки. Селянин поклялся, что такого больше не повторится, спокойствие было восстановлено, и под защитой мистера Говарда даже Маргарет отважилась пройти мимо конуры.

– Я думала, вы собирались охотиться, – сказала Эмма в ответ на его предложение проводить обеих мисс Уотсон до безопасного места, где страшный враг уже не будет им грозить. Мистер Говард объяснил, что выехал верхом только для собственного удовольствия, а не ради столь важного и неотложного дела, как охота на лис. Однако дал понять, что считает прогулку с барышнями Уотсон не менее приятной, чем верховую езду, и не спешит возвращаться в седло.

– Не окажете ли вы моей сестре честь, позволив ей навестить вас? – осведомился мистер Говард несколько минут спустя. – Клара совершенно покорена вашей добротой к ее маленькому сыну. Чарльз тоже стремится продолжить столь счастливо начатое знакомство. После ассамблеи сестра приболела, иначе попросила бы разрешения нанести визит раньше.

Эмма зарделась, на сей раз от удовольствия, и охотно призналась, что была бы рада поближе познакомиться как с Чарльзом, так и с его матушкой.

– Я едва осмелился предлагать, – признался мистер Говард, – когда услышал, как лорда Осборна в подобном же случае постигла неудача. Неужели вы действительно намерены отвергать все попытки мисс Осборн завязать знакомство?

– Их следовало предпринимать иначе: до того, как мне начали навязывать приглашение, и уж точно до того, как я решила, что надо мной попросту хотят посмеяться, – возразила Эмма.

– Вы несправедливы как к себе, так и к моим друзьям, – мягко заметил мистер Говард. – Уверяю вас, мисс Осборн действительно высказывала подобное желание. И хотя моя ученица допустила промах, заявив об этом во всеуслышанье, я убежден, что дело тут исключительно в недостатке сдержанности, а не в отсутствии уважения.

Эмма не ответила; она пыталась уяснить, вызвано ли удовольствие, которое она испытывала в этот момент, искренним желанием мисс Осборн познакомиться с ней или же стремлением мистера Говарда представить это желание в надлежащем свете.

В разговоре возникла пауза, и Маргарет, воспользовавшись возможностью, с серьезным и даже озабоченным видом осведомилась у их спутника:

– А правда, мистер Говард, что у мисс Карр прекрасная светлая кожа?

– Совершенно верно, – отвечал тот, несколько удивленный вопросом. – Я никогда не видел кожу белее, чем у нее. Однако возможно ли, чтобы цвет лица мисс Карр являлся предметом обсуждения и интереса в вашей деревне?

– Не знаю, – ответила Маргарет, не уразумев, что он имеет в виду. – А мистер Мазгроув частенько бывает в замке, не так ли?

– Да, полагаю, что часто, – спокойно ответил мистер Говард.

– Я не удивлена: должно быть, он пользуется большим успехом у благородных дам. Думаю, его манеры располагают к нему всех окружающих.

– Мне представляется, что Том Мазгроув вхож в замок скорее благодаря расположению лорда Осборна, чем его матери или сестры, – прежним сдержанным тоном заметил мистер Говард, явно не желая обсуждать домашний уклад своих покровителей, однако на губах у него заиграла потаенная улыбка, и Эмма заключила, что его забавляет идея, будто мисс Осборн способна увлечься прихлебателем своего брата. Про себя Эмма развлекалась, представляя степень уважения, которую сумеет заслужить Том угодничеством и лестью.

Глава VII

Мистер Говард проводил обеих мисс Уотсон до самой калитки, где спокойно, но решительно заверил их, что вскоре привезет с визитом сестру, после чего сел в седло и ускакал домой.

– Ну, Эмма, – проговорила Маргарет, когда они вместе вошли в гостиную, – хорошо бы всем так везло, как тебе. Не понимаю, почему у меня нет столь же высокородных друзей. Смею сказать, я побывала на пятидесяти ассамблеях, но так и не завязала знакомства ни с лордом Осборном, ни кем‑либо из его окружения. Ума не приложу, как тебе это удалось.

– Всё потому, что Эмма добра и хороша собой, – сказала Элизабет, поднимая взгляд от диванного чехла, который прилежно штопала.

– Полагаю, она не первая красивая девица, которую видели на ассамблеях, – отрезала Маргарет. – И кроме того, при чем тут доброта?

– Именно доброта и чуткость побудила ее пригласить на танец маленького Чарльза Уиллиса – и тем самым порадовать его дядю и матушку.

– Ничуть не бывало. Просто ей посчастливилось очутиться рядом с мальчишкой. Сиди она в другом конце залы, вся ее доброта оказалась бы бесполезна. Дело исключительно в везении.

– А если бы ты, Маргарет, просидела рядом с Чарльзом хоть весь вечер, пришло бы тебе в голову его пригласить? – прищурилась Элизабет.

– Вряд ли. Терпеть не могу танцевать с мальчишками. Но мне невдомек, как Эмма ухитрилась свести знакомство с лордом Осборном!

– А вот мне невдомек, почему голова у тебя все утро забита Осборнами, – парировала Элизабет.

– Да ведь мы повстречали их сегодня, и сначала Эмму сопровождал и занимал беседой лорд Осборн, а потом мистер Говард. Неслыханная вещь: он проводил нас до самой садовой калитки!

– Неужели? – изумилась Элизабет. – Вас провожал лорд Осборн?

Маргарет объяснила, как было дело, но ее рассказ был настолько отравлен завистью, что Элизабет, заинтригованная и неудовлетворенная, в поисках правды бросилась вслед за Эммой, успевшей выйти из комнаты в начале разговора.

Даже когда Эмма предоставила сестре подробный отчет, той по-прежнему казалось невероятным, что его милость предложил представить ее своей сестре, а мистер Говард пообещал привезти к ним миссис Уиллис с сыном: это больше походило на сказку, чем на скучную прозу их обыденной жизни.

– Но почему ты отказалась с ней встречаться, Эмма?

– С мисс Осборн? По-моему, подобные неравные знакомства весьма нежелательны и едва ли компенсируют связанные с ними хлопоты какими бы то ни было удовольствиями.

– В глубине души я уверена, Эмма, что ты очень горда, – пробормотала Элизабет обескураженным тоном, почти рассмешившим ее сестру.

– Определенно, я слишком горда для роли угодливой приятельницы мисс Осборн, – заявила Эмма, – слишком горда, чтобы до меня снисходили, поощряли и покровительствовали мне.

– На твоем месте я бы просто подождала и посмотрела, как поступит его милость. Если Осборны пригласят тебя в замок, разве тебе не будет приятно?

– Нет, – покачала головой Эмма. – После роскоши их жилища собственный дом покажется мне жалким, а разница в нашем положении способна внушить прискорбную зависть. Однако вряд ли мне придется принимать решение: если мисс Осборн сама не станет искать знакомства со мной, мы и не встретимся, ибо я, разумеется, не намерена вертеться у нее под ногами.

– Что ж, я менее горда и глубокомысленна, чем ты, Эмма. Признаюсь, я бы приняла подобное приглашение и радовалась передышке от домашних забот, пусть даже временной. Интересно бы знать, насколько сильно мисс Осборн стремится с тобой увидеться. И все‑таки, Эмма, ты же позволила миссис Уиллис навестить тебя – и где твоя гордость в этом случае?

– Элизабет, разве ты не видишь разницы? – Эмма зарделась от досады. – Мистер Говард и его сестра – люди нашего круга, хотя близость к обитателям замка искусственно прибавляет им значимости. С их стороны тут нет никакого снисхождения, и я ничем не буду им обязана, кроме ответного визита.

– Хотела бы я знать, когда они явятся, – заметила мисс Уотсон, – ведь их следует принять в парадной гостиной, а значит, надо снять с дивана и кресел чехлы.

– Обещай, что не станешь чрезмерно суетиться, – встревожилась Эмма. – Надеюсь, это не единственный визит мистера Говарда и миссис Уиллис, и мы не можем вечно сидеть в парадной зале в ожидании гостей. Надо по-дружески принять их в малой гостиной.

Элизабет покачала головой.

– Ты очень странная, Эмма. Ну и суждения! Пока что я совсем тебя не понимаю.

Вскоре со всей очевидностью выяснилось, что мистер Говард не преувеличивал пылкое желание своей сестры завязать с Эммой знакомство на такой основе, которая обеспечит прочность дружеских связей и позволит укрепить взаимную приязнь, поскольку в следующий же понедельник брат и сестра явились с обещанным визитом. Когда объявили о их приходе, Элизабет и Маргарет сидели вдвоем, но первая тотчас вышла из гостиной, чтобы поискать Эмму, хотя была бы очень рада, если бы Маргарет избавила ее от этой заботы. Маргарет же преисполнилась решимости как можно лучше познакомиться с пришельцами из неведомого мира, а посему не сдвинулась с места. Ей страстно хотелось воспользоваться случаем и немедленно вступить в беседу с мистером Говардом, но она не могла придумать, что сказать, и лишь благодаря его сестре тема наконец была найдена. Маргарет, которая поначалу не обратила на миссис Уиллис внимания, поскольку всегда испытывала трудности в общении с женщинами, не могла не почувствовать себя до некоторой степени обязанной благовоспитанной даме, начавшей общий разговор.

– Брат рассказал мне о том субботнем происшествии с собакой, – заметила миссис Уиллис. – Надеюсь, она вас больше не тревожила.

– Ах, – отозвалась Маргарет, – я страшно перепугалась! И, если бы не вмешательство мистера Говарда, непременно упала бы в обморок. Я очень нервная и скорее всю ночь провела бы на улице, чем отважилась пройти мимо этой ужасной зверюги.

– К счастью, я очутился там как раз вовремя, – подал голос мистер Говард, – но, признаюсь, был удивлен черствостью фермера, который позволил себе праздно наблюдать за происходящим.

– Да уж, настоящий дикарь! – воскликнула Маргарет. – Ничем не лучше собаки. Но чего еще ожидать от таких мужланов? Им не присущи ни чувства, ни восприимчивость.

– Не могу с вами согласиться, – возразил мистер Говард. – Поверьте, меня нередко поражают примеры бескорыстной доброты и благородства, встречающиеся среди трудового сословия. Они доказывают, что эти люди наделены необычайной чуткостью.

– Нет в них ни утонченности, ни деликатности, – заявила Маргарет, – а без этого они мне неинтересны. Признаюсь, я питаю слабость к баловням судьбы – людям с благородными, изящными манерами, аристократам по происхождению и воспитанию.

– И все же, думаю, вы несправедливы к нашим крестьянам, если отказываете им в тонкости чувств только потому, что они не умеют как следует выразить свою мысль словами, – не уступал мистер Говард. – Конечно, у них грубые манеры, а их привычки вы сочтете плебейскими, их не терзает жажда недостижимой утонченной жизни, которую привычка сделала необходимой для нас, однако зачатки великодушия, благородства и способности жертвовать собой ради блага других можно найти во многих из тех, кто не умеет складно объясняться.

– Весьма справедливое суждение. И все же я должна заметить, что считаю простолюдинов вульгарными и уродливыми. Смазливые девицы еще иногда попадаются, но мужчины все как один безобразны.

– Я мало что могу сказать об их манерах и наружности, но, поверьте, мне доводилось встречать среди простонародья возвышенные, пусть и неразвитые натуры. Это прирожденные поэты.

– Должна заметить, весьма странные поэты, коль выражаются столь грубым языком, – засмеялась Маргарет: поскольку у нее самой не было ни малейшего поэтического чутья, она не разобралась, что имел в виду ее собеседник, и заключила, что упомянутые им крестьяне изъясняются рифмованным слогом или по крайней мере белым стихом.

В этот момент появление двух других сестер положило конец спору, и тема переменилась. Чарльз, который стоял рядом с матерью и сосредоточенно разглядывал тулью своей шляпы, рисуя пальцем фигуры на бобрике, поднял голову и чрезвычайно оживился, когда Эмма ласково поздоровалась со своим «первым кавалером на первом в жизни балу». Ее радушное приветствие заставило засиять глаза не только самого мальчугана, но и его матери. Восхищение мистера Говарда было не столь очевидным, но, пожалуй, не менее искренним. Минуту спустя в комнату вошел мистер Уотсон: подагра отступила, позволив ему самостоятельно спуститься по лестнице.

Мистер Говард заметил, что именно Эмма придвинула отцу кресло, принесла скамеечку для ног, задернула занавеси, чтобы защитить его от слепящего зимнего солнца, поставила ширму, уберегая от сквозняка, и аккуратно разместила на столике подле батюшки очки, табакерку и письменный прибор. Элизабет в это время беседовала с гостьей, а Маргарет, как всегда в подобных случаях, и пальцем не пошевелила.

Впрочем, на сей раз Эмме почти не пришлось напрягать силы, ибо мистер Говард усердно помогал ей. Вскоре глава семейства был устроен самым удобным образом, какой долгая привычка сделала необходимым. Неторопливо надев очки, мистер Уотсон оглядел собравшихся и, обращаясь к мистеру Говарду, осведомился, кто эта милая молодая дама, разговаривающая с Элизабет.

Получив ответ, что это сестра мистера Говарда, мистер Уотсон вежливо извинился, что не узнал ее, что, впрочем, неудивительно, ибо раньше они не встречались. Разумеется, добавил он, старшей дочери следовало бы представить гостью до того, как отец сел, поскольку вследствие подагры ему чрезвычайно трудно передвигаться. Однако Элизабет не считала себя виноватой и заявила, что ее попытка представить миссис Уиллис сорвалась лишь из-за того, что отец был совершенно поглощен собою, пока добирался до кресла и устраивался в нем. Мисс Уотсон, непривычная к подобным церемониям, выбрала самый неподходящий момент для объявления имени гостьи и, потерпев неудачу, новых попыток уже не предпринимала.

Впрочем, миссис Уиллис легко разрядила обстановку и, обратившись к мистеру Уотсону самым любезным и почтительным тоном, мигом заставила его забыть о возмущении, вызванном столь грубым нарушением этикета со стороны Элизабет.

Между хозяевами и гостями завязалась приятная беседа, но тут вновь заявился Том Мазгроув. Эмма теперь с трудом переносила его присутствие из-за Маргарет, поскольку в обществе Тома манеры сестры нередко вынуждали ее краснеть, а после его ухода та становилась особенно раздражительной, смущая окружающих. Эмма только порадовалась, что мистер Уотсон, судя по его поведению, весьма далек от того, чтобы считать Тома любезным и изысканным джентльменом, каким тот стремился казаться. Ей даже почудилось, что и отец не в восторге от незваного гостя; напротив, мистера Уотсона как будто раздражало вторжение Мазгроува.

– Ну, мастер Том, – сказал он, – каких глупостей вы натворили в последнее время? Сколько лошадиных ног переломали и на какие званые обеды опоздали? Ваш гений едва ли пребывал в бездействии с тех пор, как мы виделись в последний раз. Поведайте же нам своих подвигах.

– Увольте, сэр, – покачал головой Том. – Я не совершил ничего такого, о чем стоило бы рассказывать, во всяком случае такому строгому судье, как вы. У меня были свои маленькие радости, но они не достойны упоминания. Кстати, Говард, надо полагать, Осборн не рассказывал вам, как я на днях побил его в пятерки^[9]? Он тоже хороший игрок, но я его обставил.

– Лорд Осборн редко развлекает меня отчетами о своих спортивных проигрышах и победах, – холодно ответил мистер Говард.

– Когда вас поразит подагра, – заметил мистер Уотсон, – вам будет утешительно вспоминать, что в прошлом вы обыгрывали лорда Осборна в пятерки.

– Да, сэр, полагаю, вскоре наступит и мой черед. Надеюсь, как можно раньше: Осборн говорил мне, что у его отца подагра началась в двадцать пять лет. Это аристократический недуг.

– Если у вас нет оснований предполагать, что покойный лорд Осборн является и вашим отцом, – сухо парировал мистер Уотсон, – мне неясно, какое отношение к вам имеют его подагра и аристократизм.

– Вы уже чувствуете какие‑то симптомы? – прошептала Маргарет. – Вам следует позаботиться о себе. Угадайте, кому вас будет очень недоставать, если вы сляжете с этой ужасной болезнью! И кто станет вашей сиделкой в часы страданий.

– О, я сам о себе позабочусь, мисс Маргарет, – язвительно ответил Том. – Однако подагра превращает человека в пленника, а это плохо: я ненавижу любые ограничения, всякое заточение мне противно, особенно домашнее. Свобода для меня означает полную независимость как дома, так и вне его стен. Между прочим, Говард, – продолжал мистер Мазгроув, вторгаясь в приятную беседу, которую этот джентльмен вел с Эммой в сторонке, – по дороге сюда я сразу догадался, что вы здесь, по тому причудливому экипажу, что стоит у дверей. Он наверняка принадлежал еще вашему прадеду: современным мастерам такая конструкция и в голову не придет!

– Одно можно сказать наверняка, – заметил мистер Уотсон, – у мистера Говарда хотя бы был прадед, который мог владеть экипажем: не каждый может заявить о себе подобное.

Это наблюдение заставило мистера Мазгроува слегка поморщиться, поскольку людям памятливым, отлично знавшим, что дед Тома разъезжал по округе на осле, занимаясь прибыльным ремеслом тряпичника, не требовалось напрягать воображение, чтобы заключить, что более отдаленному предку Мазгроува принадлежало столь же скромное средство передвижения.

– Возможно, экипаж у меня не самый элегантный в мире, – добродушно ответил его владелец, – зато по части безопасности он ничуть не хуже любой наимоднейшей коляски.

– Если у вас возникнет искушение расстаться с этой колымагой, Говард, умоляю, уступите ее мне, и я отправлю ее в какой‑нибудь музей, снабдив ярлычком «Колесница Кибелы». Представьте, ваша повозка напомнила мне старинную гравюру с изображением этой мифической колесницы, принадлежавшую моей тетушке.

– Лорд Осборн обещал подарить мне новую карету, когда один из нас женится, – пояснил мистер Говард, – но до той поры я намерен пользоваться этим экипажем.

– А нынче вы приехали свататься от своего имени или как доверенное лицо? – прошептал Том достаточно громко, чтобы Эмма его услыхала. – Сдается мне, семейка подходящая: дважды просить не придется.

– Мистер Мазгроув, – ответил Говард обычным для него спокойным, но твердым тоном, – вы можете сколь угодно глумиться над моим экипажем и сколь угодно пользоваться им в случае необходимости, но помните: есть темы, где шутки неуместны, и места, где они оскорбительны.

Произнеся эту отповедь, он отвернулся и заговорил с мистером Уотсоном, чтобы дать Эмме время справиться с румянцем, который свидетельствовал о том, что она услышала больше, чем ей хотелось бы.

Том лишь глупо разинул рот и после минутного колебания осведомился у Эммы, гуляла ли она нынче утром. Та отвечала односложно, после чего, притянув к себе маленького Чарльза, завела с ним доверительный разговор о деревьях в их саду и о школьных товарищах, а также о сравнительных достоинствах лапты и крикета. Отвергнутый Том повернулся к Элизабет и объявил:

– Что ж, я должен идти, мисс Уотсон, у меня назначена встреча. Я обещал повидаться с Фредом Симпсоном, Боклером и с еще одним приятелем, так что мне пора. Они хотят узнать мое мнение о борзых, которые приглянулись Боклеру. Он не хотел покупать собак, пока я не найду времени осмотреть их. Мои приятели – отличные ребята, нельзя заставлять их ждать. Большие друзья Осборна, уверяю вас.

Против его намерений никто не возразил. Тогда мистер Мазгроув, повернувшись в сторону Эммы, уже тише произнес:

– Право, мне нужно вновь вернуться в школу и поучиться у моего маленького друга искусству поддерживать приятную беседу. В чем твой секрет, Чарльз?

– Легче объяснить на словах, чем научить, – ответила за мальчика Эмма. – Дело в непритворном благодушии, искренности и непосредственности. Только и всего!

Том наконец удалился, и, когда скрип колес его двуколки затих вдали, мистер Уотсон заметил:

– Вот молодой человек, который, доведись ему зарабатывать на хлеб собственным трудом, мог бы стать полезным членом общества. Но, к сожалению, отец его сколотил состояние, и сыну остается лишь выставлять себя на посмешище.

Глава VIII

– Полагаю, девочки, кто‑то из вас должен вернуть миссис Уиллис визит, – сказал мистер Уотсон своим дочерям на следующий день. – Она показалась мне очаровательной, и я не возражаю против того, чтобы вы ее навестили. Но вы должны отправиться к ней завтра, если вообще поедете на этой неделе, потому что позднее я не смогу уступить вам коляску.

– Что ж, Эмма, – тотчас подала голос Маргарет, – я отвезу тебя завтра, если хочешь. Сама ты, вероятно, не умеешь править лошадью.

– По-моему, – заметила Эмма, – следует поехать Элизабет, ведь это первый ответный визит, а она старшая из сестер. Так будет благоприличнее.

– Ну разумеется! – воскликнула Элизабет, которой, как и Маргарет, не терпелось посетить миссис Уиллис. – В любом случае со мной должна поехать ты, Эмма.

– Но тогда мне придется остаться! – возразила Маргарет. – С какой это стати? Если Элизабет едет по старшинству, я тоже имею полное право поехать, ведь Пен в отлучке, а я, как ни крути, старше Эммы.

– Но миссис Уиллис нанесла визит именно Эмме, – парировала Элизабет. – Она не может не поехать. Она должна там быть.

– О да, должны все, кроме меня. Как обычно. Что за несправедливость!

– Может, мы поместимся в коляске втроем? – предположила Эмма, стремясь ко всеобщему согласию. – Маргарет такая тоненькая, да и я довольно худощава. Уверена, мы сумеем сесть вместе.

– Сесть‑то сумеете, – возразил ее отец, – но, должен тебе сказать, дальше конного двора не уедете, ведь наша старая кляча вас не увезет, не стоит и пытаться. Нет-нет, если Маргарет желает попасть в гости, ей придется обождать до следующего раза: если уж наносить визиты, то по всем правилам.

Вследствие этого решения отца Маргарет целый день была не в духе, и Эмма уже начала подумывать, что желанное общество новых знакомых дорого ей обойдется. Элизабет же переносила обиду сестры с безразличием, выработанным многолетней привычкой.

– Не стоит обращать на нее внимание, – сказала она Эмме тем же вечером, когда они переодевались ко сну, – Маргарет всегда такая. Если уступить ей в одном, она повздорит из-за чего‑нибудь другого. Ты не принесешь сестре пользы, жертвуя всем ради ее желаний. Гораздо лучше всякий раз, когда это возможно, поступать по-своему и поменьше считаться с ее обидами.

Эмма только вздохнула. К утру Маргарет явно не избавилась от дурного настроения, и по мере приближения отъезда сестер оно лишь усугубилось. Однако некоторым утешением для нее явилось то, что день выдался на редкость холодный, над головой нависли свинцовые тучи, время от времени сеял снежок, что отнюдь не сулило Эмме и Элизабет приятной поездки. Закутавшись поплотнее, они пустились в путь, однако небо принимало все более зловещий вид, и, не успел впереди показаться замок Осборн (в парке которого и находился пасторат), сестер настиг густой снегопад.

Пока скромный экипаж Уотсонов медленно продвигался вперед, Элизабет лелеяла искреннюю надежду, что никто из семейства Осборнов их не увидит. Прежде она не слишком задумывалась о разнице в их положении и жизненных обстоятельствах, но теперь, на дороге, где так часто проезжала господская карета, запряженная четверкой, мисс Уотсон мысленно сравнивала свою участь с судьбой мисс Осборн, и любое, если можно так выразиться, соприкосновение с подобной элегантностью и великолепием представлялось ей почти дерзостью.

Эммины же размышления были иными: она считала, что экипаж Уотсонов соответствует их положению и потому краснеть за него не нужно. Венцом ее мечтаний было застать обитателей пастората на месте, а по окончании визита благополучно вернуться домой, не будучи погребенными под снегом, что составляло главный предмет ее беспокойства.

Первое ее желание, к счастью, исполнилось: опрятная и миловидная горничная, открывшая сестрам дверь, объявила, что хозяин и хозяйка дома. Эмму поразил витавший тут повсюду дух уюта и чистоты – вероятно, в сравнении с неухоженным отцовским домом. Пожалуй, виной тому служили частые недомогания мистера Уотсона, но в родной усадьбе она замечала много такого, что явно требовало хозяйского пригляда. Ее взору то и дело представали калитка, болтавшаяся на одной петле, нестриженые деревья вдоль дорожек, обветшалая ограда конного двора и десятки других примеров запущенности и беспорядка. Насколько же иначе все было устроено у мистера Говарда! Хотя стояла зима и, как следствие, лужайка и кусты в эту пору имели унылый вид, царящий в усадьбе порядок вызывал ощущение благоустроенности и тонкого вкуса.

Крыльцо и ступени были начисто отдраены, маленькую переднюю, через которую сестер провели в гостиную, украшали прекрасные мирты и герань в горшках, сочетание которых с аккуратно развешанным оружием, рыболовными удочками и тому подобными принадлежностями придавало помещению элегантный и приятный вид, не выставляя напоказ повседневные занятия обитателей дома. Полезные вещи удачно сочетались здесь с украшениями, и Эмма с удовольствием озиралась по сторонам.

Сестры застали миссис Уиллис в одиночестве и встретили у нее самый сердечный и непринужденный прием.

– Право, весьма любезно с вашей стороны выбраться к нам в такую непогоду, – сказала она. – Вы обе наверняка продрогли. Что поможет вам поскорее согреться?

Гостьи заверили ее, что им ничего не нужно, слегка погрешив против истины, поскольку Эмме, чтобы почувствовать себя совершенно довольной, безусловно, требовалось присутствие брата миссис Уиллис. Заверения обеих девушек не удовлетворили гостеприимную хозяйку, которая велела подать горячее вино с водой и настояла, чтобы сестры перекусили: это, по ее словам, должно было быстро избавить их от неприятных последствий переохлаждения.

Не прошло и нескольких минут, как из маленького кабинета, выходившего окнами на парадную дверь, появился мистер Говард. Он видел, как сестры подъехали, но не стал потворствовать своему желанию немедленно выйти к ним, пока не убедился, что их лошадь получила надлежащий уход, а коляска поставлена под навес для защиты от обильного снегопада.

Элизабет озиралась вокруг с удивлением и восхищением. Гостиная не казалась ни просторнее, ни светлее, чем в доме Уотсонов, и обставлена была явно не богаче, но тут ощущался дух элегантности, отнюдь не присущий их парадной гостиной. Вместо старинных выцветших гравюр с изображениями епископов в диковинных париках и джентльменов в широкополых кафтанах и длинных камзолах, вставленных в черные рамки и закрытых тусклыми, запыленными стеклами, которые украшали стены малой гостиной в отцовском доме, здесь висело несколько превосходных копий самых известных и ценных произведений итальянских мастеров, которые мистер Говард привез из путешествия с лордом Осборном по Европе в качестве памятных сувениров. Картины показались Элизабет гораздо более выразительными, чем вышеупомянутые блеклые гравюры, хотя прежде ей никогда не приходило в голову критиковать последние. Также здесь находились жардиньерка с красивыми растениями, вышивальные пяльцы, птичья клетка с любимой канарейкой Чарльза, несколько полок, заставленных книгами, и уютный камин. Но мисс Уотсон не могла уразуметь, почему обстановка этой комнаты так отличается от гостиной отцовского жилища. Возможно, одна из причин заключалась в том, что все предметы были приобретены и расставлены одновременно и хорошо гармонировали меж собою, в отличие от мебели в уотсоновском доме, купленной на разных аукционах по соседству или у торговца подержанными вещами: по отдельности каждая вещь выглядела недурно, но, собранные все вместе, они плохо сочетались и казались неуместными. Элизабет очень хотела бы обучиться искусству придавать комнате элегантность, но она боялась, что никогда его не освоит. Такие мысли бродили у нее в голове, когда возникала очередная пауза в разговоре с хозяйкой дома. Порой же старшая мисс Уотсон дивилась Эмме, которая с легкостью находила что сказать и непринужденно беседовала с мистером Говардом, ибо, хотя Элизабет без труда поладила с миссис Уиллис, перед человеком, который был наставником молодого лорда Осборна и частенько играл в карты с его матерью, испытывала благоговейный трепет. Эмма, явно не тяготясь подобными соображениями, а то и вообще не думая о них, поддерживала с хозяином дома приятную беседу, хотя ни один из них не сказал ничего такого, что заслуживало бы отдельного упоминания.

Незаметно пролетели полчаса, но, когда сестры переглянулись, собираясь откланяться, и начали проявлять беспокойство относительно погоды, выяснилось, что та решительно изменилась к худшему, чего собравшиеся не заметили раньше, увлекшись беседой. Тяжелое небо застилало землю густой снежной пеленой, которая полностью скрывала окрестности и быстро выбеливала любые ориентиры. Воздух сделался так плотен, что чудилось, будто тучи не просто избавляются от лишнего содержимого, но и сами стремительно опускаются на землю. Ветер, который до этого задувал лишь редкими порывами, теперь почти не стихал и заметно усилился, а поскольку Элизабет и Эмме предстояло ехать в восточном направлении, они опасались ощутить на себе все неистовство стихии. Снежные вихри, которые вздымала вьюга, грозили полностью окутать злополучных путешественниц, и было бы безумием пытаться противостоять им.

– Что нам делать? – спросила Эмма, с тревогой глядя в окно. – Как думаешь, Элизабет, ты сможешь править лошадью в такое ненастье?

– Увы, придется рискнуть, – ответила мисс Уотсон, – но я боюсь за тебя. Ты ведь с утра была простужена, как бы после поездки в метель тебе не стало хуже.

– Поездка в метель? – в один голос воскликнули брат и сестра.

Об этом невозможно и помыслить, заявили они, не говоря уже о том, чтобы привести в исполнение. Коль сестрам так уж хочется вернуться домой, нужно немного подождать и посмотреть, какие плоды принесет терпение, – и ежели никаких, то можно будет отправить домой записку, раз мисс Уотсон опасаются, что их отец будет тревожиться. Однако мистер Говард полагал, что гостьям лучше сразу отказаться от мысли о возвращении и позволить ему немедленно послать к мистеру Уотсону человека, который заверит его в безопасности дочерей. О том, чтобы выйти из дома в такую пургу, не может быть и речи.

С самым сердечным радушием в распоряжение сестер были предоставлены все возможные помещения; каждое возражение мгновенно отметалось, а любое затруднение объявлялось пустой фантазией его сочинительницы. Мысль о пополнении домашнего круга за обеденным столом, казалось, нисколько не смущала миссис Уиллис. Ей положительно доставляло удовольствие хлопотать о разных мелочах, а также вещах, которыми следовало снабдить гостий ради их удобства. Немного погодя обе барышни уже чувствовали себя здесь совсем как дома. Их плащи и капоры были убраны, прически приведены в порядок, толстые башмаки сменились удобными домашними туфлями их новой приятельницы. Сестры вновь водворились в уютной гостиной и вскоре уже усердно помогали миссис Уиллис: она шила разноцветные шелковые мешочки, которые мистер Говард и Чарльз затем наполняли благоухающими сухими лепестками из большого фарфорового кувшина, стоявшего в углу комнаты. Теперь единственным предметом беспокойства обеих мисс Уотсон, помимо боязни доставить слишком много хлопот, был страх, что в их отсутствие отец лишится привычных удобств, ведь сестры слишком хорошо знали, что Маргарет не утруждает себя заботами о мистере Уотсоне и его благополучии.

Приближалось время обеда, и Элизабет с изумлением обнаружила, что, хотя дом и находится в окрестностях замка Осборн, обедают здесь не позднее, чем она привыкла. Еще сильнее ее удивило, что самую обычную еду – жаркое и поданный вслед за ним простой, но отлично приготовленный пудинг – тут считали вполне достаточным угощением, не нуждающимся в оправданиях. Не то чтобы мисс Уотсон ожидала чего‑то более изысканного или необычного, а тем более мечтала об этом, однако она чувствовала, что сама, доведись ей теперь быть на месте хозяйки, несомненно, жалела бы об отсутствии более роскошных яств. Особенно приятен оказался послеобеденный отдых в сумерках, когда все придвинулись к уютному очагу и болтали с той благодушной непринужденностью, коей, несомненно, способствовали обстановка и стечение обстоятельств. Мужчина или женщина, которые в такой момент способны быть сердитыми и нелюбезными, либо обладают на редкость дурным нравом, либо за обедом съели гораздо больше, чем полезно для здоровья. Подобного нельзя было сказать ни об одном из пятерых участников веселой компании, и Чарльз без обиняков выразил чрезвычайное удовлетворение тем, какой оборот приняли события. Он призвал дядю подтвердить, что необходимость, заставившая обеих мисс Уотсон остаться в доме, явилась восхитительным даром судьбы, попутно выразив надежду, что снегопад удержит их в плену еще на неделю. Мистер Говард охотно согласился с мнением племянника о необычайно счастливом стечении обстоятельств и возразил против его пожелания лишь потому, что опасался, не сочтут ли сами юные леди свое заточение суровым наказанием. В последнем случае даже юный Чарльз, конечно, не захотел бы причинять им подобное огорчение ради собственного удовольствия.

– О, разумеется, нет, если бы это пришлось им не по душе! – воскликнул Чарльз. – Но я уверен, мисс Эмма, что вы слишком добры, чтобы лишать нас радости вашего общества.

– Если бы мое мнение или желание могли повлиять на снегопад или помочь расчистить дорогу, Чарльз, мне следовало бы принимать решение обдуманно, – весело сказала Эмма. – Но сейчас попробуй-ка отгадать эту загадку. – И она отвлекла внимание мальчугана, предложив ему для развлечения несколько шарад и ребусов.

Занятие вскоре увлекло всю компанию. Россыпь самых причудливых предположений, высказанных в течение игры, породила немало веселья. Немного погодя мистеру Говарду принесли записку, которую он некоторое время изучал при свете лампы, а затем бросил на стол и промолвил:

– Что ж, дамы, вот загадка, с которой вы, я почти уверен, не справитесь. Взгляните!

Его сестра взяла записку.

– О! Ясно… Мисс Уотсон, удастся ли вам прочесть имя? – И она протянула листок Элизабет, которая вместе с Эммой с большим любопытством уставилась на него.

– Ну и почерк! – воскликнула Эмма. – Как можно ожидать, что кто‑нибудь сумеет его разобрать? Я не понимаю ни слова, за исключением трех первых.

– Да, – согласилась Элизабет, – можно разобрать «дорогой мистер Говард», но остальное выглядит так, точно автор окунул в чернильницу прутик и вслепую водил им по бумаге. Не хотите же вы сказать, что прочли записку целиком, мистер Говард?

– Я уловил общий смысл, – сообщил тот, поднимая взгляд от письменного стола, стоявшего чуть поодаль, – и в настоящую минуту сочиняю ответ.

– Что ж, вы, должно быть, намного умнее меня, – простодушно заявила Элизабет. – Мне эти письмена кажутся непонятными иероглифами.

– Записку послала леди Осборн, – объяснила миссис Уиллис. – Я знаю ее подпись, хотя не уверена, что смогу разобрать что‑нибудь еще.

– Леди Осборн! – воскликнула Элизабет, снова взглянув на листок, на сей раз с куда бульшим почтением. – Разве супруги пэров так пишут?

– Ради чести пэров или, по крайней мере, удобства их корреспондентов, надеюсь, что не все, – пошутил мистер Говард.

– Определенно, это напрасная трата сил, – заметила Эмма, – ибо я уверена, что выводить подобные каракули гораздо тяжелее, чем написать несколько разборчивых слов.

– Не сомневаюсь, что послания стоят ее милости некоторых хлопот и приводят к ненужным расходам, – признал мистер Говард. – Однажды ее управляющему пришлось отправить в Лондон нарочного, дабы выяснить, что именно говорится в полученном им письме, которым леди Осборн сообщала о возвращении семейства домой. Нарочного Осборны встретили по дороге, а экономка в итоге была застигнута врасплох; как же она злилась из-за этого казуса!

– Однако, Эдвард, – сказала миссис Уиллис, – о чем же все‑таки говорится в нынешнем billet-doux^[10], раз ты так спешишь ответить, – или это тайна?

– Ее милость пригласила меня сегодня вечером в замок, чтобы составить партию в карты. Я отказался, – сообщил мистер Говард, отдавая записку слуге и снова садясь.

– Ах, до чего же я рада! – воскликнула его сестра. – В этакую погоду нехорошо просить тебя идти куда‑то, пусть и всего лишь через парк. Полагаю, общество барышень Уотсон послужит достаточным извинением даже в глазах леди Осборн.

– Главное, оно служит достаточным извинением в моих собственных глазах. Леди Осборн, возможно, и не способна с точностью вычислить, чту я выигрываю от отказа, но я‑то знаю, что тем самым обеспечиваю себе приятную компанию и одновременно избегаю ужасных блужданий по снегу, не говоря уже о скуке за карточным столом. Видите, сколь многим я обязан вашему, мисс Уотсон, присутствию, которое в данном случае стало мне оправданием.

– Нам всегда говорили, что добродетель – сама по себе награда, – ответила Эмма, – а теперь мы отплатили вам за гостеприимство той же монетой: вы не позволили нам попасть под снег, и было бы несправедливо подвергать этому испытанию вас.

– Что ж, Эдвард, надо сказать, я была бы рада, если бы ты поселился в какой‑нибудь другой местности, ибо вы должны знать, – тут миссис Уиллис повернулась к Элизабет, – что обитатели замка живут слишком близко для приятного соседства. У нас есть обязательства, о которых ни Осборны, ни мы забыть не в силах, и Эдвард вынужден жертвовать уймой времени, а порой терпеть большие неудобства из-за капризов знатной дамы, чего вполне можно было бы избежать, если бы наше местожительство находилось в пятидесяти милях отсюда. Вы не представляете, насколько леди Осборн требовательна. Не будь мой брат одним из самых уравновешенных людей на свете, нам приходилось бы несладко.

Элизабет только диву давалась: Осборны при всей своей знатности оказались отнюдь не идеальны, а Говарды, несмотря на красивый дом, приличный доход и большие связи, подобно всем прочим, имели причины для недовольства и чаяли изменить свою участь к лучшему, лелея надежды, которые являют собой главную прелесть жизни для половины человечества.

– Я многим обязан леди Осборн за доброту ее деяний и побуждений, – серьезно проговорил мистер Говард, – а потому очень сожалел бы, не прояви я к ней на словах или на деле должного почтения. Во всяком случае, намерения у нее всегда благие.

– Эдвард, с твоей стороны совершенно правильно соблюдать осмотрительность, выражая свое мнение, я же, в отличие от тебя, не скована требованиями галантности или признательности. Смею сказать, ее милость добра в первую очередь к самой себе и полагает, что добра и к нам, но не задумывается о нашем удобстве и воображает, будто разность нашего положения означает и разность чувств…

– Как тебе не стыдно, Клара! – перебил ее брат. – Ты забываешься, и для тебя же будет лучше, если мы тоже забудем твои слова.

– Отнюдь, – возразила миссис Уиллис с улыбкой. – По-видимому, леди Осборн решила, что ты наделен необычайной стойкостью к холоду и сверхчеловеческой выносливостью, которые позволяют тебе с радостью выходить из дому в такую метель. Слышишь, как воет ветер?

– Я убежден, что с переездом из окрестностей замка, которого ты так желаешь, Клара, мы расстались бы со многими удобствами, которые предоставляет нам это соседство, и страдали бы не меньше, чем теперь. И тогда тебе пришлось бы признать, что здесь добро и зло находятся в большем равновесии, чем ты склонна допускать в настоящее время.

– Возможно, мы лишились бы множества развлечений, Эдвард, и мисс Осборн не присылала бы мне цветы, и мы не ездили бы на ассамблеи в господской карете. С другой стороны, я не страдала бы из-за того, что наша лучшая горничная Люси выйдет замуж за их конюха уже в следующем месяце, поскольку в те дни зал «Герб Осборнов» будет свободен, а прачка в ответ на мои жалобы, что она плохо крахмалит белье, не возразила бы, что она всегда помогает стирать в замке и экономка миледи ею вполне довольна.

– Умоляю, скажите же мне, – вмешалась Эмма, – отчего все‑таки у ее милости такой неразборчивый почерк? Она лишилась пальца или ее не учили письму?

– Поверьте, она бы удивилась, что вы не восхищаетесь ее почерком, – прищурилась миссис Уиллис. – Леди Осборн кичится его эксцентричностью и аристократической красотой.

– Меня частенько наказывали и за гораздо более разборчивое письмо, – подала голос Элизабет. – А столь бесполезная трата бумаги и чернил заставила бы учителя чистописания тяжко вздыхать.

– Зато ее милость вполне достигает цели, к которой стремится: быть неповторимой, – заметил мистер Говард. – Она немало поразилась бы, услыхав, что ее почерк неразборчив. Леди Осборн полагает, будто красивый, плавный стиль письма в итальянском стиле – более округлый, четкий и понятный – пристал лишь торговцам, заполняющим счета, или священникам, сочиняющим проповеди.

– Подобный вкус у нее во всем, – добавила его сестра. – И ужасная собачонка, которую ее милость обожает, и половина украшений в гостиной ценны только своей необычностью.

– А родные унаследовали ее вкусы? – спросила Эмма. – К примеру, сын леди Осборн тоже предпочитает прекрасному диковинное?

Мистер Говард бросил на девушку пытливый взгляд, как будто желая разгадать причину ее любопытства, но затем вполне серьезно ответил, что взгляды лорда Осборна еще не вполне сложились.

– Но он не столь уж невосприимчив к красоте определенного рода, – улыбнулась Элизабет, лукаво взглянув на сестру, – судя по недавним слухам.

Эмма так и не смогла уразуметь, почему разговор о вкусах лорда Осборна так не понравился хозяину дома, хотя долго размышляла над этим вопросом. Однако после этого краткого обмена репликами мистер Говард сделался заметно холоднее и сдержаннее в обращении с младшей мисс Уотсон, что озадачило и даже огорчило ее. Ей не удавалось избавиться от этого ощущения на протяжении всего вечера, и вызванная им досада лишь немного смягчилась, когда мистера Говарда уговорили почитать вслух и остаток времени все провели, слушая его.

Наутро погода снова не сулила молодым гостьям никаких надежд на вызволение, но, говоря откровенно, они переносили вынужденную разлуку с домом без явного сожаления, если только довольный вид и оживленная болтовня сестер выражали их подлинные чувства. Завтрак прошел весьма приятно, после чего дамы устроились в гостиной. Внезапно дверь приотворилась, и в щель просунулась голова лорда Осборна.

– Можно войти? – спросил его милость, придерживая дверь рукой. – Какой уютный у вас кружок.

– Вы нас не потревожите, милорд, – приветливо, однако не без усмешки ответила миссис Уиллис, – если только с вами нет собаки.

Лорд Осборн вошел, поклонился дамам и повернулся к камину.

– Чудесно! – промолвил он. – Вы и представить себе не можете, как приятно вновь очутиться в тепле. – Сев и вытянув ноги к огню, чтобы обсушить их, юноша обратился к Эмме: – Я слыхал, вчерашний снегопад вынудил вас остаться здесь ночевать.

– Верно, милорд, – весьма холодно отвечала та.

– Мою мать уведомили, что у Говарда гости, а от нее узнал и я. Должен передать вам наилучшие пожелания от моей сестры. Как только расчистят дорогу, она явится навестить вас.

Это объявление несколько встревожило Эмму. Она не стремилась к вниманию со стороны мисс Осборн и даже испытывала неприязнь к возможному покровительству. Однако у ее новой приятельницы миссис Уиллис слова лорда Осборна, кажется, не вызвали ни удивления, ни каких‑либо иных чувств, и Эмма начала думать, что заблуждается и в действительности здесь нет ничего из ряда вон выходящего. Хотя чувства сестер были совершенно различны, итог получался одинаковым: обе чурались сближения с мисс Осборн. Элизабет – поскольку опасалась, что их жалкий уклад неприятно поразит мисс Осборн и вызовет у нее презрение или насмешки; Эмма – поскольку понимала, что дочь пэра, гораздо более знатная и богатая, будет ожидать от нее той меры почтительности и поклонения, какую сама Эмма предпочла бы проявлять лишь в отношении выдающегося таланта или добродетели. Но, увидев, с какой спокойной непринужденностью приняли лорда Осборна и с каким безразличием выслушали сообщение о намерениях его сестры, она несколько примирилась со своей участью и приготовилась невозмутимо выдержать церемонию представления. Пускай мисс Осборн дочь барона и живет в замке, в конце концов может статься, что у нее такие же вкусы, как у обитателей пасторатов; пускай она ездит в карете, запряженной четверкой, она может любить разнообразие и новизну не меньше, чем обладательницы самых скромных колясок, и в ненастный день, не сулящий иных развлечений, перспектива обзавестись новыми знакомыми представляется ей весьма заманчивой.

– Добраться до вас было не так уж трудно, как вы могли бы решить, – сказал лорд Осборн, хотя его никто не спрашивал, – да и тропинка защищена от ветра. Но вы бы поразились, увидев, сколько нанесло снегу: нынче вам будет не проехать по проселку, мисс Уотсон.

– Вот и ладно, – заметила хозяйка дома. – Пока мы не удостоверимся, что дороги вполне проезжие, будет бесчеловечно выставлять барышень из дому.

Последовало непродолжительное молчание. Лорд Осборн, сидя у камина, смотрел на Эмму, которая сосредоточенно занималась рукоделием. Вскоре миссис Уиллис начала, вернее, возобновила прерванную появлением его милости беседу с Элизабет о методах домашнего птицеводства.

Постепенно привыкнув к сознанию того, что ее слушает сам лорд Осборн, старшая мисс Уотсон вновь обрела способность мыслить, и хотя поначалу при появлении его милости Элизабет не сумела бы толком объяснить, чем следует кормить цыплят, не прошло и получаса, как она уже была готова посвятить собеседницу в главнейшие тайны птичьего двора.

Посреди чинной, неторопливой беседы в комнату неожиданно вбежал Чарльз Уиллис и сразу устроился рядом с рабочим столиком Эммы.

– Чарльз, – нахмурился лорд Осборн, – разве ты меня не заметил? Или не собираешься разговаривать со мной сегодня? – С этими словами он крепко схватил мальчика за шиворот и потянул к себе.

– Прошу прощения, милорд, я действительно вас не увидел, – пробормотал Чарльз, извиваясь в тщетной надежде вырваться из рук его милости и остаться на месте.

– Послушай, Чарльз, – продолжал молодой аристократ, – как вышло, что сегодня уроки прекратились так рано: нынче каникулы или твой дядюшка заленился? Я думал, ты заканчиваешь не раньше полудня.

– О нет, – ответил Чарльз, – мы очень прилежно трудились, чтобы поскорее управиться, поскольку стремились вернуться в гостиную, пока тут обе мисс Уотсон.

– Но ты же не хочешь сказать, что барышни Уотсон нравятся тебе больше, чем латинская грамматика или греческие глаголы? Не может такого быть!

Чарльз рассмеялся.

– А вы, значит, без ума от латинской грамматики, милорд? – лукаво осведомился он.

– Я? Вот уж нет, но свою долю уроков давно выучил. И поскольку я выжил после розог, смею заверить, что латинская грамматика не причинила мне никакого вреда. А теперь скажи-ка, – добавил он довольно отчетливым шепотом, так чтобы его услышали все находящиеся в комнате, – кто больше спешил: ты или твой дядя? Или ему сестры Уотсон нравятся меньше, чем тебе, Чарльз?

– О, уверяю вас, он тоже торопился, и, по-моему, мисс Эмма нравится ему так же сильно, – прошептал в ответ мальчик.

Лорд Осборн затруднился бы сказать, что вызвало румянец, вспыхнувший на щеках Эммы в эту минуту: ответ Чарльза или досада на упрямый узелок в шитье, который она тщетно пыталась распутать. Впрочем, сам румянец показался молодому человеку столь привлекательным, что он в восхищении залюбовался девушкой, и, когда в гостиную вошел мистер Говард, взгляд его милости по-прежнему был прикован к Эмме.

При виде бывшего подопечного стремительные шаги хозяина дома замедлились, а ясный, счастливый взгляд погас. Мистер Говард в явном замешательстве произнес положенное приветствие и, замерев на миг в нерешительности, придвинул стул к сестре и старшей мисс Уотсон, сидевшим у дальнего конца стола.

На несколько минут воцарилось молчание. Лорда Осборна, кажется, вполне удовлетворяло созерцание щек Эммы, беспрестанно меняющих цвет, тогда как мистер Говард был поглощен карандашом, который взял со стола и, не поднимая взгляда, вертел в руках.

– Отважиться выйти в такое утро – это не похоже на обычную нелюбовь вашей милости к морозу, – произнес он наконец. – Я-то думал, ничто не сможет побудить вас к такому напряжению сил.

– Люди порой меняются, – возразил лорд Осборн. – Имея вескую причину, можно решиться на что угодно. Я, как говаривали мои няньки, собираюсь начать с чистого листа – и теперь вы едва ли меня узнаете.

Снова установилась тишина; его милость то и дело менял положение ног, затем взял кочергу и поворошил угли в каминном очаге. Эмма от всей души желала, чтобы он вернулся к себе в замок: ей было весьма неприятно, что ее столь беззастенчиво буравят взглядом, и она надеялась, что с уходом лорда Осборна мистер Говард освободится от колдовских чар, под воздействием коих он, кажется, пребывал, и к нему вернется прежняя живость. Однако желанного исхода так и не дождалась. Гостиная в пасторате явно манила молодого пэра сильнее замковых залов, и, после того как мистер Говард в отчаянии поднялся и покинул комнату, его милость еще долго продолжал сидеть перед камином, молча любуясь Эммой.

Звон дверного колокольчика, раздавшийся около полудня, обещал некоторую перемену. Он заставил миссис Уиллис издать удивленный возглас, тогда как лорд Осборн заметил:

– Спорю на что угодно, это моя сестра.

Он оказался прав. Мисс Осборн, закутанная в теплую меховую накидку, способную противостоять даже сибирским морозам, вошла в гостиную с намерением навестить мисс Эмму Уотсон, о чем тотчас же и объявила. Эмма разглядывала дочь барона не без любопытства. Это была миниатюрная молодая особа с бойкими манерами, живыми темными глазами и добродушным выражением лица. Розе Осборн доставало миловидности, чтобы, учитывая ее знатность, называться красавицей, хотя, не имей она преимуществ, даваемых ее положением в свете и модными нарядами (то есть будь она мисс Уотсон, а не мисс Осборн), на нее, вероятно, и не взглянули бы дважды. Чрезвычайно любезная и обходительная, она болтала без умолку, точно испытывала облегчение, вырвавшись из пышных чертогов родного дома и попав в неподдельно приветливую и радушную обстановку пастората.

– Где сейчас ваш брат, миссис Уиллис? – осведомилась мисс Осборн немного погодя. – Не сбежал ли он от меня? А может, мистер Говард опасается, что мы будем отчитывать его за вчерашнее дезертирство из нашей гостиной? Ему нечего бояться: лично я считаю, что его вполне можно простить.

– Эдвард только что был здесь. Не думаю, что его мучает совесть; вероятно, в настоящее время он занят каким‑нибудь делом. Я извещу его о вашем приходе.

– О нет, умоляю, не беспокойте его. Я слишком дорожу добрым именем мистера Говарда и благополучием его прихожан. Что я буду делать, если мой визит спугнет какой‑нибудь аргумент в проповеди или красивую метафору? Чем смогу возместить подобное несчастье? Пусть же ваш братец спокойно сочиняет речь.

Миссис Уиллис легко согласилась с ней, чего мисс Осборн, похоже, не ожидала, потому что вскоре добавила:

– Впрочем, не знаю, вообще‑то вам лучше позвать мистера Говарда, чтобы он высказал свое мнение о предложении, которое мне поручено передать, а именно: что все вы сегодня вечером приглашены на обед в замке.

Трудно описать словами, какой вид сделался у Элизабет Уотсон, когда она услыхала об этом предложении, и какие чувства ею овладели. Сказать, что она была поражена, означает передать лишь малую толику ее впечатлений. Мысль о том, что ей выпало такое счастье, настолько ошеломила бедняжку, что ей даже показалось, будто раньше она ни разу в жизни не удивлялась. Но принять приглашение было немыслимо: Элизабет немедленно пришла к убеждению, что от него необходимо отказаться, ведь она не только не знала, как себя вести в подобном обществе, но и не имела подходящего наряда. Они с сестрой загостились в пасторате совершенно непреднамеренно, а следовательно, ничем подходящим не запаслись. Их лучшие платья – впрочем, наверняка уступавшие нарядам, которых ожидали от посетителей замка Осборн, – преспокойно остались в платяном шкафу Элизабет.

Все, кому было адресовано приглашение, растерянно смолкли.

– Вероятно, – добавила мисс Осборн, – вы желаете немного подумать. Я не хочу торопить вас с ответом. Прошу вас, миссис Уиллис, обдумайте мои слова, но по возможности убедите своих друзей принять решение в нашу пользу.

– Увы, – промолвила Элизабет, побуждаемая отчаянием к немедленному действию, – боюсь, мы вынуждены отказать себе в этом удовольствии. Нам оказана большая честь, но, право, мы не готовы: у нас нет подходящих к случаю платьев… – Она осеклась, испугавшись, что, раскрыв истинное положение дел, могла совершить оплошность.

Мисс Осборн явно удивилась, точно мысль о том, что сестры Уотсон не имеют при себе достаточного запаса платьев, не приходила ей в голову.

– Мне жаль, что возникли затруднения, – поспешила заверить она. – Если платья, которые сейчас на вас, сгодились для визита к миссис Уиллис и мистеру Говарду, они, разумеется, будут к месту и у нас. Мы ничуть не возражаем, если вы явитесь в таком виде. К тому же вы чрезвычайно обяжете нас своим посещением. Не представляете, как тоскливо в замке в этакое ненастье. Мама дремлет у камина, а мы с мисс Карр сидим и таращимся друг на друга, мечтая о смене обстановки. Снегопад всегда внушает отвращение, но в поместье Осборн он превосходит любые беды по способности притуплять ум и угнетать дух. Умоляю, отнеситесь к моей просьбе благосклонно. Как я посмею сообщить леди Осборн о том, что ее приглашение отклонили во второй раз за два дня?

– Надеюсь, ее милость не рассердилась на вчерашний отказ моего брата? – с некоторым беспокойством осведомилась миссис Уиллис.

– Не буду говорить, что она не была разочарована, – весело ответила мисс Осборн, – ведь мы с мисс Карр слишком скучны и унылы. Однако я всецело и безоговорочно прощаю мистеру Говарду его проступок при условии, что он загладит вину и сегодня вечером явится в замок и приведет с собою всех вас!

Тем временем лорд Осборн придвинулся поближе к Эмме и вполголоса повторил просьбу, только что произнесенную его сестрой.

– Соглашайтесь, – произнес он. – Вы слишком добросердечны на вид, чтобы отказывать нам: уверен, вы чудовищно учтивы.

Эмма лишь покачала головой, стараясь сдержать улыбку.

– А что до платьев, о которых упоминала ваша сестра, – продолжал лорд Осборн, – так это сущая чепуха. То есть я не имел в виду, что мисс Уотсон говорила чепуху, но, право же, глупо беспокоиться из-за нарядов: вы прекрасно выглядите, как и всегда, и мы нисколько не возражаем против вашего платья. У матери и сестры столько красивой одежды, что, будьте покойны, им ничуть не интересно на нее глазеть.

Эмма не сомневалась в этом, однако в данном случае лорд Осборн напрасно обратился к подобному доводу. В самом деле, можно ли ожидать, что молодая девица найдет утешение в том, что ее внешность совершенно безразлична окружающим? Между тем мисс Осборн уяснила, что дамы желают обсудить вопрос о приглашении между собой, поэтому сменила тему и, благодушно поболтав о том о сем, откланялась, заверив всех, что в случае, если приглашение будет принято, за ними пришлют экипаж. Она уговорила брата вернуться домой вместе, принеся немалое облегчение Эмме, которой порядком надоели его взгляды.

Едва дверь за Осборнами закрылась, Элизабет, глубоко вздохнув, воскликнула:

– О, дорогая, миссис Уиллис, пожалуйста, скажите, что нам делать! Я предпочла бы отказаться от приглашения, но боюсь, что нас могут счесть невежами. Впрочем, не будь мне так страшно, я бы хотела побывать в замке и поглядеть, как там живут.

– Думаю, вам не стоит беспокоиться, – улыбнулась миссис Уиллис. – Уверена, если вы решите ехать в замок, с вами ничего не станется. Леди Осборн, конечно, довольно чопорная дама, но, пусть она и не старается быть обходительной, неприятной ее не назовешь – как любой красивый предмет обстановки, картину или что‑нибудь подобное. А кроме того, я искренне полагаю, что пребывание в замке немного развлечет вас после нашей маленькой гостиной.

– Но у нас нет подходящих платьев, – опять возразила Элизабет.

– Осборны осведомлены об обстоятельствах, при которых вы тут очутились, а следовательно, должны понимать, что вы не совсем готовы. Словом, вряд ли это непреодолимое препятствие. Вам следует принимать решение, исходя лишь из собственных желаний.

В этот момент в гостиную снова вошел мистер Говард. Миссис Уиллис начала было рассказывать ему о визите мисс Осборн и приглашении, но брат прервал ее, объявив, что ему все известно: он встретил мисс Осборн и ее брата, когда они выходили из дома, и немного проводил их. Тут он покосился на Эмму, и та, внезапно задавшись вопросом, какие отношения связывают мистера Говарда со знатной юной леди, вновь ощутила прилив крови к щекам. Эмма не могла толком уразуметь, почему при мысли о том, что Эдвард Говард питает какие‑то особенные чувства к мисс Осборн, ее бросило в жар, ведь это ни в коей мере ее не касалось. Она была бы только рада умению лучше владеть собой, ибо страшилась, что он угадает ее мысли. Однако тревоги ее были совершенно безосновательны: мистеру Говарду не удалось проникнуть в душу мисс Уотсон, и его воображение устремилось в совершенно ином направлении. Он приписал Эммин румянец чувствам, связанным с сыном, а не с дочерью пэра, и решил, будто девушке приятны знаки внимания лорда Осборна. Что до самого мистера Говарда, он немало удивился тому, что мисс Осборн так открыто и решительно одобряла восторги брата. Он ожидал от нее большего высокомерия. Но если бы мистер Говард слышал разговор, который недавно состоялся в замке Осборн, он лучше понял бы скрытую подоплеку дела.

– Что заставляет тебя так стремиться к сближению с этими барышнями Уотсон? – спросила мисс Карр у своей подруги, когда та объявила о намерении нанести им визит.

– Мне чрезвычайно нравится наружность Эммы, – ответила вышеозначенная молодая леди. – Я восхищаюсь выразительностью ее лица и благородством движений.

– Ты добиваешься знакомства со всеми девицами, которые обладают толикой выразительности и благородства, Роза? – с некоторой надменностью осведомилась ее подруга.

– Мне не по вкусу те, у кого этих качеств вовсе нет, Фанни, но в мои намерения входит нечто большее: я думаю, Эмма нравится мистеру Говарду.

– Ну и что с того? Какое тебе дело до увлечений мистера Говарда? – Свой вопрос мисс Карр сопроводила острым, пытливым взглядом, точно подозревала, каковы истинные побуждения подруги.

– Я не решаюсь тебе объяснить, Фанни.

– Ах, умоляю, отбрось сомнения и расскажи, наконец! Я умираю от любопытства. Ужасно хочется выяснить подноготную твоих маневров.

– Я ничего не скажу, пока ты хранишь такой всеведущий вид: твой насмешливый взгляд заставляет меня умолкнуть.

– Раз не хочешь говорить, Роза, я изложу тебе свое мнение. Так слушай: ты считаешь, что мистер Говард увлекся Эммой Уотсон, и решила завести знакомство с ней, чтобы помешать их любви. Ведь это в твоем духе?

– Верно, в моем, – подтвердила мисс Осборн, надменно вскидывая голову. – Жаль, что приходится тебя опровергать: честное слово, я весьма польщена твоим высоким мнением обо мне. Нет, если я и опускаюсь до маневров, то вовсе не с целью поспособствовать позору нашего дома и заключению недостойных его союзов. А теперь я поведаю о своих истинных мотивах, хотя стыжусь рассказывать о них даже тебе. Моя мать, если ты еще не заметила, весьма неравнодушна к…

Мисс Осборн смешалась и умолкла. Ее подруга явно была озадачена.

– К кому? К Эмме Уотсон? Ничего не понимаю.

– Нет-нет, к мистеру Говарду, – тихо ответила покрасневшая дочь леди Осборн. – И я отдам все на свете, лишь бы он женился и ушел с ее дороги.

– Что ж, весьма разумно, – холодно заметила мисс Карр, перебирая пальцами свои длинные локоны. – Но как твое покровительство Эмме поможет разжечь страсть мистера Говарда? На мой взгляд, тебе лучше предоставить их самим себе.

– Я так не думаю, – решительно возразила мисс Осборн. – В свете всегда считали Уотсонов людьми весьма низкого звания. Те немногие избранные, с кем знаемся мы, определенно гнушаются ими. И вполне возможно, что давно освоившийся в хорошем обществе мистер Говард призадумается, стоит ли ему связываться с семейством, которое настолько ниже тех, среди кого он привык вращаться.

– Похоже, он вовсе не испытывает подобных сомнений, поскольку уже начал влюбляться в Эмму и явно не нуждается в твоем вмешательстве. Повторяю: тебе лучше предоставить их самим себе.

– Но я весьма уважаю мистера Говарда и желала бы наладить хорошие отношения с его женой.

– Подожди, пока что никакой жены не существует.

– Но если я уже сейчас буду относиться к ней свысока, захочет ли она впоследствии подружиться со мной?

– Тебе не нужно относиться к ней свысока: просто будь вежлива, если угодно, но зачем без необходимости искать ее общества?

– Потому что я предвижу, что женитьба мистера Говарда, когда бы она ни состоялась, вызовет скандал, и хочу, чтобы они оба видели во мне своего друга.

– Что ж, я, в отличие от тебя, не имею касательства к этому делу и потому не могу настаивать, однако считаю всякие маневры опасными.

– Кроме того, – продолжала мисс Осборн, меняя направление рассуждений, – Эмма Уотсон сама по себе кажется любезной и обходительной, и, уверяю тебя, когда в замке Осборн нет гостей, подобным обществом пренебрегать не стоит.

– Помилуй, Роза, ты же ни словечком с ней не перемолвилась, как можно утверждать, что она любезна и обходительна?

– Конечно, это не мои личные наблюдения, но я могу составить некоторое мнение, исходя из слов миссис Уиллис и ее брата…

– А также твоего братца, – многозначительно добавила мисс Карр. – Кажется, он прилагает определенные усилия, чтобы познакомиться с младшей Уотсон поближе.

– Кто, Осборн? Да, надо полагать, он восхищен Эммой, но это бездеятельное восхищение, которое никогда не породит бурную страсть.

– Что ж, надо признать, скука иногда вынуждает мечтать о деревенской подруге. Однако ты должна простить меня, если я скажу, что на сей раз ты совершила выбор без обычной осмотрительности.

– Не понимаю, Фанни, почему ты так предубеждена против бедной Эммы Уотсон? Ты ведь не ревнуешь к ней? Неужто ты сама влюблена в мистера Говарда? Признайся!

– Нет, – поспешно ответила мисс Карр, густо покраснев.

Последствием этого разговора и явились визит мисс Осборн в пасторат и приглашение в замок, о коих уже было рассказано. Леди Осборн не возразила против идеи дочери, ведь тогда непременно составится партия в карты и у мистера Говарда не будет повода уклониться. В подобных случаях гордыня ее милости не являлась помехой: она считала любого, кто не принадлежит к высшей знати, настолько ниже себя, что ее возвышенный взор не замечал различий между ними. Поэтому она и не собиралась препятствовать привлечению в свое великолепное жилище новых зрителей, а мысль о зависти и восторге, которые вызовут ее драгоценности, экипажи и окружающая роскошь, скорее радовала почтенную даму.

Руководствуясь подобными благими побуждениями, леди Осборн позволила дочери поступить по-своему, и единственной, кого расстроило происходящее, оказалась мисс Карр, чьи увещевания, однако, не возымели никакого действия.

Глава IX

Вернемся к гостьям пасторского дома, которых мы оставили обсуждать тот же вопрос. Резко повернувшись к сестре, Элизабет воскликнула:

– Между прочим, Эмма, ты еще не высказала своего мнения, однако тебе наверняка так же любопытно, как и всем нам. Что думаешь о приглашении: хотела бы ты побывать в замке?

– Да, пожалуй, хотела бы, – честно и решительно отвечала Эмма. – Мисс Осборн понравилась мне больше, чем я ожидала, и мне действительно любопытно увидеть аристократические покои.

– Ах, Эмма, я рада, что ты отказалась от горделивого безразличия и снизошла до любопытства, подобно всем нам! – воскликнула ее сестра.

– Неужто ты считала, будто я притворяюсь безразличной, Элизабет?

– Мне так казалось. Лично я готова откровенно признаться, что мне ужасно хочется поразить Тома Мазгроува своим знакомством с нравами, развлечениями и настроениями, царящими в замке Осборн, о которых он так много толкует.

– Что ж, можно считать дело решенным, – заключила миссис Уиллис. – Мы немедленно отправим Чарльза в замок с запиской. Пусть и мальчику перепадет немного удовольствия.

В шесть часов компания вышла из пастората. Элизабет трепетала, разрываясь между любопытством и страхом, вследствие чего затея с посещением замка доставляла ей весьма сомнительную радость. Эмма тоже подумала бы над предстоящим визитом, не будь она поглощена размышлениями о переменах в поведении мистера Говарда, которые сильно озадачили ее. Весь день он держался совсем не так, как утром. Его продолжительное отсутствие не увязывалось с заявлением Чарльза о том, что дядюшка очень спешил присоединиться к дамам, а в голосе пастора, когда он обращался к Эмме, ощущалась холодность, совершенно несходная с прежней искренностью и сердечностью. Это ранило Эмму; ей постоянно чудилось, будто она сказала или сделала нечто такое, что уронило ее в глазах хозяина дома, но возможный промах оставался для нее загадкой.

Очутившись в замке, поглощенная тревожными мыслями Эмма едва обратила внимание на великолепный холл, роскошную лестницу и элегантные аванзалы. Из задумчивости ее вывел лишь яркий свет, заливающий парадный салон. Леди Осборн была одна, она сидела на диване, с которого и не подумала подняться, чтобы поприветствовать гостей, однако милостиво протянула миссис Уиллис изящную, с драгоценными украшениями руку и любезно кивнула ее спутницам.

Охваченная благоговейным трепетом Элизабет в страхе попятилась, нечаянно наступив Эмме на ногу и едва не опрокинув ее, после чего опустилась на самый неприметный, как ей казалось, стул и попыталась перевести дух, чтобы вернуть себе самообладание.

Леди Осборн пригласила остальных дам сесть, а затем, заметив, что мистер Говард тоже отошел в сторонку и, кажется, вознамерился ретироваться к одному из окон, уронила изящный веер, который держала в руке. Впрочем, маневр не удался: миссис Уиллис находилась так близко, что мигом подняла веер, не дав своему брату возможности помочь леди Осборн. Но ее милость не собиралась сдаваться. Она поблагодарила миссис Уиллис, после чего неожиданно заметила:

– У вас нет скамеечки для ног, миссис Уиллис, возьмите мою. Надеюсь, мистер Говард принесет мне другую.

Таким образом, вышеуказанный джентльмен был вынужден приблизиться, и ему тотчас милостиво предложили занять место на диване рядом с хозяйкой дома.

Эмма тем временем рассматривала ее милость с определенным интересом и еще бо́льшим удивлением. В молодости леди Осборн слыла красавицей, и ее наружность свидетельствовала о том, что она ни на йоту не отказалась от прежних притязаний. Волосы, все еще поразительно густые, были убраны драгоценными камнями и цветами, шея и плечи обнажены, запястья и пальцы отягощало множество украшений; она разглаживала свое богатое платье худощавой, однако по-прежнему белой и изящной рукой. Манера обращения леди Осборн с мистером Говардом поразила Эмму: она заметила осознанное желание увлечь и пленить Эдварда, несообразное с ее возрастом и положением. Не то чтобы ее милость была стара: из «Книги пэров» Эмма знала, что ей не более сорока пяти, а выглядела она еще моложе. Но леди Осборн была матерью взрослых сына и дочери, а также вдовой пэра. Эмме казалось, что даме куда уместнее держаться с серьезной и благородной величавостью, что внушало бы окружающим больше почтения. Впрочем, времени для более длительных наблюдений не осталось, ибо появление мисс Осборн предоставило Эмме новый повод для размышлений. Юная аристократка являла разительную противоположность матери из-за нарочитой простоты облика. На ней не было никаких украшений, за исключением двух-трех красивых цветков, и она явно стремилась к тому, чтобы ее наряд оказался под стать платьям, в которых, как ей было известно, явятся гостьи.

Мисс Осборн села между двумя новыми знакомыми и тотчас завела разговор с Эммой, но не успели они обменяться и несколькими фразами, как их общество пополнилось еще двумя участниками: на пороге одной из дверей появилась мисс Карр, а в другую вошел молодой хозяин замка.

Лорд Осборн приветствовал присутствующих небрежным поклоном и пробормотал:

– Рад вас видеть.

Потом он подошел к дивану, где сидела его мать, устроился на том краю, который был ближе к Эмме, и, развалившись, вновь предался излюбленному с некоторых пор развлечению, состоявшему в созерцании лица младшей мисс Уотсон. Мисс Карр тем временем подошла к каминной решетке и несколько минут стояла над огнем, после чего приблизилась к леди Осборн и задала ей какой‑то пустячный вопрос, который, к заметному облегчению мистера Говарда, отвлек от него внимание почтенной дамы. Он немедленно встал и уступил свое место Фанни. Леди Осборн явно была недовольна, однако мисс Карр это не смутило. Она села рядом с лордом Осборном, в чем и состояла ее цель: в угоду подруге прекратить заигрывания хозяйки дома со священником.

Но сколь бы выгодным ни было место, занятое мисс Карр, прежде чем она успела сказать лорду Осборну несколько слов, сообщили, что обед подан, и его милость лишился возможности ответить Фанни, пусть даже, по обыкновению, весьма лаконично. Леди Осборн торжественно поднялась и, подав руку мистеру Говарду, прошествовала в столовую через длинную череду аванзалов, где было установлено множество больших зеркал, призванных отражать статную фигуру хозяйки замка и блеск ее бриллиантов. Элизабет с Эммой, следуя за мисс Осборн и ее подругой, не могли не дивиться этому всепоглощающему самолюбованию.

– Жалко же мы выглядим в сравнении с леди Осборн и мисс Карр, – прошептала Элизабет сестре. – Я, право, сгораю со стыда.

– Надеюсь, мне удастся хоть ненадолго укрыться от взглядов ее сына, – так же тихо ответила Эмма. – Они меня смущают. Почему бы ему время от времени не обращать взор на тебя?

– Благодарю покорно, обойдусь. Нет, ну какая роскошь! Шесть лакеев! И как все они находят себе занятие? – Последние слова, произнесенные уже на входе в столовую, едва можно было расслышать, ибо потрясенная Элизабет почти лишилась дара речи.

Леди Осборн села не во главе стола, а на одной из сторон, а двум ее молодым гостьям предложили места возле мисс Осборн, напротив ее милости. Как только Эмма поняла, как их собираются рассадить, она ухитрилась занять стул как можно дальше от хозяина и таким образом оказалась соседкой мистера Говарда. Как ей почудилось, он разгадал цель ее маневра, поскольку на лице у него промелькнуло нечто вроде полуулыбки, а вид сделался то ли удивленный, то ли довольный, точно Эмма сказать не могла. Впрочем, мистер Говард даже не заговаривал с ней, и, когда мисс Осборн отвернулась к Элизабет, Эмма некоторое время молчала. Однако немного погодя, когда ее милость принялась подробно расписывать миссис Уиллис состояние дел в деревне, требующих неукоснительного надзора, а мисс Карр стала распекать лорда Осборна за рассеянность во время обеда, мистер Говард вполголоса осведомился у своей соседки, удовлетворено ли ее любопытство. Эмма так обрадовалась его дружескому тону, что на щеках у нее заиграл яркий румянец, а на губах расцвела очаровательная улыбка, и ее собеседник поистине должен был оказаться совершенно невосприимчивым к красоте, чтобы противиться прелести мисс Уотсон.

Мистер Говард продолжал беседу до тех пор, пока разглагольствования леди Осборн служили им ширмой; когда же хозяйка дома смолкла, молодой пастор счел необходимым направить внимание на нее. Однако его взгляды и интонации произвели на Эмму столь приятное впечатление, что легко спасли обед от обвинений в банальности, которые она мысленно уже собиралась выдвинуть. Хотя бы это маленькое удовольствие ей посчастливилось заполучить; других развлечений на ее долю не выпало, ибо за обедом было сказано не так уж много.

Впрочем, трапеза наконец завершилась, и, когда все вернулись в салон, застав его почти в прежнем виде, разве что теперь им прислуживал всего один камердинер, Эмма понадеялась, что скука немного развеется, и не была разочарована. Пока леди Осборн потягивала кофе и беседовала с миссис Уиллис, Роза увлекла новых знакомых в гостиную поменьше, которая, по словам самой мисс Осборн, составляла ее личные владения. Здесь, с удобством устроившись у большого камина, барышни увлеклись приятной оживленной беседой, вполне естественной для трех светских девиц. Вскоре к ним присоединилась и мисс Карр.

– Твоя матушка и миссис Уиллис так поглощены обсуждением деревенской политики, – сообщила она мисс Осборн, – что я сочла себя de trop^[11] и сбежала к вам. – С этими словами мисс Карр опустилась на низенькую оттоманку возле камина, протянула руки к огню и добавила: – Продолжайте, не хочу вас прерывать, если, конечно, речь шла не обо мне. Итак, мисс Эмма Уотсон, теперь ваш черед: каково ваше мнение?

– О чем? – спросила девушка, несколько удивленная устремленным на нее проницательным взором – кажется, ей было суждено служить мишенью для безжалостных взглядов.

– О чем угодно. О мистере Говарде, например. Что вы о нем думаете?

– Что он весьма умело нарезает мясо за обедом, – смеясь, ответила Эмма.

– Что ж, уже кое-что. Прекрасное качество для хозяина дома, рекомендую обратить на это самое серьезное внимание.

– Полагаю, джентльмены не станут засиживаться в столовой, – заметила мисс Осборн, – а когда они явятся, нам всем придется вернуться в салон, потому что мама захочет составить партию в карты. Надеюсь, вы умеете играть в карты.

Гостьи ответили утвердительно, а Элизабет прибавила, что обожает эту забаву.

– А вы, мисс Эмма Уотсон? – поинтересовалась мисс Карр. – Неужели карты вам не по душе? Ваш холодный ответ свидетельствует скорее о безразличии к этому занятию.

– Я могу составить партию в случае необходимости, – ответила Эмма, – однако предпочитаю иные развлечения.

– Вам не придется становиться мученицами, – добродушно заметила мисс Осборн. – Если угодно, вы обе или одна из вас можете остаться здесь. Впрочем, больших ставок мы не делаем.

На протяжении оставшегося вечера не произошло ничего примечательного. Казалось, все вокруг пропиталось свинцовой скукой, и сестры Уотсон с трудом подавляли зевоту, которой не могли себе позволить в присутствии высокородных особ. Они были искренне рады, когда пришло время откланиваться и оживленная возня с плащами и башмаками на меху вывела их из оцепенения. Лорд Осборн с таким вниманием следил, как мистер Говард укутывает Эмму, словно хотел выучить наизусть этот важный урок.

– Завтра я загляну к вам, – сообщил его милость священнику.

– По-моему, сегодня потеплело, – заметила Эмма. – Как будто грядет оттепель? Возможно, завтра уже можно будет вернуться домой.

– Надеюсь, мы с сестрой вам не надоели, – сердечно отозвался мистер Говард. – Если погода не изменится до тех пор, пока нам самим того не захочется, мы продержим вас в плену еще несколько дней.

– Благодарю вас, – улыбнулась Эмма и хотела что‑нибудь добавить, но так и не нашла слов, поскольку компания уже добралась до экипажа.

Яркий огонь, пылавший в камине уютной маленькой гостиной пасторского дома, неодолимо манил всех посидеть у очага, прежде чем разойтись на ночь. Поездка в карете развеяла сонливость, и все четверо пребывали в прекрасном расположении духа: именно в такие минуты кажется вполне естественным отбросить сдержанность и беспрепятственно наслаждаться дружеской беседой и веселыми шутками.

– Итак, мисс Уотсон, – осведомилась миссис Уиллис, – ваше любопытство удовлетворено? Вам понравился замок? Завидуете ли вы богатству Осборнов?

– Нет, едва ли, – задумчиво ответила старшая мисс Уотсон. – Кое-что пришлось мне по душе, но многое показалось слишком хлопотным. Понятно, что леди Осборн не занимается хозяйством, но лично я ощущала бы немалую ответственность, когда от меня зависело бы столько всего.

– И какая сторона жизни ее милости вас привлекает? – полюбопытствовал мистер Говард. – Быть может, ее драгоценности или шестеро лакеев?

– Ни то ни другое, – улыбнулась Элизабет. – Я привыкла справляться сама, а если бы мне прислуживали другие, ожидание немало стесняло бы меня. Мне невольно вспомнилось, что сказал однажды наш отец, когда горничная леди Осборн замешкалась и долго не приносила ее милости шаль. «Если хочешь, чтобы тебя обслужили, – прикажи; если хочешь, чтобы тебя обслужили как следует, – сделай сам». Таков его девиз, хотя батюшка не особенно ему следует – а вот я следую, поэтому лучше самостоятельно одолею полдюжины ступенек, чем буду ждать, пока за меня это сделают другие.

– Меня восхищают ваше трудолюбие и независимость, мисс Уотсон, – сказал мистер Говард, – но вы так и не поведали, что в замке вызвало у вас зависть.

– И не собираюсь. Довольствуйтесь своими предположениями.

– Придется, если вы больше ничего не скажете. А вам, мисс Эмма, вечер понравился?

– Очень. Я вернулась гораздо более мудрой, чем до визита. Сегодня я пришла к важному заключению: чем величественнее окружающая обстановка, тем меньше от нее радости, если ты к ней не приучен.

– Значит, вы не желали бы поменяться местами с леди Осборн? – спросил мистер Говард, устремив на собеседницу пытливый взгляд. Поскольку Эмма, хоть и заметила настойчивое внимание лорда Осборна, искренне полагала, что его милость желал лишь смутить ее, и ни на минуту не допускала мысли о возможности унаследовать власть в замке, она не придала вопросу мистера Говарда особенного значения.

– Думаю, подобное допущение едва ли разумно, – последовал ее ответ. – Вы и впрямь полагаете, что я захочу поменяться местами с дамой, которая по возрасту годится мне в матери? Отдать двадцать пять лет жизни, чтобы стать богатой вдовой средних лет в бордовом атласе и бриллиантах?

Эдвард улыбнулся.

– Поверьте, – добавила Эмма, спохватившись, – я не хотела оскорбить вашего друга. Без сомнения, ее милость превосходная, милая женщина, я лишь описала ее такой, какой она предстала передо мной сегодня.

– Могут быть и молодые леди Осборн, – заметил мистер Говард очень тихо, словно сомневаясь, стоит ли вообще произносить эти слова.

– Разумеется, – кивнула Эмма без малейшего смущения, но с некоторой сдержанностью в голосе. Она никогда не позволяла себе острить на матримониальные темы, и собеседник тотчас это понял.

– Тогда что вы полагаете необходимым для счастья? – спросил он, чтобы уйти от скользкой темы.

– Это слишком пространный вопрос. Любопытно узнать, ожидаете ли вы серьезного ответа, – весело отозвалась Эмма.

– Хотелось бы услышать правду.

– Быть с теми, кого я люблю, и иметь немного денег в кошельке – по-моему, этого достаточно. Нет: пожалуй, еще мне хотелось бы свой дом…

– Весьма разумные и умеренные желания.

– Но упаси меня Господь от рабского существования en grande dame^[12]. Лишь привычка может сделать подобные узы легкими и приятными, меня же воспитывали совсем иначе.

– Полагаю, вы правы и уж точно мудры.

Мистер Говард смотрел на собеседницу с нескрываемым восхищением. Эмма, будучи не в силах встретиться с ним взглядом, покраснела и уставилась на каминную решетку. Однако, несмотря на смущение, она испытывала истинное удовольствие оттого, что молодой человек в разговоре с ней вновь обрел дружеский тон, и искренне надеялась, что наутро к нему уже не вернутся давешняя холодность и сдержанность.

– Эмма, – начала Элизабет, когда сестры отправились спать, – я уверена, что лорд Осборн тобой восхищается.

Младшая сестра лишь улыбнулась в ответ.

– Что ты об этом думаешь? – продолжала мисс Уотсон.

– Я желала бы, чтобы его милость нашел более приятный способ выразить свое восхищение. Не знаю, есть ли у меня другие обожатели, но он определенно единственный, кто не сводит с меня глаз.

– Не стоит ждать, что все будет устроено по нашему вкусу, – заметила Элизабет. – Тебе посчастливилось завоевать внимание пэра, так не жалуйся, что он не самый пылкий из поклонников. Довольствуйся уже тем, что тебе оказана честь. Возможно, лорд Осборн не так разумен, как мистер Говард, зато намного выше по рождению.

– Как можно сравнивать! – воскликнула Эмма. – Лорд Осборн и мистер Говард – антиподы как по уму, так и по положению. Какая жалость, что им нельзя поменяться местами!

– Выходит, твое нежелание быть леди Осборн продиктовано неприязнью вовсе не к высокому положению, а к человеку! – воскликнула Элизабет. – Не столь уж ты и глубокомысленна, как притворялась. Однако, будь мистер Говард пэром, возможно, ты никогда бы с ним не познакомилась.

– Весьма вероятно, – спокойно согласилась Эмма, – но я не понимаю, при чем тут это.

– Не притворяйся несведущей и простодушной, сестрица. Ты не хуже моего знаешь, что они оба в тебя влюблены, а ты, честолюбивая плутовка, недовольная существующим положением вещей и выбирающая между достоинством и титулом, желаешь ради собственной выгоды объединить все преимущества в одном человеке.

– Что за чушь ты несешь, Элизабет? – покраснев, возмутилась Эмма.

– Решительно отрицаю твое обвинение: это ты мелешь вздор, я же высказываю самые что ни на есть разумные соображения.

Эмма замолчала, и спустя минуту ее сестра заговорила вновь:

– Интересно, что скажет Том Мазгроув, когда узнает, что мы ужинали в замке?

– Наверняка какую‑нибудь глупость, – бросила Эмма. – Полагаю, тебе было любопытно попасть в замок лишь потому, что ты наслушалась хвастливых россказней Мазгроува и мечтала поразить его.

– Да, пожалуй, но разве ты сама ожидала такого? Там все так величественно и строго, что я чувствовала себя довольно неуютно. Я рада, что побывала в замке, и еще сильнее рада, что ушла.

– Я не в первый раз очутилась в большом доме, и меня ничто не удивило, разве что леди Осборн, с ног до головы обвешанная драгоценностями и облаченная в наряд, который больше пристал юной девушке.

– Ты не ревнуешь, Эмма? Наверняка ты заметила, как она флиртовала с мистером Говардом!

– Стыдись, Элизабет, так отзываться о хозяйке дома, в который нас пригласили.

– Но это чистая правда! По-моему, пускай лучше мистер Говард женится на ее милости. Осмелюсь предположить, что покойный супруг немало ей оставил, и, может статься, она не будет ему сильно докучать. Что скажешь?

– Только одно: если мистер Говард женится на деньгах, значит, я неверно о нем сужу, – твердо ответила Эмма.

– А если он влюблен в леди Осборн? – настаивала мисс Уотсон.

– Тогда другое дело, – отрезала Эмма, ничуть не веря в такую возможность.

– По-моему, так и есть, – продолжала ее сестра. – У мистера Говарда был такой довольный вид, когда леди Осборн пригласила его занять место на диване. Знаешь, меня осенила другая мысль: возможно, он на самом деле увлечен мисс Осборн и ухаживает за ее матерью, чтобы заслужить доверие ее милости.

– Дорогая Элизабет, – в нетерпении воскликнула Эмма, – за последние пять минут ты успела приписать мистеру Говарду влюбленность в трех разных женщин! Некоторые из твоих предположений просто невероятны, однако ошибочными могут оказаться все три. Умоляю, перестань строить догадки, поскольку ты не способна прийти ни к какому заключению.

– Мисс Осборн мне понравилась, – после минутной паузы заявила Элизабет.

– Мне тоже, – согласилась ее сестра.

– Она лучше мисс Карр: той я слегка опасаюсь. Но меня беспокоит, ладят ли дома отец и Маргарет. Боюсь, батюшка заскучает. Маргарет не любит играть в триктрак и читать вслух, а газету отец из-за снегопада не получит.

– Да, я тоже боюсь, – вздохнула Эмма, – здесь очень хорошо, но мне уже хочется домой.

– А мне хочется, чтобы наш дом был таким же, как этот: радостным, приветливым и элегантным. Какая прелестная комната! У нас в доме таких нет. И я уверена, что наша мебель, хотя я как могу о ней забочусь, выглядит гораздо хуже. Когда ты станешь миссис Говард, тебе надо сделать эту комнату своей спальней.

– Перестань наконец болтать всякий вздор, Элизабет, – возмутилась Эмма. – Ни к чему хорошему это не приведет, а я буду чувствовать себя очень неловко.

– Прошу прощения, постараюсь тебя не смущать, – рассмеялась ее сестра.

После того как старшая мисс Уотсон заснула, Эмма еще долго размышляла о событиях этого дня, воскрешая в памяти каждую интонацию, слово и взгляд мистера Говарда. Вспоминая его утреннюю холодность, она пыталась понять причину слишком переменчивых, как ей казалось, настроений хозяина дома. Едва ли можно было считать мистера Говарда капризным – в этом Эмма его не винила, – но откуда столь разительные перевоплощения? Она хотела нравиться мистеру Говарду и находила приятным не только его общество, но и общество его сестры. Если миссис Уиллис не одобрит ее манеры или высказывания и откажется от столь счастливо, на первый взгляд, завязавшейся дружбы, Эмма лишится самого приятного из всех знакомств, которые завела после возвращения в отчий дом.

Глава X

Наутро, судя по виду из окна, никаких улучшений не произошло: за ночь выпало еще больше снега, дул пронизывающий ветер, и это убеждало сестер в том, что со вчерашнего дня дороги отнюдь не сделались проезжими. Эмма, которую слова, сказанные лордом Осборном при прощании, обрекли на новую встречу с ним, попыталась вернуть себе внутреннее и внешнее спокойствие, дабы стойко перенести грозящее ей назойливое разглядывание. Однако визит не состоялся, вместо этого в полдень доставили записку от мисс Осборн, в которой та напоминала о высказанном накануне Эммой желании ознакомиться с картинной галереей замка и приглашала мисс Уотсон, ежели мистер Говард согласится ее проводить, явиться на ланч, после которого они могли бы вместе осмотреть галерею.

– Как полагаете, у вашего брата найдется время проводить меня? – спросила Эмма у миссис Уиллис, пересказав ей содержание записки. – Я буду очень признательна, если он согласится, поскольку… – И, поколебавшись, она добавила: – Мне не хочется идти одной, чтобы не встретиться с молодым лордом.

– Он вам не нравится, душенька? – спросила миссис Уиллис, сверкнув глазами.

– Я ничего против него не имею, – ответила Эмма, – однако не желаю столкнуться с ним на дороге: пойти одной – все равно что напрашиваться, чтобы его милость проводил меня. Вы спросите у брата?

– Я тотчас схожу к нему, но ничуть не сомневаюсь, что он согласится, и могу заверить, что мисс Осборн обеспечила вам огромное удовольствие, выбрав для вас спутника в лице Эдварда, который покажет вам галерею.

– Боюсь, что я отниму у мистера Говарда слишком много времени, – смутилась Эмма. – Требовать от него услуг чичероне! Мисс Осборн обещала сама сопровождать меня.

– Мисс Осборн порой нарушает данное слово, – осторожно заметила миссис Уиллис, – а поскольку у нее обычно много разных дел, возможно, вам лучше довериться моему брату, коль скоро ее брата вы, кажется, твердо решили избегать.

– Едва ли можно ожидать, что общество лорда Осборна и его суждения о живописи доставят мне большое духовное наслаждение, – признала Эмма, едва не рассмеявшись при этой мысли.

Миссис Уиллис отправилась поговорить с братом. Разумеется, она застала его в кабинете, откуда только что вышел Чарльз.

– Эдвард, ты занят? – спросила миссис Уиллис.

– Нет. Что тебе нужно, Клара? – произнес мистер Говард, на мгновение подняв голову и снова уткнувшись в свои бумаги. – Я как раз собирался заглянуть в гостиную.

– Не мне, а Эмме Уотсон, которой понадобились твои услуги.

Мистер Говард обернулся и окинул сестру обрадованным и вместе с тем недоверчивым взглядом.

– Да-да, и не надо так таращиться! Мисс Осборн прислала записку, в которой приглашает вас обоих пожаловать в замок на ланч, а потом осмотреть картинную галерею… То есть она обещала сама показать мисс Уотсон картины, но тебе вменяется в обязанность сопровождать гостью.

На минуту мистер Говард снова молча склонился над бумагами.

– Почему ты не отвечаешь, Эдвард? Тебе ведь ничто не мешает пойти, не так ли? И я уверена, что ты вовсе не против.

– О нет, но Эмма… что она сказала?

– Попросила меня нанять тебя к ней в провожатые, чтобы в случае встречи с лордом Осборном, который, как она опасается, может караулить ее в засаде, отделаться от его общества. Элизабет Уотсон живописью не интересуется и намерена остаться со мной.

– Тогда возможность сопровождать мисс Эмму доставит мне величайшее удовольствие, – сказал мистер Говард, вставая и начиная убирать книги и бумаги. – Я к ее услугам сейчас или в любое другое время, которое она назначит. Когда надо выйти?

– Полагаю, немедленно, то есть как только Эмма будет готова, ведь ланч в замке подают в час дня. Я вернусь и передам ей, что ты согласен.

Вскоре мистер Говард и Эмма пустились в путь. Воздух был прозрачен и свеж, и прогулка могла бы быть очень приятной, не будь так скользко. Однако вряд ли мистер Говард сетовал на это, ибо при подъеме по крутому склону, ведшему к замку, его спутнице пришлось опереться на его руку. Но даже невзирая на помощь провожатого, на полпути Эмма вынуждена была остановиться и перевести дух. С того места, где они находились, открывался чудесный вид: у подножия склона уютно примостились пасторат и церковь, а за ними простиралась заснеженная местность с буковыми рощами на склонах холмов и густыми подлесками в низинах. Девушка не удержалась от восторженных восклицаний. Мистер Говард подсказал мисс Уотсон, что, сойдя с дороги на тропинку, ведущую влево, она сможет насладиться еще более великолепной панорамой. Тропинка эта была расчищена от снега, и Эмма не устояла перед искушением, хотя им пришлось отклониться от цели. Однако времени оставалось предостаточно, ведь в замок следовало попасть к часу, а теперь было чуть больше половины первого. Молодые люди свернули на упомянутую тропинку и вскоре добрались до того места, о котором говорил мистер Говард. Отсюда можно было видеть замок, располагавшийся несколько выше, и, пока они любовались пейзажем, мистер Говард заметил:

– А вон и лорд Осборн, как раз выходит из задней двери рядом со своими покоями. Видите его?

Эмма посмотрела в указанном направлении.

– Кажется, он направляется к вашему дому, не так ли?

– Да, и скоро мы его встретим, если вернемся на дорогу и продолжим подъем.

– О! Умоляю, давайте побудем здесь, пока он не пройдет мимо. Мне совсем не хочется с ним встречаться.

У ее спутника сделался такой довольный вид, что Эмма густо покраснела. У нее мелькнула мысль, что взгляд мистера Говарда способен причинить не меньше беспокойства, чем взгляд его бывшего ученика.

Само собой, Эдвард не стал настаивать на встрече с лордом Осборном: напротив, он весьма любезно уступил желанию мисс Уотсон, и они оставались в укрытии до тех пор, пока не миновала всякая угроза. Как только его милость исчез за поворотом тропинки, путники продолжили подъем и без происшествий добрались до замка, потратив целых полчаса на дорогу, которую можно было легко одолеть за треть этого времени. Однако Эмме прогулка не показалась утомительной, а мистер Говард даже не заметил, что они подзадержались.

Их провели в гостиную мисс Осборн, где та упражнялась на арфе. Мисс Карр, утопавшая в мягких подушках уютного кресла, приветствовала гостей, едва привстав. Ее подруга же была в высшей степени учтива и доброжелательна. Она ласково пожала руку Эмме, заботливо осведомилась о ее здоровье и горячо поблагодарила за визит.

– Нас ждет ланч, – добавила мисс Осборн. – Маму вы не увидите, она по утрам не выходит… но разве вы не встретили моего брата?

Эмма покраснела и замешкалась с ответом, а потому слово взял мистер Говард:

– Мы видели его лишь издалека.

– Это меня удивляет, – нахмурилась мисс Карр, – ведь он нарочно отправился навстречу, чтобы сопроводить мисс Уотсон к нам. Какой же дорогой вы шли, если разминулись с ним?

– Это легко объяснить, – сдержанно ответила Эмма. – Мистер Говард увел меня влево, чтобы показать чудесный вид на замок, и, пока мы любовались им, лорд Осборн прошел мимо.

– Жаль, что вы его не остановили, – заметила Фанни Карр, – тогда он прогулялся бы не зря.

Эмма промолчала. Она не считала нужным уведомлять мисс Карр, что отнюдь не ищет общества лорда Осборна.

По окончании ланча Роза Осборн повторно предложила показать Эмме картинную галерею, заметив, что им лучше не терять времени, ведь зимой быстро темнеет.

– Но вы тоже должны пойти, – продолжала она, обращаясь к мистеру Говарду. – Вы наверняка знаете о картинах куда больше моего и уж о них‑то сумеете поведать лучше меня.

– Ваша скромность, мисс Осборн, весьма похвальна, – с шутливым поклоном заметил тот.

– О да, я самое скромное создание на свете: допускаю, что в некоторых вещах, например греческом и математике, вы и еще несколько человек разбираетесь лучше, чем я.

– Помнится, ваши успехи в этих двух областях были не слишком выдающимися.

– Уверяю вас, я знаю не меньше того, что знает половина моих знакомых выпускников Итона: они забыли выученное, а вот я забыла выучиться, разница невелика.

– Отнюдь. Очевидно, вы невысоко цените познания ваших знакомых.

– Пожалуй, но, право же, в наши дни редко встретишь истинно мудрых людей: говорят, гении существовали в прежние времена, но, смею думать, они сильно отличались от джентльменов нашего круга. Случись им вновь вернуться к жизни, наши излюбленные развлечения вызвали бы у них полнейшее недоумение.

– Вам известно, что неловкость, стеснительность и рассеянность мудрецов давно вошла в поговорку, и коль скоро вы не готовы терпеть подобные смертные грехи, вам не стоит искать общества ученых мужей.

– В моих глазах вы и есть настоящий ученый, мистер Говард, – рассмеялась юная леди.

– Не готов согласиться с вашим обвинением, мисс Осборн.

– Однако я не считаю вас таким уж неловким, застенчивым и… какое третье преступление вы вменили ученым?

– Уже забыл.

– Какое несносное притворство! – возмутилась мисс Осборн. – Вы добиваетесь, чтобы вас обвинили в рассеянности! Однако вот и галерея. Теперь, мисс Уотсон, попросите мистера Говарда рассказать вам о картинах.

Коллекция действительно оказалась превосходной и привела Эмму в восторг, тогда как мисс Осборн взглянула на две-три картины, прошлась по зале, посмотрела в окно и наконец, вернувшись к своим спутникам, заявила:

– Я только что вспомнила об одном важном деле, ради которого вынуждена покинуть вас. Вернусь, как только смогу, но не торопитесь и не ждите меня. Здесь вам будет удобно, и никто вас не потревожит.

Так благодаря мисс Осборн молодые люди вновь надолго остались тет-а-тет, что немало порадовало мистера Говарда, который находил в разговорах с Эммой все больше очарования.

Устав прогуливаться по галерее и напрягать зрение, они устроились на удобном диване в нише, откуда можно было одновременно наслаждаться прекрасным пейзажем за окном и непринужденно беседовать.

– Вы, без сомнения, привыкли к созерцанию хороших полотен, – заметил мистер Говард. – Вкус к живописи, как и к любому другому искусству, необходимо развивать. Насколько я заметил, вы умеете рассматривать картины и оценивать их достоинства.

– Поверьте, я не претендую на звание знатока, – смутилась Эмма.

– И весьма напрасно: у вас острый глаз и тонкий вкус, которые приводят вас к правильным суждениям; кроме того, я вижу, что вам хорошо знакомы и стили, и великие имена.

– Я почти заподозрила, что вы меня испытываете: не начну ли я рассуждать о том, в чем, по-вашему, не разбираюсь, – покраснев, сказала Эмма.

– Вы несправедливы к нам обоим! Я не позволил бы себе такой вольности, но и вам не грозит опасность ввести меня в подобное искушение.

– Мой милый дядюшка очень любил искусство, – объяснила Эмма, – и водил меня по лучшим собраниям и выставкам, которые были доступны для нас. А кроме того, приложил немало усилий, чтобы развить и направить мой вкус, так что мне скорее следует краснеть за собственное невежество, чем выслушивать комплименты.

– Не знаю, о каком дядюшке речь, – заметил мистер Говард тоном, выдающим его интерес к родственным связям собеседницы. – Вы забываете, что мне почти ничего не известно о вашей семье.

– Я говорю о дяде, который меня вырастил, докторе Мейтленде.

– Значит, вы воспитывались не в Уинстоне?

– Я? О нет… Я жила в дядюшкином доме, а в семью отца вернулась не более двух месяцев назад.

– Вероятно, вы считаете меня весьма недалеким, раз я не понял этого сразу, однако, хоть я и видел, что вы отличаетесь от своих сестер, да и от большинства барышень в округе, мне не приходило в голову, в чем причина.

– Вы, наверное, сочли меня кем‑то вроде Золушки, – засмеялась Эмма. – Добрая фея отпустила меня всего на один бал, но теперь, после того как я побывала в свете, меня не удержать взаперти.

– Вы знаете, что раньше я не бывал у вашего отца, поэтому у меня не было причин воображать, будто ваше место на кухне у очага, а не в гостиной, где я тоже никогда не бывал. Но, признаюсь, ваше внезапное появление меня удивило, ведь прежде я не видал ни в бальной зале, ни на улице, ни в городе, ни в деревне более чем трех мисс Уотсон кряду.

– Охотно верю: столь длительное отсутствие непременно обрекает человека на забвение.

– Позвольте спросить, собираетесь ли вы вернуться в дядюшкин дом.

– Увы, нет. Примерно год назад мой дорогой, милый дядюшка скончался, а тетушка уехала из Англии и поселилась в Ирландии. Теперь мой дом здесь, под отчим кровом.

– Наверное, встреча с ближайшими родственниками вызвала у вас странное чувство, ведь вы были почти незнакомы.

– Я уже свиделась с одним из братьев и двумя сестрами, – ответила Эмма, еле слышно вздыхая, – но мне еще предстоит встреча со вторым братом и еще одной сестрой.

– Мне кажется, – задумчиво произнес мистер Говард, – не совсем правильно воспитывать одного ребенка отдельно от других членов семьи, если в конечном счете им суждено воссоединиться. Во всяком случае, на своем примере я чувствую, что много потерял бы, если бы нас с Кларой разлучили в детстве. Вероятно, нечасто случается, чтобы брат и сестра были так близки, но мы остались сиротами и до замужества Клары были друг для друга всем.

– Не стоит, мистер Говард, предаваться размышлениям о прошлом, если они причиняют огорчение, – пробормотала Эмма, пытаясь сдержать слезы или хотя бы прикрыть их улыбкой. – У моих близких были благие намерения, и, если итог оказался далек от их ожиданий, они не виноваты. Однако сама я, окажись на моем попечении ребенок, не стала бы повторять подобный опыт.

– Вам нравятся здешние места? – осведомился мистер Говард, чувствуя, что не имеет права продолжать прежнюю тему.

– Я слишком мало видела, ведь погода мне не благоприятствовала, но Уинстон не поразил мое воображение. Я привыкла к великолепным пейзажам Западной Англии.

– Тогда вы, разумеется, сочтете наши места однообразными и непримечательными. – Впрочем, в поместье Осборн и окружающем парке есть красоты, которыми вы не сможете пренебречь. Однако, задавая вопрос, я имел в виду скорее здешних обитателей. Есть ли среди соседей вашего отца приятные люди? Я не бываю в деревне.

– Мы живем очень замкнуто, – уклончиво ответила Эмма, не собираясь удовлетворять любопытство мистера Говарда относительно круга общения Уотсонов, – и мне пока не представилось возможности судить об этом. На балу я увидела множество людей, но поскольку вы, надо полагать, тоже их видели, то можете не хуже моего судить о степени их приятности.

– Вы, безусловно, знакомы с мистером Томом Мазгроувом?

– Немного.

– Он из тех мужчин, о которых большинство барышень отзываются с куда большей пылкостью, чем вы. Задай я тот же вопрос пяти из шести моих знакомых девиц, они с восторгом ответили бы, что Том Мазгроув очарователен, бесподобен, что он идеальный пример для всех джентльменов!

– Насколько я понимаю, он всеобщий любимец, – подтвердила Эмма все с той же сдержанностью.

– Я издавна привык считать его образцом совершенства во всем, что касается наиважнейших вопросов моды и туалета, – со всей серьезностью сообщил мистер Говард, – то есть того, что имеет первостепенное значение в глазах дам, а посему твердо намерен подражать его манере повязывать галстук, когда мне захочется быть особенно обворожительным.

– Сомневаюсь, можно ли стать лучше, взяв за образец галстук или башмачные пряжки мистера Мазгроува. Но, боюсь, у меня сознательное предубеждение против любого человека, которого абсолютно все считают приятным.

– Однако вы остужаете мои честолюбивые стремления. Если люди, которых все считают приятными, вам противны, я немедленно оставлю попытки понравиться окружающим. С каким количеством людей позволительно быть приветливым, а у скольких надо вызвать отвращение, чтобы добиться вашего одобрения?

– Я не могу ответить, не располагая дополнительными сведениями для расчетов. Для начала вам придется сообщить, скольким вы привыкли льстить ежедневно!

– Никому, уверяю вас: под солнцем не найдется более искреннего создания, чем я.

– Весьма сомнительно. Но раз уж вы не желаете признаваться, скажите: любимцем скольких человек вы сами себя числите?

– Каверзный вопрос! Хотите уличить меня в том, что я слыву приятным человеком? Но тут мне придет на выручку врожденная скромность: полагаю, обворожительным меня считают не более двух третей моих знакомых. Разумеется, я имею в виду дам: мнение мужчин ничего не стоит, – добавил мистер Говард.

– Ах, это слишком много, чтобы угодить мне. Если бы вы всегда говорили искренне, поверьте, почитателей у вас было бы куда меньше.

– А если серьезно, мисс Уотсон, почему вы питаете явную неприязнь к дамским любимцам?

– Если серьезно, то я им просто не верю.

– Значит, по-вашему, ради всеобщего признания требуется приносить в жертву истину? Но не бросает ли это мрачную тень на вкусы других женщин?

– Я имела в виду нечто иное, – возразила Эмма.

– Не припомню тех, кто не заявлял бы, будто терпеть не может лесть.

– Весьма вероятно, но я пойду еще дальше: мне не нравятся и сами льстецы.

– И по какой же шкале вы их оцениваете? Неужто мерило собственных достоинств у вас настолько выверено, что вы способны мгновенно отличить правду от лести и принимать лишь те комплименты, коих заслуживаете, а остальные отвергать?

– Полагаю, мистер Говард, я склонна определять ценность комплиментов, исходя не из собственного характера, а из характера того, кто их делает. Если человек, будь то мужчина или женщина, осмеливается говорить неприятную правду, его не станешь подозревать в приятной лжи. А если он готов не только осыпать комплиментами присутствующих, но и хвалить отсутствующих, я слушаю такого человека с большой охотой.

– Мужчинам повезло, что не все барышни похожи на вас. Без похвал в адрес присутствующих и хулы в адрес отсутствующих их запас тем для разговоров сильно истощился бы.

– Я придерживаюсь иного мнения, мистер Говард. Если бы никто не прислушивался к клевете, в мире было бы гораздо меньше зла и мы могли бы избежать многих несчастий и мук совести.

– Верно. Называйте клевету своим именем – и все станут шарахаться от нее. Привычка смягчать выражения чревата пагубными последствиями.

– Но самое отвратительное – это лесть из корыстных побуждений. Видеть, как молодой человек ради денег заискивает и увивается за женщиной, которую, будь она бедна, едва удостоил бы словом, и наблюдать, как он за золото продает тело и душу, – о, это всегда вызывает содрогание и заставляет несправедливо презирать весь род человеческий. Омерзительно!

Мистер Говард воззрился на собеседницу с немалым удивлением. Она употребила весьма сильные выражения и явно принимала предмет обсуждения близко к сердцу. Но, поскольку Эдвард не был осведомлен об обстоятельствах замужества Эмминой тетушки, у него мелькнула мысль, что мисс Уотсон, возможно, намекает на него самого и леди Осборн. И пусть он не мог признать себя повинным в действиях, заслуживающих подобного порицания, в глазах Эммы, судя по всему, его поведение предстало именно в таком свете. Молодой человек не стал прикидывать, насколько это вероятно и соответствуют ли такие наблюдения характеру собеседницы, а лишь погрузился в тревожные размышления о собственных манерах. Однако мисс Уотсон вывела пастора из раздумий, вновь обратившись к нему:

– Мне очень стыдно, мистер Говард, за резкие высказывания. Прошу, забудьте о том, что я говорила, если это возможно. По крайней мере, не считайте меня такой уж злонравной. Бывают обстоятельства, размышления о которых неизменно наполняют горечью. Впрочем, что было, то прошло, и не следует позволять минувшему пробуждать в нас гнев.

– Сдается мне, мы далеко ушли от темы, которая привела к такому итогу, – заметил мистер Говард, также пытаясь вернуть себе самообладание. – Наши рассуждения о лести начались с Тома Мазгроува.

– Да, верно, с мистера Мазгроува, я и позабыла, унесясь мыслями на много миль отсюда – и на много месяцев назад.

– Видимо, вы не очень‑то высокого мнения о Томе, – предположил мистер Говард, которому последние слова Эммы доставили большое облегчение.

– Мое мнение о нем не представляет большой важности, а потому не стоит обсуждения. Я плохо знаю мистера Мазгроува, однако мой отец, мне кажется, его не слишком жалует.

– Но нельзя же лишить Тома права на оправдание: ему наверняка есть что сказать!

– О да, и немало – во всяком случае, достаточно, чтобы отнять у других людей необходимость обсуждать эту тему.

– К тому же, по мнению большинства женщин, он красив.

– Я этого не отрицаю.

– И вам известно, что он богат и независим.

– На сей счет я сомневаюсь: именно независимости ему и недостает. Его главная цель, по-видимому, состоит в низкопоклонстве.

– Вижу, вы настроены враждебно.

– А вы, без сомнения, считаете меня предвзятой.

– У меня нет желания опровергать ваши предубеждения или уговаривать вас полюбить Мазгроува против воли.

Последовала пауза, после которой Эмма, очнувшись от глубоких размышлений, воскликнула:

– Уже смеркается! Нам пора домой.

– Верно. Мы можем прийти сюда в другой раз. Уверен, что вам позволят любоваться галереей, когда заблагорассудится, а я буду счастлив сопровождать вас.

В это мгновение дверь распахнулась, и в галерею вошел лорд Осборн. Поздоровавшись, он с минуту помолчал, после чего заметил:

– У вас, должно быть, непреодолимая тяга к живописи, мисс Уотсон, раз вам нравится торчать в галерее даже в потемках, когда уже трудно что‑либо разглядеть. Вероятно, тем, кто ценит искусство, приятно даже просто находиться рядом с картинами.

– Мы задержались дольше, чем хотели, милорд, – признала Эмма, – и я очень обязана вашей сестре за удовольствие оценить ваше собрание картин. Однако мы ожидали, что мисс Осборн присоединится к нам.

– Иметь такую уйму отличных полотен, к тому же снабженных табличками с названиями, чертовски приятно. Право, одна-две нравятся мне самому: картина с лошадьми чьей‑то там кисти, а еще голландский холст с изображением убитой дичи: написано так правдоподобно, что ее можно принять за живую. Вы его не приметили?

– Нет. Я не очень люблю натюрморты.

– Говард знает о картинах все: имена и даты так и сыплются у него с языка. Вы не находите, что слушать его чертовски скучно?

– Напротив, я очень признательна мистеру Говарду за интересные сведения.

– Что ж, я, со своей стороны, тоже был бы рад получить кое‑какие сведения. Какого ч… прошу прощения… каким чудом я разминулся с вами по пути в пасторат, ведь я никуда не сворачивал?

– Это мы свернули с дороги, милорд.

– Что ж, клянусь честью, я был поражен, когда, добравшись туда, узнал, что вы уже ушли – точнее, улизнули. «Ну и ну! Как же так? – сказал я. – Ведь они мне не встретились». «Не встретились? – изумились миссис Уиллис. – Что за чертовщина?»

– Именно так и сказала? – с неподражаемой серьезность осведомилась Эмма.

– Я не утверждаю, что миссис Уиллис произнесла эти слова вслух, но уверен, что так она и подумала, судя по ее виду.

– Что ж, милорд, мы должны пожелать вам доброго вечера, ведь миссис Уиллис ждет нас к обеду. И хотя я не боюсь, что она будет бранить нас, мне не хочется доставлять ей неудобства.

– Ах да, там всем заправляет миссис Уиллис, а пастор, как и я, находится под женским каблуком. Матери и сестры умеют держать мужчин в подчинении. Вот жены, знаете ли, совсем другое дело. От сестры никуда не денешься и кротости да покорности от нее не добьешься: она ведь, в отличие от жены, на это не подписывалась.

– Однако я слыхала, милорд, что и жены иногда нарушают свои обеты и бунтуют, – с притворной обеспокоенностью заметила Эмма.

– Знаете ли, тут виноваты мужья, дающие им слишком много воли. Женщин надо держать в ежовых рукавицах – таково мое кредо.

– Однако советую вам хранить его в тайне, если вы желаете найти себе жену. Поверьте, ни одна женщина не согласится пойти за вас, проведав о ваших взглядах.

– Правда? Что ж, тогда я сожалею, что упомянул об этом.

– О, не волнуйтесь, покамест ничего страшного не произошло. Я обещаю не выдавать вас. Но вот и комната мисс Осборн. Она рассчитывает, что мы наведаемся к ней на прощание, или нам лучше сразу отправиться домой, мистер Говард?

– Посмотрим, здесь ли Роза, – сказал ее брат, открывая дверь. Комната, однако, была пуста, и гостям ничего не оставалось, как вернуться домой. Эмма была раздосадована, когда молодой пэр настоял на том, чтобы проводить их. Хотя беседа с ним оказалась гораздо короче, чем с мистером Говардом, от его милости девушка устала куда сильнее. Единственным средством поскорее избавиться от назойливого спутника было ускорить шаг, и мороз служил для этого благовидным предлогом. Если подъем к замку занял почти полчаса, спуск завершился за пять минут, и запыхавшиеся, но разрумянившиеся путники вскоре добрались до пастората. Здесь лорду Осборну наконец пришлось откланяться, и Эмма поспешила к себе в комнату, чтобы переодеться к обеду.

– Ну, сестрица, – воскликнула Элизабет, – хотела бы я знать, чем ты занималась все это время! Тебя не было целую вечность.

– Я осматривала галерею, Элизабет. Ты же знаешь, зачем я отправилась в замок.

– Верно, я знаю, зачем ты отправилась, но откуда мне знать, почему ты так задержалась. Галерея! Осматривать картины целых два с половиной часа, да еще в сумерках!

Эмма рассмеялась.

– В чем ты меня подозреваешь, Элизабет? – воскликнула она, когда сестра поднесла свечу к ее лицу.

– С кем из них ты флиртовала? – осведомилась старшая мисс Уотсон, беря сестру за руку и пристально изучая выражение ее лица. – С пэром или пастором? Которого из двух своих воздыхателей ты предпочитаешь?

– К чему эти ненужные вопросы? – парировала Эмма, краснея и смеясь, но одновременно стараясь высвободиться. – Сама ты не колебалась бы. Ведь лорд Осборн самый обворожительный, утонченный, жизнерадостный и неотразимый молодой аристократ, за которого с радостью пойдет любая девица, согласна? Неужто ты не приняла бы его предложение?

– Да, пожалуй, приняла бы… Стать леди Осборн, хозяйкой всех этих залов и слуг, экипажей и лошадей! Думаю, я была бы не против, но ведь мне никогда не представится такой возможности.

– Что до меня, я не собираюсь чинить препятствия, если лорд Осборн сделает тебе предложение. Не отвергай его ради меня!

– Хорошо. Когда я стану леди Осборн, то осыплю будущую миссис Говард милостями. И по воскресеньям, а иногда и в будние дни буду приглашать ее обедать у меня.

– Надеюсь, она не станет возражать.

– К Пасхе я пожалую ей новое платье, а на Рождество – манто или капор!

– Твоя щедрость беспримерна, но благие намерения в отношении мифической миссис Говард, боюсь, заставили тебя забыть про миссис Уиллис и ее обед. Если ты сейчас же не переоденешься, то вынудишь ее ждать.

Элизабет последовала совету сестры и завершила туалет со всей возможной поспешностью. Поразительно, что, хотя у нее ушло вдвое больше времени, чем у Эммы, итог усилий старшей мисс Уотсон оказался куда менее удовлетворителен. Впрочем, она никогда не выглядела полностью готовой: то пучок на голове сползал слишком низко, то на платье оставались незастегнутые крючки, то из-под подола торчала нижняя юбка. Элизабет вечно обнаруживала отсутствие завязки, пуговицы или петли как раз в тот момент, когда подобная нехватка была особенно несвоевременной. Мисс Уотсон неизменно спешила, неизменно опаздывала и неизменно кротко извинялась, но была по-прежнему далека от исправления.

Вечер прошел в уютной и спокойной обстановке, вдали от величественного благолепия пэрских чертогов: все собрались у камина, болтали и смеялись, щелкали орехи и лакомились домашними пирогами с таким наслаждением, какое и не снилось замку Осборн с его пышными залами. Говорили о том, что снег уже начал подтаивать, – хотя Чарльз и его дядюшка упорно не желали верить этим слухам, – с пленительной непринужденностью и весельем обсудили сотни других тем, а потом достали с полки книгу. Томик Шекспира очутился в руках мистера Говарда, и тот приступил к чтению, вложив в него столько чувства и вкуса, что слушательницы пребывали на вершине блаженства. К тому времени, когда настала пора расходиться на ночь, дружеская приязнь между хозяевами и гостями многократно укрепилась.

Глава XI

Хотя наутро погода снова не улучшилась, сестер ожидала весьма значительная перемена. Около одиннадцати часов, когда дамы сидели за рукоделием, их внимание привлек скрип колес подъехавшего к дому экипажа. Вскоре мисс Уотсон принесли записку, а вместе с ней на словах передали, что карета подана. Удивленная Элизабет вскрыла послание. Оно оказалось от мистера Уотсона, и в нем сообщалось, что последний, раздосадованный долгим отсутствием дочерей, выяснил, что проселки по-прежнему занесены снегом, и отправил слугу на почтовую станцию за экипажем, в котором девушки могли вернуться домой по большаку: этот путь был значительно длиннее, зато безопаснее и, с учетом нынешних обстоятельств, удобнее. Мистер Уотсон просил дочерей немедленно прибыть домой в почтовой карете в сопровождении слуги, который последует за ними на собственной маленькой повозке. Как ни добры были к ним обитатели пастората, сестры, однако, обрадовались возможности вернуться домой до воскресенья, сознавая, что не стоило так надолго покидать родной кров и что каждый час веселья дочерей для отца, вероятно, оборачивается томительными неудобствами.

Разумеется, прощание с хозяевами не могло не сопровождаться множеством сожалений и тревог по поводу опасностей, грозящих обеим мисс Уотсон в предстоящей поездке. Чарльз многократно предсказал сестрам, что они непременно опрокинутся, и Эмма заявила, что он так уверенно пророчит беду, поскольку сам и подкупил кучера, чтобы тот устроил аварию. Миссис Уиллис явно поставила себе целью погрести девушек под всевозможными плащами, мехами и шалями, чтобы спасти их от мороза, а мистер Говард отмел все затруднения с возвратом одолженных вещей, вызвавшись приехать за ними, как только позволит погода. В завершение визита обе стороны выразили надежду на продолжение дружбы, после чего расстались в наилучших отношениях.

Поездка домой прошла без всяких происшествий. Сестрам даже не пришлось сетовать на холод, так славно миссис Уиллис их укутала. Мистер Уотсон встретил дочерей с распростертыми объятиями, да и Маргарет, завидев Эмму и Элизабет, заметно оживилась.

– В следующий раз я так охотно вас не отпущу, юные леди, – добродушно пожурил их мистер Уотсон. – Я уже начал думать, что одна из вас, должно быть, сбежала с лордом Осборном, а другая – с мистером Говардом. Поверьте, мы очень скучали без вас.

Так прозвучало его приветствие; Маргарет же заявила следующее:

– Что ж, надеюсь, вы хорошенько повеселились и привезли какие‑нибудь новости, которые нас развлекут. Я чуть не умерла от тоски и уныния. Мы тут не видели ни единой живой души, к нам не заглянул ни один человек. Умеет же кое-кто присваивать себе все самые стоящие и приятные развлечения, ничегошеньки не оставляя другим.

Подробности визита поразили Маргарет в самое сердце. Она была готова расплакаться от досады и зависти при мысли о том, что на долю сестриц выпало столько удовольствий, ведь она‑то не сподобилась ни единого. Охваченная злобным любопытством, Маргарет выспросила все до мельчайших подробностей, очевидно с тем, чтобы впоследствии растравлять себе, несчастной и обиженной, душу. Каждое блюдо за обедом, каждый самоцвет в ожерелье леди Осборн, каждое слово, произнесенное дамами в замке, каждое развлечение, предложенное обитателями пастората, впивались в ее душу острым жалом. Маргарет была более чем когда‑либо убеждена, что пострадала от варварской несправедливости, хотя вполне очевидно, что ей в любом случае не удалось бы сопровождать сестер. Тщетно Эмма пыталась перевести разговор на менее болезненную тему: Маргарет упорно возвращалась к первоначальному предмету и выпытывала у сестер каждую мелочь, какую те могли вспомнить.

У людей, населяющих землю, разные вкусы: одни стремятся к счастью, другие же – к его противоположности. Маргарет Уотсон находила радость в озлоблении; ее любимым времяпрепровождением было растравлять себя. Все бы ничего, будь она единственной жертвой своего странного пристрастия, но увы: от него страдали ее отец и сестры, притом страдали поневоле.

Мало-помалу снег растаял, и обитатели дома уинстонского священника освободились из заточения. Едва дороги вновь стали проезжими, Эмма обнаружила, что начала задаваться вопросом, когда же мистер Говард выполнит обещание и приедет за вещами, которыми снабдила барышень Уотсон его сестра. Также она поймала себя на мысли, которая показалась ей непозволительной: видя неприбранные комнаты отцовского дома с потертыми коврами, выцветшими занавесями, захватанными газетами и шершавыми, исцарапанными столами, она мысленно сравнивала их со светлыми, опрятными покоями, в которых распоряжалась миссис Уиллис. Великолепие замка Осборн в ее глазах во многом уступало очарованию, каким обладала маленькая гостиная миссис Уиллис, и Эмма пришла к выводу, что, пожалуй, самое большое счастье на свете – быть хозяйкой такого же дома, имея такого же спутника жизни. Впрочем, она не признавалась в этом вслух, в отличие от Элизабет, которая постоянно твердила, что хотела бы превратить их жилище в подобие дома мистера Говарда.

Как‑то утром в гостиную ввели Тома Мазгроува, которого сестры еще не видали после возвращения из пастората. Том застал одну Маргарет, которая тотчас всполошилась и захлопотала, пытаясь уговорить гостя пересесть на ее место у камина, а также пытаясь и одолжить ему отцовские шлепанцы, чтобы отправить его башмаки на кухню сушиться. Молодой человек решительно отверг ее нежные заботы, заявив, что мисс Маргарет хочет раньше времени сделать из него старика, встал на каминный коврик спиной к огню и принялся насвистывать какой‑то мотив.

– Давненько мы вас не видали, – вздохнула Маргарет. – Время тянулось так томительно.

– Хм… – Том прекратил насвистывать. – Где ваши сестры, мисс Маргарет?

– О, они наконец дома. Кажется, Эмма у отца, а Элизабет на кухне. Вы слыхали, что их долго не было?

– Долго? – удивился Том.

– Со среды до субботы. Мне не с кем было словом перемолвиться, не считая отца и прислуги, дом завалило снегом, а ведь возьми они меня с собой, я бы тоже могла повеселиться.

– Прошу прощения, но что вынудило их уехать? – спросил Том, который не имел понятия об отлучке двух сестер, однако преисполнился решимости выяснить как можно больше, не выдавая своей неосведомленности.

– Видите ли, Элизабет и Эмма захотели нанести ответный визит миссис Уиллис и отправились к ней в коляске, а потом начался снегопад, и они застряли в пасторате. Думаю, сестрицы были только рады задержаться в гостях, ведь иначе они могли бы попытаться вернуться домой. В конце концов отцу пришлось нанять почтовую карету, чтобы доставить их обратно, и в субботу обе уже были здесь.

– Ваши сестры остались весьма довольны, не так ли?

– О да, конечно. Разве не досадно, что мне пришлось остаться? Вечно меня притесняют и обижают!

– Хорошо бы мисс Эмма спустилась сюда. Она вечно сидит взаперти в комнате отца. Я заглянул к вам для того, чтобы повидаться с ней.

– Вероятно, Эмма скоро придет. Садитесь вот здесь, я уверена, что вам необходимо отдохнуть.

– Не могли бы вы пойти и позвать мисс Эмму?

– Она сама придет, когда закончит читать отцу. Прошу, возьмите что‑нибудь – печенье или бокал вина.

– Не нужно, я только что завтракал. Я не придерживаюсь варварского распорядка, как некоторые мои друзья, и умею жить в свое удовольствие, как свободный, независимый человек.

– И, без сомнения, счастливый. Ах, мистер Мазгроув, как вам повезло. Вы не знаете мук, уныния и… и… словом, всех тех напастей, от которых страдаем мы, бедные беспомощные женщины. Сколько душераздирающих терзаний мы переносим молча, какую горечь таим в сердцах!

В ответ на эту скорбную тираду Том лишь снова засвистел и, отвернувшись, принялся рассматривать украшения на каминной полке. Даже Маргарет не могла не заметить, как разительно изменилось поведение молодого повесы с той поры, когда он страстно жаждал ее улыбок.

Немного погодя мистер Мазгроув снова подал голос:

– Часто ли ваши сестры виделись с Осборнами, пока гостили у Говарда?

Прежде чем Маргарет успела представить ему отчет о визите в замок, в гостиную вошла Элизабет.

– Насколько я понимаю, мисс Уотсон, вы осмелились прогуливать занятия и вас пришлось возвращать обратно едва ли не силой? – осведомился Том.

– А вы явились с поздравлениями или с соболезнованиями по поводу нашего возвращения?

– Я пришел поздравить вас с удачей, выпавшей на вашу долю вместе со снегом, который занес дороги. Будучи в замке Осборн в прошлый раз, я и подумать не мог, что вы так близко.

– Когда же вы там были? – уточнила Элизабет.

– Дайте-ка вспомнить. Кажется, в четверг. Я часто бываю в замке, но, по-моему, в последний раз заезжал туда именно в четверг. Было бы забавно, если бы мы встретились.

– Эмма! – воскликнула мисс Уотсон, когда в комнату вошла ее младшая сестра. – Мистер Мазгроув утверждает, что был в замке в четверг.

– Неужели? – отозвалась Эмма.

– Странно, что мы об этом не слыхали, – продолжала Элизабет. – Мисс Осборн ничего такого не говорила.

– Понравилась ли вам мисс Осборн? – поспешно спросил Том, желая казаться прекрасно осведомленным и потому опасаясь задавать вопросы, могущие выдать его неведение.

– Кажется, она весьма приятная и учтивая барышня, – ответила Элизабет. – Ты согласна, Эмма?

– Да, – сдержанно ответила та.

– А мисс Осборн известно, что мы с вами дружны, мисс Уотсон? Мисс Эмма, разве она не говорила с вами обо мне?

– Право же, нет, – с тайным удовольствием доложила Эмма. – За все время, что мы пробыли в обществе мисс Осборн, она ни разу не упомянула ваше имя.

– Откуда вы узнали о нашей поездке? – поинтересовалась Элизабет.

– Кажется, Осборн обмолвился об этом в субботу, когда я на минутку заглянул к нему. – И, устроившись рядом с Эммой, которая сидела чуть в стороне от остальных, Том прошептал: – Он сообщил мне, что красивая, но неприступная мисс Эмма Уотсон гостит у Говарда в пасторате. Почему вы так суровы к моему другу, мисс Эмма? Вы доведете несчастного до отчаяния.

– Не хотелось бы думать, что я заслуживаю подобных нареканий, мистер Мазгроув. Суровость – неподобающее качество для молодой особы.

– Нет-нет, вы не можете совершить ничего неподобающего. Молодость и очарование обладают неограниченными привилегиями, – снова прошептал Том. – Мисс Осборн клянется, что вы затмили красотой даже Фанни Карр. Она желает видеть вас среди своих подруг. И умирает от желания быть представленной вам.

– Совершенно необязательно обрекать мисс Осборн на такую смерть, пусть даже в воображении, мистер Мазгроув, ведь мы с ней уже довольно хорошо знакомы и в представлениях нет смысла.

– Да, верно, Осборн мне говорил, но я забыл. Вы, кажется, осматривали замок?

– Нет, не осматривали.

– Вот как? Обидно. Жаль, что я не знал о вашем визите, иначе явился бы туда и подал мисс Осборн эту мысль. Уверен, она показала бы вам все комнаты.

– Мисс Осборн предлагала нам осмотреть замок, но мы отложили это на другой раз, решив, что не стоит слишком торопиться.

– Досадно, что вы там не обедали. Их столовое серебро – это нечто грандиозное. Я наслаждаюсь его видом. У них великолепные обеды.

– Вы, кажется, не знаете, что мы там все же обедали, – возразила Эмма, – а поскольку мне уже доводилось бывать в богатых имениях, я не заметила у них на столе ничего особенно примечательного.

– Ах да, вы действительно там обедали, но по-семейному. Вам надо побывать на званом ужине, когда за стол садятся двадцать человек, – вот это я понимаю!

– Мне не нравятся большие званые ужины. Если не повезет с соседом, скуки не миновать.

– Весьма справедливо! Совершенно с вами согласен. Небольшой, скромный дружеский ужин, на котором один человек говорит, а другие слушают, куда приятнее. И блюда подают быстро, с пылу с жару, – вот это я понимаю!

Эмма не сочла нужным отвечать, и немного погодя Том добавил:

– Мечтаю, чтобы моей соседкой на подобном ужине оказались именно вы.

Девушка по-прежнему хранила неприступное молчание, и мистер Мазгроув, чтобы хоть как‑то утешиться, отвернулся к Элизабет и заговорил с ней.

Освободившись от докучного собеседника, Эмма вышла из гостиной и, надев капор и плащ, решила искать убежища в саду: денек был погожий, и ей хотелось на свежий воздух. Однако не успела она спуститься с крыльца, как ее внимание привлек скрип колес, донесшийся с дороги. Подняв взгляд, Эмма увидела мистера Говарда и зарделась от удовольствия.

Удовольствие, несомненно, было взаимным, судя по тому, с какой расторопностью мистер Говард выбрался из экипажа, чтобы поздороваться с мисс Уотсон. Когда он приблизился, в его взгляде и облике безошибочно угадывалась неподдельная радость. Эмма встретила гостя с не меньшим, пусть и с толикой смущения, радушием.

Мистер Говард, разумеется, явился за вещами сестры, выполняя данное обещание. Миссис Уиллис тоже хотела приехать, но простудилась и вынуждена была остаться дома. Однако пастор имел еще одно поручение: он привез мисс Эмме и ее сестрам приглашение в замок Осборн на празднество с концертом и последующим балом. Мисс Осборн выражала надежду, что обе мисс Уотсон простят ее мать, которая не нанесла им ответный визит: ее милость крайне редко совершает визиты, особенно зимой, иначе непременно явилась бы вместе с дочерью в пасторат, когда та наведывалась в дом мистера Говарда.

Прочтя записку, Эмма была невольно польщена. Помимо приглашения на бал, адресованного ей и ее сестрам, в послании содержалась настоятельная просьба к самой Эмме: мисс Осборн предлагала ей погостить в замке подольше. Девушка долго размышляла над этим, но так и не пришла к какому‑либо выводу, внезапно вспомнив, что задерживает мистера Говарда на улице, когда его следовало бы позвать в дом.

– В гостиной вы найдете моих сестер и мистера Тома Мазгроува, – сообщила ему Эмма, – однако весьма обяжете меня, если не станете упоминать при нем о содержании записки.

– Могу ли я повидаться с мистером Уотсоном? – спросил мистер Говард. – Мне хочется навестить его. Возможно, когда мой визит к нему завершится, ваши сестры уже будут свободны.

– Разумеется. Я уверена, что отец будет рад вас видеть. Позвольте показать вам дорогу.

Эмма провела гостя в отцовскую гардеробную и, став свидетельницей весьма сердечного приема, оказанного пастору мистером Уотсоном, уже собралась выйти, однако отец остановил ее.

– У тебя вряд ли есть неотложные дела, Эмма, так что ты вполне можешь остаться и побеседовать с мистером Говардом. Я с радостью вас послушаю, поскольку у меня самого, увы, недостаточно сил для разговоров.

– Я уверена, дорогой батюшка, что вам нет равных по занимательности беседы, но, право, вам не стоит представляться больным, иначе вы спугнете мистера Говарда.

– Когда мистер Говард достигнет моего возраста, голубушка, и вытерпит хоть половину тех мук, которым подвергают меня подагра и несварение, он тоже порадуется, если вместо него будет говорить его дочь, поэтому я прошу тебя остаться.

– Я с наслаждением воплотил бы нарисованную вами картину в жизнь, дорогой сэр, – заметил мистер Говард. – Дочь, в точности похожая на мисс Эмму Уотсон, стала бы настоящим сокровищем для меня.

– Но помните, что сокровище приобретается ценой подагры и в течение ближайших тридцати лет вам лучше к нему не стремиться, мистер Говард, – со смехом заметила Эмма. – Принеся себя в жертву, вы запоете совсем на другой лад.

Мистер Говард явно сомневался в этом, но возражать не стал.

Затем Эмма упомянула о полученной ею записке, и мистер Уотсон недовольно проворчал:

– Осборны вскружат вам головы своими балами да визитами, дитя. Лучше бы вы с ними не знакомились.

Эмма опустила глаза.

– Вряд ли мне захочется поехать туда, раз уж вы этого не одобряете, – пролепетала она.

Мистеру Говарду стало ясно, что мисс Уотсон очень хочется поехать.

Глава семейства вновь подал голос:

– Что я буду делать, если ты снова бросишь меня на два или три дня? Просто возвращайся домой поскорее, я без тебя не обойдусь.

– В таком случае я могу остаться с вами, – бодро ответила Эмма, – а сестры пусть поступают по собственному разумению.

Раздосадованный себялюбием старика, мистер Говард ощущал неодолимое желание вмешаться, но сомневался, что его слова принесут пользу.

Эмма то ли лучше знала отца, то ли проявила больше мудрости, не противореча ему, и в итоге, не встретив возражений, мистер Уотсон, как и многие раздражительные люди, смягчился и уже спокойнее переспросил:

– Что там говорится в приглашении? Прочти еще раз, Эмма, я не совсем уяснил.

Дочь исполнила просьбу.

– Ну не знаю. Мисс Осборн не просит задержаться после бала вас всех, и раз уж Элизабет будет дома, возможно, я смогу отпустить тебя на денек-другой.

– Элизабет тоже захочет поехать на бал, батюшка.

– Да-да, но вечером они с Маргарет вернутся и спасут меня от одиночества. Пожалуй, вы все можете поехать: надо нанять почтовую карету с парой лошадей, чтобы вас отвезли в замок и доставили твоих сестер обратно. Тебе действительно хочется туда попасть, голубушка?

– Очень, сэр, если это не причинит вам беспокойства.

Эмме не просто хотелось попасть в замок – сердце ее трепыхалось от радости при одной мысли об этой поездке.

Мисс Осборн выказала невероятную доброту, вспомнив обо всех сестрах Уотсон, к тому же Эмме было весьма приятно видеть, какое значение имеет ее согласие для мистера Говарда. С самого начала разговора девушка не смела взглянуть на гостя, но, отважившись покоситься в его сторону, тотчас заметила у него на лице выражение глубокой заинтересованности, и ошибки здесь быть не могло. Теперь же, подняв глаза, она встретилась с ним взглядом, что немедленно заставило ее опять опустить взор и густо залиться краской.

– Я уверен, – торопливо произнес мистер Говард, чтобы поскорее избавить ее от смущения, – что мисс Осборн была бы крайне разочарована, если бы вы приняли иное решение, сэр. Осмелюсь утверждать, что она очарована вашей дочерью и мечтает подружиться с нею.

– Вполне возможно, почему бы и нет. Однако надеюсь, что Эмма не заискивает перед мисс Осборн, лишь бы завоевать ее расположение.

– Надеюсь, об этом нет и речи, сэр, – ответила Эмма, – иначе я презирала бы себя.

– Вашей дочери нет необходимости заискивать, – заметил мистер Говард, – поскольку мисс Осборн не падка на лесть. Чтобы вызвать у нее желание продолжить знакомство, мисс Эмме хватило врожденной естественности.

– Сдается мне, мисс Осборн выразила пожелание, чтобы вы наговорили любезностей от ее имени, – лукаво улыбнулся мистер Уотсон.

– Нет, я делаю это по собственному почину, уважаемый сэр.

Оживленная беседа велась долго. Мистер Уотсон явно наслаждался ею и настаивал, чтобы мистер Говард вновь приехал к нему с визитом.

– Боюсь, моя просьба вам досадит, – добавил он. – Я, вероятно, скучный и неприятный человек, но, если бы вы знали, как отрадно мне видеть веселые лица, мое себялюбивое желание вас не удивило бы. Мистер Говард, вы с Эммой приносите мне много пользы.

Девушке было весьма приятно услышать свое имя, соединенное с именем мистера Говарда. Доставило это удовольствие и молодому пастору, который горячо пожал руку ее отцу и охотно пообещал наведываться к нему почаще.

– Помни, Эмма: как только мистер Говард приедет, веди его сразу ко мне, – велел мистер Уотсон. – Отнюдь не каждого молодого джентльмена мне хочется видеть в своем доме. Ваш Том Мазгроув и подобные ему юные денди мне совсем не по нраву, но молодой человек, который прислушивается к словам старших и не глумится над ними, а проявляет должное уважение к возрасту и опытности, – другое дело. Я буду рад видеть вас, мистер Говард, в любой день, когда вам угодно.

Повторив обещание наносить частые визиты, пастор в сопровождении Эммы спустился в гостиную, где обнаружилось, что Том Мазгроув уже ушел. Старшие сестры были немало удивлены, увидев спутника Эммы, однако вскоре удивление сменилось бурной радостью, когда они узнали, с каким поручением прибыл гость. Особенно ликовала Маргарет, усвоившая самые возвышенные понятия о замке Осборн, посещение коего представлялось ей наивысшим блаженством. Она не сомневалась, что грядущее событие будет устроено с невиданной роскошью, что мисс Осборн наверняка отличается превосходным вкусом и впечатляющими дарованиями и что в замке соберется самое избранное общество; одним словом, приглашение леди Осборн сулило великолепие, красоту, элегантность и стиль, каких Маргарет в жизни не видывала. И мисс Уотсон решила приложить все усилия, чтобы понравиться семейству Осборнов и сделаться их всеобщей любимицей. Впрочем, после ухода мистера Говарда, который пробыл в гостиной около десяти минут, блистательные картины, которые она рисовала в воображении, несколько потускнели: до нее довели то прискорбное обстоятельство, что Эмма приглашена погостить в замке, а ей самой предстоит в тот же вечер вернуться домой.

Это открытие чрезвычайно рассердило Маргарет. Она не могла уяснить причины столь нескрываемого предпочтения. Почему мисс Осборн приглашает Эмму, самую младшую из сестер, и отвергает Маргарет? Совершенно неприемлемо и крайне странно. Маргарет твердо решила вообще не ездить в замок. Она даст мисс Осборн понять, что с ней нельзя так обращаться и она не из тех, кто подчиняется чужим указаниям. Если уж мисс Осборн приглашает Эмму, почему бы не пригласить и Маргарет, которая определенно имеет не меньше прав на внимание? Затем Маргарет повернулась к Эмме и потребовала, чтобы та пообещала тоже не принимать приглашение. Однако Эмма заявила, что уже поздно: она написала ответную записку и отдала ее мистеру Говарду, к тому же у нее нет ни малейшего желания отказываться от поездки. Маргарет, разозлившись еще сильнее, обвинила сестру в том, что та лебезит и заискивает перед мисс Осборн, добиваясь расположения гнусным угодничеством. Наговорив массу гадостей, продиктованных раздражительным и завистливым нравом, Маргарет довела бедную младшую сестру до слез.

Элизабет, которая не присутствовала при разговоре, столь удручившем Эмму, заметила покрасневшие глаза сестры и добилась объяснений.

– Поражает, что ты обращаешь на нее внимание, Эмма! – возмутилась она. – Не стоит беспокоиться из-за дурного нрава Маргарет и ее нападок: она с детства изводила и мучила окружающих, и нет никакой надежды на ее исправление. Маргарет чудовищно самолюбива. Но меня злит, что она посмела донимать тебя.

– Наверное, ты сочтешь меня недалекой, – пролепетала Эмма, вытирая глаза, – но я не привычна к таким попрекам и сразу падаю духом.

– Нет, я не считаю тебя недалекой, Эмма, просто ты слишком добра и чувствительна. Я буду только рада, когда ты выйдешь замуж за мистера Говарда: тогда никто не посмеет доводить тебя до слез, портящих красоту.

– Что за вздор, Элизабет!

– А вот и не вздор. Я убеждена, что мистер Говард очень хороший человек и ты будешь с ним счастлива. Вы долго пробыли тет-а-тет, прежде чем ты привела его в гостиную?

– Перед этим мы сидели у отца, – возразила девушка.

– О, не нужно оправдываться. По-моему, ты была совершенно права, что улучила возможность побеседовать с пастором в отсутствие Маргарет. При ней вам вряд ли удалось перемолвиться хоть словечком. Я видела вас вдвоем в саду.

Эмма покраснела.

– Уверяю тебя, мы не провели там и пяти минут. Мистер Говард выразил желание навестить нашего батюшку, и мы немедленно отправились к нему.

Элизабет молча покосилась на сестру, и взгляд ее свидетельствовал о том, что она нисколько не верит утверждениям Эммы, а лишь удивлена, что та сочла необходимым объясниться.

Часть вторая

Глава I

Званый вечер, на который пригласили сестер, ожидался нескоро. До наступления желанной даты, которая сулила столько радости, оставалось еще целых десять дней. Благополучие семьи Уотсонов претерпевало изменения, сравнимые разве что с приливами и отливами, однако на незыблемое постоянство этих колебаний в данном случае рассчитывать не приходилось. Когда Маргарет размышляла о предстоящих удовольствиях, она была более-менее счастлива, но даже возня с нарядом и мелкие затруднения при выборе украшений и обуви могли вывести ее из равновесия и лишить душевного покоя. И все же это и близко не могло сравниться с той желчной раздражительностью, которая проявлялась в характере средней из сестер, когда она вспоминала о величайшем оскорблении, нанесенном ей мисс Осборн, которая не причислила ее к своим подругам и не пригласила погостить в замке подольше.

Однако за три дня до долгожданного утра произошло неожиданное событие, приведшее всю семью в смятение. Как раз в тот момент, когда две старшие сестры собирались в город, чтобы узнать, скоро ли наконец будут готовы их новые капоры, их напугало внезапное появление почтовой кареты. Эмма, как обычно, сидевшая с отцом, тоже услышала скрип колес по гравию и, разумеется, решила, что от дома отъезжает старая коляска Уотсонов, увозящая сестер, но в следующую минуту ее поразил донесшийся снизу оглушительный шум. Громкий смех и оживленные возгласы, почти что вопли, убедили Эмму в том, что происходящее, какова бы ни была его причина, не связано с трагическими известиями, а потому в ней пробудилось любопытство, однако девушка боялась шевельнуться, ибо отец задремал. Вдруг чей‑то особенно пронзительный крик пробудил мистера Уотсона, тот вздрогнул и воскликнул:

– Из-за чего всполошились эти дурочки? Эмма, поди утихомирь их.

Дочь отправилась исполнять приказ. Дойдя до поворота лестницы, она на миг остановилась, чтобы посмотреть, кто приехал, – и услыхала собственное имя.

– Эмма дома, – говорила Маргарет, – а поскольку мне очень нужно уехать, ты можешь пока остаться с ней, Пен.

– Прекрасно, мне все равно, – ответила незнакомка – судя по всему, последняя сестра Эммы, с которой та еще не познакомилась. – Очень не хочется держать тебя взаперти. – С этими словами она опять повернулась к распахнутой двери экипажа: – Эй, кучер, бери вон тот сундук и будь молодчиной, да смотри не переверни его, приятель, иначе, клянусь, шестипенсовика не получишь, ясно?

Кучер, ухмыляясь, стал стаскивать сундук, а Пенелопа Уотсон принялась размахивать зонтиком, словно намереваясь подкрепить угрозу ударами. Впрочем, довольная заботливым обращением с ее имуществом, она все же заплатила вознице и отпустила восвояси, после чего повернулась к сестрам и воскликнула:

– Вы тоже убирайтесь, и побыстрее! Мои капор, платье и все остальное в этом сундуке, и вы увидите их только на мне, иначе попытаетесь скопировать фасон.

– Как дурно с твоей стороны таиться! – возмутилась Маргарет.

– Совсем наоборот. То, что к лицу мне, никогда не подойдет другим, поэтому я лишь не позволяю тебе выставить себя на посмешище. Где Эмма? Я хочу ее видеть.

– Я тут, – проговорила Эмма робко, потому что громкий голос Пенелопы лишил ее мужества.

– «Я тут»! – передразнила ее Пенелопа, приближаясь. – И как же поживает наша маленькая герцогиня, скажите на милость? Почему ты так долго не приезжала, чтобы познакомиться со своей новообретенной сестрицей? Тебе следовало бы поучиться родственной привязанности у Маргарет.

Эмма, не зная, что ответить на эти нападки, с огорчением покосилась на Элизабет.

– Не обращай на Пенелопу внимания, – ответила на ее взгляд мисс Уотсон, – она всегда болтает что заблагорассудится. Что ж, Маргарет уже ждет в коляске, так что мне пора. Эмма, ты не проводишь Пен к отцу? – И с этими словами Элизабет поспешила к экипажу.

Пенелопа повернулась к оставшейся сестре и оглядела ее с головы до ног.

– Ну, полагаю, мне и правда лучше сперва доложиться батюшке, а уж потом можно будет заняться своими делами. Честное слово, Эмма, ты просто красотка. Рада, что у тебя темные волосы и глаза. Терпеть не могу светлолицых, а все из-за Маргарет, которая без конца носится со своей белой кожей. Вот и я, сэр! – провозгласила она, входя в комнату отца. – Приехала пробудить всех вас от спячки. Старый дом выглядит так, будто дремлет с самого моего отъезда, и на окне та же муха! Как поживаете, голубчик?

– Очень плохо, а все из-за проклятого шума, который ты учинила в прихожей. Вы так разгалделись, что я было подумал, не притащила ли ты за собой целый выводок ребятишек. Какая блажь обуяла тебя на сей раз, Пенелопа?

– О, я вернулась по двум причинам: во‑первых, чтобы поехать на бал в замке Осборн, а о второй причине вы узнаете после.

– Знаю, ты вечно в разъездах и всегда стремишься поставить на своем.

– Как и все прочие. Но, в отличие от меня, не каждый знает, как этого добиться. Однако я вижу, что мешаю вам. Пойду-ка распакую свои пожитки, а Эмма меня проводит.

Девушка безотчетно повиновалась, хотя общество сестры не доставляло ей удовольствия. Голос, облик и манеры Пенелопы показались ей столь отталкивающими, что она испытывала неодолимое желание держаться от нее подальше. Пенелопа прошла в гостиную, поворошила угли в камине, придвинула стул поближе к очагу, поставила ноги на решетку и, внезапно повернувшись к Эмме, сказала:

– Итак, наша поездка на бал в замок – твоих рук дело. И впрямь нечто новенькое. Маргарет писала мне, будто вы с мисс Осборн теперь задушевные подруги, это правда?

Эмма зарделась, но не нашлась с ответом.

– Какой у тебя испуганный вид, Эмма, – с досадой бросила сестра. – Можно подумать, ты этого стыдишься. По-моему, весьма умно с твоей стороны подружиться с мисс Осборн и очаровать ее братца. Я уважаю девиц, которые умеют добиваться своего, извлекая из обстоятельств наибольшую выгоду. Что за птица этот лорд Осборн?

– Самый обычный, ничем не примечательный джентльмен, – пожала плечами Эмма.

– Как будто я не знаю! – фыркнула Пенелопа. – Я видела его милость сотни раз, дитя мое, едва ли не до твоего рождения. Мне интересно, приятный ли он человек, много ли вздора болтает, умеет ли расположить к себе.

– Вероятно, это зависит от вкуса, – ответила Эмма. – А что до его болтовни, то даже порядочного вздора от него не услышишь.

– Надо полагать, тебе известно, что такое порядочный вздор, Эмма? Что ж, сдается мне, не такая уж ты и противная.

– Надеюсь, что нет. – Эмма попыталась улыбнуться.

– Я-то боялась, что дядюшка сделал из тебя методистку – а мне такое не по нраву. У этих дряхлых докторов богословия порой бывают странные понятия.

– Пенелопа, я прошу тебя впредь упоминать о покойном дядюшке с должным почтением, – горячо потребовала Эмма.

Пенелопа, явно удивленная отповедью, на минуту замолчала, а затем стала подробно расспрашивать Эмму о качестве, цене и материале платья, выбранного той для предстоящего званого вечера.

– Надеюсь, Маргарет умрет от зависти, когда увидит наряд из настоящего индийского муслина, который я собираюсь надеть, – заметила Пенелопа с нескрываемым удовлетворением в голосе. – Не стану рассказывать тебе, как я его заполучила: еще несколько дней это останется в тайне. Маргарет ужасно завистлива, верно?

Эмма была поражена.

– О, понятно! – расхохоталась Пенелопа. – Ты слишком хорошая, чтобы перемывать косточки сестре: настоящая мисс Доброта или мисс Кротость из нравоучительной книжки для девочек. Но если ты, как старая клуша, стараешься взвешивать любое слово, прежде чем произнести его, то меня это не устраивает. Я всегда говорю напрямик, невзирая на лица.

Впрочем, поскольку Эмма этого правила не придерживалась, она промолчала, и на сей раз сестры не поругались.

– Как Маргарет ладит с Томом Мазгроувом? – продолжала Пенелопа. – Кстати, ты с ним уже знакома?

– Немного, – ответила Эмма.

– Он тебе нравится? Какого ты о нем мнения? Как по-твоему, он влюблен в Маргарет? – затараторила Пенелопа.

– Нет, – решительно сказала Эмма, отвечая только на последний вопрос.

– Я тоже так думаю. Том очарован ею не больше, чем прочими окрестными девицами, включая меня. Но с ним бывает очень весело, когда он в настроении. Эмма, ты умеешь хранить тайны?

– Надеюсь, что умею, когда есть нужда, однако предпочитаю не знать ничьих секретов.

– Что за нелепость! Да ведь не найдешь лучшего развлечения, чем иметь в запасе хорошую тайну! Я бы посвятила тебя в один секрет, если пообещаешь не выдавать его.

– Буду счастлива услышать все, что ты захочешь мне рассказать, и надеюсь, что ты не потребуешь от меня ничего недостойного.

– Недостойного? Ах ты, маленькая святоша, всюду тебе мерещится нечто недостойное! Речь о моих личных делах, и что недостойного в том, что я хочу поделиться с тобой? Если постоянно подозревать окружающих в недостойных замыслах, не легче ли вообще отказаться от разговоров друг с другом?

Эмма, не найдясь с ответом, промолчала, и после короткой паузы Пенелопа продолжила:

– Единственная причина, почему я прошу тебя сохранить тайну, заключается в том, что я хочу позднее поразить новостью всех остальных. Обещай, что не проговоришься!

– Тебе лучше не делиться со мной, Пенелопа, иначе твой секрет окажется под угрозой, – мягко заметила Эмма. – Если уж ты, заинтересованная в сохранении тайны, не можешь удержаться, чтобы не выдать ее, стоит ли ожидать, что я сумею устоять перед искушением?

– Ты очень ошибаешься, – заявила Пенелопа, сердито вскидывая голову, – если воображаешь, будто я не умею держать язык за зубами. Уверяю тебя, когда необходимо, я так же немногословна, как и ты, хотя, в отличие от тебя, не задираю нос перед родными и не строю из себя добродетельную чистоплюйку.

Эмма видела, что рассердила сестру, и, прекрасно понимая причину, все же попыталась извиниться за невольно нанесенную обиду. Впрочем, безуспешно: Пенелопу было не успокоить.

– Осмелюсь сказать, сестрица, что зря ты так заносишься и важничаешь! Я собиралась доверить тебе свою тайну в знак уважения, но коли не желаешь ее слышать, то и не надо. Сдается мне, Маргарет проявит больше интереса к моим делам. Однажды я все ей расскажу.

С этими словами Пенелопа встала и вышла из комнаты, изо всех сил хлопнув дверью.

В течение трех последующих дней она пользовалась любой возможностью, чтобы в присутствии Эммы выказать исключительное доверие к Маргарет. Две сестры то и дело перекидывались через стол клочками бумаги с таинственными письменами и непонятными значками, шептались по углам и переговаривались жестами, делали намеки, заставлявшие Маргарет трястись от смеха, но совершенно не веселившие непосвященных; словом, употребляли любые средства, дабы возбудить любопытство, призванное польстить самомнению Пен. Элизабет и Эмма переносили испытание с беспримерным героизмом, ибо в душе были твердо убеждены, что тайна, которой всеми силами пытаются придать значимость, едва ли стоит того, чтобы в нее проникать, да к тому же скоро в любом случае сделается достоянием гласности.

Вот в каком состоянии находились дела, когда наступил заветный день, успевший породить в умах четырех сестер столь напряженные размышления и ожидания. Эмма осталась вполне довольна своим туалетом: она надеялась, что не попадет в число самых неказистых или безвкусно одетых гостей, и, разумеется, уложила волосы таким образом, чтобы вызвать восхищение мистера Говарда, ибо имела все основания полагать, что подобные прически в его вкусе.

Сестры своевременно прибыли в замок, вместилище стольких чаяний, и, по мере сил приведя в порядок платья, немилосердно измятые в поездке, были торжественно препровождены по величественной лестнице в парадные залы.

Стоило понаблюдать за выражением лица Маргарет, когда та впервые увидала богатую мебель и прочие приметы достатка, окружившие ее в замке. Самыми очевидными из обуявших бедняжку чувств были гнетущее ощущение собственной незначительности и убежденность в том, что среди такого богатства, красоты и роскоши ее тщательно продуманный наряд останется незамеченным. Она не могла смириться с мыслью, что окажется всего лишь одним из множества мелких мазков, единственное назначение которых – создавать живую и цельную картину празднества. Раньше Маргарет тешила себя мыслью, что будет выделяться на фоне прочих, а ее наряд – самый изящный из всех, когда‑либо ею надетых, – превзойдет платья других гостей, но теперь внезапно поняла, что жестоко ошибалась. Ее со всех сторон окружали веселые компании в гораздо более дорогих одеяниях, перед глазами сверкали драгоценности, шуршали и развевались кружева и индийские шали, бархат и парча. Как бы ни был хорош нынешний наряд в сравнении с обычными ее платьями, многие из дам легко затмевали Маргарет в элегантности, что нанесло ее тщеславию жестокую обиду.

Везде царила радостная суета: со всех сторон Маргарет и ее сестер, увлекаемых потоком гостей в парадные гостиные, окружали возбужденный шепот, смешки, роскошные одеяния и флирт. Девушки почти никого не знали в лицо, и посреди этого многолюдья им не с кем было даже перемолвиться словом; кое-кто окидывал их пристальным взором, иные подносили к глазам лорнет или поджимали губы, видя четырех сестер без сопровождения. Но так вели себя дамы; мужчины же, заметив четырех незнакомок, вновь оборачивались, чтобы взглянуть еще раз, ибо все мисс Уотсон были хороши собой, а красота Эммы не могла не привлечь внимания. Но Маргарет и Пенелопа не довольствовались взглядами: обе желали быть по-настоящему замеченными, завидовали каждой даме, сопровождаемой мужчиной или удостоившейся обращения оного, и чувствовали себя несправедливо обойденными.

Миновав вместе с толпой несколько парадных залов, сестры очутились у входа в музыкальный салон, где наконец встретили мисс Осборн и ее мать. Последняя кивнула им и тотчас отвернулась к кому‑то другому; первая же прервала беседу с окружавшими ее молодыми людьми, протянула руку Элизабет и ее младшей сестре и сообщила, что несказанно рада их видеть, после чего адресовала несколько любезностей двум другим сестрам, представленным ей старшей мисс Уотсон. Элизабет и Эмма были довольны оказанным приемом и выразили желание найти тихий уголок, откуда можно будет наблюдать за обществом, получая, таким образом, ту долю удовольствия, на которую, по их мнению, имели право рассчитывать. Но уговорить на это остальных оказалось не так‑то легко. Маргарет и Пенелопа хотели держаться поближе к мисс Осборн, надеясь, что их вновь заметят, и обе заявили, что не желают прятаться по углам, где их никто не увидит. Чтобы их сердитый шепот не привлек постороннего внимания, Элизабет и Эмме пришлось подчиниться, хотя обе стеснялись расхаживать по залам без дуэньи или сопровождающего их джентльмена. Однако торчать рядом с мисс Осборн тоже было неловко, иначе чрезмерно увеличившаяся свита могла вызвать у молодой аристократки неудовольствие.

В очередной раз проходя по одной из гостиных, девушки впервые приметили знакомого. Это был сопровождавший стайку разряженных дам Том Мазгроув, который либо не узнал, либо не захотел узнать сестер Уотсон. Однако ни Пен, ни Маргарет не желали оставаться незамеченными, и поскольку последней не удалось поймать его взгляд, первая потянула его за локоть, чтобы он обратил на них внимание. Эмма, пристыженная развязными манерами Пенелопы, покраснела.

Том уже не мог делать вид, будто не замечает сестер, однако лишь небрежно кивнул им и снова хотел отвернуться к своим спутницам, но Пенелопа и Маргарет ему не позволили.

– Вот это да, Том! – воскликнула старшая из сестер. – Мы не виделись целую вечность, а у вас, кажется, не нашлось ни словечка для старого друга!

Пока Пенелопа произносила эту фразу, спутницы Тома двинулись прочь, и, едва они отошли на достаточное расстояние, мистер Мазгроув, убедившись, что его не услышат, отрывисто ответил:

– Я очень признателен вам за внимание, мисс Пенелопа, и безмерно рад вас видеть, однако в данный момент я очень занят, ибо сопровождаю дочерей сэра Энтони Барнарда. Прошу меня извинить. Ваш покорный слуга, мисс Маргарет! – И с этими словами он поспешил прочь.

– Какая досада! – пробормотала Пенелопа. – Сдается мне, после моего отъезда мистер Мазгроув сделался настоящим невежей.

– Жаль, что наш отец не баронет и не лорд, – вздохнула Маргарет, – тогда мы не были бы безразличны Тому.

– Зато мне был бы безразличен он сам, – горячо возразила Элизабет. – Кто станет ценить знаки внимания, зависящие от подобных условий?

Сестры остановились, точно не зная, куда податься, как вдруг голос, раздавшийся над ухом Эммы, заставил ее вздрогнуть и затрепетать. Рядом очутился тот, на ком были сосредоточены все ее помыслы, тот, в чьем присутствии она всегда чувствовала себя непринужденно, – словом, это был мистер Говард собственной персоной.

Эмму тронули его участливые расспросы о том, видела ли она леди Осборн и довольна ли праздником, но подлинную радость ей доставило предложение мистера Говарда присоединиться к его сестре, которая ожидала их в музыкальном салоне. Она тотчас избавилась от мучившей ее неловкости: наконец‑то нашлись люди, которые будут разговаривать с ней и в обществе которых она почувствует себя свободно и непринужденно.

Миссис Уиллис, как всегда, была мила и учтива: она сердечно поприветствовала двух незнакомых ей прежде мисс Уотсон и сразу предложила быть дуэньей сестер на балу. На это не смогла возразить даже Маргарет, Эмма же, рядом с которой неотлучно находился мистер Говард, была по-настоящему счастлива. Впрочем, этому счастью скоро был положен конец: не прошло и пяти минут, как Эмма заметила лорнет леди Осборн, направленный в их сторону, а через мгновение стоявший рядом с ее милостью молодой человек, к которому та, очевидно, обратилась с указаниями, подошел к ним и сказал:

– Говард, вас ждут. Ее милости необходимы ваши помощь и присутствие, но прежде прошу позволения занять ваше место, когда вы уйдете.

С явной неохотой – что послужило Эмме единственным утешением – мистер Говард поднялся и, обращаясь к ней, произнес:

– Поскольку я вынужден вас покинуть, позвольте представить моего друга, сэра Уильяма Гордона. Но помните, Гордон, – добавил он со смехом, – я ожидаю, что по моем возвращении местоблюститель тотчас сложит с себя полномочия.

– Не слишком‑то на это рассчитывайте! – парировал баронет, чье веселое, живое лицо, несомненно, расположило бы к нему Эмму, не отошли он прочь мистера Говарда.

Невзирая на непринужденную болтовню нового знакомого, Эмма не сводила глаз с только что покинувшего ее джентльмена. Она заметила, что леди Осборн, перекинувшись с ним парой слов, отправила его с поручением к нескольким молодым дамам в другой конец салона, а затем, после довольно‑таки продолжительной суеты с пересаживанием, ее милости удалось устроить мистера Говарда в уголке рядом с собой. Дальнейшие наблюдения представлялись бесполезными: похоже, у мистера Говарда не осталось ни малейшей надежды на освобождение. Опасаясь, как бы ее взгляды не привлекли внимания и не выдали тайных чувств, Эмма постаралась сосредоточиться на том, что происходило непосредственно вокруг нее. Концерт еще не начался, и баронет с усердием и охотой развлекал свою соседку беседой.

– Вы часто бываете в замке? – спросил он немного погодя. – Не припомню, чтобы видел вас здесь: полагаю, я непременно обратил бы внимание на ваше лицо, если бы мы встречались раньше.

Эмма сообщила, что она сравнительно недавно в здешних местах и нечасто бывает в замке Осборн.

– В таком случае вы, вероятно, мало осведомлены о семейной политике. Знакомы вам позиции здешних партий?

– Увы, я совершенно несведуща по этой части: ничего не знаю и почти совсем не любопытствую.

– Не может такого быть! Все женщины в той или иной мере любопытны. Вам, конечно же, хочется заглянуть за кулисы?

– Ничуть.

– Но это необходимо, иначе вы опять нарушите правила.

– Опять? – слегка встревожилась Эмма. – Разве я уже их нарушала?

– Конечно, – с шутливой суровостью ответил сэр Уильям, – разве вы не повинны в том, что задержали мистера Говарда, когда он срочно потребовался ее милости?

– Вовсе нет! Он ушел сразу же, как только леди Осборн за ним послала, – покраснев, возразила Эмма.

– Ее милость могла бы и не утруждать себя приказаниями: Говарду следовало самому почуять, что в нем нуждаются, и поспешить к ней.

– Вы несправедливы! Мистер Говард не принадлежит к высшей знати, а следовательно, не способен верно оценить подобное положение; к тому же он свободный человек и, безусловно, имеет право выбора.

– У Говарда, без сомнения, есть все необходимые качества: вкус, рассудительность, проницательность, здравомыслие. В некоторых отношениях к его выбору не придерешься, но если он намерен угодить ее милости, то должен выказывать восхищение зрелой красотой, а не цветущей прелестью. Однако я становлюсь все более пристрастным, поэтому умолкаю, чтобы никого не обидеть.

Эмма явно была озадачена.

– Эдвард Говард – мой близкий друг, – добавил сэр Уильям, – и я искренне желаю ему всего наилучшего. Как по-вашему, стоит ему жениться на почтенной вдове?

– Этот вопрос может решить лишь он сам, – сказала Эмма, борясь с мучительными размышлениями.

– В конце концов, не такая уж большая у них разница в возрасте: всего пятнадцать лет или около того. Когда‑нибудь наследство леди Осборн может оказаться в его распоряжении.

– Буду вам очень признательна, если вы найдете другую тему для разговора, сэр Уильям, – решительно заявила Эмма. – Не думаю, что обсуждать хозяйку дома – хороший тон.

– Тогда, быть может, поговорим о ее дочери? Вам не кажется, что она чересчур вырядилась?

– Нет. И на мой взгляд, вам лучше оставить в покое всю семью.

– Пожалуй, последую вашему совету и выберу другую тему. Но какую же? Давайте поговорим о вас. Поведайте мне по секрету о своих необычных предпочтениях, удивительных антипатиях и неугасимых дружеских привязанностях. Сколько у вас задушевных подруг, мисс Уотсон?

– Ни одной, кроме моей сестры, – весело ответила Эмма.

– Сестры? Фи! Кому придет в голову завести дружбу с сестрой! Да вы чудачка. Еще понятно, когда в любимчики выбирают брата подруги, но о собственных родичах и речи быть не может.

– Что ж, значит, я безнадежно устарела, коль скоро у меня нет друзей.

– Ну что вы! Я бы хотел, чтобы вы считали меня одним из них.

Эмма молча покачала головой.

– Уверяю вас, я очень скромен, из меня получится отличный друг, просто попробуйте!

Она ответила лишь недоверчивым взглядом.

– А вот и лорд Осборн появился в салоне! – продолжал сэр Уильям. – У него такой вид, будто он приближается к эшафоту. Посмотрите вон туда, мисс Уотсон.

– Благодарю вас, – бросила Эмма, и не подумав повернуть голову, – но я не стану усугублять смущение лорда Осборна, глазея на него.

– Смущение? Ну и фантазии! Ведь его милость – самый дерзкий человек во всей Великобритании. Как по-вашему, чем подкупила его мать, чтобы заставить появиться в музыкальном салоне?

– Теряюсь в догадках. Приятным обществом и, без сомнения, прекрасной музыкой?

– Едва ли это ему по вкусу. Лорд Осборн – один из самых неотесанных мужланов в округе. Поверьте, его грум по сравнению с владельцем замка – истый джентльмен.

– Стыдитесь говорить такие вещи о хозяине дома! Вы крадете у него репутацию, а воровство строго карается законом.

– Вы ошибаетесь: напротив, я наделяю его хоть какой‑то репутацией. А теперь взгляните-ка на его милость: он направляется к своей матушке. Спорим, что, пересекая залу, лорд Осборн отдавит не одну женскую ножку?

Эмма не сумела сдержать улыбку, однако не обернулась, так как не хотела встречаться взглядом с молодым пэром.

– Надо же, его милость обращается не к леди Осборн, а к Говарду. Интересно, о чем он толкует? Выражение лица Говарда красноречиво свидетельствует о том, что ему не нравятся речи лорда Осборна. Теперь они оба смотрят в нашу сторону. Ах, его милость направляется сюда! Как по-вашему, мисс Уотсон, он идет ко мне? Публичное внимание меня смущает, я такой застенчивый! Не покраснел ли я?

Эмма не могла заставить себя поднять взгляд, ибо понимала, что, покраснел сэр Уильям или нет, ее предательский румянец, без сомнения, не укрылся от его взора. Предположение, высказанное ее собеседником, явно было ошибочным, ибо лорд Осборн направлялся вовсе не к нему, а к Эмме, но мысль о том, что именно мистер Говард, пусть и неохотно, показал его милости, где она сидит, вкупе с лукавым тоном сэра Уильяма совершенно лишили девушку самообладания, несмотря на отчаянные усилия сохранить спокойствие.

– Значит, вы знакомы с лордом Осборном? – спросил сэр Уильям, словно этот вывод проистекал из недавних событий.

– Почему вы так решили? – смутилась Эмма.

– Вы отлично знали, что его милость не стоит вашего взгляда. Если бы вы никогда его не видели, то, несомненно, рассчитывали бы на нечто выдающееся. Следует ли мне уступить свое место лорду Осборну?

– Как вам угодно. Мне это совершенно безразлично, однако не стоит стараться ради меня.

– Какой загадочный ответ. Не знаю, как его понять, ибо, хотя мне отлично известно, что истинное мнение дам обычно противоположно их публичным высказываниям, я все еще в неведении относительно того, кого из нас вы предпочитаете в действительности.

В это мгновение наконец начался концерт, и оркестр, грянувший увертюру, заглушил все звуки, избавив Эмму от необходимости отвечать, что принесло ей немалое облегчение. Надеясь, что внимание сэра Уильяма поглощено другим объектом, она украдкой покосилась в ту сторону, где находилась леди Осборн со свитой. Ее милость величественно восседала на своем месте, а рядом стоял мистер Говард: он наклонился, чтобы с улыбкой выслушать какое‑то замечание своей покровительницы, и у Эммы мелькнула горькая мысль, что слухи об их возможном браке не так уж и беспочвенны. Ей не верилось, что мистер Говард влюблен во вдову, но он вполне мог руководствоваться честолюбием, стремлением к независимости, тщеславием или иными мотивами. Что до ее милости, та, видимо, сама давала поводы для пересудов. Еще год назад Эмма назвала бы подобные разговоры нелепыми кривотолками; однако замужество тетушки, ставшее для нее потрясением, подорвало доверие девушки и к мужчинам, и к женщинам, особенно немолодым состоятельным вдовам. Если характер мистера Говарда именно таков, как ей представлялось, корыстные соображения не оказали бы на него влияния, но ведь она могла заблуждаться на его счет, а значит, лучше не рисковать собственным благополучием, поощряя чувство, которое крепло в ее душе с самого начала их знакомства. И Эмма приняла героическое решение впредь сторониться общества мистера Говарда и сделать все возможное, чтобы вернуть себе душевное равновесие. Поэтому она положила себе больше не смотреть на него и старательно отвела глаза, попытавшись сосредоточить взгляд на оркестре и полностью отдаться музыке, отрешившись от всего прочего. Но очень скоро этому помешало внезапное появление лорда Осборна, наконец добравшегося до Эммы. Обращаясь к ней, он пожаловался:

– Я уже полчаса пытаюсь протиснуться к вам, мисс Уотсон, но из-за этих проклятых любителей музыки тут яблоку негде упасть.

Спокойный, сдержанный ответ Эммы ничем не подтверждал предположения сэра Уильяма Гордона о том, что лорд Осборн ей небезразличен. Мисс Уотсон говорила учтиво, но без малейшего упоения удовлетворенным тщеславием или признаков сердечной привязанности.

– Хорошо бы вы уступили мне место, чтобы я мог сесть, Гордон, – немного погодя заявил лорд Осборн. – Полагаю, вы уже довольно долго здесь торчите. Лучше идите полюбезничайте с мисс Карр: так вы сделаете сразу два добрых дела.

– Почему два, милорд? – полюбопытствовал сэр Уильям, не двигаясь с места.

– Займете ее и освободите место для меня.

– Благодарю вас, но, откровенно говоря, мне не по силам та задача, с которой только что успешно справились вы, ваша милость. Я не сумею преодолеть пространство залы и вынужден просить позволения остаться в этом неприметном уголке, который более всего соответствует моим скромным способностям.

– Вы гнусный себялюбец: у вас лучшее место в зале, и вам это известно!

Сэр Уильям поклонился.

– В таком случае вашей милости едва ли стоит ожидать, что я от него откажусь. Вы ведь отлично знаете, что надобно защищать свои владения.

– Я могу освободить место для вашей милости, – подала голос Маргарет, которая уже давно вытягивала вперед шею в стремлении привлечь внимание хозяина замка: она сидела за Эммой и Элизабет, рядом с миссис Уиллис.

Лорд Осборн обернулся, бросил на говорившую мимолетный взгляд, после чего, наклонившись к Эмме, осведомился, кто эта худощавая девица позади них.

Та сообщила, что это ее сестра.

– Вот как! – изумился молодой пэр. – Нипочем бы не догадался: она совсем на вас не похожа!

В эту минуту Пенелопа, сидевшая на самом краю скамьи, совершила успешный маневр. Она поняла, что общество лорда Осборна сулит выгоду всей их компании, однако, в отличие от Маргарет, мудро сочла, что Эмму ей собою не заменить, а посему спокойно пересела на пустое место рядом с миссис Уиллис.

Его милость тотчас попросил Элизабет поменяться с ним местами и в следующее мгновение уже сидел рядом с Эммой, к чему так давно стремился.

– Какая великодушная особа! – шепотом заметил он. – Кто она?

– Другая моя сестра, милорд.

– Еще одна? Скажите же, ради всего святого, сколько ваших сестер находится сейчас в этой зале?

– Всего трое.

– Всего трое! А сколько их еще?

Эмма заверила его, что больше сестер нет.

– Да, но и трех слишком много, – серьезно ответил молодой пэр. – Должно быть, досадно и хлопотно иметь такую уйму родичей, вы не находите?

– Никогда об этом не думала, что, вероятно, и к лучшему, ибо я все равно ничего не могу поделать.

– Верно, ничего не поделаешь, но от этого не легче: никто не пожелал бы иметь целых трех сестер.

Эмма не сочла нужным отвечать на эти слова.

– Значит, у вашего отца четыре дочери? – продолжал лорд Осборн, как бы подводя итог сложным вычислениям.

– Ваши расчеты совершенно верны, милорд, – улыбнулась Эмма.

– А сколько у него сыновей?

– Двое.

– Итак, шестеро детей. Вот так семейство! Однако это огромное обременение.

– Мне оно не доставляет неудобств.

– Должно быть, потому, что вы очень уживчивы. Лично я не уверен, что смог бы выносить такую толпу.

– По счастью, вам, вероятно, подобное испытание не грозит.

– Если только я не женюсь на женщине, у которой много братьев и сестер.

– Тогда винить вы должны будете лишь себя самого. Учитывая ваше предубеждение против сестер и братьев, я бы, конечно, не советовала вам так поступать.

Последовала долгая пауза. Казалось, все были поглощены музыкой, а когда в конце первого акта снова представилась возможность поговорить, обществом Эммы завладела мисс Осборн, которая подошла, предложила ей свою руку и увела в соседнюю залу, чтобы, как она выразилась, перекинуться парой словечек.

– Как вы находите сэра Уильяма Гордона? – осведомилась мисс Осборн, отворачиваясь к стоявшим рядом цветам.

– Кажется, он словоохотлив и любезен, – ответила Эмма, – но у меня не было времени познакомиться с ним получше, чтобы составить о нем более полное представление.

– На первый танец вас пригласил мистер Говард?

– Нет, я почти не видела его сегодня, – ответила Эмма, в свой черед отворачиваясь, чтобы скрыть выражение лица.

– Какая досада. Жаль, что он не ангажировал вас, – задумчиво заметила мисс Осборн.

– Благодарю вас, но я уверена: если бы мистер Говард захотел, он бы меня пригласил. У меня не больше прав на него, чем у любой другой дамы, – с некоторой надменностью отозвалась Эмма.

Мисс Осборн метнула на собеседницу пронзительный взор, точно стремясь проникнуть в ее мысли. Этот испытующий взгляд слегка встревожил Эмму, и она ощутила немалое облегчение, когда к ним подошли лорд Осборн и сэр Уильям Гордон и попросили их вернуться в музыкальный салон, так как представление скоро должно было возобновиться.

– Вздор, – отмахнулась мисс Осборн, – зачем нам торопиться? К тому же первое действие мне не понравилось. Здесь так хорошо! Прошу вас, сядьте, мисс Уотсон, а ты, братец, веди себя тихо.

Девушка подчинилась. В зале было прохладно и уютно, мистера Говарда тут не было, и знаки внимания, оказываемые ему леди Осборн, не действовали Эмме на нервы. Мисс Осборн захотелось чем‑нибудь подкрепиться, и она послала сэра Уильяма за стаканчиком желе, попросив его выбрать самое лучшее. Сэр Уильям настоял, чтобы ее брат отправился вместе с ним и принес что‑нибудь Эмме. Молодой лорд согласился, хотя его сестра готова была поспорить, что он непременно уронит стаканчик, прежде чем доберется до них.

– Поверьте, – продолжала мисс Осборн, обращаясь к собеседнице, – мой братец – самое неуклюжее создание на свете, хотя, признаюсь, очень доброе. Я бы ни за что не доверила ему принести желе или крем, если бы дорожила ковром.

Вскоре джентльмены вернулись, и не с пустыми руками, но пророчество мисс Осборн сбылось: как раз в тот миг, когда ее брат наклонился, чтобы подать Эмме лакомство, он споткнулся о скамеечку для ног и вывалил всю порцию девушке на колени.

Донельзя сконфуженная и расстроенная мисс Осборн вскочила с места и рассыпалась в сбивчивых извинениях, тогда как его милость был слишком потрясен, чтобы говорить. Пострадавшая умоляла не беспокоиться: это всего лишь несчастливая случайность, винить тут некого. Кротость, с которой Эмма переносила урон, причиненный наряду, и ее желание вернуть лорду Осборну душевный покой были беспримерны.

– Платье совсем испорчено, – скорбно заметила мисс Осборн, – и какое красивое платье! Вот жалость. Что я могу для вас сделать?

Сэр Уильям порекомендовал мисс Уотсон немедленно испробовать какое‑нибудь средство для удаления пятен; вероятно, ей сумеет помочь горничная мисс Осборн. В любом случае лучше поскорее применить какой‑нибудь метод, ибо промедление, несомненно, увеличит ущерб. Последовав его совету, мисс Осборн поспешила увести свою юную приятельницу, выражая самые искренние сожаления по поводу как испорченного наряда, так и прерванного развлечения.

Эмма не пыталась отрицать, что ей жаль красивого платья, но признавалась в этом с таким добродушием и со столь очевидным стремлением оправдать его милость, что мисс Осборн пришла в совершенный восторг.

Тщательный осмотр, произведенный наверху, показал, что злополучное платье безнадежно погублено, и мисс Осборн предложила Эмме взамен надеть одно из своих, ведь они почти одной комплекции и любой наряд наверняка придется мисс Уотсон впору. Весь гардероб был предоставлен в распоряжение Эммы; вскоре та переоделась и была готова снова присоединиться к гостям, а испачканное платье вверили попечению совета горничных, которому велели принять меры к его спасению. Но поскольку мисс Осборн воспользовалась возможностью, чтобы внести некоторые изменения и в свой вечерний туалет, обе девушки провели наверху так много времени, что концерт закончился прежде, чем они вернулись в музыкальный салон, где обнаружили, что общество разделилось на части: одни гости медленно прогуливались по залам, другие подкреплялись в буфетной, а некоторые исчезли, чтобы подготовить бальные наряды.

Почти сразу же к мисс Осборн и Эмме подошел сэр Уильям Гордон, который осведомился о характере и степени нанесенных повреждений и заверил обеих девушек, что преступник ретировался, опасаясь новой встречи с пострадавшей. Эмма выразила столь сердечное и искреннее сожаление по поводу его душевных терзаний, что сэр Уильям вызвался передать молодому лорду весть о его полном прощении и дружеском расположении жертвы. Но мисс Осборн, похоже, не желала расставаться с баронетом. Взяв Эмму под руку, она втянула сэра Уильяма в оживленную беседу, и было очевидно, что ее желание выяснить отношение новой подруги к этому молодому человеку проистекает из того обстоятельства, что она и сама питает к нему весьма теплые чувства. Сэр Уильям был занятен и довольно умен, и Эмме нравилось его слушать. Скоро, однако, внимание последней привлекли ее сестры, которые подошли к ним и немедленно потребовали, чтобы Эмма объяснила причину перемены в наряде, разумеется не укрывшейся от их взоров. Та честно сообщила, что с ее платьем произошла неприятность и мисс Осборн была так любезна, что одолжила ей другое.

Теперь, когда все четыре мисс Уотсон находились под непосредственным покровительством мисс Осборн, Том Мазгроув счел правильным присоединиться к их обществу. Без сомнения, его главной целью была Эмма, интересовавшая его не только сама по себе, но и благодаря покровительству достопочтенной Розы Осборн.

– Как я рад вас видеть, прелестная мисс Эмма Уотсон! – воскликнул он. – Уинстонцам, безусловно, повезло наслаждаться вашим обществом, но для меня большая и приятная неожиданность столкнуться с вами в этих великолепных чертогах. Я впервые имею такое удовольствие.

Эмма сдержанным кивком подтвердила его слова.

– О, с каким небывалым размахом принимает гостей наша вельможная хозяйка! – продолжал Том. – Такого гостеприимства не сыщешь ни в одном другом особняке из тех, где я бывал. Разве это не напоминает былые феодальные времена, когда прекрасные дамы устраивали приемы, а рыцари и оруженосцы соперничали друг с другом за их лучезарные улыбки?

– Я хочу, чтобы вы пошли и поискали моего брата, мистер Мазгроув, – перебила мисс Осборн, озираясь по сторонам.

Том низко и подобострастно поклонился.

– Не подскажете, где я могу найти его милость? – осведомился он.

– Увы. Вам придется взять поиски на себя: ищите всюду – от башни до погреба, от библиотеки до конюшни, не забыв и собачью конуру, – пока не найдете его. Трудно сказать, где он может находиться.

– Повинуюсь вашим милостивым повелениям со всей стремительностью, которую мне надлежит выказывать! – воскликнул Том, снова кланяясь, но не двигаясь с места. Он был слишком счастлив возможностью поговорить с мисс Осборн и не спешил завершить беседу.

– Только не запыхайтесь, – предупредил сэр Уильям. – Уверен, что мисс Осборн этого от вас не требует. Не торопитесь, ищите внимательно, ибо я подозреваю, что его милость ловко укрылся от посторонних глаз.

Том сделал еще одну попытку получить от мисс Осборн новые распоряжения, но та даже не взглянула на него, и Мазгроуву пришлось утешаться выполнением предыдущего приказа. Он пустился бродить по залам, расспрашивая знакомых, не видели ли они «Осборна», на поиски которого его отправила сама мисс Осборн.

– Терпеть не могу этого пустозвона! – бросила Роза, как только мистер Мазгроув удалился. – Надеюсь, он вам не друг, мисс Уотсон? – обратилась она к Эмме. – Мне говорили, что некоторые девицы от него без ума.

– Только не я, – отозвалась Эмма.

– Весьма рада. Мазгроув из тех людей, которых я глубоко презираю. У него нет собственного мнения, притом он подл, ленив и тщеславен.

– Честное слово, мисс Осборн, – встревожился сэр Уильям, – если вы будете высказывать столь категоричные суждения, то отпугнете меня. Коли вы так суровы к Тому Мазгроуву, интересно, каково ваше мнение обо мне?

– О вас? Сэр Уильям, я без стеснения скажу вам, что вы себялюбивый, неприятный и праздный человек. А чего еще вы от меня ожидали? Разве вы не проводите дни в охоте на лис и травле зверей, а вечера – за выпивкой или флиртом? Разве не слывете худшим хозяином, худшим землевладельцем и худшим мировым судьей в графстве? Ваши злодеяния общеизвестны: не вы ли закрываете школы и разрушаете церкви? Не в вашем ли поместье, как я слыхала, случился пожар, причинивший огромный ущерб? Разве вас это совсем не тревожит?

– Молю вас о милосердии, мисс Осборн! Не перечисляйте все мои провинности, иначе вам действительно придется меня прогнать. Я не вынесу публичного порицания!

Далее мисс Осборн предложила всем перейти в залу, где был устроен буфет, ибо после пережитого душевного потрясения у нее, по ее словам, разыгрался зверский аппетит и теперь она не прочь подкрепиться вафлями с мороженым или кремом.

После получасовых поисков Тому Мазгроуву удалось найти владельца замка, и тот, узнав, что Эмма Уотсон проводит время с его сестрой, согласился вновь предстать перед нею. Приближаясь к дамам, его милость готов был сквозь землю провалиться от стыда, но все же отважился подойти. Его первый взгляд был направлен на платье Эммы; не увидев на нем ни пятнышка и даже не заметив, что это другой наряд, лорд Осборн почувствовал большое облегчение и осмелился прошептать:

– Весьма сожалею о своей неловкости, однако уверяю вас, что вовсе не хотел этого.

Эмма горячо заверила его милость, что и на миг не могла предположить злого умысла. Молодой человек, восхищенный ее необычайной добротой, заявил, что никогда не забудет оной. А затем, снова покосившись на платье собеседницы, заметил, что, по его мнению, оно ничуть не пострадало. Эмму насмешило, что его милость даже не заподозрил, что на ней другое платье, но она не стала разуверять его. Заботы лорда Осборна о нуждах гостьи и его стремление предотвратить новую катастрофу были достойны всяческих похвал и забавляли Эмму до тех пор, пока от леди Осборн не поступило сообщение, что все ждут, когда ее дочь откроет бал.

Компания поспешила в бальную залу. Лорд Осборн по-прежнему ни на шаг не отходил от Эммы, из чего окружающие естественным образом заключили, что он будет танцевать с ней первый танец. По-видимому, это не входило в намерения его милости, поскольку вскоре он осведомился у мисс Уотсон, с кем она собирается танцевать. Та ответила, что не ангажирована, а про себя решила, что хозяин дома намерен предложить в качестве кавалера себя, каковой чести она вовсе не желала. Но когда Эмма обнаружила, что ошиблась и лорд Осборн вполне довольствуется мыслью, что вскоре ее кто‑нибудь пригласит, она, разумеется, испытала некоторое разочарование и даже досаду, вообразив, что его милость хочет вообще воспрепятствовать ее участию в танцах. Тем временем мисс Осборн прикладывала массу усилий, чтобы найти кавалеров для Эмминых сестер, у которых почти не было знакомых в зале, но, как ни странно, не обращала внимания на саму Эмму. Роза прошептала несколько слов брату, который ответил кивком, а затем тоже исчезла в толпе, оставив новую приятельницу наедине с чудаковатым и молчаливым поклонником. Мало-помалу младшая мисс Уотсон стала чувствовать себя неуютно; ей хотелось оказаться где‑нибудь в укромном уголке, вдали от посторонних глаз, или возле миссис Уиллис, которая куда‑то подевалась, – словом, где угодно, только не на виду у всех в бальной зале, покамест рядом нет ни одного знакомого, кроме хозяина дома.

Наконец Эмма набралась смелости и сказала его милости, что здесь, вероятно, они будут мешать танцующим, а потому она рада будет отыскать миссис Уиллис и посидеть с ней. Прежде чем лорд Осборн успел ответить, появилась упомянутая дама в сопровождении своего брата.

Каково же было удивление Эммы, когда молодой пэр воскликнул:

– А, Говард, я ужасно рад, что вы явились! Будете танцевать с мисс Эммой Уотсон: я уже давно пытаюсь подыскать ей кавалера.

Мистер Говард, который только недавно ускользнул от леди Осборн, требовавшей от него знаков внимания, и разыскивал Эмму с намерением оказать эти самые знаки внимания ей, увидев рядом с мисс Уотсон хозяина замка, почувствовал, что все его надежды на удовольствие рухнули. Он хорошо знал своего бывшего ученика и, заметив, сколь сильный интерес тот испытывает к собеседнице, раз уж даже пытается подыскать ей кавалера, не мог не предположить, что искренняя увлеченность молодого аристократа едва ли оставит Эмму равнодушной. А потому внял настоятельному требованию лорда Осборна и с серьезной учтивостью попросил мисс Уотсон оказать ему честь и потанцевать с ним.

Об отказе не могло быть и речи, и все же Эмму разочаровало приглашение, сделанное с явной, как ей почудилось, неохотой. Она вообразила, что мистер Говард недоволен просьбой его милости, а сам мистер Говард решил, что мисс Уотсон раздосадована тем, что ее кавалером оказался не молодой барон. Вполне естественно, что каждая сторона, пребывая во власти подобных чувств, напустила на себя холодность, а потому танец едва ли мог доставить им обоим удовольствие.

Эмме не удавалось подобрать слов, чтобы подступиться к вопросу, занимавшему ее мысли, хотя она страстно желала объяснить, как неловко себя ощущала, стоя у всех на виду рядом с лордом Осборном, тогда как Эдвард Говард страдал от полнейшего отсутствия тем для самого что ни на есть пустого разговора. Этот бал категорически отличался от того счастливого вечера, когда они впервые составили пару, и, несмотря на свое умозрительное решение охладеть к мистеру Говарду, Эмма не могла не сожалеть о нынешнем поведении кавалера.

Наконец танец завершился, и Эмма, отправившись на поиски своей компании, столкнулась с мисс Осборн и ее братом. Первая немедленно обратилась к мисс Уотсон, выразив надежду, что танец ей понравился, но прежде, чем та успела ответить, лорд Осборн с поразительной бойкостью вставил:

– Очень сомневаюсь в этом, Роза, потому что и мисс Уотсон, и Говард выглядели так, будто явились на похороны, и едва обменялись парой слов.

Упомянутые молодые люди были немало смущены обвинением, а мисс Осборн, лукаво взглянув на Эмму, спросила:

– В чем дело? Вы что, поссорились, дружочек?

В ответ Эмма покраснела еще сильнее, а лорд Осборн, у которого в самый неподходящий момент внезапно развязался язык, продолжал:

– Когда ты в следующий раз пришлешь кавалера, Роза, надеюсь, он больше угодит мисс Уотсон.

Из его слов Эмма заключила, что появлением мистера Говарда она обязана вмешательству мисс Осборн. Однако предложение, высказанное молодым пэром вслед за этим, поразило ее еще сильнее.

– Хорошо бы вам станцевать со мною, мисс Уотсон, – заявил он. – Посмотрим, смогу ли я вам понравиться. Но ты, Роза, должна выбрать очень легкий танец, потому что со сложным я не справлюсь.

Необычайное оживление брата явно удивило мисс Осборн, а мистер Говард отвернулся. В эту минуту к ним снова подошел Том Мазгроув, и лорд Осборн, обратившись к нему, попросил пригласить на танец великодушную мисс Уотсон, которой он так обязан. Стороннего наблюдателя немало позабавило бы выражение лица Тома. Уже уяснив, что все Уотсоны пользуются в замке благосклонностью, мистер Мазгроув и без того намеревался взять их под свое покровительство, однако танцевать хотел только с Эммой, которую с этой целью и разыскивал. После минутного колебания Том повернулся к ней и, сделав вид, будто лишь сейчас сообразил, что речь идет именно об этой мисс Уотсон, попросил ее о чести потанцевать с ним, в равной степени подчиняясь как собственному желанию, так и приказу своего знатного друга. Однако сам знатный друг ничуть не собирался отказываться от недавних притязаний на общество Эммы в пользу мистера Мазгроува и без обиняков заявил последнему, что имел в виду другую мисс Уотсон, которая проявила великодушие и пересела, когда ему захотелось занять место рядом с Эммой. Поскольку танцевать с мисс Осборн, которая была уже занята, Том не мог, он решил, что придется ему таки приглашать сестру Эммы, а посему отправился на поиски означенной особы, чей поступок произвел столь глубокое впечатление на лорда Осборна. Но Пенелопа тоже оказалась ангажирована, и мистер Мазгроув, в стремлении так или иначе выполнить полученное приказание, с радостью пригласил на танец Маргарет, которую и без того предпочитал ее сестре. Трепеща от удовлетворенного тщеславия и восторга, тотчас сказавшегося на ее внешности и поведении, Маргарет приняла приглашение. Неожиданная любезность со стороны Тома убедила ее в том, что он вернул ей свое расположение и вскоре опять станет ее общепризнанным поклонником.

Новый кавалер Эммы оказался немногим словоохотливее предыдущего. Лорд Осборн был так поглощен тем, чтобы не сбиться с такта и в правильный момент подавать своей визави нужную руку, что едва ли мог поддерживать беседу. Эмма видела, что мистер Говард не танцует, и не единожды замечала устремленный на нее взгляд, но не могла разгадать значение оного. На лице молодого пастора не отражалось ни неприязни, ни осуждения, скорее тревога и дружеское участие, точно мистер Говард обладал даром ясновидения и предугадывал серьезное несчастье, которое ей грозило. Эмма старалась не смотреть на него и ругала себя за то, что, вопреки данному себе зароку, слишком много думает о его облике и манерах.

По окончании этого танца все устремились в столовую, и Эмма обнаружила, что идет туда в сопровождении своего последнего кавалера, что изумило ее, ибо она не могла отделаться от ощущения, что ее место должна занимать какая‑нибудь более знатная гостья. На миг ей даже почудилось, что мать и сестра молодого лорда несколько раздосадованы его выбором. Эмма оказалась разлучена со всеми сестрами, за исключением Маргарет, которую при посредстве Тома Мазгроува усадили почти напротив и которая пребывала теперь в необычайно приподнятом расположении духа. Мало того, Эмма с некоторым удивлением заметила, что эти двое оживленно флиртуют и Том, которому отменное шампанское быстро ударило в голову, с каждой минутой становится все нежнее.

Глава II

Поднявшись из-за стола, мисс Осборн снова взяла Эмму под руку и вышла вместе с ней. Посетовав на усталость и духоту, она предложила перейти в оранжерею. Там барышни стали медленно прогуливаться в тиши при свете красивых фонарей, среди бликов яркой зимней луны, игравших на лепестках и листьях, под плеск фонтана и в благоухании цветов. В конце оранжереи находился альков с диванами, почти скрытый от посторонних глаз шеренгой апельсиновых деревьев, чьи прекрасные цветы наполняли воздух изумительным ароматом. Туда‑то мисс Осборн и увлекла новую подругу, но всего несколько минут спустя до них донеслись приближающиеся голоса.

Осторожно выглянув из-за ветвей, мисс Осборн прошептала:

– Это всего лишь ваша сестрица и мистер Мазгроув. Сидите тихо, иначе нам придется терпеть его общество.

Полагая, что Том и его спутница не задержатся здесь надолго, барышни затаились, однако вскоре пара подошла так близко, что можно было отчетливо расслышать их беседу.

Говорила Маргарет:

– Уверяю вас, мистер Мазгроув, не стоит завидовать нам, бедным, слабым женщинам, не защищенным от клеветы и глубоких душевных ран, от которых мы вынуждены страдать в молчании. О! Если, по вашим словам, мы и впрямь похожи на ангелов, то, поверьте, участь у нас вовсе не ангельская.

– Но у женщин гораздо больше… я имею в виду, намного меньше… то есть, понимаете, у них вообще нет…

Кажется, Том и сам хорошенько не понимал, что хочет сказать. Мисс Осборн, судя по ее взгляду, так развеселилась, что поставила их с Эммой под угрозу разоблачения. Однако ей удалось подавить смех.

Вновь подала голос Маргарет:

– Вы совершенно правы, ибо, без сомнения, имеете в виду, что у женщин гораздо больше нежности и намного меньше склонности к размышлениям, чем у вас, мужчин, но это лишь увеличивает наши терзания. Мы любим – и не смеем этого показать; мы улыбаемся, когда нам в сердце вонзают кинжал, и умираем счастливыми, если ценой своей гибели можем подарить покой любимому человеку.

– Что это за цветочки, мисс Маргарет? – сменил тему мистер Мазгроув, которому, судя по всему, было тяжело продолжать беседу в столь возвышенном тоне.

– Разве вы не знаете? Это цветы апельсина – флердоранж, которым украшают убор невесты!

– В самом деле? И когда же придет ваш черед украшать ими свою прическу?

– Как вы можете спрашивать? Разве это решает женщина?

– Вам хотелось бы примерить флердоранж?

– Я вам не скажу! Фи! Как можно спрашивать!

– Ну не браните же меня за то, что я питаю к вам столь глубокий интерес.

– Ах вот как, интерес? – воскликнула Маргарет, жеманно хихикая. – О! Знаю я вас.

– Если сомневаетесь в моих словах, значит, совсем не знаете. Скажите, есть ли среди мужчин на этой блистательной ассамблее хотя бы один, ради кого вы были бы готовы украсить свою головку заветными цветами?

– Ни одного, клянусь! Ни одного, ради которого я согласилась бы вплести в волосы флердоранж и навек пожертвовать своей свободой.

– Возможно ли это? – недоверчиво воскликнул Том.

– Я говорю истинную правду. Но почему вы спрашиваете? Я вам безразлична, вы мною не интересуетесь, хоть и утверждаете обратное… Но мало ли что вы утверждаете!

– Суровый приговор! Но, уверяю вас, у меня чувствительнейшая на свете душа!

– Сомневаюсь.

– Злюка!

– Что должно заставить меня переменить свое мнение о вас?

– Моя глубокая и искренняя преданность вам, прекрасная Маргарет.

– Теперь вы насмехаетесь надо мною, мистер Мазгроув.

– Я восхищаюсь вашей прекрасной ручкой и мечтаю о ней… Клянусь, что безмерно люблю вас! Вы украсите свою головку флердоранжем для меня?

– Флердоранжем? Я? Ах, дорогой Том, плохо же вы меня знаете, если сомневаетесь в моем согласии, но могу ли я доверять вам?

– Клянусь вам этой яркой луною над нами, честью моих предков, всем, что мне дорого: вы самая прекрасная, очаровательная, милая, красивая, совершенная женщина из всех, кого я знаю.

– Ах, милый Том! Боюсь, вы слишком льстите мне своими сладкими речами.

– Льщу вам! Неужели вы допускаете столь унизительную и для вас, и для меня мысль? Некоторым женщинам я, вероятно, и льстил… кое-кому льстил определенно. Но не вам. Это невозможно! Скажите мне, Маргарет, вы меня любите?

– Вы сомневаетесь в моей любви? Загляните мне в сердце! О, счастливый миг… Непостижимое блаженство… Том, я ваша до гроба!

– Вы моя, а я ваш. Но тсс! Там чьи‑то голоса. Давайте вернемся в бальную залу…

Маргарет медленно, с явной неохотой последовала за Томом, и, как только они скрылись из иду, мисс Осборн повернулась к Эмме и вывела ее из состояния немого изумления, торопливым шепотом извинившись за то, что стала нечаянной свидетельницей счастливых признаний. Она заверила приятельницу, что молчала исключительно из дружеского расположения к ней и ее сестре: вспугни они влюбленных своим появлением, объяснение не состоялось бы, все дело расстроилось и можно было бы натворить разных других бед безо всякой надежды исправить положение.

Вместе с тем мисс Осборн пообещала хранить невольно подслушанную тайну вплоть до самого объявления о помолвке, когда наконец можно будет принести мисс Маргарет свои поздравления. Она не сочла нужным присовокупить, что в ту минуту оба участника сцены показались ей необычайно комичными и она подвергалась серьезной опасности задохнуться, пытаясь подавить смех.

Эмму же подслушанный разговор привел в состояние безграничного изумления. Казалось настоящим чудом, что Том Мазгроув вообще задумался о женитьбе – в особенности на Маргарет, за которой он некогда увивался, пока ему не надоело, – и что он действительно настолько влюблен, что готов жениться на девице без денег и связей. Было досадно, что мисс Осборн тоже слышала весь этот нелепый разговор. Эмма не могла не опасаться, что ее новая подруга, судя по лукавому блеску в глазах, втайне насмехается над жеманством и глупостью Маргарет. К тому же едва ли сестру ждало счастье с мужчиной, чьи нынешние ветреность и праздность и в будущем не сулили ничего хорошего. Впрочем, хоть Маргарет и любила Тома, без сомнения, она вполне могла перенести свою страсть на другой объект и вряд ли стала бы по-настоящему несчастной.

Покуда все эти мысли проносились в Эмминой голове, она вслед за спутницей вернулась в бальную залу, где решила не искать тех двоих, чей разговор так занимал ее теперь.

Вечер определенно принес Эмме больше огорчений, чем радости. Ее горько разочаровали и поведение мистера Говарда, и долгожданная встреча, которая, вместо того чтобы укрепить знакомство и поспособствовать дружбе, кажется, привела лишь к тому, что между ними вновь возникло непонятное отчуждение, и прежде не единожды изумлявшее и тревожившее ее.

Эти сожаления вкупе с вялостью и утомлением – Эмма не привыкла бодрствовать допоздна – привели к тому, что во время следующего танца ее движения утратили прежнюю резвость и грацию, а речи – оживленность. Кавалер Эммы, неугомонный сэр Уильям Гордон, всполошился и предложил ей присесть, но, не желая привлекать к себе внимания, мисс Уотсон заявила, что вполне способна закончить фигуру танца, и постаралась рассеять его подозрения, иначе он мог догадаться о причинах ее слабости. Ее усилия увенчались успехом; сэр Уильям снова принялся весело и беспечно болтать, а Эмма, не выдавая своих чувств, награждала кавалера улыбками, которые побуждали его продолжать в том же духе.

В ходе разговора сэр Уильям выяснил, что мисс Уотсон останется ночевать в замке, и сообщил ей, что тоже прогостит здесь несколько дней, а значит, будет иметь удовольствие продолжить столь счастливо начавшееся знакомство и Эмма не останется всего лишь ослепительным метеором, который, на несколько минут ярко озарив его жизненный путь, навеки ввергнет страдальца во тьму и отчаяние.

– Увы, – возразила Эмма, – полагаю, что моя скромная орбита слишком удалена от вашей, сэр Уильям, чтобы наши пути когда‑нибудь вновь пересеклись.

– Не говорите так, мисс Уотсон. Ведь если даже мисс Осборн обнаружила и научилась ценить ваши достоинства и вашу светозарность, то вполне возможно, что и столь незначительная личность, как я, не упустит вас из виду.

– Нет, – не согласилась Эмма, – для этого требуются способности мисс Осборн. Уверена, что вы не можете соперничать с ней в этом отношении.

– Конечно, вне всякого сомнения! – воскликнул сэр Уильям. – Я не настолько тщеславен и дерзок. Ведь вы уже слышали от меня, что я самое скромное создание на свете?

– О да, – с улыбкой ответила Эмма, – мы с вами установили этот факт так давно, что он успел выветриться у меня из головы, но теперь, после ваших слов, я припоминаю, что нечто подобное вы уже утверждали.

– А вы суровы, мисс Уотсон, – рассмеялся сэр Уильям.

– Полагаю, вы ко мне несправедливы: следовало бы назвать меня великодушной, ведь я с такой готовностью признаю ваши притязания на высшие добродетели.

– Хорошо, но скажите, вы действительно находите мисс Осборн умной?

– Вынуждена отказаться от обсуждения, поскольку не готова судить об этом.

– Раз уж вы не желаете говорить, следует ли мне сделать вывод, что я вам не по душе? – неуверенно спросил сэр Уильям.

– Ни в коем случае. Могу позволить вам сделать из моего молчания только один вывод: мисс Осборн была бескорыстно добра ко мне и заслуживает моей благодарности, однако я слишком мало с нею знакома, чтобы составить мнение о ее талантах и способностях.

– Вы считаете ее красивой?

– Очень красивой, – с жаром подтвердила Эмма, – чему немало способствует приветливое выражение лица. Вы, несомненно, должны ею восхищаться.

Сэр Уильям уклонился от ответа, и Эмма заподозрила, что, будь его восхищение поверхностным, он с готовностью рассыпался бы в похвалах. Однако ее поражало, что мисс Осборн в обращении с сэром Уильямом переменчива и капризна, словно не хочет его поощрять или пытается играть на его чувствах, тогда как сам он, вместо того чтобы попытаться преодолеть препятствия, кажется, предпочитает искать утешения у других.

Тут Эмме пришло в голову, что она не иначе как заколдована, раз уж обречена служить марионеткой в руках окружающих, которые, кажется, постоянно играют при ней какие‑то роли, но какие – ей невдомек. Быть может, все они глумятся над ее чувствами или втайне потешаются, для чего и подтолкнули ее к появлению в высшем обществе, решительно не подходящем ей по нынешнему положению.

Эмма попыталась избавиться от этого неприятного чувства, но оно прочно овладело ее сознанием; прежде оживленное личико снова затуманилось, движения стали вялыми, и весь ее облик выдавал усталость и подавленность.

Сэр Уильям без стеснения наблюдал за Эммой, что немало раздражало ее. Немного погодя он снова подал голос:

– Значит, вы с ней не так уж и дружны, как мне почудилось.

Эти слова заставили Эмму, успевшую к тому моменту позабыть, о чем они недавно беседовали, слегка вздрогнуть. Озадаченная, она предпочла промолчать.

– Я имею в виду, – пояснил сэр Уильям, – что мне почудилось, будто вы близкие подруги, вот я и хотел услышать ваше мнение о ней – то бишь о мисс Осборн.

– Поверьте, мое мнение мало чего стоит, сэр Уильям, но скажу вот что: хоть я и не могу назвать себя другом мисс Осборн, она уделила мне очень много внимания, что, естественно, расположило меня к ней, и, будь мы с ней равны по положению, я осмелилась бы утверждать, что наше знакомство вполне может перерасти в дружбу.

Это заявление, по-видимому, удовлетворило сэра Уильяма, поскольку он перестал говорить о мисс Осборн и пустился в пылкие рассуждения о природе дружбы, которые забавляли Эмму до тех пор, пока у нее оставались силы на танцы и внимание к своему кавалеру. Однако под конец она совсем изнемогла, сдалась и была рада отдохнуть в уголке, когда завершились два отданных сэру Уильяму танца. Здесь ее и нашла мисс Осборн. Тронутая утомленным видом мисс Уотсон, а возможно, руководствуясь иными побуждениями, она после непродолжительных возражений все же позволила гостье удалиться на отдых.

Так закончился для Эммы бал в замке Осборн. Бесспорно, этот вечер принес ей мало радости и стоил красивого платья, однако она обнаружила, что сожалеет не столько о нанесенном ей ущербе, сколько о несостоявшихся удовольствиях, обещанных ей воображением.

По зрелом размышлении наша героиня решила, что в прискорбной неудовлетворенности, вероятно, повинна она сама. Держи она свои чувства в узде, вместо тревог и бесплодного стремления к тому, в чем ей отказали, бал доставил бы ей лишь радость и довольство. А причиной всему – ее увлечение мистером Говардом. Если даже едва зародившееся чувство уже вызывает у нее столько досады и раздражения, следует немедленно искоренить его, дабы не лишиться душевного покоя, прежде чем она окончательно собьется с верного пути.

Умственное возбуждение вкупе с непривычным расточением сил, само собой, имело следствием беспокойную бессонную ночь. Рано утром, решив, что свежий воздух пойдет ей на пользу, Эмма еще до завтрака, который обещал быть очень поздним, решила выбраться из дому, чтобы немного пройтись.

Когда она спустилась с крыльца, лучи зимнего солнца мерцали на инее и переливались искорками на голых ветвях деревьев. Воздух был холодным и бодрящим, безоблачное небо сулило приятную прогулку, и девушка направилась в парк. Выбранная ею тропинка пролегала по краю прекрасной буковой рощи, и некоторое время Эмма шла по хрустящему твердому гравию в полном одиночестве, слыша лишь эхо собственной поступи; однако, уже преодолев значительное расстояние, она внезапно различила звук чужих шагов, доносящийся из рощи. Предположив, что это какой‑нибудь работник или егерь, который идет в попутном направлении, Эмма остановилась, чтобы пропустить незнакомца вперед, но шаги немедленно стихли, причем столь быстро, что девушка даже засомневалась, не почудились ли они ей. Возобновив движение, она вновь услыхала тот же звук и, на сей раз удостоверившись, что это не наваждение, попыталась разглядеть своего неведомого спутника сквозь деревья, однако слишком густые кусты и подлесок мешали ей.

Раздосадованная непрошеным провожатым, Эмма решила возвратиться домой и в эту минуту заметила просеку, которая, как ей показалось, вела в сторону замка. Она, не колеблясь, свернула туда. Посторонние шаги стихли, зато теперь она с беспокойством иного рода обнаружила, что быстро сгущающиеся тучи предвещают дождь. Не желая промокнуть до нитки, Эмма начала тревожиться, в нужном ли направлении ведет тропинка, которую она выбрала, ибо бесконечные повороты и извивы совсем запутали ее, и вскоре она вынуждена была заключить, что заблудилась. Впрочем, уверенная, что замок всего в миле пути, пусть и не виден с того места, где находилась Эмма, она охотно продолжила бы путь, если бы не погода, которая ухудшалась с каждой минутой.

Надеясь разглядеть среди деревьев замковые башни, Эмма взобралась на небольшой бугорок, но замка Осборн не увидела, зато перед ее глазами предстал коттедж, видневшийся внизу, в небольшой лощине; по-видимому, он принадлежал леснику или садовнику. Она решила справиться там, как ей кратчайшим путем добраться до нужного места.

Во время минутной остановки, пока Эмма осматривала окрестности, ее чуткий слух опять уловил звук шагов, которые, казалось, преследовали ее. Прекрасно сознавая, что в действительности никаких причин для тревоги нет, она постаралась справиться с охватившим ее нервным возбуждением и внимательно прислушалась.

Эмма обладала живой фантазией, но при этом природа наделила ее крепкими нервами, и в обычных обстоятельствах девушка не придала бы большого значения незримому попутчику, однако вчерашнее ночное празднество, вероятно, в какой‑то степени подействовало на нее, поскольку, думая, что непрошеный провожатый вот-вот замелькает между деревьями, она ожидала его появления с заметным трепетом. То была походка джентльмена, уверенная и легкая – слишком легкая для лорда Осборна, не отличающегося изяществом, подумалось ей, и сердце подсказало, что это, возможно, мистер Говард.

Если так, то она не станет заговаривать с ним, решила Эмма, и не позволит ему быть приветливым лишь наедине, когда на людях он держится холодно и отчужденно. Однако ей хотелось удостовериться, что это именно мистер Говард, и посмотреть, как он расположен вести себя сегодня.

Шаги раздавались уже совсем близко, еще мгновение – и незнакомец откроется ее взору. Нельзя, чтобы ему показалось, будто она ожидает его. Эмма снова отвернулась, чтобы взглянуть на коттедж в лощине: ей следовало поспешить туда, ибо с неба уже упало несколько крупных капель дождя. И пока она стояла в нерешительности, к ней в несколько стремительных скачков приблизился сэр Уильям Гордон.

Молодой человек, по всей вероятности, был бы не слишком доволен, узнай он, что румянец, который при виде него вспыхнул на щеках мисс Уотсон, вызван исключительно досадой и горечью, ибо Эмму, как ни старалась она убедить себя в обратном, на самом деле чрезвычайно разочаровало, что ее незримым провожатым оказался вовсе не мистер Говард.

Из-за боязни выдать свои чувства Эмма ответила на приветствие сэра Уильяма со всем дружелюбием, на какое была способна. Когда он осведомился, куда она держит путь, мисс Уотсон призналась, что заблудилась и подумывает укрыться от зарядившего дождя в коттедже, который стоял перед ними.

– Вам нужно укрытие? – воскликнул сэр Уильям. – Так давайте поспешим туда! Однако я принял вас за фею или призрака, ведь ни одна смертная девушка не смогла бы выйти на прогулку в столь ранний час, протанцевав перед тем всю ночь напролет. Видя вашу неутомимую резвость, я естественным образом заключил, что вы невосприимчивы к любым стихиям и не страшитесь ни бурь, ни дождей.

Эмма с улыбкой заверила его, что до этого ей далеко и теперь она должна поторопиться, чтобы не промокнуть насквозь. Сэр Уильям попросил позволения показать ей дорогу, и, когда они вместе спускались по крутому склону лощины, Эмма решила, что должна быть благодарна ему за появление, ведь в некоторых местах тропа была почти отвесной и его поддержка оказалась если не жизненно необходима, то, во всяком случае, очень кстати.

Однако, несмотря на всю спешку, к тому времени, как молодые люди поднялись на крыльцо коттеджа, Эмма изрядно вымокла, и очень обрадовалась, когда им открыли дверь и они увидали яркий огонь, пылающий в очаге. Жена лесника, миловидная и опрятная молодая женщина, радушно пригласила промокших молодых людей войти, забрала у Эммы плащ и капор для просушки, после чего осведомилась, голодны ли они, и немедленно занялась приготовлением пищи, вероятно в глубине сожалея о прискорбной участи тех, кто из соображений моды принужден завтракать слишком поздно. Аппетит, разыгравшийся после прогулки зимним утром, заставил бы наших молодых людей наброситься и на куда более скромную, по сравнению с предложенной, еду, но превосходный хлеб с маслом, яйца, яблоки, малиновый джем – все это было соблазнительно само по себе, а кувшин домашнего эля, который хозяйка подала сэру Уильяму, был признан отличной заменой горячему шоколаду после позднего ужина и раннего променада.

Пока жена лесника занималась стряпней, в колыбели возле камина проснулось ее дитя нескольких месяцев от роду. Видя, что его мать слишком занята, Эмма вызвалась понянчиться с младенцем и, непритворно любя детей, получила немало радости от этого занятия. Сэр Уильям смотрел на нее с восхищением: мисс Уотсон поразила его еще в бальном наряде, в толпе других элегантных дам, здесь же ее прелесть подчеркивал фон – маленькая, бедно обставленная комнатушка, ярко освещенная пламенем очага, которое бросало красноватые отблески на все окружающие предметы, тонувшие в полумраке.

Простое, без украшений и пышных складок, платье Эммы, подчеркивающее фигуру, ее влажные от дождя темные волосы, небрежно откинутые с пылающих щек, раскрасневшихся после недавней быстрой ходьбы, грациозность, с коей она качала и тормошила младенца, нежные улыбки, которыми она одаривала очаровательное дитя, – все это показалось сэру Уильяму пленительнейшей на свете картиной. Он чуть отступил назад, чтобы полюбоваться ею, и, будучи превосходным художником, не смог устоять перед искушением набросать фигуру девушки на листке из своей записной книжки.

Поглощенная своим подопечным, Эмма некоторое время не уделяла внимания спутнику, и сэр Уильям успел сделать весьма недурной, хоть и беглый набросок, прежде чем она что‑нибудь заметила. Но, неожиданно повернувшись к нему, поймав его взгляд, устремленный на нее, и увидев в пальцах карандаш, девушка сразу догадалась, чем занят сэр Уильям. Когда мисс Уотсон уличила его в содеянном, безыскусность ее манер, отсутствие всякого жеманства и тщеславного довольства очаровали молодого человека не меньше, чем ее изящество и красота, и его уже не удивляло впечатление, явно производимое Эммой на лорда Осборна и мистера Говарда. Он изумлялся только тому, что мисс Осборн, не испытывая ни малейшего беспокойства, позволяет своему брату проводить время в обществе столь прелестного создания. Сэр Уильям не сомневался, что, будь его собственное сердце свободно, эта девушка неизбежно покорила бы его, однако невольное сравнение с Эммой Уотсон не могло угрожать его давнему увлечению самой мисс Осборн.

– Я и не знала, что вы художник, сэр Уильям, – промолвила Эмма, спокойно беря листок у него из рук и рассматривая набросок. – Оказывается, вы мастерски владеете карандашом. Надеюсь, мне будет позволено оставить эту зарисовку себе? Вам от нее никакого проку.

– Простите, но я не готов расстаться с нею, во всяком случае пока. Хочу сделать с этого наброска рисунок под названием, скажем, «Внутренность коттеджа». Прошу вас, не требуйте, чтобы я отказался от своего замысла. – С этими словами сэр Уильям забрал у нее листок, точно боялся навсегда лишиться его.

Эмма не стала спорить. Выглянув в окно, она задумалась, есть ли хоть какая‑нибудь надежда на то, что дождь прекратится и они смогут без затруднений добраться до замка.

– Поверьте, в ближайшие два часа нас никто не хватится, – отмахнулся сэр Уильям. – После такого бала, как вчерашний, нет ни малейшей вероятности, что в замке кто‑нибудь проснется до полудня.

– Мне бы не хотелось слишком часто проводить вечера таким образом, – призналась Эмма. – От праздников, вернее от шумных развлечений, быстро устаешь.

– Какая жизнь была бы вам по душе, мисс Уотсон, будь у вас возможность самостоятельно выбирать себе судьбу? Вы уже имеете представление об этом?

– Едва ли такой вопрос требует размышлений. Не могу сказать, что уделяла ему много внимания, – ответила Эмма.

– Вот как? Невероятно! Я полагал, что все юные леди заблаговременно продумывают свое житье: положение в обществе, местожительство, состояние, даже имя, которое они будут носить в дальнейшем. А вы разве все это не предусмотрели?

– Коли так, боюсь, я крайне непредусмотрительна, – улыбнулась Эмма.

– Хочу вас утешить: никогда не поздно исправиться. Начните прямо сейчас: вы предпочитаете деревню или мечтаете поселиться в городе?

– О, разумеется, последнее! Дом в городе и десять тысяч фунтов годового дохода. Вы же не думаете, что, начав мечтать, я удовлетворюсь малым? Иначе что проку в таком занятии?

– Браво! Люблю, когда дама без обиняков выражает свое мнение! Значит, вы все‑таки честолюбивы. Никогда не сказал бы этого по вашему виду, а ведь я великий физиономист.

– Но в моих честолюбивых устремлениях повинны только вы, – возразила Эмма. – Вы сами и вложили их мне в голову. Я же говорила, что раньше не думала ни о чем подобном.

– Прекрасно. Вижу, вы способная ученица. Я буду гордиться вашими успехами. Но я, по совести говоря, предполагал для вас иную участь: тихий сельский приют, уединенное жилище, домашние заботы и радости, круг приходских обязанностей, мир и довольство, и в спутниках жизни – умный и образованный человек, а отнюдь не тщеславный франт. Мне казалось, я прочел ваши чувства по лицу и ожидал, что ваш выбор будет именно таков. Видите, даже лучший физиономист может ошибаться. Однако вы зарделись, вам стыдно за меня!

Эмма и впрямь покраснела сильнее, чем ей хотелось бы.

В смятении чувств она не сразу решилась дать ответ, но затем, взяв себя в руки, произнесла:

– Сознаете ли вы, сэр Уильям, что почти в точности описали мою жизнь? Известно ли вам, что я – дочь сельского священника и положение мое близко к тому, которое вы описали?

– Вовсе нет! – воскликнул тот. – Значит, я все‑таки читаю по лицам лучше, чем заявлял. Забавно, что я так верно описал вас. Итак, вы живете в мире и довольстве?

– Я всегда полагала, что довольство – не внешнее, а внутреннее качество, которое мы обязаны развивать в себе, – заявила Эмма, снова уклоняясь от прямого ответа на вопрос, – и винила себя за то, что слишком мало наслаждаюсь им, ибо поначалу была недовольна нашей вынужденной задержкой в этом коттедже.

– Что ж, тогда я, безусловно, куда благодушнее вас, мисс Уотсон, поскольку сейчас я счастлив настолько, насколько это возможно, во всяком случае почти. Но теперь, когда вы упомянули о задержке, мне пришло в голову, что ненастье может затянуться на весь день, и в этом случае мы действительно застрянем в нашем нынешнем убежище. Полагаю, следует посоветоваться с хозяйкой дома относительно способов спасения.

– Но какой способ она может предложить, кроме как отправиться домой пешком? А в этом случае мы насквозь промокнем.

– Не думаю, что беда так уж неизбежна. Можно послать в замок за каретой. Сдается мне, это самое простое средство. Вы не возражаете?

Мысль о том, чтобы решиться на подобную вольность, смутила Эмму, но она подумала, что сэр Уильям, вероятно, лучше знаком с порядками, заведенными в благородном семействе, и возражать не стала. Призванная на совет миссис Браунинг, жена сторожа, с сожалением сообщила, что ей некого послать с таким поручением, поскольку ее муж и старший сын ушли. Она сходила бы сама, но у нее кашель и она боится сырости. Затруднительное положение заставило сэра Уильяма призадуматься.

– Полагаю, экипажа у вас нет, миссис Браунинг?

– Да что вы, сэр, нет. Только небольшой крытый фургончик, в котором мы ездим в церковь по воскресеньям.

– Прекрасно! Что ж, если он свободен, не могли бы вы одолжить его нам? – воскликнул сэр Уильям, воодушевленный этой перспективой.

– Конечно, сэр. Лошадь сегодня осталась дома. Думаю, я сумею ее запрячь. Пойду в конюшню.

– Нет-нет, добрая женщина, позвольте мне! Смею предположить, я справлюсь сам, не утруждая вас, – сказал сэр Уильям.

Однако миссис Браунинг заверила гостя, что ее присутствие необходимо, по крайней мере для того, чтобы показать ему дорогу; но, если молодая леди будет так любезна и снова понянчится с ребенком, дело скоро сладится. Эмма, разумеется, с готовностью согласилась, и вскоре из-за тонкой перегородки до нее донесся голос сэра Уильяма, шутившего с хозяйкой по поводу лошади и сбруи. Через десять минут джентльмен вернулся.

– Мисс Уотсон, – сообщил он, – экипаж подан! Готовы ли вы отправиться в поездку под моей охраной?

Эмма ответила утвердительно. Поблагодарив миссис Браунинг, она на прощанье поцеловала малютку; сэр Уильям лишь сделал вид, что последовал примеру девушки, а дальше проводил ее до двери, помог забраться в опрятный фургончик, и под его водительством путешествие началось.

– Какая чарующая сценка! – воскликнул баронет, ослабляя поводья, чтобы лошадь могла взобраться на отлогий склон. – Мисс Уотсон, напишите-ка вы пасторальную поэму, описывающую маленький коттедж и его обитателей.

– А вас, конечно, надо сделать ее главным героем, – улыбнулась Эмма. – Хотела бы я уметь писать стихи, ведь тема, безусловно, неизбита и занимательна.

– О! Непременно сделайте меня героем. Можете вывести меня в любом виде, у вас безошибочное чутье.

– Мне придется особо отметить ваш отменный и достославный аппетит, а также героический пыл, с которым вы набросились на хлеб с маслом.

– Мисс Уотсон, вы начинаете подтрунивать надо мной, я вам больше не доверяю. Вы жестоко высмеете меня, я вижу это по глазам.

– Я также должна буду живописать ваше неподражаемое умение запрягать лошадь. Мы умолчим о том, что вы неправильно закрепили постромки и жене сторожа пришлось вам помогать.

– Вы колдунья, мисс Уотсон? Как вы узнали о моих маленьких оплошностях? Честное слово, я начинаю подозревать вас в ведовстве.

– Не упомянем мы и о вашем чадолюбии, о нежных ласках, которыми вы одариваете малюток.

– Малютки не вызывают у меня желания целовать их, – лукаво возразил сэр Уильям, – а вот их матери и няни, кажется, готовы отказаться от подобной ласки в пользу младенцев. Но, коль скоро вы считаете меня неправым, мы наведаемся в коттедж еще раз, и уж тогда я не ошибусь в поступках.

– Не стоит. По-моему, вы проявили немалую рассудительность и вкус, и я говорю вполне серьезно. И вообще считаю, что сегодня утром вы вели себя в высшей степени благородно. Потомки могли бы узнать о ваших заслугах из моей баллады – если бы только я умела слагать стихи.

– О нет, надеюсь, теперь у вас недостанет суровости отказаться. Помните, что я доверил вам описать наше приключение пером, а я запечатлею его в карандаше!

В ответ Эмма лишь улыбнулась и покачала головой, а затем, немного помолчав, предложила попутчику слегка подстегнуть лошадь. Тот заверил мисс Уотсон, что никакой спешки нет, к тому же он опасается, что от быстрой езды спутницу может растрясти. Эмма, видя, что сэр Уильям твердо намерен стоять на своем, вынуждена была смириться. Однако поездка показалась ей весьма утомительной, и, когда фургончик добрался до парадного крыльца, она вздохнула с облегчением.

– Эй, кто там у вас, Гордон? – раздался голос, который Эмма без труда распознала. – Когда вы успели обзавестись таким прекрасным экипажем?

– Сейчас расскажу, Осборн, но сначала я должен помочь мисс Уотсон выйти, – важно ответил сэр Уильям.

– Мисс Уотсон? Во имя всего святого, что за проказы? Гордон, если вы хотели прокатиться с мисс Уотсон, почему не поехали в своей двуколке?

– Потому, мой добрый приятель, – ответил баронет, – что у моей двуколки нет верха, и мы попали бы под дождь. Вам лучше довериться мне, мисс Уотсон, и позволить снести вас на руках. Подножка тут весьма неудобна для дам. Осторожно, вот так… Теперь вы в безопасности! – И сэр Уильям перенес Эмму под навес крыльца. – Надеюсь, эта вылазка не нанесла вам никакого вреда. Разве вы не видите, Осборн, что у нас крытый экипаж, а следовательно, он удобен для прогулок в дождливый день?

– Но где же вы были?

– Всего лишь катались по парку. Ваша милость, разумеется, не возражает против столь невинного развлечения?

– Почему вы не попросили одну из наших карет? – с упреком спросил лорд Осборн, обращаясь к Эмме, которая с трудом сдерживала улыбку, видя его недоумение. – Тогда я мог бы сопровождать вас!

– Мы вам чрезвычайно признательны, – ответила Эмма, – но…

– Но, – подхватил сэр Уильям, – мы были вполне довольны обществом друг друга. Что же до нашей повозки, лично я сомневаюсь, что вы найдете в своем каретном сарае экипаж, который сравнится с нею в элегантности. Мисс Уотсон, доводилось вам ездить в фургончике лучше этого?

– Признаюсь, никогда, и весьма обязана вам за то, что вы его одолжили.

– Я так и знал! Добавьте только, что у вас никогда не было лучшего возницы, и я буду всецело удовлетворен. Мне тоже хочется заслужить ваше одобрение.

– По-моему, оно вам не требуется. Вы, кажется, и без того необычайно довольны собственными подвигами, – смеясь, возразила Эмма.

– Прошу вас, зайдите и подкрепитесь, – снова вмешался в разговор лорд Осборн. – Я уже позавтракал, но моя сестра и мисс Карр еще в утренней столовой.

И с этими словами он увел Эмму в дом.

Сэр Уильям послал за своим грумом, чтобы тот вернул фургончик хозяевам, после чего поспешил вслед за его милостью и мисс Уотсон и нагнал их на пороге утренней столовой. Когда баронет и Эмма появились в дверях, обе молодые леди воззрились на них с явным удивлением и любопытством.

– Гуляли, мисс Уотсон? – воскликнула мисс Карр. – В такое утро, как нынешнее, долгий променад, должно быть, особенно приятен! Вы любите дождь?

– Вовсе нет, – призналась Эмма, – но, когда я выходила на улицу, ничто не предвещало дождя.

– Вы далеко ушли? И совсем не промокли? – довольно сухо осведомилась мисс Осборн.

Эмма заверила ее, что почти не вымокла.

– Как по-вашему, где мы завтракали, мисс Осборн? – подал голос сэр Уильям. – Ведь мы – ранние пташки и, прежде чем вы спустились к утренней трапезе, успели прогуляться, подкрепиться и прокатиться в фургончике!

– Право, я едва ли могу предположить, где завтракают такие чудаки и оригиналы, как сэр Уильям Гордон, и какие у них развлечения.

– О, умоляю, расскажите нам всё! – воскликнула мисс Карр. – Вероятно, вы с мисс Уотсон побывали с визитом в цыганском таборе?

– Не угадали, попробуйте еще раз.

– Сдаюсь, – засмеялась мисс Карр, вставая из-за стола, – отгадчица из меня никудышная. Роза, я иду к тебе комнату, хочу поиграть на арфе. Ты придешь, когда освободишься?

Мисс Осборн ответила утвердительно.

Эмма, так и не сев за стол, отказалась от завтрака и объявила, что заглянет к себе, чтобы переодеться после прогулки, а затем осведомилась у мисс Осборн, где они встретятся позже.

– Я покажу вам дорогу, – сказала та, уводя гостью в холл. – Эта лестница ведет в коридор, где находится ваша спальня. Я подожду вас здесь, у камина.

Эмма стала медленно подниматься по ступеням. Оглянувшись, она увидела, что сэр Уильям подошел к мисс Осборн и заговорил с ней. Слушали его отнюдь не благосклонно: юная леди, кажется чем‑то сильно обиженная, вздернула голову и выпятила нижнюю губу, давая понять, что очень сердита. Удалось ли баронету смягчить ее гнев, вызванный, судя по всему, его совместной прогулкой с мисс Уотсон, Эмма не узнала и потому решила сама умилостивить мисс Осборн, подробно поведав о том, что с ними приключилось. Опять спустившись в холл, она обнаружила там лишь свою приятельницу: сэра Уильяма уже не было. Вместе барышни прошли в гостиную, где мисс Осборн обычно проводила утро. Там уже сидела мисс Карр, и три девицы принялись весело болтать, однако Эмма так и не смогла улучить удобный момент, чтобы рассказать об утренней прогулке. Казалось, Роза Осборн старательно избегает этого разговора, что несколько раздосадовало Эмму, ибо ей очень хотелось объяснить, почему они с сэром Уильямом вернулись в замок вместе.

Глава III

Дождь, зарядивший на весь день, не позволял и думать о прогулке, а потому мисс Карр горько сетовала на тоску и однообразие ненастного утра, последовавшего за вчерашним балом. Она сочла это столь великим злом, что бросилась на диван и почти сразу задремала. Ее разбудило появление лорда Осборна. При виде его милости мисс Карр встрепенулась и притворилась бодрой и веселой, но это, очевидно, не произвело на него впечатления, поскольку он сел рядом с мисс Уотсон, занятой вышиванием, и стал восхищаться ее работой.

Эмма была слишком невозмутима и сдержанна, чтобы мисс Карр могла заподозрить в ней соперницу, однако сам лорд Осборн необычайно оживился. Он, без сомнения, восхищался своей соседкой, а мисс Карр, без сомнения, отчаянно ревновала. Мысли же Эммы блуждали далеко: ее чрезвычайно занимали два вопроса. Первый касался Маргарет и Тома Мазгроува, другой был связан с ее собственными чувствами и мыслями. Из задумчивости девушку вывел голос мисс Осборн, осведомившейся у брата, не видел ли тот сегодня их друзей из пастората. Его милость дал утвердительный ответ: он гулял с Говардом и долго беседовал с ним кое о чем; Говард подумывает о том, чтобы уехать на несколько недель, если ему удастся подыскать себе временную замену: он решил, что его сестре нужна перемена обстановки, да и сам уже давно не отдыхал.

– Уехать! – воскликнула мисс Осборн с выражением крайнего изумления на лице. – Вот так неожиданность. Что это взбрело ему в голову? Уехать, да еще в такую пору!

– Не понимаю, почему бы Говарду не прокатиться, если ему нравится путешествовать в морозы, – сухо заметил лорд Осборн. – Он имеет право отдохнуть, если желает.

– А в последнее время мистер Говард трудился не покладая рук, – ехидно вставила мисс Карр.

– Говард всегда очень внимателен к прихожанам, – возразила мисс Осборн.

– Да, причем как к старым, так и к молодым. Благотворительные визиты, которые он наносит некоторым пожилым дамам, достойны всяческого подражания, – продолжала мисс Карр в саркастическом тоне. – Без сомнения, его вознаградят за усилия, но, боюсь, нам будет очень его не хватать.

Роза нахмурилась и прикусила губу. Эмма, по-прежнему поглощенная рукоделием, тоже ничего не сказала. Молодой барон заметил:

– Я, со своей стороны, дал ему позволение уехать, однако не знаю, понравится ли это ее милости. Впрочем, полагаю, бедняга имеет право время от времени устраивать себе отпуск, иначе ему придется туго. Он неплохой человек, этот Говард. Хоть он и был моим наставником, я очень его уважаю. А вы что скажете, мисс Уотсон?

– Ваше уважение вполне естественно, – ответила Эмма со всей возможной невозмутимостью, однако не очень хорошо понимая, что именно имел в виду лорд Осборн.

– Я пригласил его сегодня отобедать у нас, – продолжал тот. – Он ответил, что перед отъездом хотел бы повидаться с тобой, Роза, или что‑то в этом роде, но, кажется, не был уверен насчет того, будет ли он здесь обедать и когда придет. Мне даже почудилось, что Говард нездоров, настолько странно он выглядел.

– Должно быть, с ним и впрямь что‑то не так, если даже ты заметил перемену, братец! – воскликнула его сестра. – Ведь ты совсем не умеешь читать по лицам. Я непременно должна увидеть пастора.

– Я припоминаю, что вчера вечером мистер Говард сплоховал в карты, – заявила мисс Карр. – По-моему, ошибся, выбирая между червями и бубнами: наверняка просто перепутал масти.

– Ты очень мало знаешь мистера Говарда, Фанни, – отрезала ее подруга. – Прошу тебя, не пытайся судить о нем, это смешно.

– Ну разумеется, – небрежно отозвалась мисс Карр. – Не стоит ожидать, что я должна знать того, кто не принадлежит к моему кругу. Полагаю, мистер Говард превосходный человек, но его рассуждения меня утомляют. Где сэр Уильям Гордон? – добавила она после паузы. – Пускай придет сюда: его болтовня меня забавляет.

– Он рисует в библиотеке, – ответил его милость. – Кстати, мисс Уотсон, я как раз хотел об этом поговорить, – заметно оживляясь, продолжал он. – Знаете, я видел у него ваш портрет. Невероятное сходство! Когда это вы ему позировали? Гордон клянется, что нипочем не отдаст мне свой рисунок.

– Я не позировала, – ответила Эмма, ухватившись за возможность поведать тайну утренней прогулки. – Мистер Гордон сделал набросок сегодня утром без моего ведома. Мы с ним случайно встретились в роще как раз в тот момент, когда начался дождь, и оба укрылись в домике лесника, где сэр Уильям развлекался рисованием, пока я нянчилась с ребенком хозяйки.

– О, я хочу, чтобы вы велели Гордону отдать рисунок мне.

– Ничем не могу помочь, милорд, – улыбнулась Эмма. – Я сама просила у него этот набросок, но мне было отказано.

– Клянусь, я должна увидеть рисунок! – воскликнула мисс Карр. – Идем, Роза, ты поможешь мне проникнуть в ателье сэра Уильяма.

Мисс Осборн отказалась, однако предложила подруге в качестве проводника и телохранителя своего брата.

– Идем же! – принялась уговаривать ее мисс Карр. – Ты сама будешь моей провожатой и защитницей!

– В этом нет необходимости, Фанни, сэр Уильям не кусается, – холодно ответила та, не шелохнувшись.

– Ах ты… Ну и как же это называется? Роза, клянусь, если ты не отправишься со мной, я пойду одна, и мы с сэром Уильямом окажемся наедине – прекрасный повод для флирта!

– Отлично, флирт избавит тебя от сонливости. Ну иди же! – взмахнула рукой мисс Осборн, нисколько не обеспокоившись.

Мисс Карр ушла, а минуту спустя мисс Осборн встала, подошла к окну и некоторое время стояла там в глубокой задумчивости. Остальные также хранили молчание. Наконец, вернувшись к Эмме и лорду Осборну, Роза взяла брата за руку, сказала, что хочет поговорить с ним, и увела в оранжерею, смежную с гостиной. Оставшись одна, Эмма погрузилась в раздумья и попыталась, хоть и без особого успеха, привести мысли в порядок. Внезапно раздался негромкий стук в дверь, и, когда девушка пригласила стучавшего войти, на пороге возник мистер Говард.

Оба они были чрезвычайно смущены неожиданной встречей.

– Я ожидал застать здесь мисс Осборн, – сообщил мистер Говард.

– Она только что вышла, – пояснила Эмма, снова садясь, после чего оба на несколько минут замолчали. Джентльмен напустил на себя холодность, барышня старалась обрести непринужденный и естественный вид. Очевидно, ее усилия увенчались успехом, ибо, собравшись с мыслями, она как можно более спокойным голосом произнесла:

– Я слыхала, вы подумываете об отъезде, мистер Говард. Надеюсь, что смогу увидеться с миссис Уиллис до того, как вы покинете дом.

– Вероятно, вам сказал лорд Осборн? – спросил тот с многозначительной интонацией, однако Эмма не поняла намека.

– Разумеется, – подтвердила она, досадуя на резкость мистера Говарда и не зная, что еще добавить.

Вновь воцарилось довольно продолжительное молчание, которое на сей раз нарушил молодой человек, осведомившись, понравился ли мисс Уотсон вчерашний праздник. Та довольно сердито ответила, что понравился куда меньше предыдущего, ее первого бала.

– Я удивлен, – сухо промолвил мистер Говард. – Мне казалось, дружеская приязнь мисс Осборн и внимание ее брата обеспечат вам приятный вечер.

– Я очень благодарна мисс Осборн за доброту, но, несмотря на все старания, она не смогла сделать счастливым даже один вечер, а что до внимания, которым окружил меня ее братец, то, откровенно говоря, оно не доставило мне особенного удовольствия. Честь быть его дамой приводит меня скорее в замешательство, чем в восторг.

– Вероятно, мы все склонны недооценивать то, что оказывается в нашей власти, – очень серьезно заметил мистер Говард.

– Прошу прощения, но я не понимаю, какое отношение это имеет к данному случаю, – возразила Эмма. – Я не могу считать лорда Осборна любезным кавалером или хорошим танцором. Ничего плохого я о нем сказать не хочу, но, если бы вчера мы с ним танцевали последний раз в жизни, меня это не огорчило бы.

– Что ж, может, и так, – отозвался мистер Говард со странной улыбкой.

Эмма, будучи не в силах разгадать его намеки, решила больше не заговаривать с ним, поскольку он явно напрашивался на ссору. Поэтому молчание снова нарушил джентльмен:

– Полагаю, теперь, когда вы ближе познакомились с замком Осборн, мисс Эмма Уотсон, вы стали лучше к нему относиться?

– Мне здесь очень нравится, – пробормотала Эмма, видя, что от нее ждут ответа, но не совсем понимая, что именно следует сказать.

– Помнится, еще не так давно вами владели иные настроения, но ныне обстоятельства явно изменились. Поразительно, сколь быстро разум приноравливается к переменам. Мы сами сомневаемся, что когда‑то могли думать иначе, чем думаем сейчас.

– Вероятно, по этой причине я и не замечаю, что мое отношение к замку и его обитателям хоть сколько‑нибудь изменилось, если не считать естественного ощущения, что теперь я немного освоилась здесь.

– Возможно, со временем освоитесь еще больше, – многозначительно заметил мистер Говард. – В будущем вам придется часто тут бывать.

– Не думаю. Едва ли я могу рассчитывать на подобную честь, не имея никаких прав на внимание мисс Осборн.

– На людях, обладающих положением и богатством, лежит большая ответственность, – протянул мистер Говард как бы в задумчивости.

Его собеседница, ничего не ответив, с завидным прилежанием продолжала вышивать, втайне лелея надежду, что скоро в гостиной кто‑нибудь объявится и избавит ее от смущения, вызванного этим тягостным разговором. Наконец, собираясь вдеть в иголку новую шелковую нить, Эмма подняла голову и поймала взгляд собеседника, устремленный на нее. Выражение глаз противоречило холодному тону мистера Говарда и его мрачному лицу. Девушка залилась густым румянцем, увидев, с каким серьезным и в то же время печальным вниманием он смотрит на нее, и, чтобы скрыть собственные чувства, вновь с рвением взялась за вышивание. Ей хотелось что‑нибудь сказать, но она не находила безопасной темы, не имеющей отношения к ее теперешним переживаниям. Мистер Говард вновь нарушил молчание первым:

– Насколько я понимаю, вы со мной не согласны, мисс Уотсон. Научило ли вас более тесное знакомство с обитателями замка тому, что высокое положение – это не только честь, но и удовольствие? Убедились ли вы, что счастье легче купить и упрочить в высших кругах и что знатность и богатство – прекрасная замена свободе и приволью?

– Будь мне известно, что простое молчание навлечет на меня подобные обвинения, мистер Говард, я бы, конечно, согласилась с вашим предыдущим высказыванием.

– Простите, что приписал вам чужие мысли, – оживился тот. – Мне посчастливилось хорошо узнать вас, и я не могу не испытывать интереса к вашим чувствам и не желать вам счастья.

– Я очень признательна вам за добрые слова, однако надеюсь, что мое не слишком долгое пребывание в этом семействе не даст моим друзьям повода к опасениям за мой душевный покой и умонастроение. Они едва ли стоили бы такой заботы, если бы меня так легко было сбить с пути.

– Свет слепит глаза, привыкшие ко тьме, – многозначительно заметил мистер Говард, – и потом они долго не различают истинных красок мира.

Эмма на минуту задумалась, после чего, посмотрев на собеседника, с некоторой запальчивостью промолвила:

– Должна ли я заключить из сказанного вами, что мое знакомство с мисс Осборн и даже с ее братом может внушить мне недовольство или сделать меня несчастной, заставит пренебречь прежними друзьями и презреть тех, кто прежде был добр ко мне? Скажите без обиняков, что вы имеете в виду, мистер Говард? Гораздо легче и правильнее сразу говорить напрямик, если вы действительно хотите быть моим другом.

Произнося эти слова, Эмма не сводила с собеседника глаз: в страстном ожидании объяснения она отбросила всякую застенчивость или попросту позабыла о ней. Лицо же мистера Говарда выдавало крайнее смятение; он явно колебался с ответом. После короткой паузы, видя, что джентльмен молчит, Эмма продолжала:

– Боюсь, из ваших слов мне ясно, что вы готовы обвинить меня в подобном поведении. Скажите, не решила ли миссис Уиллис вчера вечером, что я пренебрегла ею и переметнулась к мисс Осборн? Если так, то это чрезвычайно огорчит меня, потому что ничего такого я вовсе не желала. Если ваша сестра обижена, должно быть, я совершила какую‑то ошибку, и с готовностью сделаю все, что в моих силах, дабы объяснить происшедшее.

По выражению лица мистера Говарда было ясно, что его обуревают чувства, но какие именно, Эмма определить не могла. Он с заметным усилием проговорил:

– Уверяю вас, вы неправильно меня поняли. Я не хотел, чтобы у вас сложилось впечатление, будто Клара ревнует вас к мисс Осборн. Дружба с моей сестрой не должна мешать вашему сближению с другими людьми. Дружба – не любовь, она не должна… определенно не должна омрачаться ревностью. Но, мисс Уотсон, существует разновидность дружбы, которая не терпит соперников: привязанность, жадная до улыбок, которыми одаривают других. Она удовлетворяется лишь нераздельной взаимностью… – Мистер Говард на мгновение смолк, а затем добавил: – Прошу прощения, я сказал слишком много и не рассчитываю, что вы меня поймете. Через несколько дней мы уезжаем, и очень далеко. Возможно, я никогда вас больше не увижу. Желаю вам всяческого счастья, пусть дружба всегда только радует вас… – Он осекся и после секундного колебания поспешно вышел из гостиной.

Оставшись одна, Эмма попыталась разгадать, насколько это возможно, смысл и цель его весьма бессвязных речей. В голове у нее забрезжила новая мысль: мистер Говард ревнует ее к лорду Осборну! Сомнения в этом не было, но собственные чувства девушки пребывали в таком смятении, что она с трудом понимала, боль или радость причиняет ей это открытие.

Было отрадно знать, что ее любят по-настоящему. Ревность доказывала существование любви, и после всех Эмминых сомнений относительно чувств и желаний мистера Говарда его неожиданная откровенность на первый взгляд была весьма благоприятна для нее. Конечно, Эмма сожалела о его необдуманном, по ее мнению, уходе: он бежал без борьбы, оставив поле боя за соперником; такое поведение, несмотря на все, что ему уже было известно об Эмме, лишало его шансов на успех. Бегство без надобности свидетельствовало скорее о желании отказаться от сражения за ее сердце. Быть может, мистер Говард полюбил ее вопреки своей воле, рассудку и чувству долга. Но нет: тогда он не стал бы дожидаться появления другого обожателя, чтобы впредь избегать ее. Скорее, он просто хочет дать Эмме время разобраться в своих желаниях и составить собственное суждение о лорде Осборне, что позволит ему в дальнейшем действовать открыто, не боясь соперничества. Убедившись в беспочвенности своих опасений, мистер Говард непременно вернется. Эмма надеялась, что именно так и обстоит дело.

Что касается его милости, то до сего момента Эмма не задумывалась о нем всерьез. И теперь, если бы не прекрасная осведомленность мистера Говарда о его характере, она, безусловно, предположила бы, что оказываемые лордом Осборном знаки внимания едва ли могут вызвать у кого‑нибудь ревность.

Трудно было представить, чтобы молодому пэру пришла в голову мысль породниться с таким бедным и скромным семейством, как Уотсоны. Со своей стороны, Эмма не могла вообразить мужчину, чей нрав, привычки и вкусы были бы менее привлекательны для нее. В том, что лорд Осборн ей не нравится, не было никакой особенной заслуги: отсутствие всякого желания стать баронессой казалось девушке совершенно естественным, коль скоро титул придется делить с таким человеком. В представлении Эммы величие положения ни на гран не перевешивало умственного превосходства. Честолюбие побуждало ее мечтать не о том имени, которое передается по наследству, но о том, которое заслужено дарованиями и добродетелями: именно это привлекало ее больше золота, роскоши и высокого положения, которые мог предложить ей барон.

И все же Эмма не ждала, что ей когда‑нибудь представится возможность доказать полное отсутствие у нее корыстолюбивых устремлений. Лорд Осборн не мог всерьез рассматривать подобный мезальянс, да и его мать и сестра вряд ли дали бы свое одобрение. Эта мысль была нелепа и противоречила сама себе: конечно, его милость явно заглядывается на Эмму, но нельзя возводить прочное здание надежды на столь шатком фундаменте. Прежде он, вероятно, точно так же заглядывался на десятки других девиц, а что до других знаков внимания, то они были не настолько существенны, чтобы навести Эмму на определенные размышления.

Правда, Элизабет со смехом обвинила младшую сестру в том, что она пленила лорда Осборна, но то была всего лишь шутка. Эмма не могла всерьез думать, что такое возможно. Эта мысль поставила ее перед новой дилеммой. А вдруг мистер Говард уехал только для того, чтобы уступить место лорду Осборну с его бездеятельным восхищением? Вдруг он выжидает, пока молодой аристократ перестанет пожирать мисс Уотсон взглядом? А если его милость продолжит таращиться на нее, пусть даже его увлечение не зайдет дальше безмолвного любования? Как показать, что эти взгляды ей безразличны и она понятия не имеет, что они могут означать? Эмма не знала способа заставить барона безо всяких обид отступиться от нее и убедить мистера Говарда, что ему нечего опасаться соперничества. Кроме того, им предстояла долгая разлука. Как дурно с его стороны уехать, бросить ее лишь потому, что лорду Осборну вздумалось любоваться ею!

Мистер Говард, уделивший Эмме много внимания и проявивший большой интерес, произвел на нее гораздо более глубокое впечатление, чем любой другой человек из всех ее знакомых, но теперь он добровольно покидает ее! Как жестоко, несправедливо, неблагородно! Эмма начала смотреть на его отъезд в новом свете, почти рассердилась на него, мысленно назвала неразумным, своенравным, недостойным внимания – словом, негодовала целых пять минут и преисполнилась решимости больше не думать о нем.

Невозможно было сказать, сколь долго Эмма пребывала бы во власти нового настроения, но ее размышления прервал лорд Осборн, который поспешно ворвался в гостиную и предложил мисс Уотсон пройти с ним в библиотеку.

Эмма воспротивилась этому требованию. В эту минуту у нее не было желания куда‑то идти, особенно с лордом Осборном. Но когда она осведомилась, что ему надобно, юноша повторил свою настоятельную просьбу, не дав никаких объяснений. Эмма решительно отказалась ее удовлетворить, и тогда его милость выразил глубокое огорчение и сожаление, а под конец сообщил, что ее хочет видеть сэр Уильям Гордон.

Эмма продолжала отнекиваться, попутно заметив, что ей жаль разочаровывать сэра Уильяма отказом, но она не чувствует в себе сил подчиниться его вызову. Если баронету все же необходимо увидеться с нею, пусть лучше сам явится сюда.

Лорд Осборн обещал передать Гордону ее ответ. Эмма не знала, действительно ли он намеревается это сделать, но после его ухода решила укрыться у себя и стала складывать рукоделие. Сборы потребовали некоторого времени: обнаружилось, что молодой барон, сев рядом с нею, спутал шелковые нитки. Не успела Эмма привести их в надлежащий порядок, лорд Осборн снова нарушил ее уединение. Он вернулся в гостиную вместе с сэром Уильямом и мисс Карр, и все трое стали умолять мисс Уотсон немедленно перейти в библиотеку.

Эмма по-прежнему настаивала, чтобы ей объяснили причину, и как только на ее слова наконец обратили внимание, выяснилось, что ее просят попозировать баронету и тем самым дать ему возможность закончить набросок, поспешно начатый утром. Эмма решительно отказалась и заявила, что зарисовка была сделана тайком и пусть теперь сэр Уильям работает над рисунком без ее участия.

– Как сурово и жестоко! – воскликнула мисс Карр. – Дорогая мисс Уотсон, вы разобьете сэру Уильяму сердце. Поверьте, он настроен увезти с собой достоверное воспоминание о вас.

– Нет-нет, Гордон должен отдать рисунок мне! – вмешался лорд Осборн. – Я так ему и сказал и теперь рассчитываю получить портрет.

– Заверяю вас, я его не отдам, – возразил сэр Уильям. – Если я вообще соглашусь расстаться со своей работой, то подарю ее моему близкому другу миссис Уиллис, пусть повесит у себя в гостиной.

– Заканчивайте рисунок, если угодно, и вешайте где заблагорассудится, но избавьте меня от наказания в виде позирования для подобных изображений, – отчеканила Эмма.

– Я и не осмелился бы просить о подобном, – поспешно пояснил сэр Уильям, – и явился сюда вместе с моими добрыми друзьями лишь из опасения, как бы они не позволили себе недопустимых требований, прикрываясь моим именем. Самое большое, о чем я прошу, – это чтобы вы пришли и взглянули на мою работу.

Чтобы избавиться от докучных приставаний, Эмма согласилась пойти с ними. В библиотеке она застала мисс Осборн, которая не присоединилась к остальным ходатаям и, похоже, пребывала в не слишком радужном настроении. С тревогой поглядев на мрачное лицо приятельницы, Эмма сразу поняла, что беды не миновать. Мисс Карр тем временем забавлялась тем, что находила в наброске всевозможные изъяны, которые сэр Уильям упорно отрицал, заявляя, что это лишь следствие незаконченности работы. Эмма, не обращая внимания на спорщиков, заговорила с мисс Осборн и стала объяснять ей, как, когда и где была сделана зарисовка. Та некоторое время слушала молча, однако с явным облегчением, после чего попросила мисс Уотсон оказать сэру Уильяму услугу и согласиться на его просьбу. Эмма очень удивилась, но серьезность просьбы побудила ее после недолгого колебания уступить.

Мисс Осборн поручилась, что Эмму задержат не более чем на полчаса; эта оговорка оказалась самой приятной частью соглашения, поскольку за спиной у сэра Уильяма расположились мисс Карр и лорд Осборн: первая принялась разбирать каждый его штрих и обсуждать Эммину фигуру, точно девушка была неодушевленным предметом, второй беззастенчиво пялился на мисс Уотсон, радуясь, что ему предоставили такую прекрасную возможность и отличный предлог.

– Не забудьте сделать цвет лица потемнее, сэр Уильям, – говорила мисс Карр. – Мисс Уотсон такая смуглая, настоящая брюнетка. По-моему, кисть получилась слишком маленькой, мне кажется, у нее не такие уж тонкие руки. И волосы… Тут вы явно пошли на поводу у собственного воображения: коса слишком толста… Ежели вы полагаете, что она выглядит естественно и похожа на настоящую, то вынуждена огорчить вас: мы видим ее другими глазами.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, мисс Карр, – согласился сэр Уильям. – Я всегда замечал, что на женскую красоту смотрят разными глазами.

– Волосы у мисс Уотсон и впрямь довольно густые, – вмешался лорд Осборн, – но она не ходит такой растрепой: у нее всегда очень аккуратная прическа. Мне нравится любоваться маленькой головкой и прелестным ушком. Почему бы вам не изобразить его? Маленькие уши – признак породы. У настоящей леди должны быть крошечные уши.

– И красивые руки, – добавила Фанни. – Но, дорогой милорд, не каждая может ими похвастаться. – С этими словами она положила свои изящные, как у феи, пальчики на его рукав.

Лорд Осборн шевельнул рукой, сбросив маленькую кисть. Прекрасная Фанни сочла его жест непростительной грубостью.

– Голубчики! – вмешался сэр Уильям. – Мои дорогие друзья! Я вынужден просить вас переместиться куда‑нибудь подальше. Пожалуй, отошлю-ка я вас из комнаты. Мисс Карр, будьте любезны, отведите лорда Осборна в оранжерею и составьте букет, чтобы дать мне отдохнуть от вас. Я не могу терпеть критику у меня за спиной.

– Идемте, милорд! – воскликнула Фанни. – Делайте, что велят.

– Вот еще, – огрызнулся его милость.

– Если не уйдете, я не стану снимать для вас копию, – пригрозил сэр Уильям, – и никогда больше не покажу оригинал.

– Что ж, – буркнул молодой пэр, неохотно отходя, – на таких условиях я подчиняюсь.

Парочка вышла из комнаты. Роза продолжала хранить молчание.

– Против присутствия мисс Осборн я не возражаю, – продолжал сэр Уильям вызывающим тоном, – если она будет снисходительна к бедному художнику.

– Я жду мисс Уотсон, сэр Уильям, – возразила вышепоименованная особа, – и ни на миг не могу вообразить, чтобы мое присутствие имело для вас какое‑то значение.

Эмма сочла, что ее приятельница говорит на редкость неприветливым тоном, и призадумалась, в чем тут дело.

– Вы виделись с мистером Говардом? – тихо спросила Роза, обращаясь к девушке.

Сэр Уильям, быстро поднявший глаза, успел заметить, как густо покраснели щеки Эммы, ответившей на вопрос утвердительно.

– Брат сказал, что вид у него нездоровый. А вам он каким показался?

– Очень странным, – отвечала Эмма, впрочем едва отдавая себе отчет в сказанном.

Мисс Осборн снова задумалась.

– Должно быть, что‑то случилось, – произнесла она наконец довольно серьезным тоном.

На это Эмма смогла только ответить, что не знает, в чем дело, и, желая сменить тему, обратилась к сэру Уильяму:

– Надеюсь, вы не собираетесь и дальше испытывать мое терпение. Вы помните, что я обещала вам всего полчаса?

– Верно, но полчаса – понятие растяжимое: они могут длиться по меньшей мере от одного до трех часов. Уверен, вам это знакомо, если вы когда‑нибудь ждали подругу.

– Возможно, но спросите себя, как поступили бы в таком случае вы: наверное, отчаянно заскучали бы и сбежали.

– Нетерпеливый и слабый человек вроде меня вполне мог бы выкинуть такую штуку, но вы слишком близки к совершенству, чтобы проявлять подобное бессердечие.

– Лестью меня не подкупить. Мисс Осборн, позволите мне уйти? Я осталась по вашей просьбе, но, умоляю, снимите с меня заклинание!

– «Прекрасная Сабрина, услышь меня…»^[13] – вполголоса пробормотал сэр Уильям, не поднимая головы.

– Мы уйдем вместе, – заявила мисс Осборн.

– Прекрасные дамы, не соблаговолите ли сначала взглянуть на творение моего скромного карандаша? Неужто вам неведомо любопытство, мисс Уотсон, а вам – участие, мисс Осборн? Прошу вас, выскажите свое мнение!

– Мое мнение вам совсем ни к чему, – промолвила Эмма, уже дойдя до двери и обернувшись на пороге, но осеклась, перехватив взгляд сэра Уильяма, устремленный на Розу. Взгляд этот как будто говорил, что вовсе не Эммино суждение страстно желает услышать сей джентльмен. Эмма выскользнула из библиотеки, не добавив ни слова, и после ее ухода двое оставшихся несколько минут молчали.

Сэр Уильям первым нарушил тишину:

– Вы твердо вознамерились не проявлять ни малейшего интереса к моим деяниям и не поощрять моих усилий?

Мисс Осборн густо покраснела, потом, подойдя к мольберту и притворившись, будто внимательно изучает рисунок, проговорила:

– Сэр Уильям, у вас, безусловно, верный глаз: вами прекрасно уловлено внешнее сходство, но выражение, которое вы придали лицу, заставляет меня сомневаться, что вы способны проникнуть в характер модели.

– Поясните на примере, в чем именно я не преуспел! – воскликнул тот, обрадованный тем, что ему вообще удалось ее разговорить. – Растолкуйте свою критику, мисс Осборн.

– Нет уж, извлекайте мораль сами. Вы рассчитываете произвести сильное впечатление, но контраст действует на чувства раздражающе и, как следствие, способствует не смягчению, а резкости.

Сэр Уильям пристально посмотрел на собеседницу, словно пытаясь прочесть по лицу ее мысли. Она продолжала спокойно разглядывать рисунок, точно была полностью поглощена им.

– Вы имеете в виду только этот набросок, – уточнил баронет, – или какой‑то другой мой замысел?

Роза зарделась еще сильнее и ответила, что ему лучше знать, уместна ли ее критика.

– Признаюсь, я подозреваю, что вы говорите иносказательно, мисс Осборн.

Она промолчала.

– Однако мне кажется, что вы заблуждаетесь на мой счет, – продолжал сэр Уильям. – Неужели вы думаете, что я льщу себя надеждой, будто вы проявите хоть какой‑то интерес к моим поступкам и снизойдете до малейшего беспокойства по поводу того, куда я ходил, с кем общался и что делал? Разве вы не осудите меня за непростительную дерзость, если я осмелюсь уповать на ваше внимание?

– Очень может быть, сэр Уильям, однако мне кажется, что это не первый случай, когда вы были повинны в дерзости и рассчитывали, что вас простят за непростительное поведение.

Он улыбнулся.

– Буду откровенен, мисс Осборн, и, если возьму на себя этот грех, помните, что в том виноваты лишь ваши упреки. Я признаю, что ваши капризы и внезапные перемены в обращении со мной заставили меня искать утешения у Эммы Уотсон, которая составляет такой контраст с вами. Но это целиком и полностью ваша вина: вы знали, что я люблю вас, и желали меня помучить.

– Сэр Уильям, вы говорите нечто в высшей степени поразительное! Насколько мне помнится, я ни разу не слыхала от вас ничего похожего на признание в любви, а теперь вы упоминаете о своей любви как о чувстве, давно мне известном. Впрочем, оставим это в стороне. Любовь, о которой вы толкуете, уже прошла, так зачем говорить о ней сейчас?

– Эта любовь не прошла и не может пройти, Роза, она стара и упряма, ее слишком холили и лелеяли с самого зарождения, чтобы теперь с ней можно было так легко расправиться. Вы были бессердечны и переменчивы, как ветер, отказывались разговаривать со мной, порой даже смотреть на меня, обижали и поносили меня, как только могли. Будьте же хоть раз откровенны и милостивы. Скажите, как вы на самом деле ко мне относитесь!

– Как к самому экстравагантному из людей, сэр Уильям. Вероятно, вашей манере общения присуще очарование новизны – у меня мало опыта в этом отношении, и потому я не могу сказать наверняка, но, полагаю, немного найдется мужчин, которые предваряют признание в любви жестокими оскорблениями.

Сэр Уильям увидел, что веселость собеседницы наигранна и на самом деле девушка дрожит и с трудом владеет собой. Он воскликнул:

– Что мне еще остается? Преданность, молчаливое обожание, которыми я окружал вас на протяжении целого года, оказались бесполезны. Вы упорно пренебрегали мною. Теперь я наконец выскажусь. Я люблю вас, Роза, вам это известно. Дайте мне ответ, и немедленно, отвергните или примите, но не играйте со мной, иначе я никогда больше вас не увижу!

Мисс Осборн попыталась что‑то сказать, но, не совладав с собой, разрыдалась и уже была готова выбежать из комнаты, однако сэр Уильям решительно удержал ее. Одной рукой он обвил ее талию, другою сжал ей пальцы, и когда он прошептал на ухо: «Роза, ты любишь меня?», мисс Осборн не стала этого отрицать.

Глава IV

Знай Эмма Уотсон, что произошло между лордом Осборном и его наставником утром, перед ее последней беседой с мистером Говардом, она была бы избавлена от многих переживаний, тревог и сомнений.

Молодой лорд действительно без памяти влюбился в нее и решил поведать об этом чувстве своему бывшему учителю, выразившись так:

– Послушайте, Говард, до чего же Эмма Уотсон мила – и притом так красива!

– Несомненно, милорд, – подтвердил тот с неохотой и явным замешательством.

– Не припомню, чтобы я когда‑нибудь так увлекался девицей, – продолжал юный влюбленный. – Вам не кажется, что из нее выйдет славная женушка?

Мистер Говард вновь неохотно согласился.

– Вы знаете, что я намерен на ней жениться? – Это заявление стоило его милости огромных усилий, и он шумно выдохнул.

– Милорд, вы собираетесь сделать мисс Уотсон предложение? Или уже сделали? – уточнил Эдвард, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– О, пока нет. Это самое трудное… Проклятье, мне хотелось бы обойтись без объяснений. Послушайте, Говард, давайте вы посватаетесь от моего имени, а? Так будет лучше, вы не находите?

– Боюсь, что нет, – серьезно ответил тот. – На меня, увы, надежды мало. Я могу совершить какую‑нибудь оплошность, которая испортит все сватовство, и вина за провал предприятия падет на меня.

– Что ж, придется мне самому как‑нибудь решиться. Мисс Уотсон ужасно добрая, и я боюсь ее не так сильно, как других женщин. Однако ставлю сто к одному, что совершу какой‑нибудь непростительный промах.

– Но, дорогой милорд, вы подумали о последствиях подобного сватовства?

– О последствиях? Ну конечно: мне придется жениться на ней.

– И вы воображаете, что ваши мать и сестра одобрят этот брак? Не будет ли леди Осборн потрясена вашим выбором?

– Вероятно, будет. Даже наверняка. Но, видите ли, Говард, это не играет ни малейшей роли, ведь, когда я женюсь, матушка покинет замок и переедет в дом, доставшийся ей по завещанию, так что ее неприязнь к моей супруге не будет значить ровным счетом ничего.

– Вы чересчур легкомысленно относитесь к тому, что может вызвать у нее неудовольствие, милорд.

– Хорошо, но что, по-вашему, мне делать? Я женюсь вовсе не для того, чтобы доставить удовольствие матушке. Неважно, кем была моя жена до свадьбы, пусть даже кухаркой, после свадьбы эта женщина станет моей супругой, то есть леди Осборн. Для меня гораздо важнее выбрать ту, которая мне по душе, а не ту, кто вызывает у меня отвращение, пусть даже ее родословие длиной с мою руку. Что до Розы, то Эмма ей нравится, и, смею полагать, сестра не будет возражать. В любом случае Роза тоже может выйти за кого‑нибудь замуж и быть счастливой, если позволит мне совершить собственный выбор!

Пылкая влюбленность сделала лорда Осборна красноречивым, и Говард слушал его с изумлением. Он понял, что бывший ученик настроен решительно, однако оставалось одно сомнение: будет ли его предложение принято? И мистер Говард осведомился об этом у его милости.

– Ну, на этот вопрос я пока и сам не могу ответить, – признался тот. – Будь я уверен, мне не о чем было бы беспокоиться. Но, думаю, мисс Уотсон так добра, что, скорее всего, пойдет за меня. А как по-вашему?

– Что касается ее доброты, милорд, я без колебаний соглашусь с вами, но ее согласие будет зависеть от других вещей. В том числе и от ее отношения к вам. Если мисс Эмма вас любит, полагаю, она вам не откажет.

– Только подумайте, Говард, – с воодушевлением воскликнул молодой лорд, – как приятно быть ее возлюбленным и мужем! Только скажешь: «Эмма, поедем кататься верхом» или «Эмма, давай прогуляемся» – и она немедленно соглашается. Она всегда будет под рукой, когда захочется поболтать, никогда не рассердится, не устанет и не засядет на весь вечер играть в вист.

Представления юного пэра о семейном счастье вызвали у мистера Говарда слабую улыбку.

– У нее будет красивый дом, – продолжал лорд Осборн, – она сможет появляться при дворе, если захочет, а ведь все женщины этого хотят. А как ей пойдут матушкины бриллианты! Матушка непременно должна отдать их Эмме. Мне жаль, что я не сделал предложение раньше, ведь тогда все уже было бы улажено, согласны?

Совесть не позволила мистеру Говарду поддакнуть его милости.

– Сватовство – самая трудная задача, а вы отказываетесь мне помочь. Как по-вашему, может, стоит отрядить Тома Мазгроува? Это должно понравиться мисс Эмме: Том умеет расположить к себе девицу.

– Такое уж совсем никуда не годится, – решительно возразил мистер Говард. – Скорее всего, мисс Уотсон вообще не понравится посредничество третьего лица, но, независимо от этого, я знаю, то есть думаю, что она испытывает неприязнь к мистеру Мазгроуву, что может с самого начала неблагоприятно сказаться на вашей затее.

– Вот как? Очень жаль. Не знаю, как поступить. Похоже, у меня нет другого выхода, кроме как посвататься самому, а это определенно требует немалого мужества. Проще перепрыгнуть через ту канаву на Клэпхемском поле, верно? Чертовски трудное дело. А вдруг она мне откажет? Тогда я попаду в затруднительное положение – и что мне в таком случае делать, Говард?

– Стойко перенести отказ, как подобает мужчине, милорд.

– Легко сказать. Вам не кажется, что мужчина должен чувствовать себя ужасно неловко и глупо, когда ему отказывает девица? Напишу-ка я ей письмо, так будет куда проще.

Его собеседник молча одобрил это намерение.

– Что ей написать? Дело в том, что я не умею подбирать нужные слова. Говорю же, я на распутье, и мне нужно время, чтобы все обдумать и принять решение. Обещайте быть на моей стороне и держать язык за зубами.

Мистер Говард дал требуемое обещание, а затем отважился спросить, имеются ли у его милости какие‑либо резоны ожидать благоприятного исхода сватовства, исходя из поведения мисс Уотсон. Лорд Осборн льстил себя надеждой, что резоны имеются: Эмма неизменно была добра и сердечна, мило улыбалась и всячески поощряла его.

– Но вы же понимаете, Говард, – добавил молодой барон в заключение, – она все равно может отказать мне.

Мистер Говард это отлично понимал, что служило ему главным утешением на протяжении всей беседы. Если у него и оставались какие‑либо сомнения относительно собственных чувств, то разговор с его милостью расставил все по своим местам. Он и прежде раз или два испытывал легкие уколы зависти к лорду Осборну из-за положения, которое тот занимал в глазах Эммы, но сейчас им овладел особенно сильный приступ ревности.

Эдвард Говард был из тех людей, кто вечно сомневается в собственных достоинствах, ставит окружающих выше себя и постоянно недооценивает влияние, которое в действительности оказывает на ближних. Если бы он знал свои сильные стороны, его понимание характера Эммы Уотсон уберегло бы девушку от обвинения в том, что она предпочитает ему молодого лорда, которое он теперь мысленно предъявлял ей. Будь тогда френология в моде, вполне возможно, Эмма объяснила бы сей недостаток отсутствием у молодого священника шишки самоуважения. Но поскольку голова мистера Говарда не подвергалась френологическому исследованию, я могу ручаться лишь за полное отсутствие у него этого качества, поэтому означенный джентльмен, увы, не сможет послужить доказательством каких бы то ни было френологических теорий.

В итоге мистер Говард счел, что должен прекратить свои ухаживания и отказаться от самых заветных намерений, чтобы уступить дорогу лорду Осборну с его сватовством, хотя оно грозило навсегда отнять у него Эмму. На миг ему в голову пришла мысль объясниться с соперником и отстоять равное с ним право претендовать на руку мисс Уотсон. Но Эдвард не мог заставить себя признаться в этом чувстве зеленому юнцу, своему бывшему ученику. Едва ли можно было рассчитывать, что тот сохранит тайну; мистер Говард боялся осквернить свою любовь, выставив ее на посмешище перед Томом Мазгроувом и его присными. Нет, он откажется от состязания и не будет способствовать тому, чтобы мисс Уотсон лишилась богатства и высокого положения, если она к ним стремится; если же нет, если его милость получит отказ – тогда Эдвард вернется, окрыленный надеждой и радостью, чтобы самому попытать счастья.

Отчасти именно с этой целью мистер Говард решил отправиться в путешествие. Он давно уже подумывал об отъезде, правда по другой причине, однако чары Эммы Уотсон удерживали его дома.

Другая причина заключалась в чувствах, которые весьма недвусмысленно начала выказывать к нему вдовствующая леди Осборн. Скромность вынуждала священника сопротивляться этой мысли и отрицать несомненный интерес ее милости, когда знакомые молодые джентльмены при случае обвиняли его в том, что он имеет виды на состоятельную вдову. Но перед тем осуждением, которое навлекли на Эдварда взгляды, речи и обхождение леди Осборн, не устояло даже его невысокое мнение о себе. Разумеется, осуждение это было крайне нежелательно, ибо мистер Говард опасался, что оно может привести к полному разрыву с Осборнами, а в этом случае, если он не сумеет подыскать другого дома, его семья, без сомнения, окажется в чрезвычайно затруднительном положении. Молодой человек знал, что вдова отличалась мстительностью, когда почитала себя обиженной или оскорбленной, и не предвидел ничего хорошего ни для своих родных, ни для дорогой его сердцу Эммы. Если мисс Уотсон примет предложение лорда Осборна, его мать, конечно же, сильно разгневается, но если Эмма откажет молодому аристократу и согласится выйти за мистера Говарда, едва ли ее милость отнесется к этому благосклоннее. Всем надеждам на дальнейшее преуспеяние благодаря покровительству знатного семейства придет конец, и вряд ли после этого будет разумно жениться при том небольшом доходе, которым располагал мистер Говард, поскольку его сестра с маленьким сыном находилась у него на полном содержании. Сюда входила плата за обучение Чарльза в школе, а в перспективе – и за университет. Мистер Говард принял на себя эти обязательства добровольно и ныне, всерьез задумавшись о своем положении и связях, о расходах женатого человека и своей будущности, начал задаваться вопросом, что за помешательство затуманило его взор и побудило вопреки разуму отдаться увлечению, которое грозило столькими заботами и трудностями. И все же ему было тяжело, очень тяжело отказаться от чарующих надежд, ласкавших воображение: он чувствовал, что не способен на такую жертву. Итак, сейчас он расстанется с Эммой, но не будет принимать отчаянных, необратимых решений: когда придет время, будет ясно, в каком направлении поведет его долг.

Когда же мистер Говард неожиданно оказался наедине с Эммой, противоречивые чувства почти лишили его самообладания. Он едва сознавал, что говорит и делает, хотя, расставаясь с ней, вынес твердое убеждение, что вел себя чрезвычайно дурно и, вне всякого сомнения, вызывал у мисс Уотсон отвращение. С этой безотрадной мыслью молодой человек вернулся домой, и миссис Уиллис по рассеянности и угнетенному виду брата вскоре поняла, что он в отчаянии.

Мистер Говард сообщил сестре, что хочет на время уехать из дома, что, по его мнению, это пойдет на пользу им обоим и что он получил разрешение лорда Осборна, а теперь должен обратиться к ее милости, но опасается ее возражений. Миссис Уиллис была немало озадачена решением брата, но добиться более удовлетворительных разъяснений не сумела. Она шутя заявила, что Эдварду наверняка отказала некая особа, но тот, разумеется, все отрицал. Тогда она обвинила брата в том, что он сам оскорбил какую‑нибудь девицу отказом, на что последовал точно такой же ответ. На этом изобретательность и воображение миссис Уиллис иссякли, и она вынуждена была умолкнуть и перейти к наблюдению.

Глава V

Пока лорд Осборн строил радужные планы, а мистер Говард предавался унылым размышлениям, Эммин визит завершился самым неожиданным образом. Забывшись после бессонной предыдущей ночи тяжелым сном, мисс Уотсон была разбужена нарочным, доставившим из Уинстона срочное послание. Оно гласило:

Дорогая Эмма!

С прискорбием вынуждена сообщить тебе дурные вести: нашему отцу очень плохо, прошлой ночью у него случился приступ, хотя до того он казался вполне здоровым. С тех пор батюшка так и не пришел в себя, и доктор нас не обнадеживает. Мне нет нужды просить тебя вернуться, ибо я уверена, что это будет твоим первейшим желанием. Осмелюсь надеяться, что Осборны доставят тебя домой, поскольку наш слуга уехал в деревню приобрести кое-что необходимое для отца и прислать за тобой коляску я не могу.

Твоя и проч.,

Э. Уотсон

Потрясенная Эмма тотчас отправила записку мисс Осборн, умоляя принять ее, а сама тем временем с величайшей поспешностью оделась и совершила другие необходимые приготовления. Роза не заставила гостью долго ждать, проявила самое дружеское сочувствие к ее горю и немедленно велела закладывать экипаж, чтобы доставить мисс Уотсон домой, а также настояла, чтобы ее горничная собрала Эммины вещи, пока та завтракает.

В угоду мисс Осборн девушка попыталась поесть, но едва сумела заставить себя выпить чашку кофе. И поскольку кучер не стал мешкать с приготовлениями, меньше чем через час после получения записки от старшей сестры Эмма уже ехала домой.

Охваченная горестными предчувствиями, она едва сознавала происходящее. Она помнила, что мисс Осборн была очень добра к ней, что ее брат под конец тоже вышел, на прощанье горячо пожал мисс Уотсон руку и как будто выразил желание оказать помощь. Эмма задумалась об этом лишь на миг, после чего ее мысли вновь вернулись к умирающему отцу и терзаемой отчаянием сестре. Единственным, хоть и немалым утешением ей служило то, что на сей раз поездка не заняла много времени, и она была очень благодарна Элизабет, которая избавила ее от мучительного ожидания уотсоновской коляски, запряженной медлительной старой кобылкой.

Эмма очутилась дома раньше, чем рассчитывала Элизабет; дверь была распахнута, и девушку никто не встретил, поэтому пришлось просить лакея, сопровождавшего экипаж, внести ее немногочисленные вещи в прихожую, после чего мисс Уотсон отпустила карету и наконец смогла отправиться на поиски того, кто сообщит ей о состоянии отца.

Девушка осторожно заглянула в гостиную: ставни были открыты, однако иные признаки того, что со вчерашнего вечера здесь кто‑то побывал, отсутствовали: на столе по-прежнему стояли свечи, поднос с ужином забыли убрать, стулья теснились в беспорядке. Поднявшись по лестнице, Эмма уже собиралась открыть дверь спальни, когда оттуда вышла Элизабет. Одного взгляда на лицо сестры было достаточно, чтобы понять: хороших новостей у нее нет.

Мистер Уотсон быстро угасал, погруженный в глубокое забытье; казалось маловероятным, что когда‑нибудь он настолько оправится, что сможет узнавать окружающих или снова говорить. Элизабет и Пенелопа всю ночь по очереди дежурили у его постели. Деревенский аптекарь заявил, что сделать ничего нельзя. Все средства, которые он мог предложить, оказались бесполезны, и теперь следует терпеливо дожидаться исхода. Маргарет слегла с истерикой и требует, чтобы нянюшка сидела с ней. Большая удача, что дома случилось быть Пен, ибо голова и нервы у нее всегда в порядке, а в медицине она разбирается не хуже докторов.

В этот момент из отцовской спальни показалась Пенелопа. Она оставила пациента в том же состоянии, с аптекарем и служанкой, и, услышав голос Эммы, на минутку вышла, чтобы поздороваться.

– Печально закончились наши увеселения в замке Осборн, Эмма, – вздохнула Пенелопа, пожимая сестре руку. – Кто бы мог предвидеть такое, когда мы туда отправлялись? Элизабет, тебе не кажется, что нам следует посоветоваться с кем‑нибудь еще? Я уверена, что аптекарь совершенно несведущ в своем деле. В окрестных селениях, должно быть, есть лекари и получше. Может, в Брэдфорде? Не послать ли туда?

Элизабет колебалась. Ей никогда не доводилось посылать за врачом, и она понятия не имела, где его можно найти. Эмма осведомилась, сообщили ли братьям о болезни отца. Выяснилось, что об этом никто не подумал, однако нужно было немедленно написать обоим.

Уинстон находился примерно в двадцати милях от Кройдона. Отправив послание с почтовой каретой, проходившей через Брэдфорд, можно было не сомневаться, что Роберт получит его тем же вечером и через сутки уже будет в Уинстоне. На том и порешили. Записка была написана и вручена надежному человеку, который обещал доставить ее на брэдфордский постоялый двор к почтовой карете, а затем попытаться привести с собой врача.

Аптекарь явно испытал облегчение, узнав о намерении сестер обратиться за консультацией к другому врачу, что снимало бремя ответственности с его плеч. Он считал, что пациент вполне может протянуть еще какое‑то время, возможно даже два-три дня, а потому, пообещав вернуться через несколько часов, откланялся.

Бессмысленно пытаться описать чувства, которые обуревали сестер, когда они сидели у постели больного – быть может, смертного одра их единственного оставшегося в живых родителя. Часы текли незаметно, не принося перемен и не развеивая опасений. Маргарет в дежурстве не участвовала; ее «чувствительность», как она сама выражалась, приводила к ужасным истерикам, и ей требовались внимание и уход. Эмма пыталась успокоить ее, хотя и тщетно; Пенелопа зло насмехалась над сестрой; Элизабет же заявила, что у нее нет времени на капризы Маргарет и, если с ней не нянчиться, она очень скоро поправится.

Около двух часов ночи сестер разбудил скрип колес у порога. Элизабет, тихонько прокравшись в коридор, где было окно, выходившее на крыльцо, вернулась с сообщением, что к дому подъехала почтовая карета, из которой вышел джентльмен, одетый как врач, и что в карете находится кто‑то еще, но она не знает, кто именно.

Через минуту принесли визитную карточку с именем доктора Дэнема – известного врача, жившего за много миль от Уинстона. Пораженные сестры поначалу растерялись, не понимая, что все это значит, однако решили, что двум старшим следует тотчас спуститься в гостиную и получить разъяснения у самого эскулапа.

Совещание в гостиной заняло около десяти минут, после чего Эмма услышала на лестнице голоса и шаги и вышла из комнаты больного, чтобы не мешать, а когда врач и сестры заперлись там, спустилась вниз, желая сделать глоток свежего воздуха. Каково же было ее изумление, когда, дойдя до прихожей, она увидела лорда Осборна, который стоял на пороге и явно кого‑то высматривал. Мгновенно услыхав Эммины легкие шаги, его милость с готовностью повернулся к ней.

– А, мисс Уотсон! – воскликнул он. – Я рассчитывал с вами повидаться. Как ваш отец? Не слишком плох, надеюсь?

– Увы, – со слезами на глазах отвечала девушка.

– Вот как? Что ж, очень жаль. Клянусь честью, мне грустно это слышать. – Молодой пэр посмотрел на нее с сочувствием. – Бедный старый джентльмен! Как прискорбно! Смею сказать, он ужасно хороший человек. Но умоляю, не печальтесь. Меня очень огорчит, если вы будете грустны.

Эмма, едва дослушав его, спросила:

– Как вы здесь очутились, лорд Осборн? Вы знакомы с доктором Дэнемом?

– Я сейчас все вам расскажу, – пообещал лорд Осборн, беря девушку за руку и увлекая к двери гостиной, – только не стойте на холоде, тут так неуютно. Вот, садитесь сюда и позвольте мне устроиться рядом. Мы очень хорошо знаем доктора Дэнема, он большой друг моей сестры, она его любимица. Узнав, что ваш отец заболел, Роза написала доктору записку и отправила ее со мной. В записке она просила об огромном одолжении: навестить мистера Уотсона. Я заехал за лекарем в нашей карете, так что доктор Дэнем не возьмет платы, знаете ли: он согласился приехать лишь из дружеских чувств к Розе, вот и все.

– Мы чрезвычайно обязаны вам всем, – пробормотала Эмма, зардевшись от переполняющих ее чувств. – Со стороны мисс Осборн очень любезно позаботиться об этом, а с вашей стороны – взять на себя такие хлопоты.

– Знаете, это доставило мне большое удовольствие, просто огромное! Я никогда не был так счастлив, как в тот миг, когда мне представился случай сделать вам одолжение, и я нисколько не возражаю против хлопот!

Взгляд его, устремленный на Эмму, был гораздо красноречивее обычного. Казалось, юный лорд действительно говорит от чистого сердца и рад услужить мисс Уотсон.

До каких высот красноречия могло довести лорда Осборна новообретенное блаженство, установить уже невозможно: прежде чем он успел произнести какое‑либо недвусмысленное заявление, на лестнице послышались шаги врача, спускавшегося в гостиную, и Эмма внезапно сообразила, что, застав ее сидящей на диване тет-а-тет с молодым аристократом, доктор Дэнем, вероятно, будет очень удивлен, и не без причины. Поэтому она сказала лорду Осборну, что ее ждут в комнате больного, и тихонько ускользнула. Молодой пэр, внезапно оторванный от приятных мечтаний, решил, что он пока не в состоянии спокойно разговаривать с другими людьми, и тоже вышел, намереваясь сесть в карету.

Вернувшись к постели отца, Эмма ни на минуту не могла отделаться от внезапно осенившей ее мысли: возможно, ревность мистера Говарда все же небеспричинна и лорд Осборн не просто увлечен ею. Это озарение отнюдь не сопровождалось тщеславным самодовольством: Эмме было положительно стыдно, что оно посетило ее в подобную минуту, однако она понимала, что даже в более подходящий момент догадка не доставила бы ей никакой радости. Эмма не желала любви юного лорда ради него же самого и досадовала на нее из-за мистера Говарда.

Но нынче было не время предаваться подобным размышлениям. Ее обязанность – думать об отце, а не о себе, и девушка заставила себя отбросить посторонние мысли. Как только доктор Дэнем уехал, старшие сестры вернулись в комнату больного, чтобы поведать Эмме о том, к какому выводу он пришел. Увы, врач не сказал ничего ободряющего. Он сообщил, что больше ничего сделать нельзя; правда, пока больной дышит, надежда есть, однако, учитывая преклонный возраст и подорванное здоровье мистера Уотсона, не только полное излечение, но даже кратковременное возвращение в сознание представляются крайне маловероятными.

Следующее утро не принесло никаких изменений в состоянии пациента, зато привело в дом Роберта Уотсона. Он, как всегда, был невозмутим, собран и всецело руководствовался обстоятельствами, а не чувствами. Выглядел он так, будто мысленно не покидал своего кабинета, а был по-прежнему поглощен вопросами, которыми там занимался. «Дела, а не слова» – таков был девиз Роберта, но дела, которые доставляли ему удовольствие, не вызвали бы интереса у подавляющего большинства людей и, кажется, имели целью скорее ввести человечество в заблуждение, чем принести ему пользу.

Эмма понимала, что не сможет полюбить Роберта. Она сторонилась его и призывала все свое самообладание и стремление к благопристойности, чтобы не показать, насколько брат ей неприятен. Кажется, ничто не могло поколебать крайнего самодовольства, присущего его речам и манерам. Он никогда не проявлял ни чувствительности, ни мягкости. При виде отца Роберт Уотсон едва выказал признаки душевного волнения, а то немногое волнение, которое еще можно было уловить в комнате больного, исчезло прежде, чем этот джентльмен приблизился к порогу гостиной.

– Что ж, должен сказать, все это весьма прискорбно, – заявил он, усевшись в пустое отцовское кресло и протянув ноги к каминной решетке. – Весьма прискорбно для меня. Можно было рассчитывать, что отец проживет еще лет десять, он не такой уж старик. По моим прикидкам – не меньше десяти лет. И видите, как я просчитался! Одному богу известно, что с вами будет, девочки: вам придется поделить между собой всего тысячу фунтов, не больше. Как неудачно, что это случилось именно сейчас, ведь вам, конечно, придется вернуться в Кройдон.

– Болезнь отца была бы неудачной и в любое другое время, – возразила Пенелопа, – но, надеюсь, не неизбежной. Лично я в Кройдоне жить не собираюсь, обещаю тебе.

– Если у тебя другие планы, тем лучше. Трех нахлебниц вполне достаточно. Похоже, отец допустил огромную недоработку, иначе хоть одну из вас уже наверняка выдали бы замуж. – И в порыве досады на безбрачие сестер Роберт Уотсон так яростно пошевелил угли в очаге, что пламя ярко вспыхнуло.

– Что ж, в благодарность за проявленную тобою необычайную братскую заботу, – саркастическим тоном бросила Пен, – хочу утешить тебя и сообщаю, что я помолвлена и через месяц выйду замуж.

– Неужели? Дорогая сестрица, поздравляю тебя! Что с брачным договором? Если бумаги пройдут через нашу контору, обещаю тебе, что приложу все усилия, дабы оформить сделку наиболее выгодным для тебя образом.

– Твоя щедрость, дорогой Роберт, достойна всяческого подражания и намного превосходит мои ожидания. Но я не стану злоупотреблять ею, уверяю тебя. Брачный контракт готовят в Чичестере, и, полагаю, мне вообще не потребуется прибегать к вашему с Джейн гостеприимству.

Пенелопа произнесла эти слова с язвительной многозначительностью, которую брат не мог истолковать превратно, однако благоразумно решил пропустить мимо ушей.

– Тема весьма деликатная, и чувствительные молодые женщины, само собой, стараются уклоняться от подобных разговоров, – прошептала только что вошедшая Маргарет, – но я поборю свою стыдливость, чтобы сообщить тебе, Роберт, что я тоже помолвлена и собираюсь замуж, а следовательно, как ни рада была бы я поселиться у моей дорогой Джейн, однако вскоре, надеюсь, миссис Том Мазгроув сама будет принимать ее в собственном доме, чтобы отплатить за доброту, которую она проявляла к Маргарет Уотсон!

– Что? – воскликнул Роберт, уставившись на сестру с нескрываемым изумлением. – Ты помешалась, Маргарет!

– Надеюсь, что нет, – возразила та, жеманно хихикая. – Я помолвлена с моим дорогим Томом Мазгроувом, вот и все, что я хотела сказать. Вне всякого сомнения, в свое время мы поженимся.

Брат по-прежнему с подозрением взирал на нее, но, немного подумав, заключил:

– Что ж, Маргарет, если так, ты заслуживаешь большего уважения, чем я к тебе питал, ибо на Тома я не ставил. Но раз ты утверждаешь, что вы помолвлены, я сердечно рад это слышать. Есть у тебя свидетели? Или контракт, составленный в письменном виде?

– Нет, объяснение произошло в оранжерее замка Осборн, а что до свидетелей – о, дорогой Роберт, ты же не думаешь, что леди и джентльмены предпочитают разыгрывать подобные нежные сцены при свидетелях! – воскликнула Маргарет, стараясь принять вид невинной и чувствительной барышни.

– А лучше бы, черт возьми, при свидетелях! – отрезал Роберт. – Тогда у родных было бы куда меньше хлопот, а у самих невест – гораздо больше шансов вступить в брак. Впрочем, раз уж так вышло, ради тебя самой и твоих близких надеюсь, что Том сдержит слово. По нынешним временам, это не такая плохая партия.

– Плохая? Вот уж нет! – воскликнула Маргарет, презрительно вскинув голову. – Хотела бы я, чтобы всем моим сестрам так повезло. Том Мазгроув – жених, которому позавидует любая девица.

– Сомневаюсь, чтобы его доход составлял хотя бы тысячу фунтов в год, Маргарет, – парировал Роберт, точно именно от этого зависела целесообразность брака. – Но если Том не погряз в долгах, он сможет преуспеть. Я желаю Элизабет и Эмме такого же везения, чтобы они не стали обузой для близких.

«Обузой для близких»! Эти слова долго звенели в ушах Эммы и терзали ее нежное сердце. Возможно ли, что родной брат не только думает о сестрах в подобном духе, но и преспокойно заявляет об этом; что он лишен не только родственной привязанности, но даже желания выглядеть гостеприимным, добрым или щедрым? Разве может ожидать их в его доме утешение и покой, если Роберт уже теперь, не дожидаясь, пока они переступят его порог, говорит такие вещи!

Прежде чем краска, вызванная обидой, сошла с Эмминых щек, Роберт добавил:

– Джейн считает, что во время твоих визитов к Говардам и в замок тебе, Эмма, должно быть, не хватило такта и ловкости, иначе ты, несомненно, обратила бы новые знакомства себе на пользу.

– Мне жаль, что Джейн видит в моем поведении нечто предосудительное, – кротко ответила девушка, – но я не знаю, чего она ожидала от меня.

– Я сказал ей, что она чересчур далеко заходит в своих мечтах, – продолжал Роберт, – однако Джейн утверждает, что при должном прилежании ты могла бы подцепить молодого лорда. Тебе следовало почаще попадаться ему на пути. Небогатые девицы вроде тебя не должны упускать ни единой возможности, преследуя свои интересы и интересы своей семьи, и постараться пристроиться получше, когда это в их силах.

Эмма промолчала. Ее переполняло такое сильное возмущение, что она боялась раскрыть рот.

– Надеюсь все же, – гнул свое Роберт, – что в преступной халатности ты не повинна. Молодой лорд, конечно, настоящий болван, но этот брак был бы выгоден для тебя – и для твоей семьи. Больше всего на свете я хочу стать поверенным барона и распорядителем его имущества, помни об этом!

– Боюсь, – ответила Эмма, изо всех сил стараясь сдержаться, – что если исполнение твоего желания зависит от моего брака с лордом Осборном, то едва ли оно когда‑нибудь осуществится.

– Очень жаль, – серьезно ответил Роберт, – но я знаю, что столь благоприятные союзы заключаются не без некоторых хлопот и усилий. Возможно, поживи ты тут подольше, у тебя было бы больше шансов. Я подумаю об этом.

Эмме очень хотелось попросить брата, чтобы он не утруждал себя, но она сочла, что благоразумнее промолчать.

В следующий раз когда Эмма осталась наедине со старшей сестрой, та призналась, какое огромное удовлетворение доставило ей известие о помолвке Пенелопы. Судя по тому, что удалось выяснить Элизабет, приготовления шли полным ходом и брак был бы уже заключен, кабы не болезнь мистера Уотсона. Что до денежной стороны вопроса, это определенно была хорошая партия для Пен. И хотя сама Элизабет не жаловала пожилых вдовцов, страдающих астмой, она не могла ожидать, что у всех окружающих будут такие же вкусы, как у нее. Если сама Пенелопа довольна, лучшего и желать нельзя.

Эмма придерживалась иных взглядов и настроений. Ей бы хотелось, чтобы Пен требовала большего и не считала главной целью и венцом супружества размеры имущества, закрепленного за женой. Пенелопе явно недоставало то ли утонченности, то ли принципиальности, что и привело к подобному исходу. Эмма дивилась, что Элизабет не разделяет ее чувств.

Затем мисс Уотсон перешла к обсуждению помолвки Маргарет, которую она, по ее словам, сочла невероятным событием. Элизабет поведала Эмме, что в день бала на обратном пути домой Маргарет без умолку болтала глупости, а потом объявила о своей помолвке с Томом и сказала, что назавтра он приедет просить согласие у отца. Маргарет, очевидно, ожидала жениха после полудня: она уделила необычайное внимание своему туалету и уговорила Элизабет приготовить на одно блюдо больше – на случай, если Том останется у них на весь день. Однако сей джентльмен так и не появился. Вечером же у отца случился приступ, и уверения сестрицы вылетели у Элизабет из головы. Теперь она задавалась вопросом, не была ли помолвка ошибкой – тщеславной фантазией Маргарет или следствием того, что Том, разгоряченный шампанским и флиртом, ляпнул лишнего. Прошло уже целых два дня, а он все не появлялся; Маргарет написала ему вчера, но ответа не получила. Будь на ее месте Элизабет, она, конечно, была бы недовольна таким поведением суженого.

Немного поколебавшись, Эмма все же сказала Элизабет, что она лично может поручиться за правдивость заявления Маргарет: Том действительно сделал предложение и оно было принято. Взяв с сестры обещание хранить тайну, Эмма поведала ей о том, как они с мисс Осборн стали невольными свидетельницами беседы влюбленных. Само собой, вопрос был устранен, однако сестер по-прежнему удивляло, что мистер Мазгроув вообще посватался к Маргарет и что с тех пор он не предпринял дальнейших действий. Удивлялись они, впрочем, впустую (да и времени на раздумья у них было не так уж много), а скоро все их помыслы и внимание были прикованы к состоянию отца.

Однако дежурство у постели больного оставляло возможность для отвлеченных размышлений, и Эмма ловила себя на том, что постоянно думает о недавнем прошлом, вспоминая о приятных надеждах и упованиях и о разочаровании, которое за ними последовало. Она усердно гнала подобные мысли прочь, но эта юная душа еще не умела управлять своими чувствами и часто невольно погружалась в воспоминания, внушая себе, будто рассуждает о своих нынешних обязанностях.

Настала очередь Пенелопы остаться на обед в комнате отца, и Эмма снова оказалась в обществе своего несносного брата. Она с величайшей неохотой садилась с Робертом за один стол, однако боролась с этим чувством, понимая, что его следует подавить, если в будущем ей нужны мало-мальский покой и отдых.

Обед был более чем прост; к сожалению, он почти остыл, но в обстановке смятения, порожденного болезнью мистера Уотсона, остальные члены семейства не могли рассчитывать на привычные удобства. Элизабет едва не забыла о трапезе, а когда вспомнила, было уже слишком поздно что‑то предпринимать; лишь для Роберта был наспех приготовлен бифштекс. Однако мясо, по выражению этого джентльмена, оказалось «твердым как подошва», а холодную баранину он не слишком жаловал. С показным отвращением отодвинув тарелку, Роберт мрачно уставился на стол, пока его сестрица кротко извинялась за неудавшийся бифштекс.

– Не угостить ли тебя кусочком этой говядины? – буркнул Роберт, указывая ножом и вилкой, которые держал в руках, на бифштекс. – Рекомендую тебе попробовать, Элизабет, и тогда, возможно, ты накрепко запомнишь этот случай и впредь будешь лучше заботиться о тех несчастных, которые в силу обстоятельств вынуждены гостить у тебя в доме. Тебе должно быть стыдно, Элизабет!

– Честное слово, Роберт, я ничего не могла поделать. Завтра я постараюсь и подам тебе обед получше, но ведь не моя вина, что бифштекс получился таким жестким. Вообще‑то я это предчувствовала, но бифштекс – единственное, что мы успевали приготовить, и я решила, что лучше уж это, чем совсем ничего.

– Непостижимая бесхозяйственность! Почему твоя кухарка не приготовила для меня обед? У нее есть дела поважнее? Отцу‑то она сейчас не нужна. Полагаю, после переезда в мой дом ты мигом спадешь с лица, если я посажу тебя на такую пищу!

У Элизабет достало здравомыслия и выдержки промолчать. Роберт же, уяснив, что негодование не поможет совершить чуда и другого обеда в доме, где не хватает провизии, он не получит, счел за благо вернуться к трапезе и с видом оскорбленного достоинства принялся за несчастный бифштекс, так прогневивший его.

– Полагаю, Джейн очень удивилась бы, узнай она, чем я вынужден тут питаться, – проворчал он, откладывая нож и вилку. – Вряд ли она ожидает увидеть, что я безропотно поглощаю старый, жесткий бифштекс, к тому же плохо прожаренный и без соуса. Я давно замечал, что в большинстве домов, особенно в этом, никого так не обделяют, как старших сыновей. Их кормят чем попало. Какая разница, что мне подать на обед, – я ведь всего лишь ваш брат, всего лишь глава семейства, всего лишь мужчина, от которого вы скоро будете зависеть! Впрочем, это неважно: надеюсь, в моем доме вас будут кормить получше, вот и все.

– Мне очень жаль, – повторила Элизабет. – Я понимаю, плохой обед портит настроение, однако приложу все усилия, чтобы такого больше не повторилось, и позабочусь, чтобы на ужин приготовили что‑нибудь по твоему вкусу, к примеру жареную курицу и омлет – хочешь, Роберт?

Брат согласился; кулинарные посулы явно смягчили его гнев, и больше о злополучном обеде не было сказано ни слова.

Следующий день положил конец мучительной неизвестности и оправдал наихудшие ожидания. Мистера Уотсона не стало, а его четыре дочери, как и предсказывал проницательный Роберт, были оставлены на произвол судьбы. Чувства девушек и манера их проявлять разнились столь же сильно, как характеры и образ мыслей. Эмма, знавшая отца меньше других, разумеется, предавалась безутешной скорби. Элизабет тоже горевала, но ей нужно было думать о стольких вещах, столько всего предусмотреть и устроить, соединив стремление к экономии с желанием, чтобы все было красиво и достойно, что у нее не оставалось времени лелеять свою печаль или выставлять ее напоказ. Эмма тоже не сидела сложа руки, но занималась делами наперекор глубокой скорби, тогда как старшая мисс Уотсон горевала лишь в перерывах между хлопотами.

Глава VI

Как только Роберт прибыл в Уинстон, Элизабет спросила у него, не послать ли за Сэмом, однако старший брат стал возражать. Эмма с тревогой прислушивалась к их спору, завершение коего глубоко разочаровало ее. Рассказы сестры внушили девушке горячее желание увидеться с незнакомым пока братом. Эмма надеялась, что он ей понравится: судя по тому, что поведала Элизабет, Сэм обладал великодушным нравом и любящим сердцем. Эмме хотелось поскорее познакомиться с ним и полюбить его. Однако Роберт решил, что, хотя Сэма, разумеется, следует уведомить о болезни отца, нет нужды сообщать подробности, которые могут заставить его приехать: это повлечет за собой недовольство его хозяина, а также лишние расходы, нежелательные во всех отношениях и совершенно бесполезные, ибо какая польза от Сэма, когда рядом с отцом находится сам Роберт? Сэм никто, младший сын, самое незначительное создание на свете. Что же до его желания повидать отца – к чему оно? Люди не всегда получают то, чего хотят. Молодые подмастерья не должны проситься в отпуск. Сэму не следует думать о подобном расточительстве, пока он ходит в учениках. Часто ли сам Роберт отпрашивался из конторы? Если Сэму требуется пример дисциплинированности и безупречного исполнения обязанностей, пусть посмотрит на старшего брата и его отношение к делу.

Но все же Эмминому желанию познакомиться с братом суждено было вскоре исполниться: получив известие о смерти отца, Сэм без труда отпросился у хозяина и неожиданно объявился в Уинстоне. Эмма сидела одна в полутемной гостиной, и внимание ее привлекли незнакомые шаги – не медленная, размеренная поступь Роберта, а быстрая, легкая походка, чем‑то похожая на ту, что еще недавно заставляла ее сердце колотиться. Во всяком случае, так ей сперва показалось – возможно, лишь потому, что она как раз думала об этом человеке. Шаги удалились от двери, потом остановились, вернулись – и незримый доселе гость неуверенно вступил в гостиную.

Эмма всего на секунду задалась вопросом, кто перед ней. Между обоими молодыми людьми обнаружилось столь поразительное родственное сходство – не только внешнего облика, но и душевного склада, – что брат и сестра недолго оставались в нерешительности.

– Дорогая Эмма, как я мечтал познакомиться с тобой! – воскликнул Сэм, подходя к сестре. – Я твой брат, неужели ты не поздороваешься со мной?

Сердечные братские объятия, которыми сопровождались эти слова, лишили девушку самообладания, и она разрыдалась у Сэма на груди. Молодой человек тоже был сильно взволнован, но постарался взять себя в руки, чтобы успокоить сестру. Он открыл окно, чтобы Эмма могла глотнуть свежего воздуха, принес ей стакан воды с комода, а затем, сев рядом и обняв ее за талию, расспросил обо всех обстоятельствах смерти отца и узнал, что лишь из-за Роберта его не вызвали раньше. Этот час вознаградил Эмму за все тяготы, перенесенные под родным кровом. Она нашла в брате верного друга. Дети общих родителей, разделяющие общие страхи и печали, связаны самыми прочными, бескорыстными и равноправными узами, какие только существуют в природе. С этого мгновения был заложен фундамент привязанности, которая обещала принести Эмме много радости. Чувства, доселе дремавшие у нее в сердце, внезапно пробудились, нашли пищу, способную поддержать их, и быстро обрели силу и красоту.

Сэм и Эмма провели в отрадном обществе друг друга целый час, прежде чем их беседу прервали остальные члены семьи. Но когда в комнату вошли остальные сестры, Эмма не могла не поразиться безразличию, с каким встретили брата Пен и Маргарет; приписав Сэму собственную обостренную чувствительность, она страдала за двоих, терзаемая каждым холодным словом и равнодушным взглядом, адресованным ее новообретенному брату.

Однако хуже всех принял Сэма Роберт, встретивший его словами:

– Значит, ты все же приехал, да?

– Да, – спокойно подтвердил Сэм, – ведь вы меня ждали.

– Должен сказать, что это совершенно бесполезный расход времени и денег. Юноша, не кончивший обучения, не имеет права разъезжать по стране безо всякой уважительной причины.

Сэм так хорошо владел собой, что удержался от ответа.

– Ты самым непростительным образом тратишь время своего хозяина! – продолжал распекать его старший брат.

– Прости, Роберт, но мистер Аллен охотно отпустил меня сюда и любезно позволил самостоятельно распоряжаться своим временем в течение недели.

– Что совершенно излишне, пока ты у него в учениках.

– Полагаю, он посчитал, что даже у ученика есть чувства, – многозначительно ответил Сэм.

– Ты мог бы, по крайней мере, посоветоваться со мной, твоим старшим братом, прежде чем брать на себя такие расходы.

– Роберт, что касается моего времени, я подотчетен лишь мистеру Аллену; что до моих расходов, то ты мне не указ, что же до посещения этого дома, то Элизабет, его хозяйка, сообщила мне, что я здесь желанный гость, и ничьего позволения мне больше не требуется. Сюда меня привело чувство долга, но будь покоен, прежде чем наведываться в твой дом в Кройдоне, я непременно спрошу у тебя разрешения.

Роберт отвернулся и прибег к обычному средству, которое применял, будучи раздосадован, а именно – стал яростно ворошить угли в камине, чтобы огонь заполыхал еще сильнее. Это делалось в соответствии с системой противодействия раздражению: способствуя увеличению внешнего тепла, Роберт, без сомнения, уменьшал изводивший его внутренний жар.

Та неделя, которую Сэм провел дома, была для бедной Эммы радостью и утешением. Он выслушал все, что она могла ему поведать, заставил ее подробно описать свою прошлую жизнь, беседовал с ней о дяде и тетушке, расспрашивал о последствиях произошедших в ее судьбе перемен, вникал в ее чувства, предугадывал их и горячо им сопереживал – словом, стал настоящим заботливым братом для одинокой и потерянной девушки. Вместе они говорили об отце, хвалили его добрый нрав, скорбели об утрате. Затем Сэм рассказал Эмме о своих чаяниях и мечтах, о влюбленности в Мэри Эдвардс и робкой надежде на взаимность, о своей будущности и предвкушении блистательных успехов по части ремесла, которые его ожидали.

Обсуждали брат с сестрой и Эммино будущее. Сэму была невыносима мысль о том, что бедняжке придется поселиться у Роберта и его жены.

– Ты, наверное, скажешь мне, что я неправ, – говорил Сэм, – но я терпеть не могу миссис Роберт Уотсон, такую самонадеянную, бессердечную и лицемерную… Я не злой человек, Эмма, и не желаю ей ничего дурного: моя неприязнь к Джейн не настолько велика. Но я не хочу, чтобы ты постоянно находилась в обществе невестки: она этого недостойна, да к тому же будет тебя изводить.

– О нет; надеюсь, что, если придется поселиться там, у меня хватит твердости характера и терпения ужиться с Джейн. Ты не должен ослаблять мой дух сочувствием, лучше научи меня смотреть вперед с надеждой или, по крайней мере, со смирением. Не жалей меня, иначе станет только хуже.

Сэм возразил, что Эмма во всех отношениях слишком хороша для такой прискорбной участи и, как только у него появятся дом и доход, пусть даже небольшой, она непременно должна будет поселиться с ним. Эмма от души пообещала так и поступить. Она чувствовала, что после знакомства с милым Сэмом на сердце у нее стало легче и радостнее.

Когда дошло до отцовского завещания, выяснилось, что оно было написано три года назад и что ни Эмме, ни Роберту не полагалось никакой доли из суммы в две тысячи фунтов, которую собирался оставить в наследство детям мистер Уотсон. Старшему сыну уже было передано во владение все, на что тот мог рассчитывать, поскольку отец внес значительную сумму на открытие Робертом своего дела. Касательно Эммы на момент составления завещания все полагали, что ее обеспечит дядюшка, и, хотя ожидания эти не оправдались, мистер Уотсон, судя по всему, так и не собрался с силами изменить завещание и выделить младшей дочери долю в том немногом, чем он владел.

Осталось неизвестным, был ли Роберт разочарован тем, что первородство больше не принесло ему никаких выгод. Вероятно, горечь унижения смягчалась мыслью о том, что Эмма попадет в полную зависимость от него, будет подчиняться всем капризам брата и сделается бесправной рабыней в его доме. Роберт немедленно распрощался с родными и уехал в Кройдон, условившись с тремя сестрами, что, уладив дела в Уинстоне, они последуют за ним. Пенелопа же заявила, что намерена при первой удобной возможности вернуться в Чичестер. Недельный отпуск, полученный Сэмом, еще не истек, и юноша покамест оставался с сестрами. На следующее утро после отъезда Роберта, когда Эмма с братом коротали время вдвоем, к ним присоединилась Маргарет и, сев рядом с Сэмом, напыщенно объявила, что хочет с ним посоветоваться.

– Ну, Маргарет, что я могу для тебя сделать? – доброжелательно осведомился тот.

– Мне нужен твой совет относительно чрезвычайно важного дела, Сэм. Пообещай, что поможешь!

– С готовностью, Маргарет, ты ведь знаешь, что все любят, когда с ними советуются. Так что поведай мне обо всем. Я даже не стану требовать, чтобы ты следовала моим советам: это было бы уже слишком!

– Что ж, слушай. Я помолвлена и собираюсь замуж. Что ты об этом думаешь?

– Скажу, когда узнаю, кто жених.

– О, уверяю тебя, партия весьма завидная! Он превосходный молодой человек – такой любезный, светский, умный. Да ты и сам со мной согласишься, когда услышишь его имя: мистер Том Мазгроув!

– Том Мазгроув? Вот это да, Маргарет! Признаюсь, я поражен – и тем, что он вообще женится, и тем, что женится на тебе.

– Но так и есть, Сэм, говорю тебе! Мы, вне всякого сомнения, помолвлены, и я не понимаю, почему ты удивляешься, что его выбор пал на меня.

– Прости, Маргарет. Скажи, что за совет тебе нужен? Полагаю, ты не спрашиваешь, принять ли его предложение?

– Нет, конечно, однако я в затруднительном положении. Я так несчастна! С того чудесного вечера в замке Осборн, когда Том поклялся мне в верности, мы не встречались, и я не имела никаких вестей от него.

– Как странно, Маргарет! Совсем никаких? И ты не можешь этого объяснить?

– Нет, разве что он болен – иных причин для столь непостижимого молчания нет. Том сделал мне предложение после ужина, и я опасаюсь, что при его телосложении он мог переусердствовать с шампанским и салатом из омаров.

– Значит, Том выпил слишком много шампанского?

– Много? Нет, не так уж много, то есть недостаточно, чтобы… чтобы оно… ну, знаешь, вскружило ему голову. Впрочем, я не считала бокалы.

– Именно тогда Том и сделал тебе предложение? Ты уверена, что он был трезв, Маргарет?

– Что за вопросы, Сэм! Трезв? Ты меня просто поражаешь! Не забывай, что разговариваешь с леди.

– Хорошо, постараюсь не забыть. Однако я не вижу в своем вопросе ничего плохого и не знаю более деликатного способа задать его, чтобы угодить тебе. Ты уверена, что, сватаясь, Том не был пьян? Так сойдет?

– Господи, еще того хуже! Словно я стала бы разговаривать с пьяным! За кого ты меня принимаешь?

– Прости, что обидел тебя, дорогая сестрица, но я давно знаю Тома Мазгроува и несколько раз видел его во хмелю. Вообще, по-моему, он как раз из тех мужчин, которые сначала выставят на посмешище себя, а потом и любую девицу, которая согласится их слушать.

– Какой же ты жестокий, Сэм! – надулась Маргарет, явно готовясь расплакаться. – Я уверена, что ты ошибаешься. Том никогда не выставил бы меня на посмешище, он совсем не такой, но, поскольку от него нет вестей с того самого вечера, я хочу, чтобы ты сходил к нему. Скажешь, как ты был рад слышать о нашей помолвке, и попросишь Тома навестить меня. Хотя другим посетителям мы сейчас отказываем, нет никакого повода не принимать мистера Мазгроува.

– Значит, вот каков твой план, да? Но предположим, что Том будет все отрицать. Вдруг он заявит, что предложение тебе приснилось, что это было наваждение, ошибка. Вдруг именно поэтому он и не дает о себе знать? Что мне тогда делать?

– О, если так, ты должен вызвать его на дуэль! После того, как оскорбили твою сестру, ничего другого не остается. Ты должен послать ему вызов, а я могу подать на него в суд за нарушение обещания жениться!

– Что ж, если ты намерена подавать в суд, пожалуй, лучше обойтись без вызова на дуэль, ведь одно может помешать другому. Если я застрелю Тома, знаешь ли, твой иск не примут.

– Ты хочешь сказать, что не исполнишь мою просьбу?

– Вот именно.

– Тогда ты бесчувственный негодяй! Мне казалось, что долг брата – вызвать на дуэль любого мужчину, который оскорбляет его сестру или расторгает с ней помолвку.

– Но, дорогая Маргарет, раз уж мы наделены такими привилегиями, думаю, я имею право требовать доказательств. Во-первых, доказательство того, что помолвка действительно была заключена; во‑вторых – что она расторгнута. Пока что я не уверен ни в том ни в другом.

– Я вижу, в чем дело: ты твердо решил не помогать мне. По-моему, с твоей стороны очень дурно и малодушно спокойно смотреть, как твою сестру оскорбляют в лучших чувствах.

– Право, милая Маргарет, я очень сомневаюсь, чтобы мое вмешательство принесло хоть какую‑то пользу. Ежели Том говорил серьезно и был трезв, мне не придется напоминать ему о данных обещаниях. А ежели он был пьян и не отдавал отчета в своих словах, то чем меньше об этом известно окружающим, тем лучше для твоей репутации.

– Мне ясно, что ты не желаешь принимать мою сторону. От тебя вообще никакой пользы. Что ж, впредь я буду действовать по собственному усмотрению, и поглядим, захочется ли мне еще хоть раз советоваться с тобою.

Пока Маргарет страдала от пренебрежения и безразличия возлюбленного, внимание и преданность Эмминого кавалера поселили в душе младшей из сестер почти такое же смятение. Не проходило и дня, чтобы лорд Осборн не звонил в дверь сам или не отправлял грума с письмом, в котором они с сестрой осведомлялись о положении дел. Мисс Осборн также прислала несколько любезных записочек с соболезнованиями и утешительными словами, и было совершенно очевидно, что Осборны желают продолжения знакомства. От мистера Говарда никаких вестей не было, зато миссис Уиллис прислала записку, в которой уверяла Эмму, что они с братом ежедневно получают известия через лорда Осборна, иначе она чаще справлялась бы о самочувствии мисс Уотсон.

Эта записка послужила девушке утешением, так как уверила ее в том, что в пасторате о ней не забыли. Но Эмма не могла удержаться от сожалений, что мистер Говард старательно избегает личного общения. Сэм получил от младшей сестры подробный отчет о ее знакомых из замка и пастората, а когда позднее узнал о визитах лорда Осборна, тотчас пришел к вполне естественному выводу, что молодой пэр, судя по всему, влюблен в Эмму.

Младшая сестра казалась Сэму прелестной и милой, и его ничуть не удивляло, что кто‑то может в нее влюбиться. Он лишь желал, чтобы лорд Осборн был больше достоин ее. Звание пэра и богатство предполагаемого поклонника не закрывали Эмминому брату глаза на то, что их обладатель не отличается выдающимися качествами, кои соответствовали бы его высокому происхождению, и Сэм отнюдь не желал, чтобы его сестра пожертвовала личным счастьем ради блеска пэрской короны или благозвучного титула. Она должна выйти замуж за человека, который соединяет в себе умственные и нравственные качества, соответствующие его происхождению, богатству и положению в обществе, хотя будет очень хорошо, если у этого человека найдутся способы помочь Сэму на профессиональном поприще.

– Сэм, ты когда‑нибудь в жизни видел такую безмозглую дурочку, как Маргарет? – заметила как‑то Пенелопа, когда вся семья собралась вместе. – Она упорно утверждает, будто помолвлена с Томом Мазгроувом, но я взяла на себя труд навести справки и выяснила, что Том уехал из дому, а куда именно, в Лондон или в Бат, слуги не знают. Я попросила ученика пекаря разузнать подробности, чтобы успокоить сестрицу. Лично мне кажется, что ее россказни совершенно не соответствуют фактам.

– Я, конечно, весьма признательна тебе, Пенелопа, за твою доброту, вот только я отлично понимаю, в чем дело: вы все завидуете моему везению, и как раз по этой причине никто из вас мне не верит. Но когда‑нибудь я докажу, что была права, вот увидите.

– В то же время отдаю тебе должное, Маргарет, – продолжила Пен, – ибо уверена, что ты никогда не забудешь об обязательствах подобного толка. Однако если через полгода ты будешь зваться миссис Том Мазгроув, я соглашусь, что совсем не знаю ни тебя, ни Тома, ни мужчин вообще и что я полная идиотка.

– Не понимаю, почему ты вообще сомневаешься в рассказе Маргарет, – воскликнула Элизабет, вставая. – Лично я ей верю, а ты, Эмма?

– Этот джентльмен, вероятно, уехал в Лондон, чтобы отдать распоряжение о составлении брачного договора, – серьезно заметил Сэм, избавив Эмму от необходимости отвечать на вопрос старшей сестры.

Маргарет согласилась с его предположением, и Пенелопа покамест прекратила издеваться над ней.

Тем временем необходимые приготовления к отъезду сестер из отчего дома совершались со всей возможной поспешностью. Маргарет не проявляла к происходящему никакого интереса: она довольствовалась тем, что бродила по дому, беспокоясь только о мистере Мазгроуве. Однако остальные, с тех пор как уехал Сэм, работали не покладая рук, и к концу месяца уже началось обсуждение даты переезда в Кройдон. Пен по-прежнему придерживалась решения не навещать брата; она была намерена вернуться к своей подруге в Чичестер, чтобы выйти замуж из ее дома, и объявила, что свадьба состоится через несколько недель после того, как она покинет родные места.

Эмме было жаль расставаться с Пен. Она уже оправилась от потрясения, которое поначалу вызвали у нее грубые сестрицыны замашки. Со дня бала в замке Осборн они всегда хорошо ладили друг с другом. Дело было в том, что доброта и внимание, какими окружали Эмму обитатели замка, значительно возвысили сестру во мнении Пенелопы: девица, с которой так носятся люди, прежде не снисходившие до Уотсонов, вероятно, стоила хорошего отношения. А поскольку манеры и нрав Эммы тоже располагали в ее пользу, с ней, в отличие от других своих сестер, Пенелопа ссориться избегала. Поэтому Эмма невольно жалела, что в Чичестер едет Пен, а Маргарет останется жить с ними в Кройдоне. Впрочем, это было и к лучшему, ведь Пенелопа и Джейн Уотсон не смогли бы ужиться в одном доме, не нарушая общего мира и покоя.

Кроме миссис Уиллис, в здешних местах не было людей, о расставании с которыми Эмма сожалела, ибо она и самой себе не призналась бы, что сокрушается о разлуке с мистером Говардом. Она была рада уехать подальше от замка Осборн и тех мест, где недавно была так счастлива. Все знатное семейство отбыло в город, и Эмма их больше не видела. Ухаживания молодого аристократа ничем не кончились. Девушка не рассчитывала, что когда‑нибудь вновь встретится с Осборнами. Ее план на будущее заключался в том, чтобы попытаться найти работу учительницы в пансионе или место гувернантки. Эмма готова была на все, лишь бы самой зарабатывать на хлеб и не становиться обузой для семьи, как выразился ее брат. Теперь она лучше понимала, какое зло несет нужда, и отчаянно сожалела, что дядя оставил ее в полной зависимости от других, дав образование, которое делало ее совершенно непригодной для роли скромной компаньонки при собственной невестке. Эмма изо всех сил старалась подавить чувство, что с ней обошлись сурово и несправедливо, но оно, к большому неудовольствию, все равно владело ее мыслями.

Однако, хотя девушку почти не терзали сожаления о разлуке с друзьями, коих в нынешнем ее окружении осталось немного, у нее и без того было предостаточно забот и волнений, доставляемых переездом. Разбор вещей, продажа мебели, часть которой купил новый настоятель прихода, а остальное предстояло сбыть с аукциона, споры по поводу ущерба, нанесенного дому, поиск новых мест для прислуги, тщетные попытки найти среди знакомых покупателя для старой кобылы, даже расставание с дворовым псом и двумя коровами – все это печалило Эмму. К прочим огорчениям добавлялись беспрестанные жалобы Маргарет, которую исчезновение Тома Мазгроува довело почти до умопомрачения, а также брюзгливые письма Роберта Уотсона, постоянно бранившего Элизабет за то, что она делала и чего не делала. Он возражал против любых предложений сестер, а сам ничего толкового не предлагал.

Эмму сильно беспокоил еще один вопрос. Она точно знала, что Маргарет не лгала и Том Мазгроув действительно к ней посватался, чему никто больше не верил, и терзалась сомнениями, не состоит ли ее долг в том, чтобы подтвердить своими показаниями утверждения сестры. Но правда грозила такими бедами, что Эмма приходила в ужас. Проведай Роберт, что младшая сестра стала свидетельницей объяснения влюбленных, он немедленно воспользуется этим, чтобы принудить Тома выполнить обещание или пригрозить ему в случае отказа судебным иском. Маргарет, похоже, тоже склонялась к этому, поскольку непреклонное молчание и длительное отсутствие возлюбленного, естественно, заставили невесту сомневаться в его преданности. Сама мысль о том, чтобы предстать перед судом, была для Эммы невыносима. Элизабет, с которой она совещалась по этому поводу и которая, любя младшую сестру, была склонна считаться в первую очередь с ее чувствами, а не с чувствами Маргарет, посоветовала ей, по крайней мере пока, держать язык за зубами и надеяться, что все уладится и без ее вмешательства. Не зная, как быть, Эмма все же решила последовать совету сестры.

Наконец, незадолго до отъезда Уотсонов из Уинстона, Эмму посетили с прощальным визитом миссис Уиллис и ее брат. Уже было известно, что план мистера Говарда ненадолго уехать из дома отвергнут ее милостью. Миссис Уиллис, как всегда, держалась приветливо и сердечно, мистер Говард же с виду был бледен, нездоров и явно не в духе. Визит оказался недолгим, и, распрощавшись с обитателями пастората, Эмма обнаружила, что эта встреча лишь усугубила ее прежние терзания.

Таким образом, Эмма Уотсон уже во второй раз лишалась дома, где надеялась найти постоянное пристанище, и снова вынуждена была искать защиты под незнакомым кровом. Как ни странно, на сей раз она перенесла переезд намного лучше, хотя ныне у нее было куда больше поводов для беспокойства, уныния и печали. После поспешного замужества овдовевшей тетушки девушка была подавлена, теперь же перенесенный удар сделал ее сильнее. Она училась видеть жизнь с ее тяготами и испытаниями в новом свете и обнаружила, что страдание – не случайное обстоятельство вроде кратковременного недуга, который необходимо как можно скорее вылечить и забыть о нем; страдание – неотъемлемая часть жизни, тогда как мир и покой – исключение, а значит, прежде судьба слишком баловала ее. Отныне ей надо готовиться к испытаниям и запасаться стойкостью, она должна терпеть лишения, как терпели их миллионы людей до нее, и учиться извлекать удовлетворение не из внешних обстоятельств, но из собственного образа мыслей.

Сознавая, что в доме брата, ей, вероятно, придется многое претерпеть, Эмма искала силы, чтобы пройти через испытания, и старалась рассматривать грядущие тяготы как систему умственной дисциплины, которая при должных усилиях поможет ей укрепить дух.

Глава VII

Переезд в Кройдон трех молодых особ с большим багажом, путешествующих в почтовых каретах, паче чаяний осуществился благополучно и быстро. Маргарет, хорошо знакомая с кройдонскими улицами и кварталами, с торжеством сообщала, кому принадлежит тот или другой дом; точное знание имен владельцев, коим не могли похвастаться ее сестры, было для нее равносильно обладанию этими домами.

Большая табличка с именем владельца, украшавшая ярко-зеленую дверь с латунным колокольчиком, позволила безошибочно опознать нужный дом. Дверь открыл лакей, оповестивший сестер, что хозяин в конторе, а хозяйка в городе, но они могут пройти в гостиную и дождаться ее возвращения. С явной небрежностью и даже чем‑то похожим на высокомерие он помог кучеру выгрузить багаж и, кликнув горничную, осведомился, не знает ли та, что делать со всем этим скарбом. Горничная решила до возвращения хозяйки ничего не предпринимать: миссис столь часто меняла мнение насчет комнат для гостий, что было совершенно неясно, на чем она в конце концов остановилась. Если в свое отсутствие она опять пересмотрела собственные распоряжения, любые хлопоты окажутся напрасными. Поэтому барышням было велено ждать в гостиной, и Эмма не могла не думать, что время можно было провести с большей пользой, распаковывая и раскладывая по местам вещи.

Вынужденное заточение в гостиной оказалось довольно скучным. Маргарет тотчас схватила номер «Журнала для дам» с последними парижскими модами. Рядом с журналом валялись кулинарная книга и детская кукла, а на каминном коврике, который, судя по неказистому виду, являлся творением доморощенной рукодельницы, нежились кошка с котенком. По стенам было развешено несколько редких – по полному отсутствию гармонии и достоинств – картин. На стене рядом с сестрами висели два наиболее броских портрета, предусмотрительно снабженных табличками с именами хозяина и хозяйки дома, что позволяло избежать возможных ошибок в определении изображенных. Ковер выцвел, из стульев и кушетки лез плотный черный конский волос, втыкаясь в устрашающие жесткие предметы, именуемые подушками, стол покрывало зеленое сукно со множеством винных пятен, а кресло-бержерка перед камином указывало, где именно хозяин дома привык по вечерам преклонять свою напудренную и напомаженную голову.

Немного погодя дверь отворилась, и на пороге появилась маленькая девочка. Маргарет тут же бросилась к ней, чтобы обнять, но малютка, казавшаяся на удивление самоуверенной для своего возраста, оттолкнула ее и заявила:

– Я пришла сюда не для того, чтобы повидаться с вами, тетушка Маргарет! Которая из них Эмма?

– Я, – приближаясь, сказала младшая мисс Уотсон, обрадованная тем, что в ней есть нужда.

Племянница внимательно осмотрела ее, после чего удивленно заметила:

– Но ты такая опрятная и чистая, а вовсе не грязная оборванка!

– Нет, душенька, – ответила Эмма, улыбаясь ее недоумению. – А почему ты ожидала увидеть меня в столь неприглядном виде?

– Потому что люди, которых зовет нищими моя нянюшка, бродят по улицам босые и в лохмотьях.

Эмма слегка покраснела и ничего не ответила, зато вперед выступила Маргарет и осведомилась, какое отношение это имеет к тетушке Эмме.

– Папа и мама говорили, что тетушка Эмма нищая, и я думала, что она будет похожа на голодранцев, но она милая и хорошо выглядит. Я совсем не против, чтобы ты меня учила. Ты будешь шить мне красивые платья? Мама сказала, что будешь.

– Я буду очень рада, моя крошка, – ответила Эмма, – сделать для тебя и твоей мамы все, что в моих силах. Хочешь сесть ко мне на колени и поведать, из чего мне следует сшить тебе платья?

Пока Эмма заводила дружбу с маленькой племянницей, вернулась сама миссис Роберт Уотсон. Она приняла золовок с большей сердечностью, чем ожидала Эмма после того, как услышала, какой эпитет употребила по отношению к ней малютка. В сущности, Джейн была довольна пополнением в семье: она считала, что в лице Элизабет приобрела толковую помощницу кухарки, владеющую секретами приготовления тортов, кремов, пирожных, желе и пирогов, а в Эмме надеялась найти заботливую бонну, которая освободит ее от всех забот о дочери и будет безо всякого жалованья исполнять обязанности нянюшки, о чем девушку уже известила племянница.

Немного поболтав с золовками, Джейн вызвала горничную, чтобы та показала сестрам их комнаты, и девочка заявила, что пойдет с ними, поскольку комната тетушки Эммы находится рядом с детской. Эмма убедилась, что так оно и есть, поскольку ее провели в тесную каморку, куда помещались лишь кровать, старый комод и табурет. Это и была ее комната. Камина тут не оказалось, а из окна виднелся только скат свинцовой кровли, над которым высились темные черепичные крыши. Сразу после того, как сестры вошли в дом, начался дождь, и журчание воды в водосточном желобе, а также стук капель, падающих с подоконника на металлическую кровлю, казались уныло однообразными. Эмма оглядела убогую, безрадостную комнатушку и в самом деле ощутила себя нищей. Впрочем, она надеялась, что позже, когда ее коробки и книги перенесут наверх, удастся сделать свое обиталище чуть уютнее; по крайней мере, она будет предоставлена самой себе и сможет спокойно коротать время в одиночестве.

Племянница потащила ее посмотреть детскую половину, занимающую остальной этаж: две отведенные малышке комнаты оказались просторными и весьма удобными, хоть и были завалены игрушками, ценить которые их маленькую хозяйку, по-видимому, не приучили.

С приближением обеденного часа Эмма отважилась спуститься вниз и застала в гостиной брата и его жену. Роберт встретил девушку с обычным равнодушием. В следующую минуту в гостиную вошли Элизабет и Маргарет, и в ожидании обеда все семейство расселось вокруг камина.

– Надеюсь, голубушки, вам понравились ваши комнаты, – сказала миссис Уотсон. – Я решила, что ты не будешь возражать, Маргарет, если я поселю тебя вместе с Элизабет, ведь это только на время. Одна пташка нашептала мне прелюбопытную историю о тебе и некоем молодом человеке (я знаю, про кого речь), поэтому поздравляю тебя! Когда ты в последний раз получала от него весточку, дорогая?

– О, дорогая Джейн, я вообще не получала от него весточек. С того самого вечера, когда Том сделал мне предложение, он исчез из наших краев, и я не могу ни выяснить, куда он запропал, ни заставить его ответить на мои письма.

– Вот как? Очень странно. Ты думаешь, он намерен разорвать помолвку?

– Мне ничего не известно о его намерениях. Полагаю, кто‑то оклеветал меня перед ним или, возможно, перехватил одно из моих писем. О, я придумала тысячу оправданий его молчанию, лишь бы не обвинить его в неверности, и утешаюсь лишь одной надеждой: когда романтический перерыв в нашей переписке закончится и тайна, ныне окутывающая нашу помолвку, рассеется, выяснится, что это недоразумение заставило Тома страдать так же сильно, как меня!

– Надеюсь, так оно и будет, но не произошло ли с твоей стороны какой‑нибудь ошибки? – спросила Джейн. – Ты уверена, что тебе действительно сделали предложение?

– Уверена, как ни в чем другом!

– Что ж, это уже кое-что, – заметил Роберт, – однако в таком случае хотелось бы, чтобы у тебя нашлись свидетели, тогда я сумел бы тебе помочь.

– Ты вызовешь его на дуэль? – спросила его жена таким безразличным тоном, что Эмма поежилась.

– Нет, я вызову его в суд, – усмехнулся Роберт. – Если этот субъект передумал жениться на Маргарет, я безо всяких церемоний привлеку его к ответу за нарушение обещания.

– И что я с этого получу? – нетерпеливо воскликнула Маргарет.

– Возможно, пару тысяч. Пожалуй, я оценю ущерб в три тысячи.

– Всего лишь три, Роберт! Слишком мало за то, что меня предали, лишили всех надежд, обманули мое доверие. Уверена, что разбитое сердце стоит больше.

– Не сомневаюсь, что ты так думаешь, Маргарет, – холодно ответил Роберт, – но присяжных тебе вряд ли удастся убедить. Могут возникнуть некоторые трудности.

– Но ты действительно намерена обратиться в суд? – спросила Эмма. – Только представь, как будут трепать твое имя!

– Что ж, тем лучше, – отрезала Маргарет. – Почему я должна возражать? Я не боюсь, что обо мне станут говорить.

– Пусть лучше Тома заставят возместить ущерб, чем жениться на тебе, – заметила Элизабет. – Меня всегда поражали женщины, которые отваживаются на такой поступок. Я бы опасалась, что муж потом станет колотить меня.

– С двумя-тремя тысячами фунтов ты обеспечишь себе приличного супруга, Маргарет, – продолжал Роберт. – Тогда, быть может, мой друг Джордж Миллар возьмет тебя в жены.

– Я бы куда охотнее вышла замуж за Тома Мазгроува, – возразила Маргарет. – В конце концов, Джордж Миллар – всего лишь пивовар, а Том – джентльмен и не занят никаким трудом.

– Но у Миллара отлично идут дела! – воскликнула миссис Уотсон. – Я была бы не прочь выдать за него даже свою родную сестру. Мне известно, что своей покойной жене он выдавал сотню с лишним фунтов в месяц на стол и наряды. Весьма приличное содержание! Она носила такие красивые платья!

– Да, на каждую сотню Мазгроува у Джорджа Миллара приходится тысяча, – подтвердил Роберт, – и он отличный парень. Хорошо бы одной из вас, девочки, посчастливилось стать его женой.

Конец беседе положил обед, пришедшийся по вкусу проголодавшимся путешественницам, которые после раннего завтрака в Уинстоне крошки в рот не брали. Их брат оглядывал стол с нескрываемой гордостью.

– Ну, Элизабет, я ведь обещал, что тебя здесь будут кормить куда лучше, чем меня в Уинстоне! – Роберт любил вспоминать прошлые обиды.

– Ты сдержал слово, – кротко согласилась его сестра.

– О, моя душечка! – воскликнула Джейн. – Роберт рассказал мне, какой ужасный обед ему подали у вас. Бедняжка, ты всегда плохо справлялась с хозяйством. Пожалуй, не повредит, если я преподам тебе несколько уроков. У меня настоящий талант к домоводству. Во всяком случае, так уверяют меня друзья. Мой дядюшка сэр Томас любил, чтобы обедами занималась я.

– Моя дорогая Джейн, боюсь, твои наставления окажутся для меня бесполезными, ведь я не располагаю твоими доходами, чтобы удовлетворять собственные желания. Если кто‑нибудь будет выдавать мне сотню фунтов в месяц на стол, я смогу закатывать роскошные обеды, – ответила Элизабет.

– О чем ты думала, Джейн? – с упреком заметил ее супруг. – Тебе ведь известно, что я не могу есть куриное крылышко, если оно не разрезано как следует. Эмма, потрудись нарезать бекон. Боже, я не могу есть такие толстые ломти! Ты же не лопатой орудуешь!

Эмма попыталась исправить оплошность, но так разволновалась, что брат, рассердившись, приказал передать ему блюдо, чтобы самому заняться беконом. Девушка покраснела и пролепетала извинения.

– Ты должна стараться угодить брату, Эмма, – холодно промолвила Джейн. – Усилия, потраченные на подобные вещи, для хорошо воспитанной девицы не менее полезны и важны, чем рисование или книги. Небрежно нарезанное мясо пагубно сказывается на семейном благополучии, и, хотя это может представляться тебе сущим пустяком, для человека с тонким вкусом, привыкшего к изысканной жизни, – словом, для настоящего джентльмена – правила имеют огромное значение.

Эмма подумала, что, каков бы ни был вкус у ее невестки, тонкостью чувств она не отличается, но благоразумно промолчала.

После обеда прибежала маленькая дочка хозяев и тотчас потребовала у матери грецких орехов, ваза с которыми стояла на столе.

– Сокровище мое, я должна сначала наколоть их для тебя.

– Да, мамочка, наколи.

– Нет, душечка, я перепачкаю себе пальцы. Попроси тетушку Эмму. Уверена, она тебе не откажет.

Малышка вкрадчиво произнесла:

– Добрая тетушка, наколи мне грецких орехов.

Эмма с готовностью согласилась, изо всех сил желая показать, что ей действительно хочется угодить. Маленькая племянница уселась к ней на колени и сначала пыталась помочь, но вскоре отказалась от этой мысли и довольствовалась тем, что незаметно сыпала скорлупу Эмме за шиворот. Шалость немало позабавила ее мать, Эмме же пришлось отправиться к себе и раздеться, чтобы вытряхнуть скорлупу из-под платья.

Беседа, состоявшаяся перед обедом, никак не выходила у девушки из головы. Похоже, грядет время, когда им с мисс Осборн придется прервать молчание, чтобы доказать правдивость слов Маргарет, и Эмма содрогалась от этой мысли. Она чувствовала, что должна как‑то оправдаться или по крайней мере сообщить о своих намерениях мисс Осборн, прежде чем отважиться на шаг, который грозил им обеим неприятными последствиями, и решила написать Розе, по порядку изложив все обстоятельства, и попросить поддержать ее показания, когда дело дойдет до выяснений. От усталости у нее сильно кружилась голова, и предпринимать что‑либо подобное в тот же вечер она не стала, однако ради Маргарет решила не откладывать дело надолго.

Через день-два Эмма начала задаваться вопросом, когда ей найти время, чтобы написать мисс Осборн. Невестка так загрузила ее работой, что на себя у нее не оставалось и четверти часа. Джейн еще в Уинстоне обратила внимание, как ловко Эмма обращается с иглой и ножницами, и теперь ее умение было постоянно востребовано при починке вещей маленькой дочки хозяев или переделке платьев ее матери. Задачу обучения племянницы также возложили на Эмму: ей следовало выучить с малышкой алфавит, ибо родители рассчитывали, что их чадо окажется вундеркиндом. Эмма должна была приложить все усилия, чтобы добиться желаемого результата. И это был лишь один из примеров ее повседневных обязанностей.

– Ты, кажется, ничем не занята, Элизабет, – сказала Джейн, входя в гостиную, – так почему бы тебе не пойти на кухню и не показать кухарке, как готовить пудинг с заварным кремом. А если ты научишь ее печь миндальный пирог, какой подавали в доме твоего отца, я буду тебе очень признательна. К нам на чай придут друзья, и я хотела бы угостить их этими лакомствами.

Элизабет, которая как раз бралась за иглу, чтобы заштопать свое платье, добродушно отложила шитье и отправилась на кухню присматривать за кондитерскими затеями невестки.

– Эмма! – продолжала миссис Роберт, поворачиваясь к другой золовке. – Я позову Жанетту, и ты дашь ей урок. Я хочу, чтобы она выучила наизусть «Усердную пчелку» и вечером рассказала ее при гостях.

– Эта крошка, – объявила Маргарет, когда Эмма привела ребенка, – унаследовала таланты своей матери. Умница! – Она погладила девочку по волосам. – Моя маленькая красавица когда‑нибудь вырастет такой же рассудительной, хорошей женщиной, как ее мамочка, не правда ли, милая?

– Как я, дорогая Маргарет? Не желай ей таких зол. Я – бедное, слабое создание, дитя порывов, раба сильных чувств. Пусть Жанетта будет лучше и счастливее своей несчастной матери!

Эмма приступила к выполнению тяжелой задачи: вбить малышке в голову то, чего она еще не в силах была уразуметь. Джейн тем временем показала Маргарет работу, которую надобно выполнить, после чего лениво развалилась в кресле.

– Кого ты ждешь сегодня вечером, Джейн? – осведомилась Маргарет. – Я и не знала, что у тебя будут гости.

– Мы ждем к обеду мужнина клиента из деревни, – ответила миссис Уотсон, – и я позвала кое-кого из друзей познакомиться с ним. Визита никак нельзя было избежать, иначе я едва ли стала бы приглашать гостей, учитывая недавнюю кончину вашего старого отца. Однако мистер Терри – человек весьма влиятельный!

Равнодушное упоминание о недавней утрате заставило чувствительное сердце Эммы болезненно сжаться. Казалось, Джейн не пришло в голову, что мистер Уотсон приходился отцом и ее мужу, ведь она никогда не питала к старику ни любви, ни уважения. Тем временем маленькая Жанетта показала весьма скромные успехи в овладении столь желанными знаниями, и вскоре ее мать, резко обернувшись, воскликнула:

– Сдается мне, ты совсем не стараешься, Эмма, ведь обычно Жанетта все схватывает на лету! Должна сказать, что, учитывая великодушие приютившего тебя брата, я не столь уж многого от тебя требую: всего лишь немножко позаниматься с его дочерью.

– Я рада вам помочь, – кротко ответила Эмма, – но малышка, кажется, не расположена к занятиям со мной.

– В таком случае, должно быть, виноваты твои методы обучения. Ты не стремишься ее заинтересовать. Впрочем, я постоянно замечаю, что долг благодарности отдают неохотнее всего. Жанетта, крошка, разве с тетушкой Эммой не интересно?

– Я хочу посмотреть тетушкины часы, – объявила девочка. – Я слышу, как они тикают у нее в кармане, а она говорит, что не покажет их мне, пока мы не закончим!

– Откуда у тебя часы, Эмма? – строго спросила миссис Уотсон, словно заподозрила, будто они приобретены нечестным путем. – Дай мне взглянуть!

– Это дядин подарок, – ответила бедная Эмма, неохотно доставая часы – очень красивые, с ее именем, выгравированным на крышке.

– Я мечтаю о часах, но эти не в моем вкусе, – сообщила миссис Уотсон, алчно пожирая глазами золовкино сокровище. – Ты не хотела бы поменяться, Эмма?

– Конечно нет, – поспешно ответила та. – Это память о дяде, и я ни за что на свете с ней не расстанусь.

– Тебе не кажется, что лучше отвести Жанетту в детскую? – поинтересовалась миссис Уотсон. – Я уверена, там она выучит стихотворение гораздо быстрее, чем здесь, где ей мешает наша болтовня. Будь умничкой, дорогая, иди с Эммой.

Эмма видела, что невестка хочет услать ее прочь, однако была согласна, что тишина детской предпочтительнее суеты гостиной, и с радостью удалилась.

– Я не совсем понимаю, что представляет собой Эмма, – сказала Джейн, как только они остались вдвоем с Маргарет. – По-моему, она заносчивая гордячка. Ее манеры – смесь чванства и дерзости.

– Именно так, дорогая Джейн, ты со свойственной тебе прямотой и прозорливостью в точности описала ее нрав.

– Да, – удовлетворенно проговорила миссис Уотсон, – я умею видеть людей насквозь. Если и есть качество, которым я горжусь, так это моя проницательность. Я признаю, что наделена исключительной способностью разбираться в характерах и говорю о них то, что думаю. Я выражаю свои чувства почти бессознательно!

– Ты поразительно умна, Джейн. Я никогда не встречала людей, которые могли бы сравниться с тобой. Однако что до Эммы, по-моему, ее испортила близость к Осборнам. Право, с тех пор как она вернулась из замка, с ней порой и заговорить боишься.

– Такое нередко случается, когда юная девица привлекает внимание тех, кто много выше ее по положению, Маргарет. Любопытно, что такого Осборны в ней нашли, коли так полюбили ее? Даже если они сочли Эмму хорошенькой (лично я другого мнения), это еще не повод удостаивать ее своим вниманием. Как по-твоему, она приглянулась лорду Осборну?

– По правде сказать, не знаю. Он часто таращился на нее, танцевал с нею и приезжал к нам в Уинстон. Иногда мне чудилось, что Эмма ему небезразлична.

– Хотелось бы мне измыслить какой‑нибудь способ свести их. Однако не думаю, что сейчас из этого что‑нибудь выйдет. Почтальон стучит! Выйди-ка в коридор и принеси сюда письма. Мистера Уотсона как раз нет дома, и можно краешком глаза взглянуть на его корреспонденцию.

Маргарет сделала, как было велено, и вскоре вернулась с пачкой писем. Миссис Уотсон положила корреспонденцию к себе на колени и изучила почтовый штемпель и адрес на каждом конверте. Несколько писем, судя по размеру и облику, были деловыми, их Джейн сразу отложила в сторону, но с одним расставаться не спешила.

– Письмо из Лондона, надписано женской рукой, – заметила она, – и адресовано мужу! Любопытно, от кого оно? Раньше я этой печати и почерка не видела. Тут какая‑то тайна. Может, оно от любовницы или какой‑нибудь недостойной особы? Наверняка так и есть, ведь все мужчины обманщики!

– О, Джейн! – воскликнула Маргарет. – Это невозможно! Уж кому-кому, а тебе не стоит бояться соперниц. Роберт так с тобой не поступит!

– Ха! По мнению некоторых мужчин, моя дорогая, лучшие из женщин ничуть не лучше худших. Лучшие из мужчин немногого стоят, что же до мистера Уотсона, то он ничем не лучше окружающих. Поверь, я не стану слепо доверять ему – и непременно подсмотрю, как он будет вскрывать и читать это письмо, не будь я Джейн Уотсон! Но давай-ка узнаем, что тут у нас еще. – И она снова занялась почтой. – Одно письмо для меня, одно для Элизабет… А это от кого? Взгляни-ка, Маргарет!

Та с готовностью подчинилась и, опустившись на колени рядом со стулом невестки, посмотрела на указанное письмо.

– Думаю, – промолвила она, – это от обойщика, который приобрел кое-что из нашей старой мебели. Его зовут Хилл, а на печати значится буква «Х».

– Очень может быть, но посмотри, Маргарет, вот письмо для Эммы… Оно тоже надписано женской рукой. Лондонский штемпель и пэрская корона на печати… Боже милостивый, это, должно быть, от мисс Осборн, а то и от ее брата! Вот бы узнать, что там внутри. Видишь, лорд Осборн его франкировал^[14], и потому оно в конверте. Как обидно! Будь письмо сложено обычным способом, мы могли бы кое-что прочесть.

– Было бы хорошо, ведь Эмма ни словечком не обмолвится, она такая скрытница – с ней никогда не поболтаешь запросто. Я по сей день не знаю, что она думает о лорде Осборне и других членах его семьи. Ужасно досадно!

– Ты права. Терпеть не могу противных молчуний. Я же сама открытость и прямота, не приемлю ничего тайного и закулисного. Что ж, ничего не поделаешь. Верно, мы так и не узнаем, что там внутри. Отнеси деловые письма в контору мужа, Маргарет, и скажи клерку, что их по ошибке принесли к нам домой.

Маргарет отправилась выполнять поручение и задержалась, чтобы пококетничать со знакомым молодым клерком, забравшим письма, а миссис Уотсон тем временем, аккуратно отложив в сторону подозрительное послание к мужу, поднялась с письмом для Эммы наверх, повертела его в руках и даже посмотрела на свет у лестничного окна, но ничего разглядеть не сумела, поэтому, резко распахнув дверь, вошла в детскую. Там выяснилось, что Жанетта заснула в своей кроватке, а Эмма, воспользовавшись удобным случаем, собирается писать письмо.

– Жанетта уснула! – воскликнула заботливая мать. – Что ж, значит, у тебя будет время выполнить для меня небольшую работу. Я хочу кое-что изменить в отделке моего бомбазинового платья, и хорошо бы ты успела до вечера.

– Сделаю все, что в моих силах, – ответила Эмма, – если только ты объяснишь, какие изменения следует внести.

– Отлично, идем со мной, и я покажу тебе, чего хочу. Да, кстати, тебе письмо. Судя по печати, от мисс Осборн. Она часто тебе пишет?

– Нет, – отвечала Эмма, удивленная словами невестки, и протянула руку за письмом, которое миссис Уотсон по-прежнему внимательно изучала. – Я не получала от нее известий с тех пор, как она уехала из деревни.

– И о чем, по-твоему, пишет мисс Осборн? Полагаю, ты привыкла, получая письма, отчитываться о них, не так ли?

– Вовсе нет, – покачала головой Эмма, неприятно пораженная мыслью о надзоре в столь личной сфере. – Меня никогда не спрашивали о содержании писем, которые я получаю и пишу.

– Я считаю, что молодой девице не подобает такая свобода, – сухо заметила миссис Уотсон. – По моему мнению, твой опекун заслуживает всяческого порицания, если в твоем юном возрасте не спрашивал у тебя отчета о письмах. И я сильно ошибусь, коли скажу, что твой братец не рассчитывает впредь просматривать твою корреспонденцию.

– Едва ли он может полагать это необходимым, – горячо возразила Эмма. – И почему ты говоришь про мой юный возраст? Я уже не ребенок, мне почти двадцать!

– Может, и так, но ты пока еще несовершеннолетняя, находишься под опекой брата и должна с готовностью подчиняться любым ограничениям, которые он на тебя накладывает. Не стоит краснеть и дуться. Испытания лучше переносить с улыбкой, без жеманства и кривлянья. Вот твое письмо!

Эмма взяла конверт и, пряча его в карман, промолвила:

– Если ты покажешь мне, что нужно сделать с платьем, я буду рада оказать тебе услугу.

– Сначала прочти письмо, Эмма. Возможно, дело срочное. Никогда ничего не откладывай в долгий ящик. Твой брат всегда говорит: «Делай то, что следует сделать, сразу и сам».

Эмма молча достала письмо и, сломав печать, прочла следующее:

Дорогая мисс Уотсон!

Мне жаль беспокоить Вас по столь неприятному поводу, однако я сочла необходимым поведать Вам об обстоятельстве, непосредственно касающемся Вашей семьи. Узнав подробности, Вы сможете составить собственное суждение. Мистер Том Мазгроув, коего, как Вам известно, у меня есть причины считать помолвленным с одной из Ваших сестер, сейчас в городе. С некоторых пор он не только оказывает большое внимание молодой состоятельной леди, моей подруге, но и, насколько я понимаю, категорически отрицает помолвку с мисс Уотсон, отзывается о ней весьма пренебрежительно и даже показывает письма, которые она писала, будучи убеждена, что они жених и невеста. Не зная точно, что произошло между Вашей сестрой и мистером М., я не осмеливаюсь предавать огласке обстоятельства, которые она, возможно, хотела бы скрыть, дабы не причинить вреда ей и не огорчить Вас. Однако я не буду чувствовать себя вправе и дальше хранить молчание, ежели только не буду твердо уверена, что помолвка разорвана. Если мисс Маргарет освободила мистера М. от обета, невольными свидетельницами которого мы с Вами явились, вероятно, само существование этого обета было бы важно сохранить в тайне. Но если мистер М. самостоятельно освободил себя от данного слова (а я не могу удержаться от подозрений, что так и было), обманул или бросил Вашу сестру, я не могу позволить, чтобы такой человек вводил в заблуждение мою подругу, и должна буду настоять на том, чтобы его поведение было предано огласке и предстало в истинном свете. Я сожалею, что потревожила Вас, однако убеждена, что этот джентльмен, тайно ли он обманул Вашу сестрицу или открыто бросил ее, безусловно, поступает с ней чрезвычайно дурно. Вам известно, что я никогда не была хорошего мнения о его нраве.

Я предаюсь безудержным развлечениям и с сожалением вспоминаю спокойные дни в замке Осборн.

С нетерпением ожидаю Вашего ответа и остаюсь, дорогая мисс Уотсон, Вашим искренним другом.

Роза Осборн

P. S. Адрес мистера Мазгроува: Бонд-стрит, 75. Мой брат и сэр Уильям передают Вам наилучшие пожелания. Давно ли Вы виделись с Говардами?

Пока Эмма читала письмо, Джейн стояла рядом, поигрывая конвертом, и с жадным любопытством наблюдала за выражением лица золовки, пытаясь угадать, какое воздействие произвело на нее послание. И увидела достаточно, чтобы понять: чувства, вызванные его содержанием, отнюдь не самого приятного свойства. В письме содержалось нечто, явно требующее серьезных размышлений. Миссис Уотсон начала терять терпение.

– Ну, что там? – воскликнула она. – Ты так глубоко задумалась, будто это депеша от самого короля. Скажи, что вызывает у тебя затруднения, и я тебе помогу!

– Полагаю, – в замешательстве проговорила Эмма, – я должна обсудить это с братом, и мне, вероятно, лучше… Я имею в виду, что Роберт хотел бы, чтобы в первую очередь я советовалась с ним, прежде чем рассказывать что‑то даже тебе.

– Объясни мне, в чем дело, – потребовала миссис Уотсон, сгорая от любопытства, – и я решу, нужно ли сначала советоваться с Робертом.

– Но если я поделюсь с тобой сейчас, то уже не смогу обратиться к нему в первую очередь, – возразила Эмма, – так что это не годится.

– О, но тебе вовсе не обязательно сообщать Роберту, что ты все рассказала мне! – воскликнула Джейн. – А поскольку я его жена, то в конце концов обязательно обо всем узнаю.

– Могу я пойти к брату прямо сейчас? – спросила Эмма, вставая. – Ты сама говорила: «Делай то, что следует сделать, сразу и сам».

– Значит, это что‑то, о чем ты боишься ему рассказывать? – с еще большим нетерпением крикнула миссис Уотсон, выходя вслед за Эммой из комнаты. – Дело касается тебя? Или мисс Осборн? О, я знаю: мистера Уотсона просят составить брачный контракт! Говорят, мисс Осборн собирается замуж за сэра Уильяма Гордона, – это правда? А может, тебе пришло предложение от лорда Осборна? До чего упряма эта девчонка! И как быстро бегает! Мне надо поторопиться, иначе я что‑нибудь упущу.

Глава VIII

Миссис Уотсон нагнала Эмму у двери кабинета, где ее супруг уладил столько важных дел, как раз вовремя: она услыхала нетерпеливое «войдите» и вслед за золовкой переступила порог. Роберт расхаживал по кабинету взад-вперед и, увидев незваных гостий, несказанно удивился.

– Какого черта вы обе сюда заявились? – любезно приветствовал он жену и сестру.

– Я хотела показать тебе это письмо, братец, – смиренно произнесла Эмма, предъявляя послание мисс Осборн, которое держала в руке, – а поскольку мне подумалось, что действовать следует незамедлительно, я отважилась нарушить твой…

Роберт, не дав ей закончить фразу, выхватил листок у нее из рук и внимательно прочел его. Все, что касалось дела, привлекало его пристальнейшее внимание, иначе Роберт Уотсон никогда бы не поднялся до того положения, которое занимал сейчас. Закончив чтение, он поднял глаза и буркнул:

– Сомневаюсь, чтобы Джейн имела к этому какое‑либо отношение. – И, видя, что жена колеблется, добавил: – А посему прошу ее немедленно покинуть кабинет.

Миссис Роберт, уловив сердитый тон, была вынуждена ретироваться, однако в душе преисполнилась решимости отомстить мужу за приказ, столь противоречивший ее желаниям, хотя не могла выбрать, на каком наказании остановиться: сварить ли баранью ногу, забыть ли про любимый пудинг супруга или испортить ему горячий шоколад.

Пока она вынашивала планы мести, сам Роберт держал совет относительно вышеуказанного письма. Откуда обо всем стало известно мисс Осборн? Что она имела в виду, когда написала, что они с Эммой были свидетельницами помолвки? Неужто это и впрямь так? Почему же тогда Маргарет никогда не упоминала о присутствии младшей сестры?

Эмма как можно короче объяснила, когда и при каких обстоятельствах они с мисс Осборн подслушали разговор. Роберт с нескрываемым ликованием потер руки.

– Итак, Том попался, положительно попался! Отлично, теперь мы быстро прижмем его к ногтю. Как удачно вы очутились в нужном месте и в нужное время! Но почему ты не упоминала об этом раньше, дитя мое, хотя не раз слышала, как я сетовал на отсутствие свидетелей?

Эмма заявила, что сперва хотела посоветоваться с мисс Осборн, поскольку они обещали друг другу хранить тайну и она не могла раскрыть секрет без согласия приятельницы. Роберт пребывал в радостном экстазе. Он с ликованием предвкушал судебное разбирательство по поводу нарушения обещания жениться, йclat^[15], обычно сопровождающую подобные тяжбы, и возмещение ущерба сестре, что позволило бы без промедления сбыть ее с рук, удачно выдав замуж. Его восторгам не было предела. Он решил, что первым делом напишет письмо обвиняемому, в котором напомнит о данном мисс Уотсон обещании, но на свидетелей ссылаться не станет, после чего поручил Эмме уведомить мисс Осборн, что Маргарет никогда не освобождала Тома от обета и по-прежнему полагает, что они помолвлены, а следовательно, мисс Осборн вправе сообщить своей подруге (и лучше бы побыстрее), что мистер Мазгроув, проявляя внимание к другой женщине, ведет себя непорядочно, поскольку уже обещал свою руку мисс Маргарет Уотсон. Подобное заявление, сделанное лицом, которое Том, естественно, считал неосведомленным о данном обстоятельстве, встревожит его и, возможно (хотя Роберт на это не рассчитывал), приведет к какому‑либо соглашению. Эмма спросила, что будет, если мистер Мазгроув, что весьма вероятно, станет отрицать помолвку и, полагаясь на отсутствие свидетелей, откажется жениться. Роберт заверил ее, что на этот случай у него имеется средство заставить Тома либо выполнить данное обещание, либо возместить крупный ущерб. Он, Роберт, ни секунды не колеблясь, подаст против повесы иск, а поскольку мисс Осборн и Эмма подтвердят показания Маргарет, в исходе дела можно не сомневаться.

Эмма пришла в ужас, услышав, что ей грозит, и робким голосом, в котором слышались испуг и недоверие, спросила, действительно ли брат собирается вызвать в суд мисс Осборн.

– А почему бы и нет? – холодно уронил Роберт. – Полагаю, она, как любая другая женщина, в состоянии давать показания, и благодаря ее появлению процесс получит широкую огласку.

– Ты думаешь, ей это понравится? – пролепетала бедная Эмма, дрожа за участь подруги не меньше, чем за собственную.

– Я не стану ломать над этим голову, просто вызову ее повесткой как свидетельницу, и она обязана будет явиться в суд, хочет она того или нет.

Эмма молчала, но вид у нее был чрезвычайно встревоженный. Брат заметил ее терзания и, немного подумав, обратился к сестре со следующими словами:

– Поскольку ты много знаешь об Осборнах, Эмма, и, кажется, умеешь хранить секреты, что, учитывая твой возраст и пол, весьма примечательно, я поделюсь с тобой своим планом, и мы посмотрим, поможет ли твой острый ум в его осуществлении. Итак, слушай: допустим, Том Мазгроув откажется признавать факт помолвки. Тогда я пригрожу подать в суд, призвав вас с мисс Осборн в качестве свидетелей. Если действительно дойдет до суда присяжных, мисс Осборн будет вынуждена явиться. Но сказать, что ей это не понравится, значит ничего не сказать. Что ж, тогда пускай ее семья употребит все свое влияние на Мазгроува, чтобы склонить его к браку: может, у них что‑нибудь и получится. В отличие от нас, Осборны смогут воздействовать на него самыми разными способами: пригрозив предать его вероломство огласке, припугнув гневом всей семьи в том случае, если он вынудит нас прибегнуть к крайностям, возможно, даже воспользовавшись связями, чтобы найти ему какое‑нибудь теплое местечко или синекуру. А покамест никому ничего не говори; я сам расскажу Маргарет все, что сочту нужным, ты же на все расспросы отвечай, что я не позволил тебе говорить об этом деле. Теперь ступай.

Эмма с радостью ушла бы к себе, но Джейн ее перехватила.

– Как долго ты там пробыла! – нетерпеливо воскликнула она, хватая девушку за плечо. – Я думала, ты никогда не выйдешь, и ни словечка не расслышала. А теперь расскажи мне обо всем.

Эмма заверила невестку, что не смеет этого делать: брат строго-настрого велел ей помалкивать, и это была чистая правда.

– Что ж, мистер Уотсон поступил весьма опрометчиво. Я его проучу: будет помнить, каково скрывать от меня тайны! Дело‑то, видно, серьезное, раз из-за него столько шума. Нет, не ходи наверх, ты нужна мне в гостиной, дитя мое.

Эмма неохотно проследовала в гостиную. Там сидели Элизабет и Маргарет, но прежде, чем Джейн успела поведать им о неправедном тиранстве хозяина дома, который отказался посвятить свою супругу в дело, которое ее не касалось, объявили о приходе утренней гостьи.

Вошедшую даму звали миссис Тернер, это была вдова в старомодном черном платье, с добродушным, но невыразительным лицом и жизнерадостными манерами.

– Итак, миссис Уотсон, – воскликнула она, – вот и вы, милы и трудолюбивы, как всегда. Ваш супруг должен благословлять свою счастливую звезду, подарившую ему такую женушку. Я всегда считала вас примером для всех хозяек и замужних дам. А какое приятное общество я тут вижу! Кто эти милые барышни? Очаровательные создания!

– Это сестры мистера Уотсона, – лаконично ответила Джейн.

– Ах да, я помню, бедные сиротки! Мисс Маргарет, прошу прощения, вас‑то я должна была узнать! Вероятно, меня обмануло черное платье, кстати весьма элегантное. Черное всегда к лицу, к тому же выгодно подчеркивает стройную фигурку мисс Маргарет. – Миссис Тернер перевела взгляд на Эмму. – Какое хорошенькое личико! Вы, должно быть, очень гордитесь своей новой золовкой, миссис Уотсон. Я не знаю ничего приятнее красивого личика. Такие милые черты! Все трое очень недурны собой – и совсем не похожи на вас, миссис Уотсон.

Хозяйка дома ответила на эту пространную речь лишь тем, что осведомилась о благополучии зятя миссис Тернер, мистера Миллара.

– О, у Джорджа все прекрасно, благодарю вас, – ответила неунывающая дама, которая, кажется, все видела в couleur de rose^[16]. – Он по локоть в хмеле и солоде. Я частенько твержу, что хорошо бы ему не зарываться в работу с головой. Уверена, у Джорджа самое процветающее дело в городе. А эти чудные создания, его детишки! Вы не представляете, какие они ангелочки! Но, увы, им нужна мать. Может, вы кого порекомендуете, миссис Уотсон? – Гостья лукаво покосилась на трех барышень. – Сгодится любая милая, спокойная, здравомыслящая молодая особа двадцати шести – двадцати семи лет. Хвала небесам, Джорджу не нужно беспокоиться о кошельке, денег у него предостаточно, зато ему требуется милая и добродушная женушка, которая не будет перечить ему и изводить его деток, – вот чего он хочет.

– Что ж, – обрадовалась миссис Уотсон, – пусть приходит сюда. Я уверена, что ни одна из наших девочек ему не откажет: денег у них нет, поэтому не стоит воротить нос от того, что само в руки идет. Таким девицам не пристало привередничать, и даже самые милые из них вполне могут довольствоваться Джорджем Милларом.

– Ну конечно! Знаете, я денно и нощно уговариваю Джорджа снова жениться, а он всегда отвечает, что я сама должна выбрать ему жену, поскольку у него на это нет времени. Нынче я заставлю его прийти сюда вечером – поглядим, что он скажет.

– Милости просим, – отвечала Джейн. – Мы ждем к обеду нескольких друзей. Пусть мистер Миллар приходит вечером, когда покончит с делами. Но ни слова ему о нашей задумке: надо застигнуть его врасплох!

– Что ж, – заявила Элизабет, – я в восторге от вашего плана и честно предупреждаю вас, миссис Тернер, что сделаю все возможное, дабы понравиться вашему зятю и занять место покойной миссис Миллар. Убеждена, что он очень привлекательный мужчина и стоит того, чтобы его охмурить.

– Ай да умница! – воскликнула миссис Тернер. – Честность и прямота мне всегда по душе. Вижу, вы не такая гордячка и признаете, что вам, как и любой девице, до смерти хочется замуж. Некоторые молодые особы притворяются, будто им ничего не надо, но я‑то знаю, о чем они втайне мечтают. Я всех их насквозь вижу.

– С такой проницательной леди надо держать ухо востро, – засмеялась Элизабет. – Спросите моих сестриц, согласны ли они с вашим утверждением.

– О, мне известно, что мисс Маргарет согласна! – воскликнула миссис Тернер. – В данное время она страстно мечтает выйти замуж, и я могла бы даже сказать за кого… Тут у моего Джорджа никаких шансов.

Маргарет хихикнула и заерзала на месте.

– Подумать только, моя личная жизнь стала достоянием гласности, раз мечты бедной девушки уже известны всем. Я давно знаю, что вы опасный человек, миссис Тернер!

– Ну, мне пора: надо еще навестить Гринов. Эти барышни Грин прелестны, не правда ли? Они поразительно умны, хоть и очень бедны. Что ж, нельзя иметь все сразу. Знаете, я дразнила Джорджа тем, что он якобы влюблен в Энн Грин, и теперь он даже вида ее не выносит. Так забавно!

– Я мало знаю Гринов, – высокомерно заметила миссис Уотсон, – они не нашего круга. Осмелюсь сказать, что мыловарение – прекрасное ремесло, вот только пальцы, кажется, очень грязнятся. У нас в доме мистер Миллар барышень Грин не встретит.

Миссис Тернер не стала защищать означенных барышень от наветов милейшей миссис Уотсон, однако поспешила удалиться, чтобы вознести девушкам хвалу в их доме, уверенная, что там ее славословия будут восприняты намного благосклоннее.

Едва она покинула гостиную, как вошел Роберт со вскрытым письмом в руке и осведомился у Эммы, написала ли она письмо, как он просил. Эмма призналась, что не успела.

– Тогда сделай это немедленно, – велел Роберт, – и научись не откладывать деловые письма в долгий ящик. Всегда делай то, что следует сделать, сразу! Откладывать бессмысленно, от этого только хуже.

Эмма не пыталась оправдываться и уже собиралась выйти из гостиной, чтобы исполнить приказ, но Джейн остановила ее, предложив остаться и написать письмо при них: тут полно бумаги, перьев и чернил, и покидать гостиную вовсе не нужно.

Отвергнуть эту настоятельную просьбу Эмма не посмела, хотя подозревала, что Джейн руководствовалась лишь надеждой добыть какие‑либо сведения о вышеупомянутом письме. Тем временем Роберт, подойдя к Маргарет, показал ей послание, которое держал в руке, и попросил прочесть его.

– О, ты так добр! – воскликнула Маргарет, ознакомившись с содержанием письма. – Как любезно с твоей стороны, что ты принял все это близко к сердцу. Ты, который всегда сомневался в правдивости моих слов! Я рада, что ты наконец мне поверил. Теперь, надеюсь, Том смягчится, и мои поруганные чувства снова возродятся и расцветут!

– Не говори о поруганных чувствах, – отрезал Роберт, – и не докучай мне всякой чепухой. Научись, если сможешь, относиться к делам по-деловому и в подобных вопросах старайся рассуждать разумно и здраво. Как думаешь, Мазгроув согласится с таким толкованием событий?

– О, без сомнения. По крайней мере, я в этом уверена. А если не согласится? Что ты тогда будешь делать?

– Судя по всему, – ответил Роберт, – Эмма и мисс Осборн слышали, что произошло между вами, и, поскольку они обе смогут выступить в качестве свидетелей, любой суд присяжных в графстве, безусловно, вынесет вердикт в твою пользу и предпишет значительное возмещение ущерба.

Маргарет в изумлении воззрилась на брата, а затем проговорила:

– Мисс Осборн и Эмма, ты уверен? – И, повернувшись к Эмме, воскликнула: – И где же вы были, хотела бы я знать?

– Мы были скрыты от ваших взглядов апельсиновыми деревьями, – призналась ее сестра, – и потому невольно слышали все, что вы говорили.

– Так вы подслушивали! Хорошенькое дельце! Достойное поведение, нечего сказать! И это ты, которая вечно твердит о приличиях, честности и тому подобном! А на поверку ты оказалась ничем не лучше прочих, – злобно прошипела Маргарет.

– Я страшно сожалею, – пролепетала Эмма со слезами на глазах, – если огорчила тебя, но, как бы странно это ни звучало, я ничего не могла поделать.

– О, разумеется, ты ничего не могла поделать, когда представился случай утолить любопытство, – продолжала Маргарет, вскидывая голову. – Впрочем, прежде чем я решусь снова открыть рот, я не премину убедиться, что в комнате нет тебя. Подслушивать! Какая подлость!

– Поразительно, – вмешалась миссис Уотсон, которой не терпелось разобраться в происходящем, – сколь неожиданно выяснилось, что Эмма все знала, ведь Маргарет так долго пыталась добыть хоть какие‑нибудь доказательства своей правоты. Почему же Эмма не сообщила об этом раньше?

– Еще поразительнее, – перебила ее Элизабет, – что Маргарет так рассердилась, неожиданно заполучив то, что хотела. Эмма давным-давно поведала мне о неловкой ситуации и сообщила, что мисс Осборн по некоторым причинам попросила ее никому ничего не говорить. Но из того, что я узнала от Эммы, мне известно, что они подслушали разговор Тома с тобой, Маргарет, совершенно случайно, не имея возможности избежать этого.

– А поразительнее всего то, – презрительно заметил Роберт, – что женщины не способны придерживаться сути дела и вечно сбиваются на темы, не имеющие никакого отношения к главному вопросу. Какая тебе разница, Маргарет, когда, как и почему был подслушан твой разговор с Мазгроувом? Ведь благодаря этому ты сможешь разжиться двумя-тремя тысячами фунтов! Неужели тебе важно, с какой целью Эмма вас подслушивала, если это имеет для тебя столь выгодные последствия?

Маргарет надулась и пробормотала в ответ нечто невнятное.

Затем брат принялся втолковывать ей, почему мисс Осборн решила вмешаться в дело, и, к большому неудовольствию Эммы показав письмо, полученное утром из Лондона, сообщил, каков, по его мнению, должен быть ответ. Чувства, которые испытала Маргарет, можно было описать как весьма комичное сочетание радости и негодования.

Она была чрезвычайно довольна тем, что о ней говорят и что она удостоилась чести фигурировать в переписке мисс Осборн. Перспектива стать истицей в судебном процессе, кажется, будоражила ее воображение не меньше, чем предполагаемое замужество. С другой стороны, Маргарет почувствовала себя униженной, когда неверность Тома Мазгроува оказалась столь очевидной и несомненной. Ее раздражала, безумно раздражала мысль о сопернице, и едва ли ожидаемое возмещение ущерба могло служить утешением после такого оскорбления. Когда миссис Уотсон отпустила несколько язвительных замечаний о том, что Маргарет переоценила силу своего обаяния, вид у той сделался очень глупый и злобный, а Роберт добавил:

– Я с самого начала не сомневался, что этот тип был пьян, когда делал предложение, но теперь уже все равно.

Эмма была счастлива, когда, закончив письмо, смогла ускользнуть из дома, отправившись прогуляться с Элизабет. У Джейн имелись для золовок кое‑какие поручения в городе; выполнив их, сестры направили стопы на окраину, к зеленеющим полям и живописным проселкам, чтобы, любуясь первыми весенними цветами, освежить лица и мысли. Подобные прогулки дарили обеим истинную радость и давали силы переносить бесчисленные мелкие пакости, которыми досаждала им миссис Уотсон. Как считала Эмма, пока у нее имеется возможность наслаждаться долгими спокойными беседами с любимой сестрой, вдыхать свежий воздух и получать простое, ничем не омрачаемое удовольствие, созерцая труды Провидения, она не совсем обездолена и должна быть благодарна за это: ее положение, несмотря на все тяготы, не столь уж плачевно по сравнению с невзгодами иных людей, а значит, ей следует научиться ценить удобства, которых она по-прежнему не лишена.

И Эмма старалась действовать в соответствии с этими соображениями. Когда Элизабет захотела ненадолго вернуться в прошлое и заговорила о мистере Говарде и миссис Уиллис, у младшей сестры хватило мужества отказаться от этого опасного удовольствия и выбрать иную тему для беседы.

Сестры припозднились и возвратились домой лишь после половины пятого, обед же подавали в пять часов. На лестнице они столкнулись с донельзя взбудораженной невесткой.

– О господи! Я из-за тебя как на иголках, Эмма! – воскликнула Джейн. – Куда ты запропастилась? Я хочу, чтобы ты одела Жанетту и завила ей волосы, у Бетси нет времени этим заниматься – ей нужно причесать меня. Я тут уже заждалась, пока вы праздно блуждали по полям, совсем не думая о том, что мне требуется помощь!

– Прости за причиненное беспокойство, но я понятия не имела, что нужна тебе, – извинилась Эмма. – Чем я могу помочь?

Кроткий ответ девушки и ее доброжелательность обезоружили и усмирили бы любой гнев, но Джейн по натуре была такова, что уступала лишь при яростном сопротивлении, а когда ей не перечили, становилась все воинственнее. С Элизабет, которая при каждом случае смело высказывала свое мнение, миссис Роберт держалась куда покладистее, Эмму же нещадно тиранила, ибо не боялась нарваться ни на дерзкое и неожиданное возражение, ни на бунтарский отпор, ни даже на недовольный взгляд. В итоге Эмма отправилась в детскую, чтобы исполнять при своей маленькой племяннице обязанности горничной, тогда как служанка, на которую изначально были возложены эти заботы, занялась туалетом хозяйки дома.

Наконец миссис Уотсон, разряженная, насколько позволял траур, заглянула в детскую и увела маленькую дочку, позволив наконец золовке и самой переодеться к обеду.

Спустившись в гостиную, Эмма застала Джейн за беседой: та жадно ловила каждое слово важного сельского джентльмена, ради которого и устроили званый обед. Этот широколицый дородный мужчина с идеальной точностью занимал все кресло, в котором сидел. Любезности миссис Уотсон, как показалось Эмме, он выслушивал с подспудным нетерпением, ибо явно проголодался. Всякий раз, как перед очередным гостем распахивалась дверь, впуская в гостиную аппетитные запахи из кухни, он с особым удовольствием вбирал в себя эти ароматы, а затем, насладившись пряным духом, испускал вздох, полный довольства и приятного предвкушения. Трепещущие воланы, развевающиеся локоны и наигранные взрывы веселья миссис Уотсон, пытавшейся развлечь гостя, оставляли того совершенно равнодушным, ибо все его помыслы были сосредоточены на предстоящей трапезе.

Роберт Уотсон стоял у камина и разговаривал с угрюмым, сумрачным молодым незнакомцем, который, судя по всему, полагал, будто оказал Уотсонам такую честь своим посещением, что может больше ничем себя не утруждать и обязан сохранять нарочито отсутствующий вид, ибо положение, в коем он очутился, ущемляет или по меньшей мере ставит под угрозу его достоинство.

Тут же находился и худощавый бледный юноша, еще не мужчина, но уже не мальчик, который болтал с Маргарет с непринужденностью и словоохотливостью старого знакомого. Эмма, припомнив, как Джейн и Маргарет упоминали о некоем мистере Альфреде Фримантле, происходившем из «весьма почтенного сельского семейства» и отданном в учение к мистеру Уотсону, заключила, что сейчас перед ней именно он. Придя к этому выводу, она села рядом с Элизабет; юноша сразу же театрально встрепенулся и воскликнул, притом отнюдь не самым тихим голосом:

– Ради всего святого, кто это необычайно прекрасное создание?

– Всего лишь Эмма, моя сестра Эмма, – с явной досадой ответила Маргарет. – Вам она кажется красивой? Я бы так не сказала.

– Она божественно краснеет, – продолжал восхищаться мистер Фримантл, не сводя глаз с младшей мисс Уотсон. – Какой великолепный цвет лица! И имя – Эмма… прелестная Эмма.

Его дерзость отчасти позабавила и вместе с тем почти рассердила Эмму. Будь мистер Фримантл чуть постарше, она дала бы волю гневу, но он казался таким юнцом, что Эмма списала его нахальное поведение на мальчишеское невежество, хотя сам он, конечно, не поблагодарил бы ее за столь снисходительное суждение.

Мистер Фримантл несколько минут в упор разглядывал Эмму, после чего встал, пересек гостиную, и с такой тяжеловесностью опустился на стул рядом с ней, что грузность этой хрупкой с виду фигуры поразила девушку. В следующее мгновение юноша уже обращался к ней со словами:

– Я только что испытал восхитительное чувство, мисс Эмма Уотсон. Своим обликом вы сразу же напомнили мне кузину, с которой нас жестоко разлучили несчастливые обстоятельства. Бедняжка… Вы и представить не можете, как обворожительна она была.

– Вот как? – ответила Эмма, которая была готова в любой момент как признать справедливость утверждения собеседника, так и оставить эту тему. Однако у мистера Фримантла были другие намерения.

– Напоминание об отсутствующем друге всегда приятно и сладостно… Надолго ли вы задержитесь в Кройдоне, мисс Эмма Уотсон?

– Трудно сказать.

– И вы действительно обитаете в том же доме, где я коротаю свои унылые дни, но эти завистливые стены скрывают вас от моего взора! Разве не обидно?

– Ничуть, – ответила Эмма, не в силах сдержать улыбку при виде нелепой выспренности юнца. – Я вовсе так не думаю.

– Миссис Уотсон – чудовищная зануда. Уверен, с этим‑то вы согласитесь.

– Она моя невестка, – заметила Эмма.

– Да, знаю, именно по этой причине вы и должны ее ненавидеть. Лично я терпеть не могу свою невестку.

– Значит, вы считаете ненависть к невесткам непреложным правилом, раз предполагаете ее у меня?

– Я уверен, – ответил юноша, – что мы с вами близки по духу: судя по повороту вашей головы, блеску глаз, изгибу верхней губы, вам несомненно знакомы чувства, переполняющие вашего покорного слугу.

– Сегодня чудесная погода, – проговорила Эмма, намеренно выбрав самую банальную тему в качестве ответа на его напыщенную речь.

Мистер Фримантл явно был удивлен и озадачен. Затем медленно произнес:

– Боюсь, мы все же не родственные души… Вы любите музыку?

– Очень, – ответила Эмма, решив придерживаться лишь самых обычных тем.

Юноша вскинул глаза и на мгновение отвернулся, откинувшись на спинку стула и высоко задрав подбородок, одновременно тщательно расчесывая волосы пальцами. Однако немного погодя он вновь перешел в наступление:

– Я подозреваю, что вы потешаетесь.

– Прошу прощения? – спросила Эмма, в свою очередь озадачившись.

– Я подозреваю, что все это время вы насмехаетесь надо мною.

– О… – только и протянула она.

В этот момент объявили, что обед подан, и, пока дородный джентльмен медленно вылезал из кресла, чтобы сопровождать миссис Уотсон в столовую, новый знакомый Эммы молол у нее над ухом совершеннейшую чепуху:

– Подумать только, разумные, мыслящие существа низводят себя до уровня диких зверей, предаваясь так называемым застольным удовольствиям! Они добровольно собираются вместе только для того, чтобы поесть, попирают свои мыслительные способности, проводя по два часа за жареной бараниной или яблочным пирогом! Право, это непостижимо. Позвольте мне сопровождать вас и вашу прелестную сестру Маргарет к обеденному столу. Милейшая мисс Маргарет, – и мистер Фримантл протянул ей руку, – мое блаженство не поддается описанию. Между вами обеими я точно среди прекрасных роз!

За обеденным столом миссис Уотсон предстала во всем своем блеске. Обед действительно удался на славу, и, когда почетный гость вдохнул аромат супа, по благодушному выражению его лица стало ясно, что он весь в предвкушении предстоящего пиршества. Миссис Уотсон избрала тактику, сообразную обстоятельствам. Она без устали потчевала гостя лучшими яствами: он получал самый лакомый кусочек каждого блюда. Стороннего наблюдателя могла бы позабавить борьба между деловыми интересами и любовью к себе, время от времени отражавшаяся на лице Роберта. Его аппетит вступил в противоречие с проводимой им политикой. Хозяину дома было трудно уступить первенство за собственным столом другому чревоугоднику и невыносимо видеть, как его жена щедро угощает другого мужчину; и, хотя он признавал правильность, целесообразность и уместность подобного поведения, у него кошки скребли на сердце. Ему было не жаль внимания, лести и обворожительных улыбок, расточаемых Джейн, но он не мог без вздоха отказаться от отборной части тресковой головы, самой большой порции фрикасе из сладкого мяса и фаршированного печенью правого крылышка весеннего цыпленка.

Впрочем, мистер Альфред Фримантл почти не оставил Эмме времени для подобных наблюдений. Сев рядом с нею, он окружил ее назойливыми знаками внимания, которые почитал весьма изысканными: беспрестанно приказывал лакею принести ей овощей, уговаривал попробовать каждое блюдо, стоявшее на столе, подавал соль, наполнял ее бокал вином до самых краев, утверждая, что дамы любят полные чарки. И все это время нашептывал ей на ухо самые избитые глупости о том, как он предан прекрасному полу, усерден в выполнении своих devoirs^[17] и так далее. Эмма его не поощряла, но он в том и не нуждался. Мнивший себя сердцеедом и привыкший считать себя выше своих собеседников, мистер Фримантл был твердо убежден, что Эмма молчит не потому, что недовольна кавалером, а из застенчивости, и ни на секунду не допускал мысли, что его общество ей не по нраву.

Вследствие этого обед показался Эмме очень скучным, но наконец она получила свободу: миссис Роберт подала знак, и четыре дамы вернулись в гостиную. Как только они очутились там, Маргарет с яростью обрушилась на Эмму за ее скандальный флирт с мистером Фримантлом. Последний считался поклонником Маргарет, и она не могла безропотно отдать его другой. У завистницы не хватало духу спокойно смотреть, как вниманием ее давнего знакомого, все слова и восхищенные взгляды которого прежде принадлежали ей, завладевает другая женщина, ибо, пробыв пару зим первой красавицей маленького квартала, Маргарет до сих пор приписывала себе неотразимое обаяние и совершенно не замечала того очевидного для всех окружающих обстоятельства, что почти утратила былую красоту. Ее расцвет был недолог. Слишком раздражительная, Маргарет не сумела сохранить девическую округлость, необходимую для того, чтобы выгодно подчеркнуть цвет лица, и рано лишилась и румянца, и белизны кожи, составлявших ее главное очарование.

Теперь никакие ее уловки уже не могли покорить Альфреда Фримантла. Свежее личико и то удивленное безразличие, с которым Эмма выслушивала его комплименты и заранее заготовленные шутки, придавали младшей мисс Уотсон неодолимую притягательность. Юноша превозносил ее пикантную свежесть и восхитительную невинность и рассуждал о том, как приятно познакомиться со столь неискушенной в жизни юной красавицей. Он и не подозревал, что немногословность мисс Эммы, которую он объяснял незнанием жизни, вызвана исключительно ее справедливой оценкой ничтожества собеседника, а полное отсутствие интереса к нему является следствием неумеренной лести, на которую он не скупился.

Однако Эммины заявления о безразличии к мистеру Фримантлу и уверения в том, что она считает его положительно неприятным, не произвели никакого впечатления на Маргарет. Та считала слова сестры обычными отговорками и не верила, что мистер Альфред Фримантл способен переметнуться от одной девицы к другой, прежде незнакомой, без какого‑либо поощрения со стороны последней.

Джейн, никогда не упускавшая возможности придраться к Эмме, которой она явно завидовала, вступилась за Маргарет, следствием чего явилась долгая, серьезная лекция, прерванная лишь приходом вечерних гостей. Правда, Элизабет, которая, хоть и очень уважала невестку, не настолько боялась ее, чтобы воздержаться от возражений, отчасти парировала упреки, которыми осыпали Эмму. Она принялась рьяно защищать младшую сестру, и неизвестно, сколь долго продолжался бы спор, если бы не появление мистера Джорджа Миллара, прибывшего в сопровождении своей юной сводной сестры.

Эмма, вынужденная скрывать навернувшиеся на глаза слезы, стремясь избежать дальнейших нападок, села как можно дальше от вышеупомянутого джентльмена и занялась каким‑то рукоделием, которое выполняла для миссис Уотсон. Впрочем, она не могла сдержать любопытства, которое скоро привлекла молоденькая гостья, увиденная Эммою впервые. Энни Миллар не была красива по общепринятым меркам, но у нее было такое живое и бойкое личико, что она легко могла бы отобрать пальму первенства у двадцати признанных красавиц. Ее манеры в точности соответствовали наружности. Живая, лукавая и притом лишенная всякого притворства, мисс Миллар, казалось, не знала, что такое скованность и робость. Она говорила все, что было у нее на сердце, но сердце это было переполнено благодушием и добротой, так что в нем не оставалось места для злобы и недоброжелательства.

– Ну, миссис Уотсон, – воскликнула она, – я узнала, что вы пригласили на вечер моего брата, и сама пригласила туда же себя! Не понимаю, почему меня обошли. Однако, будучи уверена, что вы всегда рады меня видеть, я надела одно из лучших своих платьев – и вот я здесь! А теперь я жду, что вы произнесете в ответ любезную речь.

Мисс Миллар не сомневалась, что удостоится любезной речи: мистер Джордж Миллар был слишком влиятельным в своем кругу человеком, чтобы можно было хоть в малейшей степени пренебречь его сестрой. У него имелось большое состояние и щедрый нрав. Он был вдовцом и очень любил сестру, поэтому Энни твердо рассчитывала на любезности и радушный прием и принадлежала к числу тех людей, коих миссис Уотсон принимала у себя с величайшей охотою.

– Мне очень хотелось познакомиться со всеми сестрами Уотсон, – добавила мисс Миллар, – и я рискнула бы прийти сюда, даже опасаясь, что вы не обласкаете, а обругаете меня. Я всегда завидовала тем, кому посчастливилось иметь сестру, и считаю такое родство самым чудесным на свете.

– Полагаю, ваш братец с вами согласен, – сказала миссис Уотсон, мило улыбаясь.

– Разве, Джордж? – усмехнулась мисс Миллар. – Нет-нет, брат считает меня самой обременительной из всех своих подопечных и всеми силами старается избавиться от заботы обо мне, препоручив ее кому‑то другому. Не могу передать вам, сколько усилий он прилагает, стремясь переложить это бремя на какого‑нибудь бедолагу.

Услышав такое, Джордж Миллар покачал головой, а его младшая сестра лишь улыбнулась в ответ и продолжала:

– До сих пор я разгадывала все его уловки и счастливо избегала западни. Но не знаю, долго ли еще мне будет сопутствовать удача.

– Что ж, мисс Миллар, сегодня вечером представится удобный случай, – объявила миссис Уотсон, – ибо среди наших гостей есть молодой холостяк, который, я полагаю, готов сдаться на милость любой девицы, которая возьмет на себя труд подцепить его. И если вы сочтете, что он того стоит…

– Ваш гость должен сильно отличаться от всех мужчин, которых я знавала прежде, – перебила ее Энни. – Вы, вероятно, имеете в виду вашего обворожительного молодого клерка, мистера Альфреда Фривольного, как я его называю?

– О боже, нет! – воспротивилась миссис Уотсон. – Речь совсем о другом мужчине. Он весьма богат. У него большое имение в Суффолке, великолепное поместье… И никаких сестер, способных встать у вас на пути. Прекрасный дом, почтенное семейство – полагаю, одно из первых в графстве, а также превосходная репутация.

– Могу я узнать имя этого завидного жениха? – осведомилась мисс Миллар, изображая живейший интерес.

– Грант. Мистер Генри Грант. Уверена, вы будете очарованы.

– Опишите его. Я довольно требовательна к внешности.

– Что ж, назвать его красавцем я не могу, но он очень смуглый. И очень светский человек – истинно светский, уверяю вас.

– Веселый? – спросила Энни.

– Возможно… Не уверена, что когда‑либо с ним разговаривала.

– Прелестно! – воскликнула Энни. – Он у вас обедает, однако ни разу к вам не обратился! Судя по всему, он образчик благовоспитанности, поистине венец аристократизма. Расскажите мне еще что‑нибудь об этом чаровнике. Ему нравятся дамы?

– Не могу сказать. В настоящее время он, кажется, немного их стесняется, но тем легче будет его подцепить.

– Да, при известном старании. Признаюсь, ваше заманчивое описание воодушевило меня.

– И я уверена: если вы возьметесь за мистера Гранта, успех вам обеспечен, – продолжала миссис Уотсон.

– Благодарю вас, моя дорогая, за столь обнадеживающее мнение. Боюсь, вы слишком высоко оцениваете мои способности, – рассмеялась Энни, с насмешливой церемонностью кланяясь хозяйке. – Неопытная юная барышня вроде меня не может рассчитывать на такой грандиозный триумф, как пленение смуглого мистера Гранта, обладающего большим имением и презирающего женщин. Не стоит ждать от меня такого достижения.

– Право, я не сомневаюсь, что вам удастся его покорить! – с жаром воскликнула миссис Уотсон.

– Тогда научите меня, с чего начать. Как сделать первый шаг?

– Я посоветовала бы вам обратить на себя внимание мистера Гранта какой‑нибудь эффектной позой, поскольку он любит живопись. Элегантный жест сразу привлечет его взор, – бесхитростно ответила замужняя дама.

– Что ж, дайте-ка я поупражняюсь, – прощебетала мисс Миллар, принимая жеманную позу. – Так сгодится? А так? Достаточно ли я пленительна сейчас? Что мне идет больше: томность или живость?

– Вы, я вижу, решили превратить все в игру, – насупилась миссис Уотсон. – Неужели ничто не заставит вас хорошенько присмотреться к холостяку? Или вы и сами такая же ревностная поборница безбрачия? О, вы совершенно правы! Свобода, чарующая свобода! Ее начинают ценить, лишь принеся в жертву, подобно мне. Ах, вы совершенно правы, однако так прелестны, что я не удивлюсь, если вас все же попытаются покорить.

– Вы слишком любезны, миссис Уотсон, – с притворной серьезностью проговорила мисс Миллар, встала с кресла и, приблизившись к Эмме, начала знакомство с того, что принялась восхищаться ее рукоделием.

Эмма почти боялась заговаривать с гостьей, опасаясь снова вызвать гнев невестки, но Энни Миллар так приглянулось лицо мисс Уотсон, что оттолкнуть ее было невозможно. Оживленная болтовня новой знакомой вскоре отвлекла мысли Эммы от неприятной сцены, происшедшей недавно, и приятная беседа меж ними продолжалась в течение получаса. Тем временем миссис Уотсон с благоразумной предусмотрительностью усадила Элизабет играть в триктрак с Джорджем Милларом; оживленный разговор, завязавшийся под перестук костей, дал понять, что все идет как надо, и хозяйка дома оставила молодых людей наедине, чтобы они могли продолжить знакомство.

Вскоре после этого к дамам присоединились джентльмены: мистер Грант шел первым, словно желал произвести впечатление своим появлением. Он оглядел помещение и, убедившись, что здесь нет достойных собеседников, нашел пристанище в небольшой комнатке, примыкающей к гостиной и освещенной одним-единственным фонарем.

Мисс Миллар еле заметно пожала плечами и выразительно посмотрела на Эмму, но сказать ничего не успела, ибо в этот момент к ним подошли Маргарет и мистер Фримантл. Последний отвесил Энни изысканнейший поклон и воскликнул:

– Мисс Миллар, клянусь всем счастьем и блаженством на земле, какая неожиданная радость!

Упомянутая особа, кажется, так не считала; приняв холодный и безразличный вид, она небрежно ответила на приветствие.

– Если бы я владел карандашом и мог изобразить прелестную группу, что находится передо мной! – с деланым восхищением продолжал юноша. – Настоящие грации! Право, они заслуживают того, чтобы их запечатлели в мраморе или на полотне. По крайней мере, в моем сердце этот образ останется навеки.

Маргарет хихикнула, Эмма сохранила невозмутимый вид, а Энни презрительно улыбнулась и уточнила:

– Как вы сказали, мистер Фримантл? Умоляю, повторите последнюю фразу, дабы я могла заучить ее наизусть.

Разумеется, человеческой природе претит произносить одну и ту же фразу, особенно цветистую, дважды, ибо ее успех нельзя повторить. Энни прекрасно понимала, что не найдется более действенного способа проучить мистера Фримантла. Вид у юнца сделался очень глупый, и он уклончиво пробормотал:

– Я лишь… лишь имел в виду, что никогда не забуду этот образ.

– Вот как! – воскликнула насмешница. – И только‑то? Простите, что вынудила вас повторить это.

– Мисс Миллар слишком привыкла к поклонению, чтобы мои робкие комплименты вызывали у нее хоть какое‑то чувствование, – обиженно заметил мистер Фримантл. – Она презирает таких скромных почитателей, как ее несчастный преданный слуга.

– Прошу прощения, – возразила Энни, – но я никогда не презирала скромность, совсем напротив. А ваши ошеломительные любезности, право, вызывают у меня такое разнообразие «чувствований» – под коими, полагаю, вы подразумеваете чувства, – что я положительно теряюсь.

Мистер Фримантл, вообразив, что она и впрямь хочет ему польстить, обнажил в улыбке едва ли не все зубы. Однако, разговаривая с Энни Миллар, он никогда не мог отделаться от ощущения, что она потешается над ним, и потому не чувствовал себя с нею непринужденно.

– Прошу, спойте для нас, – вкрадчиво промолвил он немного погодя. – Слушать, как вы поете, – подлинное блаженство! Умоляю, исполните «Лесные цветы» или еще какую‑нибудь из ваших очаровательных шотландских песенок.

В ответ Энни лишь поджала губы и слегка кивнула, после чего, повернувшись к Эмме, заговорила с нею о музыке. К обществу присоединились еще несколько человек, и по гостиной был пущен поднос с чаем и кексами. Мистер Фримантл настоял на том, чтобы собственноручно подать каждой из барышень «освежающий напиток», как он именовал чай, отпустив множество довольно глупых шуток по поводу количества сахара, потребного каждой из них.

– Взгляните на этого человека, – прошептала Энни, указывая на мистера Гранта, судя по всему, крепко уснувшего на диване в комнатке, примыкающей к гостиной. – Может, накинуть ему на голову плащ, чтобы никто не потревожил его сон? О! Смотрите, что я сейчас сделаю!

И, тихонько прокравшись в комнатку, она осторожно погасила фонарь, после чего вышла, закрыла за собой дверь и, придвинув к ней стул, уселась на него, оставив мистера Гранта почивать в полной темноте, чтобы, как она выразилась, какой‑нибудь нахальный гость случайно не разбудил его. Миссис Уотсон не заметила дерзкого маневра, но Маргарет и Эмма тихонько захихикали, а Альфред, зайдясь от смеха, упал на диван и стал в экстазе кататься по нему.

Джордж Миллар, сидевший за столом рядом с диваном, огляделся.

– Что ты натворила на сей раз, Энни? – с подозрением осведомился он.

– Я? – воскликнула та с хорошо разыгранным удивлением. – Да я же самая тихая и благовоспитанная барышня на свете! Подобные подозрения унижают меня и бросают тень на тебя, Джордж. – И Энни с видом оскорбленного достоинства скрестила руки на коленях и уставилась прямо перед собой.

Джордж вернулся к триктраку, а мистер Альфред Фримантл, придя в себя, занял место рядом с мисс Миллар. Он полюбопытствовал, долго ли она намерена держать несчастного во тьме. Мисс Миллар ответила, что мистер Грант попал в темницу и должен будет оставаться там до тех пор, пока не попросит, чтобы его выпустили на свободу, ведь еще никто не слыхал его голоса и ей не терпится выяснить, умеет ли он вообще говорить.

Вскоре к ним подошел кто‑то из гостей и от имени миссис Уотсон попросил мисс Миллар спеть для них.

Энни обладала редким умением уступать просьбам без жеманства и петь без аккомпанемента, а потому, как только хозяйка дома выразила желание послушать гостью, тотчас согласилась и, к огромному удовольствию всех присутствующих, исполнила несколько чудесных старинных баллад. Она не покинула свой пост, оставшись сидеть спиной к двери, и в середине второй песни из маленькой комнаты, где был заточен мистер Грант, донесся грохот, а вслед за ним – сердитые громкие возгласы. Все подались вперед, удивленно и недоуменно восклицая. Мисс Миллар не прекратила петь и не сдвинулась с места, взмахом руки она отогнала наседавших на нее гостей и с непоколебимым самообладанием закончила песню. Но когда в соседней комнате незнакомый голос неожиданно подхватил куплет, все были поражены еще сильнее и настояли на том, чтобы открыть дверь и увидеть менестреля. Тут перед ними предстал мистер Грант, опиравшийся на один стул, тогда как другой, валяющийся рядом, объяснил грохот, который недавно привлек внимание всей компании. Мистер Грант, разумеется, пребывал в полной темноте и казался очень сонным и вялым: с трудом верилось, что именно он издавал мелодичные звуки, которые все только что слышали. Те, кто был знаком с этим джентльменом настолько, чтобы обратиться к нему, тотчас засыпали его вопросами: как он попал в этот закуток и почему сидит в потемках? Однако мистер Грант не сумел дать никаких разъяснений. Он знал только, что проснулся на диване в полной темноте и решил, будто он в постели, пока не скатился на пол, издав оглушительный грохот, и теперь был совсем не прочь узнать, всех ли своих гостей миссис Уотсон запирает в темноте.

Хозяйка вечера, выступив вперед, рассыпалась в извинениях и сожалениях. Она понятия не имела, кто закрыл дверь: должно быть, это произошло по чистой случайности. Она была потрясена, опечалена и надеялась, что подобное больше не повторится.

На протяжении всей сцены с лица Энни Миллар не сходило выражение совершенного простодушия и неведения, что не могло не вызывать восхищения. При виде этой невинной овечки никому бы и в голову не пришло, что она причастна к несправедливому заточению бедного мистера Гранта. Он же, со своей стороны, так крепко и непритворно заснул, что не имел ни малейшего понятия о личности злоумышленника. Зато Альфред Фримантл навлек на себя большое подозрение безудержным смехом и саркастическими замечаниями в адрес пленника. Вскоре после этого поставили карточные столы, и остаток вечера компания коротала за различными играми.

Прощаясь с Энни Миллар, Эмма чувствовала, что ей хотелось бы поближе узнать новую знакомую, а на следующее утро обнаружила, что ее стремление, по-видимому, будет удовлетворено, поскольку молодая особа заглянула к Уотсонам еще до полудня и выразила живейшее желание продолжить знакомство с обеими сестрами. Маргарет, которую мисс Миллар знала раньше и к которой, разумеется, не питала особого расположения, судя по всему, была не намерена присоединяться к двум другим мисс Уотсон, которым Энни предложила прогуляться. Зависть и неприязнь, которые возбуждала в Маргарет любая хорошенькая девица, в случае Энни Миллар были особенно сильны, и она, естественно, старалась избегать этой особы.

Миссис Роберт вошла в комнату как раз в ту минуту, когда мисс Миллар уговаривала Элизабет и Эмму отправиться с ней на прогулку. Уяснив, в чем дело, Джейн, будучи особенно сердита на Эмму за восхищение, которое та вызвала накануне вечером, немедленно вмешалась в разговор:

– Право, моя дорогая мисс Миллар, с вашей стороны весьма любезно предложить девочкам прогуляться, и я не сомневаюсь, что они чувствуют себя чрезвычайно обязанными вам, однако Эмма не сможет принять приглашение. Как ни жаль мне отказывать вам в какой‑либо просьбе, нынче я не могу дать согласие. Сегодня утром Эмма вынуждена будет остаться дома: у нее много дел, которые нельзя отложить, а посему ей придется отказаться от предлагаемого вами удовольствия.

Эмма изумилась, услыхав заявление невестки, поскольку ведать не ведала ни о каких срочных делах, которые вынуждали ее остаться дома. Она растерялась, не зная, что ответить, мисс Миллар же вкрадчиво спросила:

– Почему бы вам не отложить свои дела до вечера, а сейчас отправиться вместе с нами? Что за неотложные заботы у вас могут быть?

– Полагаю, я нужна невестке, – пролепетала Эмма, краснея и запинаясь. – А если так, я, конечно, должна остаться.

– А я‑то решила, что вас приговорили к какому‑то искупительному наказанию, и уже вообразила себе нечто удивительное и романтичное, но, право, мне кажется, вы могли бы отложить свои занятия и составить нам компанию.

– Вы необычайно добры, – снова вмешалась миссис Уотсон, – но там, где речь идет об очень молодых особах, абсолютно необходимы строгая дисциплина и система. Пока Эмма находится под моей опекой, я не могу допустить, чтобы она уходила из дому когда заблагорассудится, хотя если бы кто‑нибудь и мог уговорить меня сделать послабление и нарушить правила, то это были бы вы, мисс Миллар, уверяю вас.

Известие о том, что молодая особа в Эммином возрасте не может свободно действовать по собственному усмотрению, показалось Энни весьма странным. Эмма, впервые услышавшая о «правилах», прежде, насколько ей было известно, не существовавших, разделяла удивление и досаду мисс Миллар. Чувствуя, однако, что не удастся выступить против самовластия невестки, не нарвавшись при этом на настоящую ссору, Эмма начала со страхом задумываться о будущем и гадать, что же будет дальше.

– Хорошо, – заключила мисс Миллар, – если мисс Эмма не сможет пойти сейчас, скажите, когда именно я смогу рассчитывать на это удовольствие. Хоть сегодня ваши правила принесли мне разочарование, я утешаюсь тем, что в другой раз, разобравшись с распорядком дома, буду точно знать, когда смогу рассчитывать на общество вашей золовки. В котором часу Эмма совершает моцион?

Миссис Уотсон, застигнутая врасплох, не знала, что ответить. На мгновение она заколебалась, после чего заявила:

– Что ж, поскольку мне не хочется расстраивать ваши планы, в другой день я постараюсь составить расписание так, чтобы угодить вам, дражайшая мисс Миллар. А покамест советую совершить сегодняшнюю прогулку без Эммы.

Мисс Миллар со вздохом согласилась и вместе с Элизабет вышла из дома.

Глава IX

– Хорошенькое дельце! – воскликнула миссис Уотсон, как только за ними закрылась дверь. – Как мило и благоразумно с твоей стороны, Эмма, явившись в наш дом нахлебницей без гроша в кармане и каких‑либо видов на будущее, беспечно фланировать по улицам в обществе лучших людей города! Вот что я тебе скажу: если продолжишь в том же духе, я приму меры, и во время следующего званого вечера ты будешь сидеть у себя наверху. Полагаю, ты рассчитываешь продолжить знакомство с Альфредом Фримантлом, а возможно, охотишься за самим Джорджем Милларом. Вижу, придется держать тебя в ежовых рукавицах, иначе мне не избежать позора. Девица твоего возраста, кокетничающая напропалую, – это просто возмутительно.

– Не знаю, что такого я сделала, – пробормотала Эмма, борясь с обидой, – и чем заслужила твои упреки. Мисс Миллар позвала меня на прогулку, разве тут есть моя вина?

– Не перечь мне, милочка, это чрезвычайно дерзко и неуважительно, и я подобного не потерплю! Если ты воображаешь, что знакомство с Осборнами и другими знатными господами дает тебе право здесь распоряжаться и поступать как заблагорассудится, то это большое заблуждение. Уверяю тебя, я ничего такого не допущу. Ступай в детскую и присмотри за малышкой, а няне скажи, что у меня для нее есть поручение. Старайся приносить хоть какую‑то пользу и выказывать благодарность за необычайную щедрость твоего брата, который взял в свой дом такую голодранку, как ты!

Донельзя возмущенная Эмма испытывала сильное искушение взбунтоваться. Первым ее побуждением было уйти к себе в комнату и запереться там, но она вспомнила, что совершенно бесправна и никто из домашних не сможет оказать ей действенной поддержки. Элизабет, конечно, встанет на ее сторону, но только на словах, а не на деле. И, поскольку любое противостояние было бесполезно и сулило неизбежное поражение, Эмма приняла мудрое решение безропотно подчиниться, подавить невольное чувство отвращения и унижения и помнить, что она действительно в долгу перед братом за еду и кров, а значит, придется прикладывать все усилия, чтобы облегчить ему неприятное бремя. Она отправилась, как было велено, в детскую и все утро оставалась там, занимаясь Жанеттой. Возрастающая привязанность малютки к доброй новой тетушке доставляла Эмме подлинное удовольствие и помогала коротать время настолько приятно, насколько было возможно в подобных обстоятельствах.

Элизабет очень огорчило, что Эмме не позволили отправиться на прогулку, и, не умея скрывать свои чувства, она немедленно поделилась со спутницей опасениями, что Эмма не будет счастлива в доме Роберта, поскольку Джейн положительно невзлюбила бедняжку.

Энни негодовала. Ей было трудно представить, что кто‑то может невзлюбить Эмму. Эти чудесные темные глаза, прелестные локоны и неподдельное изящество облика, по мнению мисс Миллар, столь живо свидетельствовали о приветливом, жизнерадостном и бесхитростном нраве, что никто не мог бы на нее сердиться. Она расточала восторженные похвалы мисс Эмме, немало порадовавшие Элизабет. Этот разговор состоялся по дороге к дому мисс Миллар, куда та хотела зайти, прежде чем отправиться на прогулку за город. Она сразу же повела свою спутницу наверх, в собственные покои, и на минуту оставила ее в гардеробной одну, чтобы сделать кое‑какие распоряжения. Элизабет, чтобы скоротать время, стала просматривать лежащие на столе книги, но внезапное появление Джорджа Миллара нарушило ее одиночество. Мисс Уотсон стояла спиной к двери, и капор и плащ не позволяли хозяину дома узнать ее. Решив, что это сестра, мистер Миллар мигом очутился возле нее и, положив руку ей на плечо, произнес:

– Милая Энни!

Когда Элизабет повернулась к нему, пивовар, разумеется, тотчас понял свою ошибку. На мгновение он пришел в страшное замешательство, но Элизабет засмеялась и восприняла оплошность хозяина дома столь непринужденно, что тот вскоре оправился от смущения. Она объяснила, что ждет Энни, и, услыхав, что барышни собираются прогуляться за городом, Джордж Миллар объявил, что у него сегодня выходной и, ежели дамы не возражают, он готов их сопровождать.

– Вообще‑то, – добавил он, – я даже обязан пойти с вами, иначе моя своенравная сестрица непременно забредет слишком далеко и простудится. Уверяю вас, ее нельзя отпускать одну на загородные прогулки.

Элизабет совсем не возражала против такого решения, поскольку была вполне удовлетворена как тем, что слышала о мистере Милларе, так и тем, что видела собственными глазами. Загородная вылазка удалась на славу; Элизабет оставалось желать лишь ее повторения и чтобы в следующий раз с ними непременно была Эмма.

Прогулка заняла немало времени, так как Джордж Миллар предложил посетить небольшую ферму, которой очень гордился и которая чрезвычайно понравилась Элизабет. Устройство маслобойни, благоденствующие ягнята, прекрасный птичник – все это в точности соответствовало ее вкусу, и она с пылкостью и воодушевлением вникала во все подробности. Искренний интерес мисс Уотсон не мог не польстить Джорджу Миллару, и он пришел к выводу, что у этой превосходной молодой женщины больше ума и здравомыслия, чем у любой из его знакомых леди, воспитанных в городе. Он прислушался к ее мнению и совету относительно приготовления сливочных сыров и решил оставить теленка, который ей приглянулся, на откорм, вместо того чтобы на следующей неделе отправить его к мяснику. Немало времени они провели наедине, поскольку Энни спустила с цепи крупного ньюфаундленда, жившего на ферме, и вместе с ним убежала порезвиться в лугах.

Тщательно ознакомившись со всеми уголками подворья и обозрев хмель на ближайших угодьях, Элизабет начала подумывать о возвращении домой, но Энни по-прежнему отсутствовала, а поскольку час назад они с мистером Милларом совсем потеряли девушку из виду, им ничего не оставалось, как сесть и терпеливо дожидаться ее появления. Дом, в котором обитали лишь управляющий с женой, был небольшой, но премилый, и мисс Уотсон без устали расхваливала обстановку, с неподдельной искренностью заявляя, что предпочла бы это очаровательное жилище лучшему городскому особняку.

Однако время шло, и, вспомнив о том, какое расстояние отделяет ее от дома, Элизабет начала испытывать беспокойство, ибо прекрасно знала, как рассердится Роберт, если она опоздает к ужину, что казалось вполне вероятным. Она поделилась опасениями с Джорджем Милларом, откровенно признавшись, что очень боится недовольства брата. Тот немедленно предложил мисс Уотсон отобедать у них, если им случится вернуться в Кройдон позднее, чем ей хотелось бы. Мистер Миллар заверил Элизабет, что его теща, добродушная миссис Тернер, ничуть не разозлится, даже если они заставят ее прождать целый час. Впрочем, добавил он, именно по этой причине ему следует избегать опозданий, и потому он надеется, что его сестрица вскоре присоединится к ним.

Наконец, испытав их терпение до последнего предела, так что Элизабет удивилась, почему оно не иссякло, беспечная девица наконец‑таки вернулась. И когда брат попытался попенять ей на опоздание, она со смехом зажала ему рот рукой и велела хорошо вести себя при ее подругах, ведь у него впереди еще целый вечер, чтобы выбранить ее, – он может даже пожертвовать сном.

В ответ мистер Миллар обозвал ее дерзкой девчонкой и пригрозил в другой раз не брать с собой на прогулку, однако Энни упорно утверждала, что только благодаря ей он и выбрался из дому, тогда как они с мисс Уотсон прекрасно обошлись бы без него.

Затем они пустились в обратный путь, и Джордж попросил сестру пригласить мисс Уотсон отобедать с ними под тем предлогом, что на обед к себе домой она уже опоздала. Элизабет с готовностью согласилась, и дело сладилось.

В полумиле от города компания повстречала Альфреда Фримантла, который наслаждался прогулкой, сбежав из конторы. Он без спросу присоединился к Милларам и мисс Уотсон и зашагал рядом с Энни, опиравшейся на руку брата. Та презрительно поджала губы и через минуту поменяла место, найдя убежище между Элизабет и Джорджем. Мистер Фримантл заметил унизительный для него маневр и попытался, в свою очередь, уязвить мисс Миллар восторженными похвалами в адрес отсутствующей Эммы.

– Что за чудное, пленительное создание! В жизни не видал ничего прелестнее: эти сверкающие темные глаза и светло-оливковый цвет лица в моих глазах предстают совершенством! А манеры у нее такие милые и женственные! Она просто обворожительна.

– Любые ваши славословия в адрес мисс Эммы не покажутся мне чрезмерными, – совершенно искренне заявила Энни. – Я со вчерашнего вечера без ума от нее, и если вы будете использовать уместные и сдержанные выражения, то можете превозносить ее красоту, пока не выбьетесь из сил.

– Я намерен написать акростих на имя Эмма, – заявил юноша самодовольным тоном. – Возможно, вы не знаете, но меня считают светилом в этой области. У меня есть превосходные стихи.

– Вы об этом уже говорили, мистер Фримантл. Более того, я помню, как однажды вы посвятили мне несколько строк, которые я, исходя из стиля и манеры, не сочла бы вашим сочинением, если бы вы сами в том меня не заверили. Так что мне, разумеется, известно о ваших талантах.

– Я чрезвычайно польщен тем, что сие обстоятельство вообще сохранилось в вашей памяти, мисс Миллар. Вы, случайно, не помните тех строк?

– Увы, нет. Я запомнила это потому, что моя кузина, гостившая у нас в то время, позабавилась тем, что мелко искромсала листок с вашим стихотворением, и потому я прочла его всего один раз.

Обычный скромный человек был бы сражен нарочитой небрежностью, с которой говорила Энни, но мистер Фримантл ничуть не стушевался; в ответ он заявил, что, кажется, припоминает то маленькое стихотворение, и начал декламировать:

– Этот ангел, живой и воздушный, навек мое сердце пронзил. Не ведаю я, поэт простодушный, иных на небе светил…

– Прошу, избавьте меня от продолжения! – воскликнула Энни, задыхаясь от смеха, который тщетно пыталась подавить. – Моя скромность не способна выносить такие славословия, и я молю, чтобы вы позволили нашему воображению дописать остальное.

– Известно ли вам, что поначалу я хотел, чтобы все слова в строке начинались с одной буквы, но у меня не получилось: это оказалось чересчур трудно.

– Охотно верю, – серьезно кивнул мистер Миллар. – Полагаю, что и для моей сестры это чересчур. Не стоит так безудержно льстить юным девицам: поверьте, для них это очень вредно.

– О боже, нет! – возразил юноша. – Как ни удивительно, толика деликатной лести легко находит отклик у мягкосердечных и чувствительных особ.

– К числу которых вы, очевидно, относите и меня? – осведомилась Энни.

– Увы, нет: вы до такой степени бессердечны и жестоки, что способны довести до отчаяния двадцать мужчин вроде меня.

– Надеюсь, я никогда не дойду до такого безрассудства. Двадцать мужчин вроде вас – это грозная сила, с которой мне не справиться! – отозвалась мисс Миллар, вскидывая брови и, по-видимому, снова пытаясь сдержать смех.

Мистер Фримантл с подозрением взглянул на спутницу и после минутного изучения ее лица заявил:

– Я пока сочинил только первое двустишие акростиха, посвященного мисс Эмме Уотсон. Не могли бы вы помочь мне с остальным?

– Давайте послушаем вашу вдохновенную строфу и посмотрим, что можно сделать, – согласилась Энни.

– «Эмма, элегантности эмблема, мелодичная моя поэма…» А дальше не знаю. Как, по-вашему, закончить? – Мистер Альфред был сама серьезность.

– Я бы закончила так: «Муза миловидная моя, ангел, я умру ради тебя», – предложила Энни.

– Благодарю вас! – обрадовался юноша. – Как вы снисходительны и добры, что помогли мне с этими рифмами. А сами вы когда‑нибудь сочиняли стихи?

– Как можно спрашивать?! Разве вы не читали небольшой сборник стихотворений под названием «Придорожные цветы»^[18] – и разве не знали, что он мой?

– Увы, не читал и не знал. Счастлив познакомиться с настоящей поэтессой! Я не успокоюсь, пока не раздобуду и не прочту ваш сборник.

– Тогда я желаю вам успеха в поисках, – заявила Энни, – а затем, когда вы его добьетесь, желаю покоя и отдохновения.

В те поры писателей и писательниц было куда меньше, чем нынче, а знакомство или близкое родство с одним из них было явлением чрезвычайно редким, поэтому Альфред Фримантл, простодушно поверивший Энни, был необычайно воодушевлен своим мнимым открытием. До самого конца прогулки он изводил девушку расспросами о том, какие стопы, размеры и стили она предпочитает; и когда компания наконец избавилась от него, Энни разразилась гневной тирадой в адрес напыщенного глупца.

Ее брат спокойно возразил, что она сама заслужила наказание: ей нравится высмеивать его скудоумие – что ж, пускай не пеняет, угодив в собственные сети. Энни отрицала, что в ее речах крылся злой умысел, она всего лишь хотела немного развлечься и не имела в виду ничего дурного.

Когда компания добрались до дома Милларов, обе барышни, уставшие и голодные, были чрезвычайно рады возможности отдохнуть и подкрепиться благодаря заботе миссис Тернер. Мисс Уотсон не могла не удивляться тому, чем она занимается и где находится; но человеческий разум быстро привыкает к любым обстоятельствам, к тому же она получала такое удовольствие от перемены обстановки, что не испытывала ни малейших сожалений. Их маленький квартет оказался на редкость приятным и веселым. Элизабет познакомилась с детьми мистера Миллара и осталась очень довольна; эти маленькие создания, наделенные свойственной всем детям бессознательной восприимчивостью, так и льнули к ней.

Это был самый веселый вечер с тех пор, как Элизабет с сестрой из-за снегопада были вынуждены остаться у мистера Говарда. Потом Джордж Миллар проводил ее домой; они расстались как старые добрые друзья, и мисс Уотсон с трудом верилось, что они знакомы всего два дня.

Глава X

Сестры Элизабет провели вечер совсем по-другому. Роберт был занят в конторе, Маргарет углубилась в новый роман, который раздобыла утром, а Джейн, утомившись и не зная, чем бы себя развлечь, еще сильнее обычного сердилась на Эмму. Сперва она придралась к шитью, которым та занималась, а затем перешла к обвинениям в равнодушии, лени и вечной рассеянности.

Эмма вздохнула и невольно обратилась мыслями к прежним временам, когда она была любимицей дорогого дядюшки и кумиром всех домашних, а позднее сделалась предметом внимания мистера Говарда. Теперь те счастливые дни казались воспоминанием о чудесном сне, столь неожиданно и разительно изменились обстоятельства. Затем девушка задалась вопросом, когда же придет весточка от мисс Осборн и что та ответит. Как отнесется Роза к предполагаемому вызову в суд, не разгневаются ли ее родные и каков будет итог? Уступит ли Том Мазгроув? Проявит ли упорство Роберт? В этих тягостных молчаливых размышлениях прошел вечер. Эмма была рада, когда домой наконец вернулась Элизабет: ее приход привнес в домашнюю обстановку некоторое разнообразие, ведь ей было что рассказать. Джейн, хоть и задетая тем, что кто‑то посмел развлекаться без нее, была довольна сближением Элизабет и мистера Миллара и уже предрекала их союз, а потому на сей раз негодовала не особенно сильно.

Настало время ложиться спать, и Эмма, чувствуя себя ужасно подавленной и несчастной, не отказала себе в роскоши завершить вечер обильными слезами, которые облегчили ей душу и помогли побыстрее уснуть.

Наутро Элизабет спозаранок явилась в Эммину каморку и принялась рассказывать, как ей понравились Джордж Миллар, его сестра и дети, а также дом, ферма и все, что ему принадлежит. Затем она заявила, что из тех мест, где она когда‑либо бывала, Кройдон приглянулся ей больше всего и вообще она, пожалуй, была бы не прочь поселиться в городе. Эмма слушала молча, со всем соглашаясь. Она до сих пор не воспряла духом, и, хотя пыталась проникнуться надеждами и упованиями старшей сестры, у нее едва доставало сил слушать.

Утро протекало как обычно, пока не пришла почта. Эмма получила ответ от мисс Осборн, а Роберт – от Тома Мазгроува. Эмма, сидя с сестрами и невесткой в гостиной, просматривала послание от мисс Осборн, когда вошел ее брат и полностью зачитал дамам содержание письма Тома. Оно было кратким и категоричным.

Уважаемый сэр!

Ваше письмо, полученное мною вчера, весьма меня удивило. Вероятно, произошло какое‑то недоразумение, о коем я чрезвычайно сожалею. Однако я уверен, что Ваша любезная сестрица немедленно признает, что мое внимание к ней никогда не преступало пределов дружбы, оправданной нашим долгим знакомством; подобные любезности я у нее на глазах оказывал и многим другим молодым леди.

С наилучшими пожеланиями дамам из Вашей семьи, искренне Ваш, уважаемый сэр и проч.

Услышав такое, Маргарет решила, что обязана немедленно закатить истерику, и с рыданиями и всхлипами обрушилась на Тома, этого жестокого негодяя, который отныне недостоин ее любви.

– Прекрати голосить! – рявкнул Роберт. – От женщин, когда они в таком состоянии, невозможно добиться разумного слова и, видит бог, на них вообще нельзя полагаться.

После столь ласковых увещеваний рыдания Маргарет отнюдь не утихли, и Роберт разозлился еще сильнее:

– Ручаюсь, сестрица, если ты не умолкнешь, я предоставлю тебе самой улаживать дело и больше не буду вмешиваться.

Испугавшись, что он и впрямь выполнит свою угрозу, Маргарет наконец притихла, и тогда мистер Уотсон осведомился у Эммы, что написала ей мисс Осборн. Та прочла отрывок из письма, где мисс Осборн отвечала на Эммины заверения в том, что Маргарет по-прежнему считает мистера Мазгроува своим женихом: Роза просто поблагодарила мисс Уотсон за эти сведения, сообщила, что предупредит свою подругу, и пожелала мисс Маргарет счастливого завершения помолвки. В остальной части письма затрагивались темы, совсем не связанные с Томом Мазгроувом и никого, кроме Эммы, не касающиеся. Мисс Осборн упомянула об одном обстоятельстве, которое доставило Эмме особенную радость: Розина свадьба с сэром Уильямом должна была состояться после Пасхи; весну и лето будущие молодожены собирались провести в замке Осборн, сданном ее братом им внаем, покуда сэр Уильям Гордон определяется с планом и расположением нового особняка, который намеревается возвести на своих землях. Мисс Осборн выразила искреннюю надежду, что Эмма еще раз навестит ее, и подчеркнула, что с нетерпением ожидает будущей встречи.

Эмма не хотела читать этого вслух, опасаясь показаться хвастуньей, кичащейся важными знакомствами, но ни Джейн, ни Маргарет не оставили ее в покое, пока она не огласила все содержание письма. Лишь сведения о том, что недавно Осборны видели мистера Говарда, который провел в столице несколько дней, Эмма оставила при себе.

Любопытство Маргарет помогло ей прийти в себя, и уже скоро она смогла осведомиться у брата, что он намерен делать. Роберт повторил все, что говорил раньше, и Эмма, придя в ужас, поспешно вышла из гостиной, чтобы обдумать дальнейшие шаги. После долгих размышлений она решила немедленно сообщить мисс Осборн о том, что ей грозит, и, сев к столу, написала следующее письмо:

Дорогая мисс Осборн!

Надеюсь, Вы не сочтете меня виноватой, если сведения, которые я должна сообщить, неприятно поразят Вас. К сожалению, мистер Мазгроув оказался настолько бесчестным, что отрекся от помолвки, которая, как нам обеим известно, была заключена между ним и моей сестрой. Однако еще сильнее меня огорчает, что наш брат, убедившись в существовании помолвки, заявил, что подаст в суд на мистера Мазгроува, если тот в ближайшее время не признает своих обязательств. Мысль о том, что нам с Вами придется предстать перед судом, пугает меня, и я решила заблаговременно известить Вас о намерении Роберта, чтобы Вы не были застигнуты врасплох. Мой брат столь тверд в своей решимости, что я не вижу ни малейшей возможности избежать суда, если только не удастся убедить мистера Мазгроува сдержать обещание. Я знаю, что лорд Осборн имеет на последнего большое влияние; возможно, ради Вашей семьи, а также ради репутации самого мистера Мазгроува он сумеет склонить последнего к браку. Впрочем, едва ли моя сестра будет счастлива с подобным человеком, и я не желаю их союза, даже если он убережет меня от суда, которого я так страшусь. Я чувствую, что, уклоняясь от своего долга, поступаю недостойно и себялюбиво: в конце концов, в жизни так много невзгод, и еще одна неприятность, вероятно, не должна меня так беспокоить. Я искренне радуюсь Вашей блестящей будущности и с удовольствием стану свидетельницей вашего семейного счастья в любое время, которое Вам угодно будет назначить. Поверьте, Ваше любезное приглашение доставило мне больше радости, чем все события последних месяцев.

Искренне преданная Вам, дорогая мисс Осборн, и проч.

Мы должны проследить за этим письмом до самого Лондона, чтобы описать эффект, который оно произвело на причастные стороны, и вытекающие из него последствия. Когда мисс Осборн принесли послание, она находилась в утренней столовой дома на Портман-сквер. Рядом с ней на диване сидел сэр Уильям Гордон, который присутствовал при позднем завтраке (в английском понимании этого слова) и шутливо говорил, что, когда он заживет своим домом, то не станет так долго дожидаться утренней трапезы. Роза взглянула на адрес на письме.

– Вот послание от очаровательной Эммы Уотсон, с которой вы имели удовольствие флиртовать незадолго до того, как сделали мне предложение, – сообщила она.

– Я флиртовал с Эммой Уотсон?! – возмутился сэр Уильям. – Категорически возражаю! Я в жизни не увивался ни за одной девицей.

– Что, уже позабыли? Разве не вы гуляли с ней в парке, рисовали ее в коттедже и катали в фургончике? Вы собираетесь все это отрицать?

– Ни в коем случае! Я отрицаю лишь флирт, независимо от того, в какое время, в каком настроении и с какими намерениями я мог бы приударить за мисс Уотсон, ведь я изо всех сил тщился завоевать жестокосердную Розу.

– Не такую уж и жестокосердную, сэр Уильям, – краснея, возразила та.

– Однако достаточно суровую, чтобы довести до отчаяния несчастного влюбленного, Роза! – ответил молодой человек, с обожанием глядя на невесту. – И, не будь я таким же упрямым, как вы, мы бы сейчас не сиживали рядышком.

– Что ж, пожалуй, вы уже можете оставить мою руку в покое, ибо я хочу воспользоваться ею, чтобы вскрыть письмо. – И, высвободив наконец руку, мисс Осборн сломала печать.

– Дайте и мне посмотреть, – попросил сэр Уильям, наклоняясь к ее щеке.

Но Роза оттолкнула его и отодвинулась в самый угол дивана, так что молодому человеку пришлось довольствоваться наблюдением за лицом суженой. Через некоторое время он увидал, как вспыхнули ее щеки и загорелись глаза и как после она нахмурилась, еле сдерживая негодование и, кажется, была готова порвать послание пополам. Однако вместо этого мисс Осборн уронила руки на колени и с минуту сидела, сосредоточенно глядя перед собою, точно пытаясь припомнить какое‑то событие, после чего снова нахмурилась. Возлюбленный протянул к ней руку и воскликнул:

– Милая Роза, в чем дело? Ваш вид меня просто пугает. Дайте мне прочесть письмо!

– Возьмите – и узнайте, какая невыносимая гнусность мне угрожает!

Сэр Уильям, внимательно прочитав письмо, заметил:

– Я совершенно сбит с толку и заинтригован. Какое вы имеете ко всему этому отношение и что вас пугает?

– Ах, вы, вероятно, удивлены. Разве не ясно, что нам угрожает? Вообразите, что меня, дочь пэра, вызовут в суд присяжных свидетельницей по иску Маргарет Уотсон к Томасу Мазгроуву о нарушении брачного обещания! Вы можете представить себе такую сцену? Неслыханное дело!

– Безусловно, но я не понимаю, почему предполагаемое участие в процессе вызывает у вас возражения: к вам, разумеется, отнесутся со всем уважением и предупредительностью, и правосудие должно свершиться. Не огорчайтесь из-за таких пустяков.

– Вы шутите, сэр Уильям, и я сейчас рассержусь.

– Не надо, умоляю, иначе вы меня огорчите. Но расскажите, как вышло, что вы стали конфиденткой прелестной Маргарет? Я и не знал, что ваша дружба с Эммой распространяется на всю семью.

– Вовсе нет, меня интересует лишь Эмма, – возразила Роза и объяснила сэру Уильяму, при каких обстоятельствах они вместе с мисс Уотсон стали невольными очевидицами сватовства Мазгроува и почему хранили тайну.

– Э, да вы подслушивали! – засмеялся сэр Уильям. – Понятно, что вы боитесь признаться в этом публично. Какая жалость, что вы не спугнули парочку улюлюканьем. Судя по всему, Маргарет с Томом того заслуживали.

– Все это прекрасно, и вы можете потешаться надо мною сколько угодно, но скажите, как мне избегнуть неприятностей? Должна ли я являться в суд?

– Само собой, ежели вас вызовут. Тут уж ничего не поделаешь.

– Как вы невозмутимы! И почему беда случилась со мной, а не с вами!

– Только потому, что я не любитель подслушивать.

– Учтите, сэр Уильям, если вы будете продолжать смеяться над моим горем, я накажу вас!

– Я ужасно сочувствую вашему горю, милая Роза, но, говоря по совести, считаю его совершенно беспричинным.

– Что ж, предупреждаю вас: если я вынуждена буду участвовать в процессе, свадьбу, несомненно, придется отложить. Не могу же я в течение одного месяца побывать и свидетельницей в суде, и невестой!

Сэр Уильям так и подскочил на диване, в упор уставился на мисс Осборн и воскликнул:

– Вы же не всерьез!

– Именно что всерьез, сэр Уильям. Вижу, теперь и вам не смешно, – прищурилась мисс Осборн.

– Тогда у вас не будет возможности привести свою угрозу в исполнение! – с решительным видом возразил молодой человек. – Давайте потолкуем о деле более обстоятельно, Роза.

– Ах, я рада, что наконец‑то вразумила вас. А сейчас подумайте: если мы поступим так, как советует Эмма, и убедим мистера Мазгроува жениться, что он по чести и должен сделать, это положит конец всем неприятностям.

– Для вас – возможно, но не для мисс Маргарет. Смею предположить, что любезный муженек станет ежедневно колотить бедняжку.

– Не надо снова впадать в безразличие и раздражать меня! А вот и мой брат. Давайте поведаем ему обо всем и посмотрим, что он скажет по этому поводу.

Вошел лорд Осборн, и сестра попыталась объяснить ему суть дела.

– Полагаю, – заметил юный пэр, выслушав ее, – что Мазгроув поступил дурно, право, весьма дурно.

– В этом я не сомневаюсь, дорогой братец, – согласилась мисс Осборн, – но что ты думаешь о предложении мистера Уотсона?

– Нетрудно ожидать от стряпчего, что он обратится в суд. Ведь это его дело, Роза.

– Его, но не мое. Я не обязана появляться на публике в качестве свидетеля в столь нелепом процессе. Если мистеру Уотсону угодно, чтобы affaires de cњur^[19] его сестры становились предметом сплетен и насмешек всего графства, – что ж, прекрасно, однако не понимаю, почему я тоже должна быть замешана в истории, которая лишь компрометирует всех причастных! – возразила мисс Осборн с усиливающимся недовольством.

– Особенно тех, кого уличили в подслушивании, милая Роза, – вставил сэр Уильям.

– И бедную Эмму тоже! – продолжала мисс Осборн, пропустив его слова мимо ушей. – Она явно страшится всеобщего внимания. Я очень тревожусь за нее.

– Само собой, – подхватил ее жених тем же досадливым тоном, – любому неприятно очутиться у всех на виду.

– Право же, сэр Уильям Гордон, – негодующе промолвила мисс Осборн, гордо распрямляя хрупкие плечи, – коль вы не можете предложить ничего лучше подобных рассуждений, мы и без вас обойдемся. Советую вам оставить нас, мы сами о себе позаботимся.

Это было сказано чрезвычайно высокомерным тоном, ибо мисс Осборн окончательно вышла из себя. Сэр Уильям хорошо знал свою невесту, однако вовсе не собирался предоставлять ей неограниченную власть над собой. Он любил Розу за силу духа, но был полон решимости не покоряться ей, а потому поднялся, отвесил глубокий поклон и вышел вон. Мисс Осборн с тревогой посмотрела ему вслед, ожидая, что он передумает или хотя бы оглянется, но баронет этого не сделал, и дверь за ним закрылась, прежде чем девушка решилась что‑либо сказать.

– Чего ты от меня хочешь, Роза? – спросил ее брат. – Если суд так беспокоит тебя и твою подругу, полагаю, будет нетрудно уладить все миром. Я сам поговорю с Томом и посмотрю, получится ли у меня убедить его сдержать данное слово.

– О, сделай милость, братец! Разумеется, мисс Маргарет хочет за него замуж, и, если Том согласится, нас оставят в покое. Бедная Эмма, кажется, очень несчастна – прочти ее письмо.

Лорд Осборн с готовностью взял листок и прочел от первой до последней строки.

– Бедняжка, – с сочувствием промолвил он. – Скажи, Роза, как скоро девица может выйти замуж после смерти отца?

– Пожалуй, вопрос в воспитании. Вряд ли в данном случае траур Маргарет имеет какое‑то значение. Если нам удастся заставить мистера Мазгроува признать помолвку, вероятно, со свадьбой он торопиться не станет.

Юный пэр чуть было не проговорился, что имел в виду не Маргарет, однако смолчал и, немного поразмыслив, уточнил:

– То есть ты считаешь, что нет ничего дурного в том, чтобы предложить девушке руку и сердце, даже если она не может выйти замуж немедленно?

– Не знаю, но их помолвка состоялась еще до кончины старого мистера Уотсона, а это другое дело. Если мужчина очень щепетилен, он не станет увиваться за девицей в подобных обстоятельствах.

– Итак, что же мне предпринять?

– Разыщи противного мистера Мазгроува и скажи ему, что факт его помолвки твердо установлен и он может быть уверен, что суд решит не в его пользу, поскольку мистер Уотсон намерен добиться своего. А значит, единственное, что Том может сделать, чтобы избежать подобного приговора, – это поступить как человек чести. Если же Мазгроув откажется и мне вопреки желанию придется появиться в суде, он больше не сможет рассчитывать на наше внимание. А коли мы подадим пример, остальные тоже от него отвернутся. Все соседи откажут ему от дома, и Том уже не посмеет показаться в родных краях. Передай ему это, и он уступит, или я сильно ошибаюсь в этом человеке.

– Я постараюсь сделать все возможное, Роза, однако мне бы хотелось, чтобы за дело взялся Гордон: он куда красноречивее меня.

– Если же тебе не удастся уговорить Мазгроува, придется обратиться к этому стряпчему, мистеру Уотсону, и попытаться предотвратить судебное разбирательство, – продолжала Роза. – Возможно, небольшая, но ловко подсунутая взятка побудит его отказаться от своего намерения и избавит нас от неприятностей.

– Посмотрим, – кивнул лорд, – а пока что я разыщу Мазгроува и попробую договориться.

– Не мог бы ты заодно найти сэра Уильяма, – краснея, попросила Роза, – и передать ему, что я хочу поговорить с ним… Нет, пожалуй, будет лучше, если ты расскажешь ему только о том, что намерен предпринять.

– Я слышал, как он выходит из дома, Роза, – простодушно ответил лорд Осборн, – но если увижу его в клубе, то передам ему твои слова.

Мисс Осборн закусила губу и ничего не ответила. Ей не хотелось показывать брату, какую власть имеет сэр Уильям над ее чувствами, и признаваться, что решительный уход жениха чрезвычайно беспокоит ее. Роза уже успела обнаружить, что с Гордоном нельзя играть и мучить его ради своей забавы; она не смела дразнить его, как дразнила бы менее решительного мужчину. Брат ушел, и остаток утра девушка провела в одиночестве и тревоге, будучи не в настроении принимать визитеров и ничем не желая заниматься. Она долго убеждала себя, что расстроена не из-за отсутствия сэра Уильяма, а из-за грозящих ей неприятностей, после чего принялась гадать, что намерен делать сэр Уильям, куда он подевался и скоро ли вернется на Портман-сквер. Каждый раз, когда раздавался стук дверного молотка, сердце бедняжки начинало учащенно колотиться, хотя она слишком хорошо знала его манеру стучать, чтобы обманываться на сей счет. Наконец ей принесли записку с сообщением, что податель сего ждет ответа. Записка была начертана рукой сэра Уильяма, и Роза с трепетом вскрыла ее. Стиль послания ее изумил.

Сэр Уильям Гордон передает мисс Осборн наилучшие пожелания и имеет счастье уведомить ее, что дело, связанное с мистером Мазгроувом, понемногу продвигается, но, поскольку сэр У. взялся сообщить о результатах беседы мисс Уотсон и ее сестре, он желает знать, рекомендует ли ему мисс Осборн лично съездить в Кройдон, и если рекомендует, то имеются ли у нее какие‑либо поручения для него.

Роза трижды перечитала записку, прежде чем смогла составить ответ, которого ожидал сэр Уильям. Девушку сильно задели тон и смысл послания: они содержали невысказанный упрек в ее адрес. Она огорчалась и злилась одновременно, не понимая, следует ли ей уступить или же возмутиться поведением жениха. Наконец, после долгих раздумий, мисс Осборн торопливо набросала:

Мисс Осборн передает сэру Уильяму Гордону поклон и, находя невозможным высказывать свое мнение, не разобравшись в обстоятельствах, просит его оказать ей любезность и нанести сегодня днем визит на Портман-сквер, дабы объясниться относительно принятых мер.

Отослав записку, Роза тотчас горько пожалела об этом и отдала бы все на свете, чтобы ее вернуть, но было уже слишком поздно. Разумеется, она не могла думать ни о чем другом и, будучи совершенно не расположена к развлечениям, отказалась сопровождать мать на послеобеденной верховой прогулке, оставшись в гостиной одна. Погруженная в свои мысли, мисс Осборн не слышала, как вошел сэр Уильям, и не замечала его присутствия, пока он не произнес весьма сдержанным тоном:

– Я явился по вашему распоряжению, мисс Осборн. Не соблаговолите ли вы сообщить мне ваши дальнейшие приказания?

– Вы до сих пор обижены, сэр Уильям, – огорчилась Роза. – Я думала, к этому времени вы уже смягчитесь.

– Я не могу так скоро забыть полученный отпор. Полагаю, вы и сами желали, чтобы он запомнился надолго.

– Нет, не смотрите на меня так, мне этого не вынести! Я была неправа, – признала Роза, протягивая ему руку. – Простите меня и садитесь.

Мисс Осборн не пришлось повторно признавать свою неправоту и снова просить прощения. Сэр Уильям не был тираном, хоть и рабом быть не желал. Вскоре влюбленные помирились. Когда они вновь смогли разговаривать о чем‑то, кроме самих себя, баронет рассказал Розе о своей беседе с Томом Мазгроувом. Тот был дерзок, сердит и склонен считать угрозы мистера Уотсона оскорбительными, а вмешательство сэра Уильяма неуместным, однако заметно снизил тон, когда впервые узнал, что его разговор с Маргарет подслушали две особы, способные дать показания. Сэр Уильям объявил повесе, что уполномочен действовать от имени семьи одной молодой леди, более того, как жених последней, он полагает, что должен предпринять определенные шаги и попытаться помешать ее вызову в суд в качестве свидетеля. Если из-за действий мистера Мазгроува, упорно отрицающего правду, невеста сэра Уильяма будет вынуждена выполнить неприятную обязанность, то сам мистер Мазгроув навлечет на себя гнев знатного семейства, к коему принадлежит упомянутая леди, и презрение всего графства. И поскольку в настоящее время о том, что мистер Мазгроув изменил своему слову, знают очень немногие, совершенно очевидно, что дело пока еще можно замять, и когда они с мисс Уотсон поженятся, то могут быть уверены в покровительстве и благосклонности обитателей замка Осборн и всех их знакомых.

Том долго колебался и явно раскаивался в своем неосторожном поведении, поставившем его в столь неприятное положение, и хотя в конце концов он сдался, убедившись в неизбежности женитьбы, однако сдался неохотно, что не сулило будущей миссис Мазгроув и ее семейному счастью ничего хорошего. И действительно, Том клятвенно заверил сэра Уильяма: если Маргарет Уотсон и впрямь заставит его жениться на ней, то горько пожалеет, так что сэр Уильям остался при своем мнении, что упомянутой молодой особе лучше не настаивать на своих притязаниях, если она хоть сколько‑нибудь ценит домашний мир и покой.

– Смею предположить, Том Мазгроув окажется не хуже других мужчин, – вызывающе возразила Роза. – У меня сложилось впечатление, что все они в душе тираны по отношению к женщинам и лишь некоторые, ухаживая за дамой, надевают маску угодливости, а иные и этим себя не утруждают. Но в конечном счете все мужчины, без сомнения, одинаковы.

– Весьма вероятно, Роза. Коль скоро никакой разницы нет, вы могли бы доказать свою теорию на практике и поменяться с мисс Маргарет местами.

– Премного благодарна! Ваша щедрость прямо‑таки ошеломительна. Но хотя все мужчины и похожи друг на друга нравом, однако лица и имена у них разные. Ни лицо, ни имя мистера Мазгроува мне не угодны.

Затем было решено, что Роза напишет мисс Эмме и уведомит ее о том, как обстоят дела; предполагалось, что с той же почтой отправится и письмо Тома Мазгроува, адресованное брату мисс Маргарет Уотсон, в котором он заявит о своих притязаниях на ее руку.

Глава XI

Обладай Маргарет Уотсон хоть каплей собственного достоинства, тон и выражения, в коих было составлено письмо Тома Мазгроува, непременно повлекли бы за собой полный разрыв отношений. Увы, она была напрочь лишена этого чувства. Новость о том, что ей поверили, что теперь она официально помолвлена и имеет полное право рассуждать о свадебных платьях и предаваться сентиментальным мечтаниям о будущем, а также известность, которую она приобрела в маленьком городишке, где о каждом событии, от предложения руки и сердца до покупки новой пары туфель, немедленно становилось ведомо соседям, – все это приводило недалекую девицу в восторг и заставляло ее тщеславное сердце трепетать от радости.

Маргарет поистине упивалась возможностью уведомлять всех приходивших с утренними визитами в дом ее брата, что она хорошенько поразмыслила над важной переменой в жизни и уступила давнему и прочному чувству, что она знает своего дорогого Тома всю жизнь и взаимная их привязанность длится уже много лет, пусть невесту и тревожат скорое расставание с сестрами, собственная будущность, новый дом и новые обязанности. Наедине с сестрами Маргарет была теперь еще более брюзглива и груба, зато с окружающими – невероятно обходительна и улыбчива.

Ее дорогой Том, ныне отсутствующий, постоянно был у нее на языке. Она мечтала вскоре лично представить его восхищенным кройдонским девицам. Мисс Дженкинс умирала от желания увидеть мистера Мазгроува, мисс Лэм была уверена, что он обворожителен, мисс Морган и ее сестрица не уставали восторгаться цветом его волос и прекрасным выездом.

Все это чрезвычайно льстило Маргарет; однако не обходилось и без маленьких огорчений. Некоторые барышни пожимали плечами, хоть и желали мистеру и миссис Том Мазгроув семейного благополучия, но находились и такие, кто шептался о странностях жениховства. Мисс Лэском поражалась, что мистер Мазгроув не приезжает к своей нареченной (хотя, конечно, им обоим лучше знать, как себя вести), однако надеялась, что, если сама она окажется в подобной ситуации, ее избранник проявит чуть больше преданности и теплоты. Мисс Джонстон заявила, что ей отлично известно, как иногда заманивают в ловушку молодых мужчин, и покуда она не услышит, как джентльмен сам с улыбкой объявляет о помолвке, то не поверит, что мисс Уотсон не стоила ему ни единого горестного вздоха.

Хотя подобные речи произносились не в присутствии Маргарет, однако же услужливо передавались ей некоторыми из ее многочисленных подруг и доброжелательниц, которые с удовольствием торговали ходким товаром. Мисс Уотсон краснела, куксилась, вскидывала голову, советовала не лезть, куда не просят, и во всеуслышанье дивилась людям, которые обожают совать нос в чужие дела. Ей‑то, уверяла невеста, известна истинная подоплека: виною всему зависть и злоба, ведь она собирается замуж за настоящего джентльмена, который ничем не занят, тогда как мистер Джонстон – обычный аптекарь, а про мисс Лэском весь свет знает, что она битых три года тщетно старается женить на себе учителя чистописания. В глубине души Маргарет и впрямь тревожили дурные предчувствия из-за того, что Том ей не пишет: она была бы счастлива продемонстрировать послания жениха своим восхищенным конфиденткам и завистливым приятельницам, но в этом удовольствии ей было отказано. Ей оставалось лишь как можно чаще писать ему и заботиться о том, чтобы каждый раз, когда к ней с ревизией являлась очередная знакомая сплетница, рядом оказывалось недописанное письмо, адресованное мистеру Мазгроуву.

Примерно в то же время из Чичестера поступил весьма многообещающий отчет о делах Пенелопы. Ее возлюбленный, несмотря на преклонный возраст, кажется, был куда более пылок и страстен, чем молодой Том Мазгроув. Пенелопа сообщала, что по настоятельной просьбе жениха бракосочетание должно состояться как можно скорее, и выражала надежду, что уже в следующем письме сможет уведомить сестер о том, что теперь носит другое имя.

Скорое замужество двух сестер мало утешало Эмму в ее унынии. Она бы радовалась от всего сердца, будь она уверена, что Пен и Маргарет ждет счастье, но, как ни старалась, не могла примириться с тем, какими способами обе сестрицы добились своего, и убедить себя, что мотивы, побудившие каждую из них решиться на столь важный шаг, как супружество, обеспечат им счастье. Случай Пенелопы казался особенно вопиющим: Эмма не могла не видеть, что сестра продалась за определенный капитал; она знала, что никакой любви и уважения со стороны Пен нет и в помине, ибо не раз слышала, как та в минуты откровенности выражала прямо противоположные чувства, рассуждая о будущем муже в высокомерном тоне с нотками презрения и считая его чуть ли не идиотом лишь потому, что он решил жениться на ней. Что до Маргарет, то она, по-видимому, и впрямь была до известной степени влюблена в мистера Мазгроува, однако жених выказывал слишком явное нежелание жениться, а невеста была напрочь лишена чуткости. Это, по мнению Эммы, не оставляло паре ни единого шанса на счастье и грозило в будущем полным разрывом, который, принимая во внимание все обстоятельства, казался ей наилучшим исходом.

Сама Эмма с недавних пор стала настоящей узницей. Миссис Уотсон находила для младшей золовки столько дел, что та почти не выходила из детской, не считая прогулок с Жанеттой, ныне почти полностью вверенной ее заботам. Девочка горячо полюбила милую тетушку, хотя Эмме было бы куда легче, если бы Джейн была хоть немного довольна ее усилиями на воспитательном поприще или относилась к ним как к равноценной замене платы за стол и содержание.

Но покамест она проводила все свое время в безвозмездных трудах, не получая никакой благодарности; ей беспрестанно напоминали о полной зависимости от Роберта и попрекали тунеядством, привычкой к праздности и чересчур изысканными манерами. Многочисленные визитеры, коротавшие утренние часы в гостиной миссис Уотсон, всюду распространялись о необычайной щедрости и великодушии этой доброй души, которая приютила у себя трех золовок. Им было невдомек, что две старшие мисс Уотсон оплачивают стол из своего скудного дохода, а младшая возмещает расходы страданиями, которые ей причиняют под видом показного покровительства, что еще удобнее для ее пусть и скупых, однако тщеславных родственников.

В скором времени произошло грандиозное событие. Мистер Миллар пригласил Уотсонов на званый обед, и Энни намекнула, что далее последуют танцы и ужин. Была приглашена вся семья, и хотя Джейн возражала против того, чтобы брать с собой Эмму, Роберт ее переубедил.

– Мы должны дать девчонке шанс, – заявил он. – Пока она сидит взаперти, у молодых людей не будет возможности плениться ею и сделать предложение.

Джейн этого и не желала: она слишком ценила Эмму, чтобы расстаться с нею. Никогда еще чепцы не были так изящно сшиты, чулки так тщательно заштопаны, а гардероб Жанетты не содержался в таком порядке. С тех пор, как все заботы подобного рода переложили на Эмму, миссис Роберт не о чем было беспокоиться. Но поскольку она не хотела признаваться в корыстных соображениях, пришлось подчиниться мужу, и Эмма вместе со всеми отправилась к Милларам.

Несмотря на обоюдную симпатию, Эмма и Энни Миллар виделись очень редко. Миссис Уотсон всячески препятствовала их встречам, ибо опасалась, что золовка будет жаловаться на нее, понимая, что у Эммы есть на то веские причины. Однако она ловко представила дело так, будто Эмма сама, по доброй воле отказывалась от продолжения знакомства, что на некоторое время охладило дружеский пыл Энни, пока Элизабет со своей обычной откровенностью однажды не объяснила ей, в чем тут загвоздка. В итоге мисс Миллар предприняла особенно энергичную попытку заручиться Эмминым обществом на предстоящий вечер, а поскольку обратилась она не только к Джейн, но и к Роберту, ее старания увенчались успехом.

В гостях Эмма с ее зорким взглядом тотчас обратила внимание, что с Элизабет Джордж Миллар ведет себя совсем не так, как с прочими гостями. К остальным он относился с радушием и сердечностью, его манеры, пусть и не безупречные, во всяком случае были далеки от вульгарности. Однако рядом с мисс Уотсон хозяин дома становился суетливым, неловким и, очевидно, так стремился угодить ей, что лишался необходимого для этого самообладания. Элизабет, когда они встречались взглядами, тоже робела и смущалась, хотя явно ждала и желала, чтобы Джордж стоял рядом с ее креслом, которое, к счастью, благодаря предусмотрительности самой Элизабет занимало выгодное положение: отходя поприветствовать гостей, хозяин дома снова мог вернуться и продолжить беседу с мисс Уотсон. Эмма с удовольствием наблюдала за ними и, вопреки собственным разочарованиям, отважилась помечтать о будущем, надеясь, что хотя бы ее дорогая старшая сестра обретет семейное счастье.

Вскоре после того, как семейство Уотсонов вступило в гостиную, Энни Миллар села рядом с Эммой и заявила, что очень рада наконец‑то видеть мисс Уотсон в доме своего брата. Эмма в ответ заверила собеседницу, что ее удерживает от визитов не отсутствие желания, а недостаток досуга, и простодушно добавила:

– Я нянчусь со своей маленькой племянницей, и у меня не так много времени для других дел. Полагаю, моя невестка упоминала об этом.

– Вовсе нет, – отозвалась Энни, краснея от негодования, – она ни разу не говорила ничего подобного и всегда объясняла ваше отсутствие занятиями или хлопотами, необходимыми для вашего же блага, кичась своей добротой и заботой о вас и ни разу не намекнув, что вы с лихвой отплачиваете за ее хваленое гостеприимство.

– О, тише, мисс Миллар! – прошептала Эмма, тоже густо покраснев. – Не стоит так говорить. Раз уж брат приютил меня в своем доме, самое меньшее, чем я могу отплатить ему за доброту, – это позаботиться о его дочери и таким образом облегчить бремя, которое он на себя принял.

– Дорогая мисс Эмма, простите мою вольность, но если бы вы служили няней у любой другой дамы, то не только отрабатывали бы свой стол и кров, но и получали бы еще несколько десятков фунтов в придачу, так что на деле должницей является миссис Уотсон, а вовсе не вы.

В эту минуту мисс Миллар пришлось отлучиться, чтобы встретить очередного гостя. Снова вернувшись на свое место, она заметила:

– Какое счастье, что я была вынуждена прерваться: это, безусловно, спасло меня, удержав от непростительных колкостей. Мне говорили, что я слишком часто высказываюсь наобум, мало задумываясь о времени, месте и людях. Но как хороша сегодня ваша сестра!

– Которая из них? – уточнила Эмма.

– О, я имею в виду старшую мисс Уотсон. Маргарет никогда не вызывала у меня восторга, хотя я знаю многих, кто ею восхищается. Однако мне ни она, ни миссис Уотсон, ее противоположность, совсем не по вкусу.

– Элизабет выглядит очень счастливой, – заметила Эмма.

– Я уверена, что она заслуживает счастья, – с воодушевлением подхватила Энни. – Мисс Уотсон необычайно мила; мне мало с кем доводилось проводить такой приятный день, как с ней. Я люблю слушать рассуждения Элизабет: она так легко относится к житейским невзгодам и так жизнерадостна! Для меня, пожалуй слишком склонной к недовольству, общение с вашей сестрой – настоящий урок, поверьте.

– Я рада слышать это от вас! – улыбнулась Эмма, весь вид которой доказывал ее предельную искренность.

Хотя Энни часто приходилось отлучаться из-за необходимости встречать других гостей, она использовала любую возможность, чтобы вернуться к мисс Уотсон, и разговаривала с ней в самом дружеском тоне. Когда ей приходилось покидать Эмму, та разглядывала гостиную, любопытствуя, чем заняты остальные. Словоохотливая миссис Тернер болтала с миссис Роберт Уотсон, которая явно скучала и почти не слушала собеседницу; Джейн беспрестанно поглядывала на одного из гостей, незнакомого Эмме высокого привлекательного джентльмена, который стоял рядом с приятной пожилой леди и, кажется, очень старался ей угодить. Маргарет поговорить было не с кем, и она занималась тем, что поправляла на груди косынку и разглаживала перчатки, начиная от кончиков пальцев до самого верха. Роберт был голоден, а следовательно, совершенно не расположен к беседам с кем бы то ни было; он почти не пытался скрыть зевоту, вызванную томительным ожиданием, в котором его держали. Нетерпение выдавали странные подергивания век, а руки судорожно сжимались, точно держали воображаемые нож и вилку. На вечере присутствовали еще два джентльмена, имена которых Эмма узнала от своей юной приятельницы, мисс Миллар. Один из них, высокий крепкий старик с военной выправкой и брюзгливым выражением лица, был, как она узнала, капитан Томлинс, старый солдат и заядлый игрок в вист; другой, здешний приходский священник, только что возвратился из Бата и потому был незнаком Эмме. Лицо этого добродушного мужчины средних лет с остатками седых волос на почти лысой голове казалось на редкость приятным и располагающим, а в манерах чувствовалась искренняя доброта, очаровавшая Эмму. Священник был очень сутул, а легкая хромота – следствие подагры, из-за которой ему и пришлось ехать в Бат, – привлекла особенное внимание девушки, ибо напомнила ей об отце. Тот джентльмен, что притягивал к себе взгляды Джейн, как сообщили Эмме, служил приходским доктором и главным предметом интереса половины городских дам. Энни поведала, что у него прекрасная репутация, ибо он умел вести дела так, что пациентки оставались довольны собой, а следовательно, и своим доктором. На самом же деле он усвоил безобидную манеру слегка волочиться за женщинами, вверенными его заботам, что не могло не пленять сердца.

– Вы тоже одна из его пациенток, – полюбопытствовала Эмма, – или всего лишь поклонница?

– О, я никогда не была ничьей пациенткой, – отмахнулась Энни, – так как совсем не болею. А что до поклонения, то я, пожалуй, не смогла бы увлечься врачом: эта профессия вызывает у меня глубокую неприязнь.

– Мне она тоже никогда не нравилась, – призналась Эмма, – но потом я познакомилась со своим братом Сэмом и благодаря ему примирилась с врачами.

– Да, понимаю. Думаю, Джордж тоже мог бы примирить меня с чем угодно, – улыбнулась мисс Миллар, и черты ее при этом дышали неподдельной искренностью, что совершенно очаровало Эмму. – И все же ремесло ужасное: вечно выслушивать жалобы на здоровье, постоянно прописывать снадобья и микстуры, в которые, смею сказать, сами врачи не верят, – все это, вероятно, требует безграничного терпения. Меня поражает, как наш доктор еще способен улыбаться и расточать комплименты!

– Вы видите лишь неприятные стороны этой профессии, – возразила Эмма. – Необходимо рассматривать ее как средство облегчения страданий и избавления от мук, а то и продления жизни. Если вы задумаетесь о той пользе, которую могут приносить врачи, то станете выше ценить их труд.

– Да, но в мою бедную голову столь мудрые мысли сами не приходят. Их могут подсказать мне лишь такие рассудительные и уравновешенные особы, как вы, но, даже несмотря на это, боюсь, я всю жизнь буду недолюбливать лекарское ремесло.

Объявили, что обед подан, и барышням пришлось прервать разговор, а поскольку дамы в компании преобладали, Энни и Эмма направились в столовую вместе. За столом, однако, их разлучили, и Эмма, к несчастью, оказалась между невесткой и братом. Она заняла это место по недоразумению, однако заметили ошибку не сразу и, по настоянию миссис Уотсон, исправлять не стали.

Джейн пребывала в особенно раздраженном настроении. Она надеялась войти в столовую первой, в сопровождении хозяина дома, но место, на которое она рассчитывала, заняла скромная на вид, просто одетая леди. Миссис Роберт понятия не имела, кто эта особа, и чувствовала за собой полное право возглавлять процессию, на каковое неизменно претендовала как племянница сэра Томаса. От возмущения кровь прилила к ее щекам. Впрочем, какое‑то время Джейн окрыляла надежда, что рядом с ней окажется доктор Морган, но, когда место, которое предназначалось любезному эскулапу, бесцеремонно занял капитан Томлинс, игрок в вист, который и не думал о праве первоочередности, а просто хотел побыстрее попасть в столовую, Джейн с трудом подавила негодование. Когда же, выходя из гостиной, она оглянулась и увидела, что рядом с мистером Морганом оказалась Элизабет, гнев ее достиг апогея.

– Интересно, кто эта особа, что идет прямо передо мною, – бросила она своему спутнику.

– Право, не знаю, мэм. Вероятно, какая‑то незнакомая леди, – ответил капитан Томлинс, с трепетом принюхиваясь к ароматам яств, долетающим с нижнего этажа. – У Милларов всегда превосходные обеды!

– Поразительно, – продолжала миссис Уотсон, – сколь мало внимания тут уделяют положению в обществе. Похоже, нынче модно пренебрегать прежними правилами. Раньше ни мужчинам, ни женщинам в голову не пришло бы занять не свое место, а теперь все забыто и порой приходится следовать в столовую неизвестно за кем, кто не имеет никакого права идти впереди.

– Совершенно верно, мэм, такое случается, но вам, по крайней мере, известно, кто рядом с вам. Полагаю, что, как офицер на службе его величества, я имею полное право идти впереди любого из присутствующих, за исключением хозяина. Убежден, что вы со мною согласитесь.

– Честное слово, – отозвалась миссис Уотсон, злобно усмехнувшись, – я и не подозревала, что ваше высокое звание дает вам право на такие почести. Впрочем, это еще ничего; скоро я, без сомнения, буду входить в столовую вслед за женой старого церковного сторожа или об руку с приходским служкой!

Когда они дошли до стола, капитан Томлинс, не утруждая себя ответом, стал сосредоточенно пересчитывать стоящие перед ним блюда. Опершись руками на край стола и крепко сжав губы, он наклонился вперед и пристально изучал сверкающие крышки, точно рассчитывая проникнуть под них взглядом и определить содержимое. Миссис Уотсон с гневным презрением вскинула голову и была вынуждена успокаивать свои взбудораженные чувства, наблюдая за рассадкой гостей на противоположной стороне стола. Доктор, которого она втуне мечтала заполучить в соседи, очутился между Элизабет и Маргарет, причем первая села на углу, рядом с хозяином дома, так что мистер Морган был не слишком обласкан ее вниманием. Кроме них на той стороне стола расположились приходский священник мистер Бридж и Энни Миллар, а во главе стола уселась миссис Тернер. Этим дамам достались удачные места, поскольку миссис Тернер обожала нарезать мясо, а Энни, чрезвычайно привязанная к старому священнику, которого знала с детства, своим почтительным вниманием с лихвой возмещала полное пренебрежение, с которым отнеслась к мистеру Бриджу Маргарет: при первой же его попытке заговорить с ней она смерила соседа злобным, презрительным взглядом.

Эмме, которой не повезло с соседями по столу, обед показался на редкость скучным, и она была рада, когда настала пора перейти в гостиную. Здесь обстановка, а соответственно, и окружение поменялись; Эмма смогла занять место рядом с Элизабет и узнать, что хотя бы та нашла застольную компанию весьма приятной. Тем временем миссис Уотсон дала выход своему негодованию, в не слишком сдержанных выражениях разбранив капитана Томлинса за обжорство, безучастность к хорошему обществу и бесцеремонную назойливость.

Незнакомая дама, чьего имени миссис Уотсон пока так и не узнала, полюбопытствовала, не о ее ли соседе та говорит, и, получив резкое, надменное подтверждение, повернулась к миссис Тернер и сообщила, что некогда была знакома с капитаном Томлинсом, добавив, что они с удовольствием побеседовали бы о былых временах и прежних знакомых. Услыхав это, миссис Уотсон покосилась на незнакомку с еще большим презрением и подозрительностью, после чего, отойдя к другому краю камина, стала махать перед лицом носовым платочком, точно присутствие этой особы загрязняло сам воздух. Джейн вздернула голову, плотно сжала губы и, кажется, твердо решила больше не тратить слова понапрасну в подобной компании.

Вскоре общество оживилось, пополнившись еще несколькими девицами, а также изрядным количеством молодых людей. В числе вновь прибывших были сестры доктора мисс Морган; сестры Джонс и их братья, дети покойного богатого пекаря; владелец процветающей бумажной фабрики по соседству вместе со своим большим семейством, с гордостью носившим фамилию Лэм, – четырьмя сыновьями и тремя дочерями, старшая из коих была задушевной подругой Маргарет, а также две-три почтенные семьи, известные в округе своей утонченностью, ибо они являлись счастливыми обладателями загородных поместий, окруженных тополями и лаврами, и не были связаны ни с какой торговлей или ремеслом. Последние составляли йlite^[20] местного общества. Было здесь и несколько молодых людей, не принадлежавших к местным фамилиям. Среди них выделялся мистер Альфред Фримантл, который с важным видом приблизился к Эмме, занял место рядом с ней и заявил, что это ne plus ultra ^[21] его сегодняшних упований. Услыхав такое, Энни Миллар не без злого умысла выразила желание, чтобы мистер Фримантл перевел латынь бедным невежественным барышням, но тот притворился, будто не расслышал ее просьбы, и продолжал безжалостно терзать Эмму своей болтовней.

Пока мисс Миллар разливала чай и кофе, к ней подошла миссис Уотсон и поинтересовалась, кто та маленькая пожилая особа, которая вошла в столовую перед нею. В глазах Энни заплясали озорные искорки, ибо она успела заметить, с каким презрением Джейн отнеслась к этой леди, и была чрезвычайно довольна заготовленным для миссис Уотсон сюрпризом.

– Вы разве ее не знаете? – делано удивилась девушка. – Это же моя крестная мать, которая остановилась погостить у нас на пути в Лондон.

– А как ее зовут, кто она такая и что позволило ей идти впереди меня, мисс Миллар?

– Она вдова сэра Джорджа Барри, баронета, который умер пару лет тому назад. У нее нет родных, и титул после ее смерти угаснет. Я уверена, что старая леди Барри – самая добрая, скромная и милая женщина на свете.

– Бог мой, что вы говорите! – воскликнула миссис Уотсон, багровея. – Жена баронета! В самом деле? Никогда бы не подумала! Жаль, что я не знала этого раньше. Почему вы меня не представили?

– Она не находит подобные церемонии необходимыми, – спокойно ответила Энни, – а мы всегда считаемся с ее желаниями. Полагаю, мне не следовало даже сообщать вам, кто она такая, но я видела, что вы раздосадованы необходимостью идти в столовую вслед за ней, и решила, что вас утешит, если вы будете знать, что у моей крестной имелись на это и причина, и право.

– Что ж, сейчас я, разумеется, подойду и побеседую с ней. Но, право, не понимаю, с чего вы взяли, будто я была раздосадована. Поверьте, меня нисколько не волнует место, которое я занимаю. Я совершенно равнодушна к подобным вещам, хотя, конечно, мне не по нраву, когда какое‑нибудь ничтожество лезет вперед меня. Но жена баронета – совсем другое дело. Любопытно, знает ли она моего дядюшку сэра Томаса. Смею предположить, что знает. Все высокородные особы знакомы друг с другом по Лондону.

Мисс Миллар не стала мешать ей приносить amende honorable^[22] леди Барри, на безмятежном лице которой отразилось некоторое изумление, когда доселе презрительная миссис Уотсон принялась осаждать ее любезностями. Скоро до слуха Энни, наблюдавшей за Джейн с другого края каминного коврика, стали доноситься многократно повторяемые слова «ваша милость».

Тем временем мистер Альфред Фримантл продолжал истязать Эмму светской беседой. Наконец, несмотря на холодность и неприветливость собеседницы, весьма далекие от благосклонного поощрения, юный джентльмен завершил очередную тираду, протянув ей листок бумаги – по его словам, экземпляр стихотворения, написанного им в ее честь. Эмма сухо отклонила подношение, и самые настойчивые уговоры не смогли заставить ее взглянуть на вирши. Как раз в этот момент к ним подошла мисс Миллар и, уяснив, о чем речь, выхватила листок и начала читать вслух. Там был обычный набор: цветы и мечты, небеса и чудеса, слезы, розы, грезы и прочие банальности, которые обычно ожидаешь встретить в школьной валентинке, и Энни декламировала строки с такой деланой напыщенностью и высокопарностью, что все, кто находился поблизости, разумеется, начали смеяться, решив, что слышат веселую пародию. Альфред Фримантл места себе не находил: он не мог счесть смех публики комплиментом, ибо в его намерения входило сочинить чувствительное стихотворение. Бедняга тоже попытался улыбнуться, хотя ему хотелось плакать, и, чтобы скрыть смущение, забился в дальний угол. Энни не стала и дальше упиваться своим триумфом, оставив несчастного юношу наедине с унизительными мыслями о собственном поражении.

Когда чай и кофе были выпиты, Энни объявила о намерении устроить танцы, и все молодые люди, разумеется, с воодушевлением поддержали ее. По счастью, среди гостей оказалась одна дама, известная превосходным умением исполнять контрдансы на клавесине. Этот инструмент, доставшийся Энни от матери, как раз и стоял в гостиной. Вскоре комната была приготовлена, и все барышни, как по команде, подняли головы и вперили в пространство невидящие взоры, точно их вовсе не волновало, кто из джентльменов пригласит их на танец и пригласит ли вообще кто‑нибудь. Эмма, не собиравшаяся танцевать, укрылась в дальнем углу, не заметив, что это тот самый угол, где нашел убежище пристыженный мистер Фримантл. Неверно истолковав поведение красавицы, юноша опустился на свободный стул рядом с ней, придал физиономии лукавое выражение и произнес:

– Надеюсь, мисс Уотсон, вы пришли призвать меня поучаствовать в танцах.

– Отнюдь, – сказала Эмма, – ибо я вас не видела, но с удовольствием исполню вашу мечту: прошу вас, мистер Фримантл, идите и танцуйте с кем угодно, только не со мной.

– Сколь беспримерная жестокость! – воскликнул тот, всплеснув руками и вздернув подбородок. – Просить меня танцевать с другой женщиной, а не с прекрасной, пленительной чаровницей, предметом всех моих обетов и желаний!

– Если эти эпитеты относятся ко мне, – невозмутимо ответила Эмма, – и вы хотите ангажировать меня, то позвольте избавить вас от дальнейших хлопот и сообщить, что я вообще не собираюсь танцевать сегодня вечером.

– Немыслимо! Вы не можете быть так бессердечны, так жестоки к своим преданным рабам, каковыми, должно быть, являются все мужчины в этой зале. Не верится, что вы столь несправедливы к собственным чарам, столь нечувствительны к своей привлекательности. Ваша гибкая фигурка, грациозная, как плакучая ива, создана для того, чтобы плыть в танце по бальной зале, как водяная лилия по поверхности ручья. Ваши волшебные ножки… Ваши… Словом, вы действительно не намерены танцевать?

– Действительно, – подтвердила Эмма.

– Но какова причина? Скажите, умоляю! Почему вы не желаете пленять в Элизиуме наши взоры и сердца?

– Простите, но я полагаю, что моего предыдущего ответа достаточно. Вы не имеете права требовать от дамы объяснений или довольствуйтесь таким: я не танцую, потому что не танцую.

– Мистер Фримантл, – вмешалась Энни, приближаясь к ним с намерением отвлечь внимание юноши от Эммы, – я вынуждена попросить вас встать и пойти танцевать. Мы не можем прятать по углам праздных молодых людей. Вам вменяется в обязанность пригласить на два танца какую‑нибудь девицу, и только при этом условии вы останетесь в гостиной!

– Поскольку божественная мисс Эмма не оказала мне такой чести, позвольте пригласить на танец вас, мисс Миллар.

– Увы, я уже ангажирована на весь вечер, так что вам придется поискать даму в другом месте. Пригласите мисс Морган или мисс Лэм.

– Я, как всегда, с готовностью повинуюсь вашим распоряжениям! – И мистер Фримантл отошел.

Мисс Миллар же на минутку задержалась возле Эммы.

– По причине, которую вы мне уже назвали, я не буду уговаривать вас танцевать, – сказала она, – но миссис Уотсон и мисс Маргарет, как видите, присоединились к остальным. Как же собираетесь развлекаться вы?

– О, обо мне не беспокойтесь! – приветливо ответила Эмма. – А где Элизабет? Она, конечно, не танцует?

– Нет, полагаю, мисс Уотсон играет в карты с моим и вашим братьями – они ушли в малую гостиную. Не хотите ли пойти туда и понаблюдать за игрой?

Прежде чем Эмма успела ответить, Энни кто‑то позвал, а через минуту к мисс Уотсон подошел мистер Морган и, заняв соседний стул, завел с ней разговор с непринужденностью человека, повидавшего свет и привыкшего вращаться в хорошем обществе. Беседа с ним показалась Эмме занимательной, особенно после того, как он случайно упомянул, что в колледже хорошо знал мистера Говарда, знаком со всем его семейством и иногда бывает в окрестностях замка Осборн. Мистер Морган был намного старше Говарда, однако, начав практиковать, некоторое время по-прежнему жил близ Оксфорда, к тому же довольно поздно освоил ремесло и, получив звание врача, остался холостяком.

Все это он и поведал Эмме, однако ему хватило проницательности довольно скоро понять, что его собственная история, не связанная с обитателями замка Осборн и его окрестностей, мало интересует девушку. Поэтому мистер Морган снова перевел разговор в прежнее русло и обнаружил, что его юная собеседница серьезно увлечена, однако не мог уяснить, кто именно заставляет ее заливаться прелестным румянцем: молодой лорд или его бывший наставник. И действительно, столь примечательны были обстоятельства сближения с мисс Осборн и знакомства с молодым лордом, столь неожиданна причастность сестры и брата к делам Маргарет, что их имена вызывали в памяти многие постыдные вещи, и потому воспоминания об Осборнах заставляли Эмму краснеть не меньше, чем воспоминания, связанные с миссис Уиллис и ее братом, гораздо более драгоценные и мучительные. Прекрасно владея искусством угождать, мистер Морган позволил мисс Уотсон самой направлять разговор и внимательно следил за всеми его поворотами, делая вид, будто всецело поглощен ее рассуждениями, но в то же время пытаясь проникнуть пытливым взором в чувства собеседницы. Слова Энни о докторе свидетельствовали не в его пользу, однако теперь Эмма не могла отрицать, что в целом человек он весьма приятный. Промежуток между двумя танцами прошел в оживленной беседе, но по его окончании мистер Морган покинул собеседницу, и вскоре после этого она ускользнула в малую гостиную, где находился карточный стол. Однако по неизвестной причине партия в вист была прервана, и Эмма обнаружила там только Джорджа Миллара и Элизабет, увлеченных игрой в шахматы. Она села рядом с ними. Мисс Уотсон подняла глаза, улыбнулась сестре и снова вернулась к игре. Никто не произнес ни слова. Эмма взяла со стола папку с гравюрами и с удовольствием принялась их рассматривать. Чуть погодя до ее слуха донесся звук собственного имени. Она узнала голоса: это были ее невестка и мистер Морган. Первые слова, которые она расслышала, принадлежали доктору:

– Эта ваша юная золовка – очаровательная девушка, миссис Уотсон.

– Вы так думаете? Она вам приглянулась? – спросила та.

– Очень! Мисс Эмма – настоящая красавица!

– Не могу с вами согласиться, – довольно резко возразила миссис Уотсон. – Черты у нее слишком неправильные, чтобы считаться красивыми. Глаза, пожалуй, хороши, но кожа грубовата, а лицо такое незначительное. Я поражаюсь вашему вкусу.

– Увы, здесь мы с вами расходимся во мнении, дорогая миссис Уотсон. Черты лица мисс Эммы, возможно, несколько мельче, чем требует идеал, но смуглая сияющая кожа, блестящие глаза, пышные волосы и алые губы – все это так сильно напомнило мне вас, что я не могу не восхищаться мисс Эммой, пусть вы со мной и не согласны.

– Ну не знаю, мне раньше никогда не говорили, что она похожа на меня, – проговорила миссис Уотсон самодовольным тоном, казалось свидетельствовавшим о том, что фимиам, который ей только что воскурили, умилостивил ее. – Знаете ли вы, в каком прискорбном положении она очутилась? – добавила Джейн. – Эмму растил старый дядюшка, который, по глупости и недальновидности, дал девочке чересчур аристократическое воспитание, несообразное с ее положением, и умер, не оставив ей ни фартинга. Теперь она нищая без гроша в кармане и полностью зависит от нашей с мужем милости. Мне искренне жаль бедняжку.

– Да, безусловно, – с неподдельным сочувствием ответил мистер Морган, – если так, ее действительно можно пожалеть. Бедняжка, что и говорить.

– Хуже всего, что ни данное ей образование, ни, должна добавить, характер Эммы не подготовили ее к подобному будущему. Девушке придется полагаться только на себя, и единственный для нее выход, как представляется, – поступить в гувернантки, однако я не знаю, как быть с ее великосветскими замашками.

– Если вы хотите добыть мисс Эмме место работы, – воодушевился мистер Морган, – пожалуй, мне известно одно, которое, вероятно, ее устроит. Леди Фанни Олстон ищет гувернантку для своей маленькой дочери. Девочка чрезвычайно болезненна. Я почти ежедневно навещаю ее, и леди Фанни всегда говорит: «Меня не интересуют знания, мистер Морган: я могу нанять дочери учителей. Но ей необходимо привить светский лоск: ум, манеры, чувствительность, облик и привычки благородной дамы». Ведь именно такое занятие подойдет вашей золовке, не так ли? Жалованье самое щедрое, да и в целом, думаю, мисс Эмма была бы там очень счастлива.

– Может, и так, не знаю… Вы очень добры, что думаете о ней, но, честно говоря, я не уверена, что она придется ко двору в аристократическом доме. Да и как нам заполучить для нее это место? У меня большие сомнения.

– О, завтра я увижусь с ее милостью и смогу упомянуть о вашей золовке. Только уполномочьте меня действовать от имени мисс Уотсон, и увидите, как быстро все устроится.

– Вы очень добры и любезны, но, право, я не могу дать немедленный ответ. Мне надо посоветоваться с супругом. Однако умоляю, никому ничего не говорите. Я доверилась вам, поделившись своими мнениями и пожеланиями относительно будущего Эммы, и хотела бы, чтобы вы не распространялись об этом.

Мистер Морган дал согласие, однако Эмма была другого мнения. Сперва ее сильно уязвило, что Джейн сделала ее обстоятельства и положение предметом откровенного обсуждения с совершенно посторонним мужчиной, да притом говорила так громко, что ее прекрасно могли слышать даже те, кто находился в дюжине ярдов. Но неподдельный интерес, звучавший в голосе мистера Моргана, а главное, поданная им надежда на освобождение от унизительного рабства, в котором пребывала Эмма, с лихвой возместили бестактность невестки. Она немедленно приняла решение воспользоваться предложением, ежели мистер Морган в самом деле выполнит свое обещание. Пока Эмма обдумывала этот замысел, миссис Уотсон снова пригласили на танец, и, когда она поднялась с места, мистер Морган тотчас направился в комнату, где сидела мисс Уотсон.

Когда доктор вошел, Эмма взглянула на него, и ей почудилось, что по лицу у него пробежала легкая тень смущения, точно он заподозрил, что девушка подслушала его недавний разговор. Мистер Морган немедленно придвинул к ней стул и стал хвалить за тягу к тишине и уединению, ведь два игрока в шахматы за соседним столом явно не отличались словоохотливостью. Эмма с готовностью согласилась, что они слишком поглощены игрой, чтобы обращаться к ней и удостаивать вниманием, после чего призналась, что в окружающей тишине ей было слышно, как ее заглазно обсуждают. Потом чуть покраснела и добавила:

– Моя невестка в таких подробностях доложила вам о моих обстоятельствах, что нет смысла притворяться. Вы упомянули о месте, которое, кажется, вполне мне подойдет, если вы действительно сможете замолвить за меня словечко, как обещали.

– Мне жаль, что вы подслушали наш разговор, который, боюсь, мог показаться вам бесцеремонным и дерзким, – отметил мистер Морган с поистине отеческой серьезностью и неподдельной добротой, – однако миссис Уотсон привыкла поверять мне свои семейные тайны. Хотя я, разумеется, не имею права вмешиваться в ваши личные дела, все же позвольте сказать: всякий, кто имел удовольствие беседовать с вами хотя бы полчаса, непременно проникнется к вам интересом и захочет сделать все возможное, чтобы услужить вам.

Эмма с улыбкой заметила:

– Если вы и впрямь хотите услужить мне, мистер Морган, то первым делом откажитесь от комплиментов и любезностей. Приберегите их для тех, кому не сумеете помочь иным способом, и говорите со мной по существу.

Доктор тоже улыбнулся:

– Что ж, оставлю лесть для миссис Уотсон, ведь эта дама не отвергает ее с таким презрением.

– Тише! Я не допущу насмешек, – предупредила Эмма. – Миссис Уотсон меня приютила, и я не должна выслушивать колкости в ее адрес. Но скажите, если знаете: каких именно качеств требует леди Фанни от гувернантки своей маленькой дочери?

– Прежде всего, нужны молодость, здоровье и благонравие. Затем прекрасные манеры, развитый ум, глубокое знакомство с английской литературой, познания по части изящных искусств, любовь к поэзии и природе. Помнится, представленный ею перечень был именно таков, и к нему она не прочь добавить образованность, хотя и не настаивает на этом. Как отлично известно леди Фанни, многие женщины умеют играть на разных инструментах не хуже музыканта-любителя, прилично рисуют или пишут картины и сносно владеют современными языками, однако не более чем одна из десяти достигает такого совершенства, что способна с успехом преподавать подобные науки. Большинство женщин способны освоить не более одного предмета, а те, кто притязает на большее, скорее всего, потерпят неудачу в каждой из областей.

Эмма слушала и мысленно задавалась вопросом, отчего доктор ни слова не сказал о принципах, морали и религии будущей гувернантки. Или леди Фанни это безразлично?

– Вы молчите, мисс Уотсон, – продолжал мистер Морган, заметив ее опущенный взгляд и задумчивое выражение лица. – Быть может, перечень пришелся вам не по душе или вы не уверены, насколько точно я его изложил?

– Нет, вообще‑то я размышляла о том, под силу ли мне подобная задача.

– Вряд ли вам стоит сомневаться в себе, судя по тому, что я успел узнать о вас.

– Не скажу, что вы узнали слишком много, мистер Морган. Те, кому потребуются сведения обо мне, сочтут, что впечатлений одного вечера недостаточно, пусть даже вас они вполне удовлетворили.

– Вы отказываете мне в той мере проницательности, на которую я притязаю, если предполагаете, что мои впечатления ограничиваются сегодняшним вечером. Возможно, вы никогда раньше меня не видели, и тем не менее мы давно знакомы: вам невдомек, что я близкий друг вашей маленькой племянницы и пользуюсь ее безграничным доверием.

– Что ж, тогда я припишу вам ту меру проницательности, какая вам угодна, а покамест скажите, когда появится место у леди Фанни?

– Кажется, примерно через два месяца, точно не знаю, но, если позволите, наведу для вас необходимые справки.

– Сделайте милость, но прошу, не связывайте меня пока никакими обязательствами. Выяснив подробности, я первым делом посоветуюсь с братом, перед которым считаю себя ответственной и чье одобрение мне, безусловно, необходимо.

Как раз в это время шахматная партия закончилась, и Элизабет подошла к Эмме. Мистер Миллар отошел, чтобы принести amende honorable всем тем дамам, молодым и старым, которыми он столь прискорбно пренебрег, всецело посвятив себя мисс Уотсон. Элизабет явно осталась довольна партией, но, кажется, не расположена к беседе. Тут внимание сестер привлек шум в танцевальной зале, и они подошли к дверям взглянуть, в чем дело. Гости танцевали контрданс «Сэр Роджер де Каверли» в состоянии крайнего возбуждения, особенно некоторые молодые джентльмены, среди которых выделялся мистер Альфред Фримантл. Он рвался вперед, скорее нарушая, чем исполняя фигуры, и в конце концов, когда юноша устремился навстречу Маргарет Уотсон, которая тоже танцевала скорее энергично, чем грациозно, они столкнулись, девушка поскользнулась и упала прямо в его объятия. Не удовлетворившись этим, Маргарет притворилась, что ей стало дурно, и мистер Фримантл был вынужден вывести ее из круга. Один-два человека предложили помощь, но он отмахнулся от них и уволок мисс Маргарет в малую гостиную, на пороге которой стояли сестры девушки. Элизабет и Эмма тоже вознамерились помочь, но их услуги, собственно, и не требовались. Пострадавшая уже совсем оправилась бы, если бы только подняла голову и села прямо. Но она предпочла прильнуть к плечу мистера Фримантла и позволила ему обнять ее за талию, так что сестрам ничего не оставалось, как смотреть на эту парочку, сгорая со стыда.

Эмма сходила к буфету за стаканом воды и, встретив мистера Моргана, попросила его подойти и посмотреть, каково состояние ее сестры, так как надеялась, что в присутствии доктора Маргарет наконец опомнится и перестанет позволять Альфреду обнимать себя.

Мистер Морган в сопровождении Эммы подошел как раз в тот момент, когда Маргарет сделала слабую попытку сесть, после чего в притворном изнеможении опять упала на грудь кавалеру. Лукаво переглянувшись с Эммой, мистер Морган взял у нее из рук стакан с водой и скорбным тоном произнес:

– Бедняжка, она совсем без сил! Надо что‑то делать! – И безо всякого предупреждения плеснул страдалице на лицо и шею холодной водой, попутно оросив сюртук и расшитый жилет юного джентльмена. Маргарет мгновенно вскочила, Альфред последовал ее примеру, и оба принялись отряхиваться с чрезвычайно раздраженным видом. Пылающая Маргарет, вытирая носовым платком капли с шеи и щек, воскликнула:

– Боже милостивый, доктор, так‑то вы приводите в чувство молодых леди!

– Именно так, дражайшая мисс Маргарет! – смеясь, ответил тот. – И вы прекрасный пример действенности моих методов. Ваша нынешняя живость и яркие краски на лице разительно отличаются от того вялого, полуобморочного состояния, в коем я застал вас.

– Клянусь честью, мистер Морган, – пробормотал Альфред, приложивший все усилия к тому, чтобы привести себя в порядок после освежающего омовения, – если так вы обращаетесь с джентльменами, я обязан призвать вас к ответу! – И, понизив голос, стал лепетать нечто невнятное насчет «удовлетворения» и «задетой чести».

– О, уважаемый сэр, – вкрадчиво отозвался доктор, – вода предназначалась не вам, и, хотя вследствие близости к мисс Маргарет вы тоже получили свою порцию, поверьте, я вовсе не желал вас обрызгать.

Появилась Энни, которая пришла справиться о состоянии Маргарет; увидев, что мисс Уотсон явно оправилась и ничуть не пострадала, она выразила радость по этому поводу. По ее словам, когда мистера Моргана вызвали в малую гостиную, она испугалась, что дело весьма серьезное.

– Напротив, – прошептал доктор на ухо мисс Миллар, – дело всего лишь весьма комичное. Жаль, что вы не видели развязки, мисс Энни.

Вскоре вечер закончился. Альфред Фримантл настоял на том, чтобы проводить прекрасную Маргарет домой после случившегося с ней несчастья, и всю дорогу нежно поддерживал спутницу. Идти было недалеко, но Эмма, шедшая позади, видела, что юноша, если глаза ее не обманули, всю дорогу обнимал Маргарет за талию. Девушке казалось непостижимым, как сестра, помолвленная с другим мужчиной, допускает такую фамильярность.

Эмма отправилась спать, приняв твердое решение: если мистер Морган передаст благоприятный ответ от леди Фанни Олстон, она немедленно переговорит с братом и начнет готовиться к переезду. Целых пять минут девушка гадала, что скажет мисс Осборн, когда узнает о ее планах, и повторит ли свое приглашение погостить в замке после Пасхи; вдвое больше времени было уделено размышлениям о том, стоит ли ей снова встречаться с мистером Говардом, если ее все же пригласят, как он примет ее, приветлив будет или холоден и что подумает о ее намерении поступить в гувернантки.

Итогом этих размышлений стало намерение написать мисс Осборн, поведать о своих планах и желаниях и попросить приятельницу, чтобы та, если должность гувернантки мисс Олстон Эмме не достанется, воспользовалась своими связями и подыскала приятельнице какое‑нибудь другое место, соответствующее ее способностям. На следующий же день Эмма осуществила задуманное, после чего на сердце у нее сразу полегчало.

Глава XII

После событий вчерашнего вечера миссис Уотсон пребывала в таком раздражении, что Эмма без устали поздравляла себя с тем, что нашла прибежище в детской, ибо, хотя Джейн временами наведывалась туда и, разумеется, донимала золовку, все же в такие дни, как нынешний, многочасовое заточение рядом с племянницей являлось благом. После полудня, когда Эмма гуляла с маленькой Жанеттой по тихому проселку на городской окраине, так как теперь прогулки с девочкой считались ее ежедневной обязанностью, их встретил мистер Морган, возвращавшийся домой верхом. Он немедленно остановился, чтобы поговорить с мисс Уотсон, спешился и зашагал рядом с ней, попутно рассказывая, чем завершилась его утренняя поездка к леди Фанни Олстон. Доктор добился успеха: благородная дама была вполне удовлетворена его рекомендацией и поручила ему передать, что желала бы при первой удобной возможности побеседовать с мисс Уотсон. Мистер Морган поведал Эмме обо всем, что касалось жалованья, обустройства и особенностей службы, описал саму девочку, короче говоря, посвятил девушку в мельчайшие подробности.

Эмма, считавшая, что мистер Морган годится ей в отцы и не ожидавшая от него ничего дурного, спокойно слушала доктора, позволив ему идти рядом. Сама она, конечно, не решилась бы довериться ему, но поскольку Джейн уже выболтала подробности положения золовки, можно было без колебаний пользоваться его осведомленностью. Прогуливались они довольно долго: Эмма, поглощенная беседой, не задумывалась о том, где очутилась, пока Жанетта не пожаловалась на усталость и не попросилась на руки. Это напомнило девушке о том, что они удалились от дома. Эмма уже хотела выполнить просьбу ребенка, причем так, чтобы дать спутнику понять, что это для нее привычное занятие, но мистер Морган опередил ее.

– Ты ведь не хочешь, Жанетта, чтобы твоя милая тетушка заболела? – возразил он девочке. – Мисс Уотсон, я считаю себя обязанным помешать вашему намерению. Если вы понесете ребенка на руках, чрезмерное усилие способно убить вас. Жанетта поедет в седле, ведь так будет лучше, не правда ли?

Но Жанетта испугалась лошади и стала требовать, чтобы ее несла тетушка Эмма.

– Она очень легкая, – заверила та, – я справлюсь безо всякого труда.

Но мистер Морган не допустил этого. Он сам взял девочку на руки, и они направили стопы к дому. Проселок, по которому они шли, вел к маленькому садику за домом Роберта Уотсона, чему мистер Морган был втайне рад, тогда как Эмма, не сознавая, что совершила неосмотрительную оплошность, позволив доктору прогуляться с ней, не испытывала никаких иных чувств, кроме удовлетворения, ибо без происшествий доставила Жанетту домой. Ей очень хотелось сообщить брату о леди Фанни тем же вечером, но после обеда Роберт вернулся в контору, из-за чего разговор пришлось отложить.

В тот день Маргарет и миссис Уотсон были приглашены к кому‑то на чай, вследствие чего Эмма и Элизабет провели приятный вечер вдвоем. Эмма поведала сестре о своих намерениях и о прогулке с мистером Морганом. К первым Элизабет отнеслась с искренним одобрением, но, услышав о последней, пришла в ужас.

– Просто не верится, Эмма, до чего же ты опрометчива! Прогулка с мистером Морганом наедине! О чем ты только думала! Вас кто‑нибудь видел?

– Не знаю, я не заметила. Мы встретились совершенно случайно, Элизабет, и, поскольку мистер Морган хотел поговорить со мной, почему было не воспользоваться возможностью? Не вижу тут ничего плохого: ведь он мне в отцы годится!

– В отцы? Что ты несешь! Он холостой мужчина, и на него имеют виды по меньшей мере полдюжины дам. Надеюсь, вас никто не заметил, потому что, поверь мне, в противном случае завтра о вашей прогулке узнает весь город и ты очутишься в незавидном положении, – заявила Элизабет с непритворной озабоченностью.

– Но что может случиться, Элизабет? Я не имела в виду ничего дурного.

– Ты просто разозлишь всех незамужних особ в Кройдоне и угодишь в пренеприятный скандал, вот и все.

– Что ж, очень жаль, – смиренно вздохнула Эмма, – но ведь я не нарочно столкнулась с мистером Морганом, да к тому же со мной была маленькая Жанетта. Я не подумала, что прогулка может причинить мне какой‑то вред.

В этот момент беседа прервалась, так как появился Роберт, за которым последовал поднос с устрицами и портером, поскольку хозяин дома решил позволить себе некоторые удовольствия, пока жены нет дома. Когда он расправился с устрицами и устроился перед камином со стаканом горячего бренди с водой, положив ноги на каминную решетку, Эмма отважилась завести с братом разговор и сообщила ему о том, что узнала от мистера Моргана, и своих видах на упомянутое место у леди Фанни. Роберт с готовностью согласился. У него не было намерения держать гувернантку для собственной дочери. Разумеется, если бы Эмма их покинула, заботы о воспитании Жанетты легли бы исключительно на Джейн, вот почему миссис Уотсон мечтала удержать золовку, оказывающую ей значительную помощь, на которую в ином случае рассчитывать было нечего. Однако расходы на содержание Эммы шли из кармана Роберта, и он был отнюдь не прочь расстаться с сестрой, ведь ему самому это сулило определенную экономию и доставило бы дополнительные хлопоты только его жене. Поэтому мистер Уотсон всецело одобрил Эмму, похвалив за то, что она решила не жалеть своих сил, ибо это долг каждого человека, и даже щедро пообещал подарить ей новый плащ и капор, когда она покинет его дом, дабы она предстала перед новой хозяйкой в авантажном виде. Вместе с тем Роберт строго-настрого наказал не забывать и о его интересах; обязанность каждого члена семьи – помогать близким, а потому, если леди Фанни потребуется поверенный по делам ее земельных владений или нужен будет совет уважаемого юриста, долг Эммы – замолвить за брата словечко. Девушка пообещала, что при любой возможности постарается выполнить его наказ. Вскоре после этого сестры отправились спать, не дожидаясь возвращения домой остальных.

Следующее утро началось с ужасной семейной бури, какой на Эмминой памяти еще не бывало. Когда она спокойно сидела с племянницей в детской, обеих напугали громкие вопли, донесшиеся из гостиной. Маленькая Жанетта подняла голову и с самым невинным видом пролепетала:

– У мамочки припадок, слышишь? Верно, папочка на нее сердится.

Желая узнать причину переполоха, Эмма сбежала по лестнице и, войдя в гостиную, дверь которой была открыта, увидела, что миссис Уотсон, распростертая на диване, бьется в неистовом истерическом припадке, а Элизабет и Маргарет тщетно пытаются удержать ее за руки, которыми она судорожно размахивает, тогда как ноги ее также совершают беспрестанные движения, весьма далекие от элегантности. Поскольку Джейн лежала отвернувшись от двери, она не заметила появления Эммы и, продолжая голосить, не услышала легких шагов золовки.

К счастью, в эту минуту одна из горничных заметила на противоположной стороне улицы мистера Моргана и, бросившись за ним, вскоре привела его в дом и сообщила о происходящем. Доктор дал миссис Уотсон нюхательные соли и холодную воду и успокаивающе держал за руку, поэтому ее возбуждение постепенно начало спадать; наконец женщина настолько оправилась, что открыла глаза и огляделась вокруг. Но едва она увидела стоящую рядом Эмму, вялость внезапно уступила место бешеной злобе, и, вскочив, Джейн крикнула:

– Ты, маленькая неблагодарная плутовка! Я научу тебя, как обращаться со мной! – И она с силой замахнулась на золовку. Удар, вероятно, достиг бы цели, если бы не вмешательство мистера Моргана, который одной рукой перехватил запястье Джейн, а другой быстро обнял Эмму за талию и оттащил, вследствие чего пощечина досталась ему самому.

– Милая девочка, – прошептал он Эмме, убирая руку с ее талии, – вам лучше выйти, я сам позабочусь о бедняжке.

Эмма с готовностью повиновалась. Доктор же усадил миссис Уотсон на диван и сам сел рядом; все еще держа пациентку за руку, он повернулся к Элизабет и приглушенным, печальным голосом, соответствующим случаю, осведомился, с чего все началось. Рассказ старшей из сестер мало что прояснил: она была так растеряна и напугана, что, даже если бы понимала суть дела, все равно не сумела бы толково ее изложить.

Факты же были таковы: после завтрака, когда Элизабет вышла из комнаты, Роберт уведомил жену, что Эмма собирается поступить в гувернантки к дочери леди Фанни Олстон и он полностью одобряет ее решение. Это сообщение стало серьезным ударом для Джейн, отнюдь не желавшей лишаться услуг золовки. Она стала яростно возражать, ссылаясь на слабое здоровье, не позволяющее ей самой ухаживать за Жанеттой и заниматься образованием малышки, а нанять гувернантку за столь небольшую сумму ни при каких условиях не получится, к тому же близкое замужество Маргарет, а в придачу и Элизабет наверняка поспособствует значительному сокращению расходов на домашнее хозяйство. Но уговоры не принесли пользы: преимущества были на стороне Роберта, урон несла только его жена, поэтому он твердо стоял на своем. Даже когда Джейн разразилась слезами и у нее начали проявляться первые признаки истерики, муж остался непреклонен. Внезапно женщину осенило: как Эмма вообще проведала о месте у леди Фанни? С этого момента Элизабет знала о случившемся не понаслышке, потому что вошла в гостиную в ту самую минуту, когда невестка задала этот вопрос, и смогла ответить на него. Она объяснила, что Эмма случайно слышала разговор Джейн с мистером Морганом и позднее расспросила доктора. Известие довело хозяйку дома до белого каления: она начала кричать и биться в конвульсиях, что вызвало массу беспокойства. Впрочем, мистер Морган знал, как сладить с пациенткой.

– Дорогая мадам, – промолвил он мягким, ласковым голосом, – вы знаете, что я запрещаю вам впадать в сильное возбуждение. Людям с вашим нервическим темпераментом оно определенно противопоказано, и его следует избегать. Придется дать вам успокоительное. Мисс Уотсон, будьте любезны, принесите стакан холодной воды – обычной воды.

– Ах, дорогой доктор, – вздохнула пациентка, – как вы могли воспользоваться мной! Вступить в заговор против меня. Я поражена. Такого я от вас не ожидала!

– От меня, милая миссис Уотсон? Чем я заслужил подобные упреки? Вы заблуждаетесь! Я вас не понимаю.

– Вы рассказали Эмме про леди Фанни, а ведь я просила вас молчать! Вы настроили против меня моего супруга, сделав так, чтобы он принял сторону этой зловредной интриганки Эммы…

– Тише, тише, – перебил мистер Морган, измеряя ей пульс, – вы опять разволновались. Я решительно запрещаю вам так нервничать. Спасибо, мисс Уотсон, – он взял у Элизабет стакан, – а теперь попрошу вас, юные леди, чуть-чуть приоткрыть окно и покинуть комнату. Я предпочитаю разговаривать с пациентами один на один. – Затем, достав из кармана маленькую коробочку, доктор сообщил: – Тут у меня превосходный успокоительный порошок, который я дам вам, чтобы привести нервы в порядок. – Он высыпал толику порошка в стакан с водой (от пациента требовалась известная наивность, чтобы поверить, что это не сахарная пудра) и велел миссис Уотсон делать небольшие глотки с промежутками и как можно дольше держать жидкость во рту, не проглатывая. Заставив таким образом скандалистку замолчать, мистер Морган приступил к объяснению обстоятельств, при которых он ознакомил Эмму со своим предложением, постаравшись снять с девушки всякую вину, а также задобрить и успокоить миссис Уотсон. – Видите, – добавил он под конец, – разве я не был прав, когда решил, что ее следует удалить из вашего дома? Припадок может повториться и нанести вам большой вред. Разве вы не согласны? Спросите у собственного здравомыслия! Знаю, сейчас вы не можете говорить, просто пожмите мне руку, если согласны.

Судя по всему, миссис Уотсон пожала руку, поскольку мистер Морган казался удовлетворенным. Он взял ладонь пациентки и стал изучать ее.

– Как дрожат эти изящные пальчики! – Немногие решились бы применить подобный эпитет к этой пухлой и сильной руке. – Очень, очень дерзкая ручка! – Мистер Морган игриво погрозил ей пальцем. – Она сильно меня ударила, и ее следует наказать. Какого наказания она заслуживает?

Джейн томно улыбнулась.

– Я была в ярости, доктор, вы должны простить меня.

– Простить вас? О да, дорогая мадам, однако вам наверняка известно: когда леди бьет джентльмена, она должна понести соответствующее наказание. – Мистер Морган наклонился к самой щеке пациентки.

– Фи, доктор! – воскликнула миссис Уотсон, делая вид, будто шокирована. – Право, вы очень дурной человек, мне стыдно за вас! – В девяти случаях из десяти подобный упрек был бы воспринят как недвусмысленное поощрение, но в эту минуту дверь отворилась и в гостиную вошел Роберт.

– Доктор, поскольку миссис Уотсон, кажется, немного полегчало, я хотел бы переговорить с вами у себя в кабинете.

Мистер Морган немедленно последовал за хозяином дома, хотя и не без тайных подозрений. Впрочем, неожиданный приход Роберта принес ему некоторое облегчение, ибо доктор сознавал, что в стремлении помочь пациентке зашел слишком далеко. Как оказалось, мистер Уотсон хотел узнать о месте у леди Фанни от самого доктора и расспрашивал его даже с некоторым любопытством, ибо в тех случаях, когда происходящее не затрагивало собственные интересы Роберта, он был не таким уж плохим братом. Его даже немного заботило благополучие сестры в сложившихся обстоятельствах, и он был рад получить от мистера Моргана весьма похвальный отзыв о семье, в которую собиралась поступить Эмма. Наконец, развеяв братние сомнения и угрызения совести, доктор вернулся к хозяйке дома и был тотчас засыпан градом вопросов о том, чего хотел ее супруг.

Мистер Морган лишь улыбнулся и ответил, что он давно привык к расспросам и любопытству дам и наловчился отражать подобные атаки, а мистер Уотсон не хотел ничего дурного.

– Теперь же, дорогая миссис Уотсон, – продолжал он, – я вынужден настоять, чтобы вы сохраняли спокойствие и не тревожились из-за причин недавнего приступа.

– Но, доктор, как я могу сохранять спокойствие, когда вижу, как эта маленькая неблагодарная дрянь Эмма вертится вокруг моего мужа и убеждает его пойти против меня? Даже святая потеряет терпение, обнаружив, что собственный муж отвернулся от нее из-за козней сестры, – и это после всего добра, которое я сделала для Эммы! Впрочем, я с самого начала знала, что так и будет. Твердила об этом мужу с того самого момента, как три девицы переступили наш порог.

– Весьма вероятно, мой дорогой друг, что вы, с вашей проницательностью, могли прийти к подобному выводу. Я даже допускаю, что вы правы. Но почему в таком случае вы недовольны тем, что очень скоро они покинут ваш дом? Разве мисс Маргарет не выходит замуж в ближайшее время? Разве не известно всему городу, что Джордж Миллар намерен породниться с вами, если мисс Уотсон изъявит согласие? А если допустить, что Эмма тоже уедет, у вас не останется никаких поводов для расстройства.

– Очень может быть, доктор, однако я так не считаю. Проявляй Эмма больше кротости и покорности, она вполне могла бы приносить пользу. И право же, будь она более спокойной и покладистой, из нее вышел бы толк. Но выказать такое своеволие и непокорство, ничуть не заботясь о моем удобстве! Оставить меня с ребенком на руках, не приняв во внимание мое хрупкое здоровье и муки, которые я испытываю! Подобного мне не вынести, меня сразу бросает в нервную дрожь, которая очень вредна для меня. Видите, как до сих пор дрожит рука!

– Вижу, – ответил доктор, на сей раз ограничившись лишь взглядом на протянутую ему руку. – Впрочем, мне уже пора. Помните мои предписания и, умоляю, сохраняйте спокойствие.

Остаток дня миссис Уотсон провела тет-а-тет с Маргарет, сетуя на свою тяжелую судьбу, жестокого мужа и гадкую золовку. Она не спустилась к обеду, а вместо этого устроила небольшое пиршество у себя в спальне, лакомясь изысканными деликатесами, тогда как остальным подали обычную отварную говядину и пудинг. Ее супруг нашел прибежище у друзей, а Элизабет и Эмма провели вдвоем еще один тихий вечер. Элизабет чистосердечно призналась сестре, что Джордж Миллар ей страшно нравится и она питает твердую надежду, что он также не испытывает к ней неприязни. В последнее время она видела мистера Миллара гораздо чаще, чем сестру, ибо первая прогулка на ферму явилась предтечей целого ряда посещений разных мест, и все участники этих вылазок получили огромное удовольствие. Джордж еще не сделал Элизабет предложения, но и его слова, и дела заставляли предполагать подобную развязку. Это несказанно радовало Эмму, ведь все, что она успела узнать о Джордже Милларе, убеждало ее: он не из тех, кто откажется от намеченной помолвки, и обязательно доведет дело до конца, если, конечно, еще не связан словом с другой. Правда, если бы это зависело от ее вкуса, Эмма предпочла бы человека более сдержанного, более склонного к наукам и словесности и во всех отношениях более утонченного. Однако для Элизабет Джордж Миллар действительно был хорошей партией, и это приятное соображение заставляло Эмму с удовольствием размышлять даже о Кройдоне, переезд в который в прочих отношениях оказался для нее несчастливым.

Глава XIII

Наутро семейная буря почти улеглась. Миссис Уотсон надоело торчать в своей комнате, и она была не прочь спуститься и показаться в свете. Нынче она была уже довольно приветлива, разве что слегка дулась на супруга и была чрезвычайно резка с золовками, за исключением Эммы, которую вообще не удостаивала вниманием. Девушка полагала, что подчеркнутое молчание невестки определенно лучше тех нападок, которым она обычно подвергалась, и потому домашние провели утро в относительном спокойствии и мире.

После полудня миссис Уотсон понадобилось отправить записку знакомой, жившей почти в миле от города, и она решила послать Эмму, наказав ей попутно следить за тем, чтобы Жанетта не переутомилась, и, если бедная девочка устанет, взять ее на руки.

Дорога вела через живописные поля, и тетушка с племянницей мирно зашагали по ней. Малютка собирала ромашки, время от времени останавливаясь, чтобы понаблюдать за птичками, порхавшими над живой изгородью. Немного погодя их опять, как и в прошлый раз, нагнал мистер Морган, который, кажется, вознамерился вновь присоединиться к ним. Эмма густо покраснела и заметно смутилась, вспомнив слова Элизабет о докторе. Они с Жанеттой как раз прошли мимо его дома, и девушка не могла не заподозрить, что он подстроил якобы случайную встречу. Мистер Морган с типично мужским тщеславием превратно истолковал румянец и замешательство хорошенькой девушки, которая так его заинтересовала, и вообразил, что доставил ей особенное удовольствие, когда, осведомившись, далеко ли они с Жанеттой идут, объявил, что его путь лежит в том же направлении и он будет счастлив проводить мисс Уотсон. Не имей Эмма поручения от Джейн, она бы тотчас повернула назад, но такой возможности у нее не было, а поскольку она не отважилась попросить доктора оставить ее, то не увидела иного выхода, кроме как со спокойным и безразличным видом уступить его желанию.

– Надеюсь, – проговорил немного погодя мистер Морган, – вчерашние треволнения не сказались на вашем самочувствии.

Эмма довольно холодно поблагодарила его и ответила, что чувствует себя прекрасно. Однако мистера Моргана не обескуражила ее сдержанность. Он был полон решимости понравиться красавице, и неудивительно, что, при ловком выборе самых подходящих средств, большом опыте и отсутствии щепетильности, ему это удалось. На помощь доктору пришла тактичная заинтересованность вкупе с подчеркнутой почтительностью, и вместе с тем его глубокая осведомленность о семейных делах должна была показать, что он является конфидентом Эмминой невестки и заслуживает звания друга семьи. Он делал вид, что тщетно пытается подавить сочувствие, и дал понять, что хорошо знает об Эмминых мытарствах: все это было призвано усыпить бдительность мисс Уотсон и побороть безразличную холодность, какую она намеревалась проявлять в обращении с провожатым. Мистер Морган был так добр и вместе с тем так деликатен и корректен, да к тому же брат и невестка с таким доверием посвящали его в свои семейные дела, что оттолкнуть его оказалось невозможно, и мало-помалу, сама не зная как, Эмма начала говорить с ним с откровенностью, какой этот джентльмен в действительности совсем не заслуживал.

Мистер Морган был человеком без принципов, главным его качеством являлось тщеславие, и оно приняло у него особый оборот: доктор хотел быть любим всеми знакомыми женщинами. Дамское обожание доставляло ему ни с чем не сравнимое блаженство. Он флиртовал не пустого развлечения ради, как Том Мазгроув, совершенно безразличный к пробуждаемым им чувствам; нет, мистер Морган питал вполне серьезную, хотя и тайную любовь почти ко всем хорошеньким женщинам, с которыми был знаком благодаря врачебной практике. Более всего на свете ему нравилось наблюдать за постепенным зарождением пылкой любви в ничего не подозревающем сердце, и не одна привлекательная девица пожалела о том дне, когда болезнь свела ее с мистером Морганом, не одна молодая супруга была вынуждена неожиданно покинуть здешние места, поскольку ее муж, по слухам, счел, будто она слишком привязалась к доктору. Однако же мистер Морган был так ловок и так любим всеми, что никогда на него не ложилась и тень вины, беспощадно терзавшей жертв его коварства. И этот человек, пораженный красотой младшей мисс Уотсон и заметивший ее беспомощное положение, составил хитроумный план, как добиться расположения сироты, хотя еще не решил, как поступит с Эммой, когда та пополнит перечень его побед. Одно было несомненно: жениться на ней мистер Морган не собирался; однако же он был уверен, что невзгоды, обрушившиеся на Эмму, делают ее особенно уязвимой для соблазнов, и, несомненно, питал столь гнусные намерения, что даже малочувствительный Роберт, доведись ему случайно узнать тайные помыслы доктора, выгнал бы того из дома. Старания устроить Эмму к леди Фанни Олстон мистер Морган предпринимал с единственной целью: это давало ему огромное преимущество. У леди Фанни и ее дочери было чрезвычайно слабое здоровье, и доктор имел обыкновение ежедневно навещать их. Если ему удастся водворить в их доме Эмму, он предстанет в ее глазах в самом выгодном свете. У леди Фанни она никого больше не увидит и будет целые недели проводить лишь в обществе больного ребенка, а единственным ee развлечением станет часовая утренняя прогулка в коляске, и вскоре Эмма научится ожидать визитов доктора как главного события дня. Ее глаза будут блестеть при его приближении, а пальчики слегка дрожать при рукопожатии. Так было и с предшественницей Эммы на месте гувернантки; теперь же, когда разочарование в любви и щемящая тоска лишили несчастную здоровья и бодрости духа, мистер Морган хладнокровно отвернулся от нее и стал подыскивать замену. Внимая сочувственным излияниям, философским рассуждениям и вкрадчивым намекам доктора, Эмма и не подозревала об истинных мотивах его поступков и дружеских услуг. Мистер Морган был намного старше, а потому девушка не могла и подумать, что он способен увлечься ею, сама же она была надежно защищена от подобной опасности, ибо уже отдала свое сердце мистеру Говарду.

Некоторое время мистер Морган с напускным интересом разглагольствовал об образовании, ибо эта стезя скоро предстояла Эмме, после чего почти незаметно перевел разговор на вчерашнюю сцену. Рассуждения о необходимости подавлять страсти и об ужасных последствиях несдержанности естественным образом привели его к замечаниям относительно поведения миссис Роберт. Подобное неистовство, заявил доктор, приводит в ужас; у него сердце кровью обливается при мысли о том, что приходится переживать мягкой, чувствительной девушке, зависящей от такой родственницы. Рука у Джейн тяжелая – он сам испытал ее на себе и был рад, что отвел удар от мисс Уотсон, только жалел, что не может защитить бедняжку от других мытарств, выпавших на ее долю.

Эмма заверила мистера Моргана, что подобных сцен раньше не бывало и, вероятно, скандал впредь не повторится; доктор сильно преувеличивает тяжесть ее положения, и она вовсе не нуждается в таком горячем сочувствии, какое, кажется, вызывает у него. Это отнюдь не остановило мистера Моргана, и он с удвоенным пылом принялся восхвалять кротость нрава мисс Уотсон, способного терпеть тиранию невестки, и самоотречение, к коему ей приходится прибегать ежедневно, чтобы жить в мире с теми, кто испытывает ее на прочность. Неизвестно, сколько еще доктор мог превозносить свою спутницу, но тут они подошли к воротам парка, и Эмма была вынуждена прервать его, чтобы исполнить поручение и передать записку. Девушка ожидала, что на этом они с мистером Морганом расстанутся, однако, пустившись в обратный путь, к великому своему удивлению, обнаружила, что доктор по-прежнему идет рядом и, кажется, намерен продолжить и разговор, и совместную прогулку. Еще досаднее, что Жанетта опять потребовала, чтобы доктор ее понес, и у Эммы не осталось иного выбора, кроме как смириться. Взяв девочку на руки, мистер Морган притворился, будто это доставляет ему подлинное удовольствие.

– От такой заботы, милая мисс Эмма, – сказал он, – вы, надеюсь, скоро будете избавлены. У леди Фанни от вас не потребуют ничего такого, что уместнее поручить служанке. Вы станете компаньонкой мисс Олстон, а не ее рабыней, и я буду сердечно рад этому.

Эмма поблагодарила мистера Моргана, пожалуй, с большей искренностью, чем была присуща ему самому, однако не могла не желать, чтобы доктор, вместо того чтобы провожать ее домой, выказывал свою заинтересованность каким‑нибудь другим способом. Она беспрестанно боялась встретить тех, кто может ее узнать, ибо хотя сама не видела ничего дурного в своем поведении, но после разговора с Элизабет опасалась превратного толкования своих поступков. Мистер Морган простился с Эммой у городской заставы, и та не без некоторого беспокойства вернулась домой.

Вскоре весь Кройдон был взбудоражен вестью о том, что Джордж Миллар, богатый, красивый, всеми любимый Джордж Миллар, помолвлен с Элизабет Уотсон и женится на ней. Необычно, невероятно, неслыханно, чтобы такая молодая женщина, как Элизабет Уотсон (собственно, не такая уж и молодая, ведь ей, поговаривали, уже стукнуло тридцать, если не больше), никогда не отличавшаяся красотой, а теперь и вовсе увядшая, да к тому же небогатая (ибо все знали, что она зависит от брата), короче говоря, особа, не обладающая необходимыми для замужества качествами, за исключением приятной наружности, приветливого, отзывчивого, добродушного нрава и нежного сердца, – чтобы такая женщина осмелилась претендовать на руку Джорджа Миллара и даже имела наглость принять его предложение. Незваная чужачка явилась в город и с триумфом пленила лучшего здешнего жениха! Старшая мисс Морган заявила одной из своих близких подруг, что чует в этом деле некую тайную подоплеку, а кроме того, ей хотелось бы знать, где искать мужей им самим, если мужчины из родного города бросают их ради пришлых особ. Мисс Морган переживала помолвку Элизабет особенно тяжело, поскольку была очень добра к детям Джорджа Миллара, не раз приглашала их к себе на чай и частенько посылала им воздушные поцелуи из окна гостиной. Миллары жили как раз напротив – каково ей теперь будет видеть, как в доме, который она давно рассчитывала прибрать к рукам, воцарилась другая хозяйка!

Окрестные старые девы остро переживали афронт и были настроены против мисс Уотсон самым враждебным образом. Они издавна считали мистера Миллара своей законной собственностью – с тех самых пор, как миновал месяц со дня смерти его жены. К несчастью для душевного спокойствия незамужних дам, привычка миссис Тернер льстить каждой девице породила в сердцах надежды, которым, как теперь казалось, уже не суждено сбыться. Особы помоложе досадовали не столь сильно: Джордж Миллар был вдовцом и стоял на пороге сорокалетия, а потому им чудилось, что его лучшие годы уже позади, – однако они сочувствовали своим подругам и сестрам и разделяли их негодование. Будь мисс Уотсон совсем чужой в городке, перенести ее триумф было бы куда легче. Если бы она, к примеру, вышла замуж, явившись прямиком из Уинстона, в Кройдоне ее встретили бы с относительным радушием – нет, пожалуй, с искренним восторгом. Возможно, тогда в воображении местных девиц Элизабет предстала бы в самых ярких красках, подобающих веселой свадьбе, и, впервые появившись во всем блеске, вероятно, тотчас завоевала бы сердца окрестных дам. Но дело обстояло совсем иначе: все произошло у них на глазах, и естественно было заподозрить неладное. Часть вины возложили на миссис Уотсон, поскольку предполагалось, что она поспособствовала успеху золовки с помощью какого‑нибудь искусного маневра.

Теперь из четырех сестер трое были помолвлены и скоро собирались выйти замуж, и столь противоестественное, столь невероятное обстоятельство вынуждало мисс Морган снова и снова объявлять, что она не может и не хочет верить в совершенную благопристойность случившегося. Наверняка с Уотсонами что‑то не так – и мисс Морган преисполнилась решимости выяснить, что именно.

Элизабет не подозревала о том, какую бурю вызвала ее помолвка, и, как обычно, всюду появлялась с улыбкой на лице и не без удовольствия предвкушала оставление дома брата, особенно радуясь потому, что у нее созрел замысел, долженствовавший послужить во благо Эммы. Мисс Уотсон придумала после замужества взять младшую сестру к себе, а поскольку та не желала проводить жизнь в праздности, она обязательно согласится взять на себя воспитание дочек мистера Миллара: Элизабет считала, что Эмма подходит для этой задачи куда лучше нее самой. Но до поры до времени она не делилась своим замыслом с сестрой, пока собственные ее планы не определились окончательно и день бракосочетания еще не назначили. Было известно лишь, что свадьба состоится не ранее чем через два месяца.

Через день-другой после того, как стало известно об этом грандиозном событии, мистер Морган навестил миссис Уотсон и застал ее в гостиной вместе с маленькой дочерью. Похвалив и приласкав девочку, доктор спросил у нее, не хочет ли Жанетта покататься на ослике, а затем, повернувшись к матери, с обворожительной улыбкой добавил, что у него есть красивый испанский ослик, который сейчас ему совсем не нужен, и потому доктор может предоставить животное в распоряжение очаровательной дочурки миссис Уотсон, которой, он уверен, подобные катания особенно полезны для здоровья. И мистер Морган попросил Джейн пользоваться осликом в любое время по собственному усмотрению. Миссис Уотсон с благодарностью согласилась и заявила, что завтра Жанетта обязательно поедет кататься. Однако девочка стала со слезами требовать, чтобы ей позволили поехать сегодня и чтобы тетушка Эмма ее сопровождала. Малютка всегда добивалась от матери желаемого, а поскольку мистер Морган втайне следовал своему плану, Жанетте, разумеется, удалось настоять на своем. Она помчалась наверх, чтобы велеть тетушке собраться, а джентльмен поспешил уйти, чтобы отдать приказ оседлать животное. Полчаса спустя Жанетта, увидав у дверей обещанного ослика под красивым новым седлом и в белой сбруе, от восторга захлопала в ладоши, а когда докторов лакей посадил ее в испанское седло, едва могла удержаться на месте, пока тот пристегивал спереди ремень. Эмме очень не хотелось совершать эту прогулку из опасения, что мистер Морган снова присоединится к ним с Жанеттой, и она попыталась уговорить Маргарет идти с ними. Однако выяснилось, что Маргарет «терпеть не может выгуливать ребенка, точно нянька», Элизабет же не было дома, и Эмме ничего не оставалось, как отправиться одной.

Лакей сказал, что хозяин велел ему сопровождать их и присматривать за осликом, чтобы избавить мисс Уотсон от забот. Эмма была рада, хотя приказ показался ей непомерным злоупотреблением любезностью мистера Моргана и она опасалась, как бы невестка не отказалась от услуг юноши. Миссис Уотсон, однако, приняла их со снисходительной благосклонностью, точно сама оказывала мистеру Моргану услугу. Казалось, она рассчитывала, что доктор будет благодарен ей за выпавшую ослику честь возить ее дочурку.

Эммины опасения полностью подтвердились, потому что они с Жанеттой опять встретили мистера Моргана и тот снова вознамерился сопровождать их безо всякого приглашения. Эмма решила, что в другой раз такому не бывать, и тотчас положила себе переговорить с братом и объяснить, что ей не по душе, когда ее ежедневно посылают на прогулки с ребенком, где к ней в провожатые может навязаться кто угодно, и попросить Роберта, чтобы в дальнейшем, если ни одна из сестер не сможет ее сопровождать, обязанность гулять с Жанеттой поручалась одной из горничных. Если бы Эмма не страшилась, что поступает неправильно, она получила бы огромное удовольствие от прогулки, так как день выдался погожий, а спутник был особенно любезен. Девушка нашла разговор с мистером Морганом поучительным и вместе с тем занимательным, а поскольку Жанетта на ослике немного опередила их, она не требовала постоянного внимания, и мисс Уотсон была избавлена от необходимости то и дело отвлекаться от беседы.

Их тет-а-тет, против обыкновения, не закончился на городской окраине, потому что мистер Морган, который уже привык видеться с Эммой и, вероятно, поэтому осмелел, проводил спутниц до самого дома. Лишь из предосторожности у дверей он встал рядом с Жанеттой и, подняв девочку на руки, торжественно вручил матери. Эмма рассчитывала и даже надеялась, что невестка обратит внимание на их возвращение в сопровождении доктора, поскольку сама сомневалась, стоит ли поднимать эту тему. Но миссис Уотсон казалась весьма довольной: она вообразила, что мистер Морган сделал ей изысканный комплимент через посредство ее дочери, словно мужчина его возраста мог получать удовольствие от общества несмышленой малютки. Поэтому Эмма твердо решила поговорить с братом и в тот же день, застав его одного в гостиной, немного поколебавшись, заговорила о своих затруднениях. Он выслушал сестру с немалым изумлением.

– Ну и чего же ты хочешь от меня? – спросил Роберт, когда Эмма закончила. – Какое мне до всего этого дело, дитя мое?

– Я хочу, чтобы ты, братец, убедил Джейн не отправлять меня на улицу одну, без горничной или другой спутницы, чтобы я была избавлена от длительных прогулок с доктором.

– Но какой вред наносит тебе Морган, хотел бы я знать? Ты боишься, что он тебя съест? Или тебя страшит еще какая‑нибудь глупость? – осведомился Роберт весьма обескураживающим тоном.

– Я опасаюсь, что, если меня будут постоянно видеть на прогулках с холостым мужчиной, это может возбудить подозрения и нехорошие слухи, – ответила несчастная Эмма, не желая говорить, как ей обидно, что Роберт, кажется, не видит тут ничего дурного.

– Ну-ну, дитя мое, не будь такой глупышкой и ханжой. Не надо строить из себя недотрогу. Не верю, что ты в самом деле такая. Тебе просто захотелось немножечко домашних притеснений, чтобы казаться более интересной. Однако я не собираюсь потакать тебе, поэтому придется изыскать другой способ выставить себя мученицей.

– Ты очень ошибаешься! Мне кажется неправильным все время сталкиваться на улице с мужчиной, к которому я обязана относиться с почтением, и я лучше целый месяц не буду выходить из дому, лишь бы не встречаться с ним.

– Морган – прекрасный человек и не причинит тебе вреда, – повторил Роберт, словно не зная, что еще сказать, и у Эммы, которая уловила в голосе брата неуверенные нотки, забрезжила надежда, что ей удастся настоять на своем, но тут в гостиную вошла миссис Роберт, и муж тотчас воззвал к ней.

Эмма была поражена тем, как восприняла ее опасения невестка. Она ожидала, что Джейн рассердится на нее за прогулки с мистером Морганом, но вышло иначе: ту, кажется, напротив, страшно возмутило, что Эмма хочет совсем уклониться от них.

– Хорошенькое дельце, мисс Эмма Уотсон! Воображаете себя слишком важной персоной, чтобы снисходить до прогулок с моей дочерью? Желаете, чтобы вместо вас отправляли служанку, верно? Любопытно, чего вашей милости захочется в следующий раз? Честное слово, маленькой нахальной плутовке вроде тебя не стоит так уж задирать нос.

– У меня нет никакого желания задирать нос, я только хочу… – Но закончить фразу Эмме не дали.

– Ты не желаешь этого, не желаешь того… Тебе никогда не хочется исполнять мои приказы. Я понимаю, в чем дело, милочка: ты желаешь сама быть хозяйкой, вот и все. Если мистер Морган с тобой и прогуляется, что в этом дурного? Или ты настолько тщеславна, что воображаешь, будто его очаровала твоя красота? Будь покойна, тебе ничего не грозит. Доктор приходит ради моей дочери – само собой, из уважения ко мне, – так что не кичись его вниманием и не рассчитывай, что из ваших встреч что‑нибудь выйдет. Ты сильно ошибаешься, если полагаешь, будто мистер Морган в тебя влюблен. Ручаюсь, это не так.

– Я и не предполагала ничего подобного, – запальчиво возразила Эмма, возмущенная несправедливостью невестки, – но уверена, что постоянные прогулки наедине с джентльменом, даже таким немолодым и уважаемым, как мистер Морган, неприличны и неприемлемы. И пока я живу с вами, у меня есть полное право заботиться о своем добром имени.

Побагровевшая миссис Уотсон, разинув рот, в изумлении таращилась на золовку, говорившую со столь непривычной для нее страстностью. Казалось, Джейн не верит своим глазам и ушам; однако упорство Эммы потрясло ее, и она просто не нашлась с ответом. Видя, что невестка молчит, девушка добавила:

– Поэтому я вынуждена настаивать, чтобы на прогулке с ребенком меня сопровождала одна из моих сестер, в противном случае я прошу отправлять вместо меня горничную. Если я буду не одна, то возражать против обычных прогулок с Жанеттой не стану.

– Что ж, – уступила Джейн, поколебавшись, – раз ты так хочешь, я подумаю, как решить вопрос. Вероятно, завтра с Жанеттой сможет погулять Марта.

Эмма поблагодарила невестку; появление ее сестер, к счастью, помешало дальнейшим спорам.

Эмма была удивлена, что от леди Фанни Олстон больше ничего не слышно, но дело в том, что ее милость была больна и совершенно неспособна чем‑либо заниматься, а потому отложила встречу с Эммой до тех пор, пока не оправится настолько, чтобы снова задуматься об этом.

На следующий день Эмму освободили от обязанности гулять с Жанеттой, и ей выпало удовольствие сопровождать Элизабет на загородную прогулку с Милларами. Ее спутницей, разумеется, стала Энни, и после беспрестанного хлопотливого попечения о чужом ребенке было весьма приятно сменить обстановку. Барышни много говорили о будущем Элизабет, да и Энни тоже: мисс Миллар была в восторге от грядущего брака и с радостью предвкушала общество невестки. Она рассказала Эмме, что едва знала первую жену Джорджа, поскольку до самой ее смерти училась в пансионе, а каникулы часто проводила у родных своей матери; но поскольку отныне у нее всегда будет компания, их дом станет намного приятнее.

Однако вместе с тем мисс Миллар поделилась с Эммой тайными сомнениями относительно принципиальной необходимости замужества. Она не верила, будто в мире существует хоть один мужчина, за исключением ее родного брата, заслуживающий того, чтобы женщина сознательно решила сделаться его рабыней. Эмма запротестовала, но Энни рассмеялась и принялась настаивать на своем: она утверждала, что почти все мужчины ужасные себялюбцы и, поскольку до свадьбы невозможно досконально изучить нрав избранника, а после уже слишком поздно что‑то менять, куда лучше не совершать роковой шаг и оставаться хозяйкой самой себе и своему состоянию. Мисс Миллар вообще не собиралась выходить замуж, таково было ее твердое намерение. Эмма заметила, что девушка может влюбиться, но та опять возразила, заявив, что влюбленность – это лишь признак предрасположенности к браку и, если женщина, подобно ей, примет непреложное решение остаться незамужней, подобные неприятности ей не грозят.

Эмма улыбнулась и ответила, что время покажет, а Энни, дабы убедить спутницу в плачевности положения замужней дамы, принялась живописать картины бед, коими чревато супружество, останавливаясь на любых мелочах, которые могла вообразить или припомнить. Несмотря на свои нелепые воззрения, мисс Миллар очень нравилась Эмме, и она была несказанно огорчена, когда прогулка закончилась.

Несколько дней прошли спокойно, и за это время Эмма ни разу не гуляла с Жанеттой одна. Ее спутницей непременно была одна из сестер; иногда Жанетту сопровождали мать или служанка. Мистер Морган тоже больше не докучал Эмме: он два-три раза встретился ей на улице, но ограничился лишь дружеским поклоном, а когда навещал миссис Роберт (что, по мнению Эммы, происходило чересчур часто), девушка к нему не выходила.

Впервые они увиделись на ужине, устроенном Уотсонами для самых близких друзей. Поводом к торжеству послужило грандиозное событие, затмившее собой присутствие доктора, а именно – первый визит Тома Мазгроува к своей невесте. Он написал, что приезжает в Кройдон, и это известие повергло Маргарет в состояние такого трепета и нервного возбуждения, что ей срочно потребовались мистер Морган и какая‑нибудь микстура. Получив письмо от Тома, она едва не упала в обморок, от которого ее спасло только отсутствие зрителей. Следующим намерением невесты было выйти из дому, чтобы посмотреть, скольких знакомых она сможет повстречать, чтобы поделиться с ними примечательными новостями. Маргарет с наслаждением рассказывала им о нервной дрожи, учащенном сердцебиении, болезненном возбуждении, напряжении умственных сил, нежной чувствительности, душевном волнении и прочих ощущениях и слабостях, которые ей было угодно себе приписывать. Она с большим удовлетворением наблюдала за милыми юными подругами, которым ее радужные виды на будущее внушали злобу и зависть; чем холоднее и безразличнее казались девицы, тем больше Маргарет нравилось распространяться о своем восхитительном положении невесты. Одних она от души поздравляла, потому что им уже знакомы эти волнующие чувства, вторым нежно внушала, что в подобной ситуации они ощутят то же самое, а третьих торжествующе утешала, говоря, что когда‑нибудь им тоже улыбнется счастье.

В суматохе Эмма с ее прогулками была почти забыта, но неожиданно ее попросили сделать большое одолжение и вывести Жанетту на улицу всего на полчасика. Девушка не посмела отказаться и, к своему удовлетворению, не встретила на улице ни мистера Моргана, ни каких‑либо других знакомых. Это приободрило ее, и она начала думать, что Джейн была права, когда сочла ее страхи и опасения совершенно надуманными.

Часть третья

Глава I

День клонился к вечеру, и Маргарет, которая беспрестанно переходила от одного окна к другому, высматривая двуколку возлюбленного, теперь начала испытывать новое для нее ощущение, внезапно проникнувшись убеждением, что с Томом случилось ужасное несчастье. Стоял конец марта, и удлинившийся день уже давал возможность обедать при дневном свете, а после наслаждаться долгими сумерками. По мере приближения вечера тревога и страхи Маргарет усилились, но в конце концов ее опасения рассеялись: она увидела, что к крыльцу с грохотом подкатила двуколка, затем раздался громкий и продолжительный стук в дверь, и в соседних окнах тотчас замаячили лица любопытствующих.

Маргарет опустилась на диван и еле слышным голосом пролепетала:

– Это он… Сердце подсказывает мне, что это он. Поддержите меня, дорогие сестрицы, поддержите меня в этот час испытаний.

Прежде чем ей кто‑либо успел ответить, на лестнице послышались шаги, и Маргарет, с невероятной быстротой оправившись от слабости, бросилась к двери, намереваясь при малейшем поощрении со стороны жениха повиснуть у него на шее. Однако Том, похоже, не желал заключать невесту в объятия, а вместо того холодно протянул руку и осведомился о ее самочувствии, после чего, не дожидаясь ответа, отвернулся и поклонился остальным дамам. Маргарет была несколько разочарована, что возлюбленный не выказал должной нежности, однако утешилась тем, что пригладила ворс на шляпе, которую забрала у него из рук, и расправила пальцы его перчаток, заботу о которых тоже взяла на себя.

В эту минуту Роберт Уотсон и мистер Морган, сидевшие в малой столовой за бокалом вина, поднялись наверх. Роберт тотчас пригласил мистера Мазгроува остаться к обеду, и последний с готовностью согласился.

Джейн, которая, кажется, проявляла к новоприбывшему не меньший интерес, чем сама невеста, вместе с Маргарет была вынуждена выйти, чтобы позаботиться о необходимых приготовлениях, а пока они отсутствовали, явился Джордж Миллар и уговорил Элизабет отправиться к нему домой, чтобы выпить чаю с его сестрой и тещей. Роберт с новым гостем перешли в столовую, к двум дамам, и Эмма таким образом очутилась тет-а-тет с мистером Морганом.

В продолжение суматохи, вызванной появлением Тома Мазгроува и дальнейшими прибытиями и отбытиями нескольких членов компании, доктор сидел в углу с газетой. Но когда все удалились, он отложил газету, пересек комнату и с явным намерением завести беседу придвинул стул к Эмме, тихонько сидевшей за рукоделием.

– Ваша сестра, надо думать, очень счастлива, – проговорил доктор, устремив на девушку необычайно проницательный взгляд.

– Которая из них? – уточнила девушка, не отрываясь от вышивания.

– Они обе, должно быть, счастливы, но в эти минуты, полагаю, ваша сестра Маргарет на вершине блаженства. Встреча после долгой разлуки, вероятно, восхитительна. Разве вы ей не завидуете?

– Надеюсь, что нет, – ответила Эмма, не слишком довольная тоном и манерами своего собеседника: она уловила в них сарказм, пришедшийся ей не по душе.

– Я не имел в виду черную зависть, – поторопился исправиться мистер Морган, словно прочтя ее мысли, – знаю, вы на нее неспособны. Но разве вы не можете представить себе, как счастлива мисс Маргарет, которая вновь наслаждается обществом своего верного и преданного возлюбленного?

– Пожалуй, могу, но, чтобы всецело проникнуться чувствами Маргарет, мне самой надобно очутиться в подобной ситуации, – пробормотала Эмма, желая сменить тему.

– А разве вы до сих пор не бывали в подобной ситуации?

В тоне, каким мистер Морган, не сводивший глаз с собеседницы, произнес эти слова, слышался настойчивый вопрос, а не малозначащая вежливость. Эмма почувствовала себя оскорбленной и гордо вскинула голову, точно спрашивая, какое право он имеет интересоваться подобными предметами. Мистер Морган понял ее безмолвный ответ, но, кажется, не придал ему никакого значения и продолжал в том же духе:

– Тому, чье сердце еще не знало любви, разумеется, неведомо блаженство, которое доставляет лицезрение предмета страсти после долгой разлуки. Да и не требуется особенно долгой разлуки, чтобы пробудить чувства, о которых я толкую. Месяца, двух недель, даже одной недели без разговоров, которые стали дорогими сердцу, а следовательно, необходимыми, довольно, чтобы в любящей душе возникло множество приятных чувств, с которыми, впрочем, бывает очень трудно справиться.

– Весьма вероятно, – холодно кивнула Эмма и тут же осведомилась, не думает ли мистер Морган, что со следующим новолунием погода установится.

Доктор ответил, что не знает, после чего добавил:

– Вы не считаете своего будущего зятя, мистера Мазгроува, очаровательным молодым человеком?

– Я часто слышала, что его так называли, – с легкой улыбкой ответила Эмма, – но вы ведь знаете, что вовсе не я должна быть им очарована.

– Вы очень благоразумны, – заметил мистер Морган, обрадованный тем, что его собеседница, по-видимому, решила слегка умерить строгость, – но, надо признаться, исходя из того, что мне известно, я и не ждал, что вы будете им очарованы.

– Исходя из того, что вам известно о нем или обо мне?

– О вас обоих, но особенно о вас. Я недаром изучал ваш характер и убежден, что мужчина, способный привлечь ваше внимание, мисс Эмма, должен обладать многими достоинствами, какими мистер Мазгроув, увы, похвастаться не может.

– Возможно, угодить мне нелегко, но разве это, по-вашему, так уж дурно?

– Ничуть! – пылко воскликнул мистер Морган. – Посредственности, по сути, не способны отличить добро от зла. Они видят только то, что является злом по их мнению, не догадываясь, что люди наделены очень разными умственными способностями. Тем же, кто по своему интеллектуальному развитию возвышается над большинством, довольно одного проницательного и быстрого взгляда, чтобы уловить разницу в умственном состоянии ближних, и от более заурядных умов они с безразличием, презрением или отвращением отворачиваются.

– Надеюсь, – с сомнением заметила Эмма, – что ваше описание относилось не ко мне, конечно, если я правильно вас поняла. Мне было бы жаль думать, что я считаю свой ум мерилом для других или же презираю тех ближних, которые, по моему мнению, глупее меня.

– Право, я не хотел обвинять вас в том, что вы сознательно вершите суд над окружающими. Я описывал нечто родственное непроизвольному восприятию света или цвета. Личность, наделенная выдающимся умом, не может не замечать разницу в умственных способностях ближних, как не может не замечать красоту и гармонию узоров на платьях.

– Но умственное превосходство или наше понятие об оном не должны служить мерилом достоинств близких, мистер Морган. Нравственное превосходство, без сомнения, намного важнее; куда лучше жить с хорошим, хоть и непросвещенным человеком, чем со злодеем, каким бы умным и образованным тот ни был.

Мистер Морган презрительно скривил губы.

– Хотя в теории ваше кредо звучит хорошо, боюсь, вы обнаружите, что оно едва ли оправдывает себя в действительности. Об этом свидетельствует весь опыт человечества. Оглядитесь вокруг и посмотрите, какие люди больше преуспевают в жизни: умные, но не слишком щепетильные и даже, если хотите, беспринципные – или же благонравные и трудолюбивые, но не обладающие ни умом, ни здравомыслием, которые препятствовали бы их постепенному упадку.

Эмма была не настолько тщеславна, чтобы попытаться переспорить мистера Моргана, а потому предпочла оставить неприятную тему. Видя, что собеседница не отвечает, доктор придвинулся к ней еще ближе, и тоном, полным нежнейшего сочувствия, осведомился:

– Здоровы ли вы сегодня? Хотя уже стемнело, я поражен вашим бледным видом и за обедом тоже был встревожен.

Эмма поблагодарила его и сообщила, что чувствует себя хорошо. Доктора ее ответ, казалось, не удовлетворил.

– Уверены, что у вас нет головной боли? Вялость движений и мутный взгляд явно свидетельствуют о том, что вам нехорошо. Скажите честно: у вас болит голова?

Эмма призналась, что немного болит.

– Так я и думал, – самодовольно кивнул доктор. – Я слишком хорошо изучил ваше лицо, чтобы ошибаться.

Он без малейших церемоний взял Эмму за руку, пощупал пульс и объявил, что она пребывает в нервном возбуждении. Девушка улыбнулась и ответила, что просто немного устала и он не должен убеждать ее, будто она больна: у нее нет времени на слабость.

– Судя по тому, как дрожат ваши крохотные, как у феи, пальчики, – возразил мистер Морган, все еще держа Эмму за руку, которую она робко пыталась высвободить, – вы явно страдаете от перевозбуждения. У вас столько забот и огорчений, мелких лишений и беспрестанных неприятностей, что ваши нервы взвинчены до предела. Эта маленькая ручка слишком бледна и слаба, чтобы счесть ее здоровой. Ради себя самой и тех, кто вас любит, вы обязаны заботиться о себе и не слишком перетруждаться.

– Я вам не верю, мистер Морган, – шутливо ответила Эмма, снова пытаясь высвободить руку, ибо пальцы, ее сжимающие, казались слишком нежными для врача. – Мне известно, что вы подчиняетесь велениям своего ремесла и ваше дело – убеждать каждого в том, что он болен, чтобы затем внушить ему, что вы непременно его вылечите.

– Фи, – улыбнулся доктор, похлопывая ее по руке, – не ожидал от вас такого недоброжелательства, прекрасная Эмма!

Она решительно вырвала свою руку из его пальцев, отодвинулась к окну и уже более серьезным тоном произнесла:

– Помните, я не вверяла себя вашему попечению, мистер Морган, а потому не стоит пытаться ввести меня в заблуждение.

Быстро сгущавшиеся сумерки не позволили доктору разглядеть выражение Эмминого лица, но по ее тону и движениям он понял, что девушка не потерпит тех небольших вольностей, которые позволяли ему некоторые пациентки.

Последовало молчание, нарушенное Эммой:

– Моих сестер что‑то давно нет, мне следует пойти и поискать их.

Она поднялась.

– Нет, умоляю, задержитесь еще ненадолго! – воскликнул мистер Морган, тоже вставая. – Позвольте мне сказать всего несколько слов.

Эмма остановилась. Доктор молчал, и наконец она спросила:

– Ну, мистер Морган, зачем вы попросили меня задержаться?

– Скажите, почему вы так холодны со мной? Я обидел вас своими рассуждениями? Вам неприятно мое дружеское участие? Или я чем‑то провинился и заслужил этот внезапный выпад?

Девушка была чрезвычайно смущена и мысленно положила себе больше никогда не оставаться в сумерках наедине с мужчиной, во всяком случае с мистером Морганом. Впрочем, это решение, какую бы пользу оно ни сулило в будущем, в настоящий момент ничем не могло ей помочь. Эмма была поставлена перед неприятной необходимостью либо сознаться в собственном своенравии, либо допустить, что она придала пустячному поступку мистера Моргана слишком большое значение. Видя, что девушка колеблется, он продолжал:

– Я не стану настаивать на ответе, если это вам неприятно. Но вы должны признать, хотя бы в душе, если не вслух, что обошлись со мной слишком сурово. Я прощаю вас, ибо уверен: узнав меня поближе, вы больше так не поступите.

Мистер Морган снова взял ее руку и уже собрался прикоснуться к ней губами, но тут дверь внезапно распахнулась и в комнату вбежали несколько девиц, которых Эмма едва могла различить в полумраке.

– Это ты, Маргарет? – воскликнула одна из них, приближаясь. – Милуешься тут в потемках? Нет, клянусь честью, это Эмма Уотсон и мой братец! Ха-ха, вот ты и попался, Джеймс!

– О, мисс Эмма Уотсон далеко не первый раз заманивает твоего брата на тет-а-тет! – раздался другой голос, и Эмма узнала мисс Дженкинс, близкую подругу Маргарет, к которой питала сильное отвращение. – Они и раньше попадались. Эти двое обожают совершать долгие совместные прогулки, не так ли, мистер Морган? С Жанеттой на руках!

Уже так стемнело, что было невозможно разглядеть выражения лиц, а посему гневный взгляд, которым встретил нападки мистер Морган, а также замешательство и смятение, написанные на лице Эммы, остались незамеченными. Но если бы доктор мог испепелить вторгшихся в гостиную молодых леди, среди коих была и его сестра, то с радостью сделал бы это. Он ничего не успел ответить, ибо ему помешали остальные гости, вернувшиеся из столовой со свечами. Мигом воцарилась многоголосая суета; в конце концов новых гостий пригласили остаться к чаю и немного развлечься, на что те с готовностью согласились.

Том Мазгроув, наевшись и напившись, вскоре весьма расположил к себе всю компанию, и после того, как с чаем и хлебом с маслом было покончено, предложил завершить вечер игрой в жмурки или «охоту за туфелькой». Остановились на жмурках, которые оказались весьма шумной забавой. Том, разумеется, водил первым, и проворство, с каким он уворачивался от Маргарет, хотя та постоянно попадалась ему на пути, было поистине поразительно, если только он не подглядывал из-под платка. Первой его добычей стала младшая мисс Морган, прехорошенькая хохотушка, которая так громко смеялась и так отчаянно извивалась, что Том сумел удержать пленницу, лишь крепко обвив рукой ее талию. Зато он правильно назвал имя своей жертвы, и повязка перешла к ней. Следующим водил ее брат; было очевидно, что он встал у нее на пути добровольно, хоть и по загадочной причине: быть может, ему не хотелось, чтобы мисс Морган ловила мистера Мазгроува и угадывала его имя, или же мистер Морган сам желал взять кого‑нибудь в плен. Доктору, безусловно, везло при ловле жертв, но он совершал непостижимые ошибки, угадывая имена, и ни разу не попал в точку, а следовательно, не мог передать повязку другому. Наконец после нескольких попыток ему удалось поймать Эмму. Хотя подобные развлечения были не в ее вкусе, она не смогла отказаться от игры, но прилагала огромные усилия, чтобы передвигаться как можно тише и по возможности не попадаться. Однако доктор быстро распознал на слух ее легкие шаги, незаметно проследил за нею до угла, в котором девушка остановилась передохнуть, и смог ее настигнуть. Поскольку Эмма не вырывалась и не смеялась, он сразу узнал ее. Крепко держа пленницу за руку и делая вид, что ощупывает ее лицо, мистер Морган под прикрытием шума, производимого другими барышнями, прошептал:

– Вам хочется водить, Эмма Уотсон?

– Конечно, нет, – ответила она так же тихо, после чего доктор тотчас назвал другое имя и, нежно пожав девушке руку, отпустил ее.

Эмма радовалась спасению, однако была не совсем довольна тем, какой ценой оно ей досталось, ибо мистер Морган подразумевал, что меж ними существует некое тайное согласие. Когда же доктор выпустил ее, она поймала на себе враждебный взгляд обеих мисс Дженкинс, который привел ее в замешательство. Вскоре мистер Морган поймал и верно назвал имя миссис Уотсон, которая в свой черед стала с большим рвением, но без особенного успеха гоняться за гостями. В конце концов все завершилось настоящим разгромом: стол опрокинулся, стулья перевернулись, а Эммино платье чуть не вспыхнуло, задев горящую свечу, и несчастья удалось избежать лишь благодаря ловкости доктора. Тогда было решено, что для одного вечера удовольствий достаточно, и Эмма, дивясь, что кому‑то по вкусу такие развлечения, удалилась к себе, чтобы отдохнуть от утомительных забав. Ей прежде не приходилось видеть ничего подобного, поскольку друзья ее дядюшки и тетушки были люди весьма степенные, и она не ведала, до какой разнузданности может дойти веселье, не сдерживаемое требованиями благопристойности.

Наутро ее ожидала нечаянная радость: письмо от мисс Осборн, в котором та сообщала, что день ее бракосочетания назначен и свадьба состоится через три недели. Роза выразила надежду, что Эмма сдержит обещание и приедет погостить в замке Осборн, однако определенную дату визита не назвала.

На долю Маргарет тоже выпало приятное волнение. Выяснилось, что Том Мазгроув приехал с серьезным намерением уговорить ее венчаться в тот же самый день, который избрали для своей свадьбы сэр Уильям Гордон и мисс Осборн. По-видимому, главнейшая цель жизни этого джентльмена состояла в том, чтобы быть замеченным великими мира сего и казаться причастным к их кругу, так что даже день своей свадьбы он не пожелал сообразовывать исключительно с собственным удобством и теперь был полон решимости наделить это событие той важностью, которую придавало ему отраженное величие мисс Осборн и ее благородного рода.

Впрочем, честь замысла принадлежала не только Тому: идею подсказал сам сэр Уильям. Мисс Осборн, которая не могла чувствовать себя вполне довольной и спокойной в отношении твердости намерений мистера Мазгроува, пока не завершится церемония, избавляющая ее от угрозы свидетельства в суде, заставила своего жениха расспросить приятеля о том, когда тот собирается жениться. Выяснилось, что у Тома весьма смутные и шаткие представления об этом, однако сэру Уильяму не составило труда уговорить его назначить бракосочетание на тот же день, что и его собственная свадьба с Розой. Эта мысль привела Мазгроува в восторг, и он немедленно решил отправиться в Кройдон, чтобы предложить невесте нужную дату.

– Итак, Маргарет, – сказал Том на следующее утро после приезда, – поскольку рано или поздно нам, кажется, придется пожениться, что толку откладывать?

Маргарет только жеманно улыбалась и краснела, не зная хорошенько, куда смотреть и что говорить.

– Словом, – продолжал джентльмен, – нет смысла попусту терять время: надо делать дело, если только ты не передумала.

– О боже, конечно, нет, Том! – вскричала Маргарет. – Меня непросто переубедить – уверена, тебе это отлично известно.

– Ровно через три недели мисс Осборн выходит замуж за моего друга сэра Уильяма Гордона, и он предложил мне назначить нашу свадьбу на тот же день. Признаюсь, мысль пришлась мне по душе, ведь они мои близкие друзья и мы будем жить в том же графстве. Медовый месяц молодые проведут в замке Осборн, и нас могут – нет, пожалуй, нас попросту должны будут туда пригласить.

– О, восхитительно, Том! – воскликнула невеста, совершенно очарованная открывающимися перспективами и сразу позабывшая о холодности возлюбленного и полном отсутствии у него даже намека на привязанность к ней. – Я бы хотела этого больше всего на свете, только, боюсь, у меня возникнут некоторые трудности со своевременной подготовкой гардероба. Разумеется, я в трауре, а значит, много вещей не понадобится, но платье и шляпка… Какое платье у меня должно быть, дорогой Том?

– Какое мне дело до твоего платья! Что я об этом знаю? При чем тут вообще платье? Женщины вечно носятся со своими нарядами и нижними юбками! Я спрашиваю, выйдешь ли ты за меня замуж ровно через три недели. Поскольку в ином случае можешь совсем забыть о свадьбе.

– Ты такой забавный, Том, – проговорила Маргарет, силясь засмеяться. – Никогда не знаешь, что взбредет тебе в голову в следующую минуту. Но ты так торопишься и так бесцеремонно допытываешься… Честное слово, я теряюсь с ответом. Что мне сказать ему, Джейн? Разве он не чудак?

– Ради всего святого, миссис Уотсон, постарайтесь убедить Маргарет руководствоваться здравым смыслом, если у нее в голове есть хоть капля этой субстанции, – в нетерпении бросил Том.

– Право, – жеманно улыбнулась миссис Уотсон, – вы самый нелюбезный жених, которого я когда‑либо встречала. На твоем месте, Маргарет, я беспрестанно дразнила бы его, чтобы наказать за подобные речи. Я бы снова и снова говорила ему «нет», «нет» и еще раз «нет», прежде чем позволить поступить по-своему.

– О! Я не настолько жестока, – возразила Маргарет. – Тому хорошо известен мой покладистый нрав.

– Хорошо, когда примете решение, дайте мне знать, – буркнул мистер Мазгроув, устраиваясь в бержерке поудобнее и притворяясь, будто засыпает.

– Честное слово, Маргарет, – заметила миссис Уотсон, – он слишком высокого о себе мнения. Если бы со мной посмели так обходиться… Нет, право, я сразу изничтожила бы всех мужчин, вот что я сделала бы.

– Не будьте так суровы, миссис Уотсон, – пробормотал Том, не открывая глаз. – Позвольте мне напоследок насладиться волей. Куда подевается моя свобода, когда я женюсь?

– Вот наглец! – возмутилась миссис Уотсон, подходя к нему и делая вид, что хочет дать ему пощечину. Том поймал ее руку и объявил, что теперь Джейн его пленница и должна понести наказание за оплеуху, которую вознамерилась ему отвесить. Замужняя дама громко захихикала, а мистер Мазгроув стал настаивать на своем праве, но тут вошел Роберт и безо всяких предисловий холодно процедил:

– Маргарет! Вероятно, Мазгроув уже сообщил тебе, что желает жениться ровно через три недели, а поскольку у тебя, надо думать, возражений не имеется, я решил немедленно приступить к свадебным приготовлениям. Полагаю, никакой особой подготовки не потребуется, не так ли?

– Что ж, раз вы все так внезапно на меня накинулись, мне ничего не остается, как подчиниться, – вздохнула Маргарет, – и я, пожалуй, не вижу в этом ничего плохого. Ты, конечно, отправишь объявление о свадьбе в газеты, Том? Надо обратиться в «Морнинг пост».

– Не имею возражений, – ответствовал пылкий влюбленный.

– Что ж, полагаю, Джейн, тогда мне пора позаботиться о своем гардеробе и свадебном наряде. Том, ты не поможешь мне отобрать несколько платьев?

– Избави боже! Говорю же тебе: что я знаю о платьях? Это женские глупости, и я не стану ими заниматься. Наверное, когда женщина при смерти, ее заботит лишь красивый саван, а мысль о скромных простых похоронах разбивает ей сердце.

– Не будьте так суровы, Том, – снова вмешалась миссис Уотсон. – Вы дерзкий, язвительный насмешник, и мы, прежде чем иметь с вами дело, обязаны привить вам хорошие манеры.

– Вне всякого сомнения, вам это скоро удастся, – заявил тот. – Проведя с вами последний час, я уже чувствую себя присмиревшим кающимся грешником. Что станется со мною через год после того, как я породнюсь с вами, можно только догадываться.

Вскоре Маргарет и Джейн занялись важным делом, составлением нового гардероба, и накупили столько одежды, что невеста не знала, куда ее девать, ведь она была в глубоком трауре. Последнее обстоятельство особенно удручало Маргарет, мечтавшую стать законодательницей мод в своем новом окружении, однако она была вынуждена постоянно сдерживать свои порывы, памятуя о том, что ей в течение многих месяцев придется носить черное. Зато мысль о том, что она выйдет замуж сразу после Пенелопы и раньше Элизабет, доставляла ей огромное наслаждение. Правда, поскольку собственное везение теперь представлялось ей несомненным, Маргарет не испытывала особой зависти ни к одной из старших сестер. Разумеется, она не могла не видеть, что Элизабет достанутся более дорогие и представительные дом, обзаведение и карета, однако ни за что не променяла бы независимое положение праздного джентльмена Тома на доход и роскошь, сопутствующие ремеслу пивовара.

Эмма смотрела на Маргарет и поражалась, что та при полном безразличии и даже презрении жениха пребывает в состоянии полного довольства. Сама Эмма ни минуты не стала бы терпеть подобное; но Маргарет, похоже, ничего не замечала и донимала Тома глупыми, слащавыми нежностями, способными вызвать отвращение у любого здравомыслящего человека.

Мистер Мазгроув не собирался задерживаться долее чем на несколько дней, и миссис Уотсон позаботилась о том, чтобы все это время у них в доме каждый вечер толпилась молодежь. Это было в высшей степени благоразумно, ибо избавляло от многих нежелательных усилий и ненужных любезностей. К Уотсонам зачастили Морганы, Миллары и многие другие знакомые; контрдансов и рилов, которые они сплясали, с лихвой хватило, чтобы утомить самых стойких танцоров. Эмма по-прежнему отказывалась танцевать, и, поскольку дам было больше, чем кавалеров, ее редко осаждали просьбами нарушить обет. Вследствие этого на второй вечер она довольно долго оставалась в полном одиночестве, пока мистер Морган, объявив, что выбился из сил, не укрылся в углу, где сидела Эмма, и не завел с ней приятную беседу.

Ничего примечательного меж ними не обсуждалось, однако Эмма развеселилась и оживилась, но вдруг услыхала, как мисс Дженкинс говорит кому‑то:

– О! Эмма Уотсон, без сомнения, с удовольствием отсиживается в уголке. Полагаю, это никакая не жертва с ее стороны! Она пользуется любой возможностью, чтобы невзначай попасться кому‑нибудь на глаза!

Это было сказано так громко, что явно предназначалось для ушей самой Эммы и доктора; высказавшись, мисс Дженкинс быстро оглянулась и подняла брови, удостоверившись, что ее слова достигли цели. Кровь бросилась Эмме в лицо и залила щеки румянцем, но, как ей ни хотелось, она не смогла скрыть смятения и овладеть собой настолько, чтобы закончить начатую фразу, ибо почувствовала, что мистер Морган смотрит на нее пристальным, испытующим взглядом и, кажется, мгновенно прочитывает все ее мысли. Когда мисс Дженкинс отошла, он очень тихо заметил:

– Полагаю, мисс Эмма, вы росли не в провинциальном городке?

– Нет, – отвечала та.

– Вы, очевидно, совсем не приспособлены к жизни в подобном месте, и здесь вам никогда не будет покоя.

– Право, не уверена, стоит ли воспринимать ваши слова как комплимент, – улыбнулась Эмма.

– Я не расточаю комплиментов, – возразил доктор, – но, если вам хочется выяснить, почему я так думаю, знайте: я вижу, что вы не любите, когда о вас говорят, терпеть не можете сплетни и скандалы, а буйства и шум вам не по вкусу. Следовательно, вы не приспособлены к жизни в маленьком городишке.

– Вы сегодня не слишком‑то благодушны, мистер Морган. Что же рассорило вас с согражданами?

– Поверьте, я испытываю к ним самое дружеское расположение, особенно к тем, кто сегодня вечером принял участие в танцах, дав мне возможность побеседовать с вами. Все они обаятельные собеседники и превосходные танцоры, да к тому же утонченные, просвещенные, красноречивые и милые люди.

– Ваши комплименты довольно двусмысленны, мистер Морган. Не знаю, по душе ли мне столь сомнительные похвалы.

– Вам бояться нечего: мне бы и в голову не пришло применять к вам подобные эпитеты. Не я ли с самого начала заметил, что вы явно росли не в провинциальном городке?

– По моим наблюдениям, есть люди, – задумчиво промолвила Эмма, – которые всегда невысоко ценят общество, в котором им доводится вращаться, поскольку обладают несчастливым даром проницательности, позволяющим замечать лишь жалкую, нелепую, ущербную сторону вещей.

– Благодарю вас. Не придирайтесь к моим комплиментам после этих слов: мне далеко до вашей суровости.

– Прошу прощения, – смутилась Эмма, густо покраснев. – Возможно, это прозвучало резковато.

– Да. Я глубоко признателен вам за ваше мнение. Вы, вероятно, считаете меня неспособным оценить прекрасное и замечательное при встрече с ним, ибо я остро чувствую глупость, ничтожество и недомыслие тех, с кем вынужден общаться. Когда‑нибудь, надеюсь, вы будете лучше меня понимать.

Мистер Морган досконально изучил характер своей визави: осознание, что она допустила излишнюю суровость в высказываниях и собеседник задет ее несправедливыми нападками, определенно должно было побудить девушку к стремлению загладить вину при помощи кротости и примирительного тона. Доктор принял вид оскорбленной невинности, что очень подействовало на Эмму, ибо, будучи человеком простодушным и бесхитростным, она не могла и заподозрить, что он притворяется. Ей хотелось, чтобы мистер Морган снова заговорил с ней, но он предоставил ей самой сделать это усилие, а потому чуть отодвинул свой стул и отвернулся, точно у него не хватало смелости опять обратиться к собеседнице. Эмма возобновила разговор, спросив, давно ли мистер Морган живет в этом городе. Кротость в ее голосе тотчас вернула доктора на прежние позиции, и он принялся рассказывать ей, что приехал в Кройдон около пятнадцати лет назад, в юности же, как и мисс Уотсон, жил в деревне, и бывал лишь в Оксфорде и Лондоне.

– Как и вы, – продолжал доктор, – я приехал сюда с искренним, открытым сердцем, был готов верить всему увиденному и услышанному и полагал, что окружающие будут вести себя так же. Жизнь преподала мне совсем другой урок; вероятно, лишь она одна способна чему‑то нас научить. Памятуя о том, что мой опыт приобретен ценой немалых страданий, порой на досуге я подумывал о том, чтобы своими предостережениями уберечь от подобного расточения чувств других людей, однако это бесполезно, и вряд ли я еще раз предприму подобную попытку.

– Значит, – сказала Эмма после короткой паузы, – вы считаете меня неблагодарной и своенравной, потому что мне не понравилось, как вы огульно обвиняете сограждан?

– В другой раз я, разумеется, буду мудрее и оставлю свое мнение при себе, – ответил мистер Морган все тем же гордым, оскорбленным тоном.

– Что ж, не хочу показаться невежливой. Если вы действительно собирались дать мне совет, то возраст и опытность, безусловно, дают вам право на наставления и почтительное внимание с моей стороны. Коль скоро вы намерены предостеречь меня ради моего же блага, я выслушаю вас, но не будьте слишком язвительны, иначе я снова взбунтуюсь.

– Я лишь хотел предупредить вас об опасности назойливого любопытства и вздорного злоязычия, которые, кажется, присущи обитателям всех маленьких городков.

– И вы решили, что я могу поддаться подобному заблуждению, не так ли? – просто спросила она.

– Конечно, нет, моя дорогая девочка. Я опасался, что вы можете пасть жертвой этих бесов, если не будете начеку.

– Раз уж я не делаю ничего плохого и предосудительного, – возразила Эмма, – почему мне грозит опасность подвергнуться осуждению? Надеюсь, я никогда не навлеку на себя ненависть.

– Тщетная, призрачная надежда! – мрачно изрек мистер Морган. – В вас слишком много качеств, способных вызвать недоброжелательство, чтобы ваши поступки оценивались с дружеской непредвзятостью. В таких местах, как Кройдон, у молодости и красоты бесчисленное множество врагов. Ваше превосходное образование, знакомства, я бы даже сказал, близость к тем, кто намного выше по положению, искренний и доверчивый нрав – все это превращает вас в мишень для самой черной зависти.

– Вы сделаете меня совсем несчастной, мистер Морган, если будете так говорить. Не верится, что окружающие меня люди настолько злы. Да и зачем им пытаться навредить сироте и бесприданнице?

– Потому что не все они обладают благородными чувствами и высокими принципами, которые придают такое очарование этой беспомощной сироте и бесприданнице и вкупе с красотой делают ее богаче самых завидных невест нашего города.

– Я все же надеюсь, что ваши предостережения не более искренни, чем ваши комплименты, и тогда мне нечего бояться, мистер Морган, – улыбнулась Эмма.

– Жаль, что вы не верите в мою искренность, мисс Уотсон. Ваши постоянные сомнения приводят меня в уныние. Отчаяние заставит меня махнуть на вас рукой. Будьте красивы и веселы, проявляйте живость и бойкость, носите миленькие шляпки, красивые платья, ладные туфельки – и скоро у вас в Кройдоне не останется ни одной подруги.

– Вы, кажется, весьма предвзяты – или попросту глумитесь надо мною. Какое отношение шляпки и туфельки имеют к подругам?

– Вы упорно судите об окружающих по себе, а ведь нет более ошибочного мерила. Вы полагаете, что ваш гардероб будут обсуждать меньше, чем гардероб соседки? Может ли мисс Томсон смастерить кому‑нибудь новый капор без того, чтобы о столь досадной новости не узнали самые близкие подруги его владелицы?

– Вы, конечно же, ошибаетесь! – возразила Эмма. – Невозможно, чтобы под таким пристальным наблюдением находились все подряд. Мы водим знакомство не с таким уж большим количеством местных жителей, даже моя невестка. С какой стати мне считать себя столь заметной персоной?

– Каждый из обитателей Кройдона действительно принадлежит к своему узкому кругу, в котором и вращается, не знаясь с прочими, однако представители любого класса пристально наблюдают и за равными, и за теми, кто выше их. За первыми – чтобы уловить самые ранние признаки их возвышения; за вторыми – чтобы подражать им. Кроме того, необходимо обнаруживать и пресекать любые посягательства на возвышение со стороны низших. Так что, как видите, внимание каждой особы полностью поглощено постоянным наблюдением за окружающими.

– Вы наверняка преувеличиваете, мистер Морган. Во всяком случае, мне так кажется.

– Вам нужны доказательства зависти и духа разобщенности, которые царят среди нас? Загляните в церковь! Что вы наблюдаете там, где все люди должны встречаться как равные (если такое вообще возможно)? Аристократическое сословие – те, у кого есть экипажи и лошади, доставляющие их на воскресные службы, комфортабельные и элегантные загородные особняки, – располагают удобными молитвенными скамьями, подушками, коврами, скамеечками для ног, чтобы не слишком уставать от богослужений, а также занавесями, чтобы вульгарные взгляды не беспокоили их благоприличия и не нарушали уединение. Затем идут богатые горожане, владеющие ремеслом или процветающим делом, такие как Джордж Миллар или Грины. У них тоже есть подушки и ковры, но им отказано в привилегии в виде занавесей, которую они возмещают великолепием сидений и элегантностью украшающих галереи драпировок c бахромой. Низшие классы вынуждены сидеть на скамьях без подушек, а самые бедные прихожане довольствуются жесткими сиденьями в боковых проходах.

Эмма задумалась, но ничего не ответила.

– Вы должны признать справедливость моего описания, – продолжал доктор. – На средства, которые тратятся на обустройство церковных галерей, можно одеть половину детей в приходской школе.

– Жаль, что вы имеете полное право говорить подобные вещи, мистер Морган, и что мне нечего вам возразить. Вы когда‑нибудь предпринимали попытки провести реформу, дабы изменить существующее положение вещей?

– Реформу? Нет! Разве я могу уронить при местных жителях хотя бы намек на столь очевидную истину? Вы воображаете, что я направо и налево высказываю свое мнение по этому вопросу? Право же, нет. Я быстро лишусь какой бы то ни было популярности, если осмелюсь выступить против самых дорогих сердцу горожан предрассудков. Куда лучше уверять мисс Дженкинс, что она похожа на ангела небесного, когда сидит на своей голубой скамье, или намекать старой миссис Адамс, что малиновый репс очень ее молодит.

– Словом, – печально резюмировала Эмма, – куда лучше поощрять людские слабости, чтобы завоевать всеобщее расположение.

– Именно так. Это единственный способ жить в мире со всем миром, во всяком случае с миром Кройдона. Зачем мне рисковать чужим и собственным спокойствием, добровольно вступая в борьбу с тем, что мило окружающим? Последуйте моему совету, дорогая мисс Уотсон: используйте тех, с кем вы здесь знаетесь, с наибольшей выгодой для себя.

В этот момент закончился очередной танец, и мистер Морган почел за лучшее отойти. Он оставил Эмму в задумчивости и унынии и, наблюдая за ней издали, был вполне удовлетворен выражением ее лица.

Следующим Эмминым собеседником стал мистер Альфред Фримантл, который плюхнулся на стул, освобожденный мистером Морганом, и засыпал мисс Уотсон вопросами о том, кто такой мистер Том Мазгроув и правда ли, что ее сестра Маргарет собирается за него замуж. Вскоре Эмме надоело его «бессвязное, пустое многословье»^[23], она ушла и тотчас столкнулась с миссис Тернер.

– Мое дорогое дитя! – воскликнула та, хватая Эмму за руки. – Я давно собиралась поговорить с вами, но не хотела мешать вашему разговору с милым мистером Морганом. До чего же он приятный человек, не правда ли, голубушка? Я вовсе не намерена вгонять вас в краску, однако будьте осторожны и не кокетничайте с ним напропалую, ведь это, знаете ли, совершенно бесполезно. Но вот что я хотела вам сказать: я в восторге от вашей сестрицы и страшно рада, что она выходит за Джорджа. Бедная девочка, думаю, тоже счастлива. Всем молодым леди хочется замуж, но Элизабет – милейшее создание на свете, и я не знаю никого, кто подошел бы моему зятю лучше нее. Конечно, к вам это не относится, голубушка, напротив, так что не обращайте внимания на мою болтовню!

– Поверьте, мадам, ваши слова о моей сестре доставили мне искреннюю радость. Надеюсь, я не настолько неблагоразумна, чтобы ожидать от вас одинакового отношения к нам обеим. Великое счастье, когда близкие жениха или невесты довольны сложившейся партией.

– Совершенно верно, голубушка, я согласна с вами. Да, Элизабет очаровательная девушка и, пожалуй, гораздо больше вас подходит моему зятю, так что мы все должны быть довольны, как вы говорите.

– Я уверена, что из нее выйдет превосходная жена, – тепло улыбнулась Эмма.

– А за кого собираетесь замуж вы, голубушка? Если шепнете мне на ушко, обещаю никому не рассказывать.

– Я еще не определилась, – смутилась девушка, – но дам вам знать, как только приму решение.

– Не нацеливайтесь на мистера Моргана, моя милая, он вас разочарует. И не слишком‑то доверяйте ему!

– На мистера Моргана, дорогая мадам? – повторила Эмма, едва не рассмеявшись. – Да ведь он совсем старик! Доктор мне в отцы годится. Нет-нет, я не собираюсь расставлять ловушки мистеру Моргану, иначе кройдонские дамы, боюсь, меня не простят.

– Ваша правда. Однако же я не считаю, что он вас достоин, голубушка. Я кое-что про него знаю, но вам не скажу. Не позволяйте ему влюблять вас в себя!

Эмма лишь улыбнулась этому предостережению, но, поскольку вечер уже подходил к концу, миссис Тернер больше ничего не успела ей поведать.

Том Мазгроув задержался не долее, чем предполагал, но к следующему его приезду все свадебные приготовления собирались завершить. Окрыленная Маргарет пребывала в превосходном настроении, и было очевидно, что она совершенно забыла обо всех досадных затруднениях, которые еще недавно препятствовали сей счастливой развязке.

Глава II

Эмма часто удивлялась, что от леди Фанни Олстон нет больше никаких известий. Она знала, что та больна, но не предполагала, что недуг настолько серьезен и вызовет такую длительную отсрочку. Но однажды от экономки ее милости неожиданно пришла резкая и довольно неучтивая записка, положившая конец всяким переговорам. Тон послания чрезвычайно задел Эмму, и в тот день, выходя с Жанеттой из дому – ибо с недавних пор их прогулки вдвоем возобновились, – она пребывала в весьма угнетенном расположении духа. Эмма повела свою маленькую подопечную в луга, чтобы поискать на залитых солнцем склонах первоцветы и фиалки, и, пока девочка рвала цветы, присела на пень, чтобы попытаться уяснить смысл полученного сообщения. Впрочем, ничто не наводило на разгадку, ибо в записке не содержалось никакой подсказки, и приходилось довольствоваться заключением, что ее милость закапризничала и передумала.

Эмма глубоко погрузилась в размышления, и раздавшиеся рядом шаги заставили ее вздрогнуть. Она подняла взгляд, со страхом ожидая увидеть мистера Моргана. Однако то был не доктор, а мистер Бридж, священник, с которым Эмма уже встречалась у Милларов. Он с почтительным поклоном снял шляпу и обратился к мисс Уотсон с подчеркнутой любезностью и вежливостью, что очень ей понравилось. Отпустив краткое замечание насчет прекрасной погоды и окружающих красот, мистер Бридж отошел на несколько шагов, и Эмма решила, что он уходит, однако священник как будто внезапно передумал и, к ее удивлению, вернулся. Он спросил, долго ли мисс Уотсон собирается здесь сидеть, и выразил опасение, что место, похоже, сырое и небезвредное.

– Я не чувствую никакой сырости, сэр, – возразила Эмма. – Тут очень хорошо, и мне не хочется думать, что мне грозит опасность.

– Вы заблуждаетесь, – улыбнулся мистер Бридж, а затем серьезно покачал головой. – Многое из того, что кажется нам хорошим, чревато незримым риском и опасностью. Я признаю, что рассуждение избитое, однако о нем частенько забывают, хотя оно весьма справедливо. Молодые люди вроде вас особенно склонны пренебрегать правилами, но если вы терпеливо выслушаете старика…

Священник замолчал и выжидающе посмотрел на Эмму. Видя, что мистер Бридж не решается продолжить, она самым вежливым и искренним тоном сказала:

– Прошу вас, говорите, сэр. Если, по-вашему, мне требуется наставление, я выслушаю его со вниманием и почтительностью, которых вы, безусловно, заслуживаете.

– Я заинтересовался вами, дорогая юная леди, не только из-за милого и простодушного выражения лица, но и благодаря рассказам моего юного друга Энни Миллар. Вы перенесли немало невзгод и совсем беззащитны, и, пока вы вверены моим пастырским заботам, я буду считать, что не выполню свой долг, если не приложу все усилия, дабы вызволить вас из затруднительного положения, в которое вы, по всей видимости, угодили по неведению.

Эмма, крайне удивленная речью пастора, скрытого смысла которой она не уловила, покраснела, но после минутного колебания попросила мистера Бриджа продолжать, не чинясь. Если он хочет в чем‑то ее укорить, она чувствует себя обязанной выслушать его.

– Не укорить, а всего лишь предостеречь, – поправил ее священник. – Я имею в виду ваши близкие отношения с мистером Морганом. Вам, вероятно, незнаком его нрав, и совсем необязательно вводить вас в незначительные подробности. Думаю, будет достаточно узнать, что мистер Морган – небезобидный спутник для молодой леди вашего возраста и наружности.

– Должно быть, тут какое‑то недоразумение, – удивленно возразила Эмма. – Между нами нет ничего похожего на близкие отношения. Мистер Морган бывает у моей невестки, и я знакома с ним лишь как с ее гостем.

– Я весьма надеялся, – строго ответил мистер Бридж, – что найду в вас больше чистосердечной откровенности. Возможно, что я ошибаюсь, но разве вы не встречались с ним несколько раз на прогулках с этой малюткой? Разве не позволяли ему на протяжении долгого времени сопровождать вас?

– Совершенно верно, но все наши встречи были случайны.

– В отношении вас я могу в это поверить, но весь свет знает лишь одно: вас видели прогуливающейся тет-а-тет с мужчиной, известным своей испорченностью и безнравственным поведением. Больше того, вас застали с ним наедине в гостиной, и вы проводили много времени в его обществе, когда посещали другие дома.

– Я и не подозревала, – пробормотала Эмма, ошеломленная этим обвинением, – что мои поступки могли явиться предметом пересудов и наблюдений, однако, хотя перечисленные вами факты сами по себе верны, их можно представить в совсем ином свете. Вы готовы выслушать мои оправдания?

– Конечно, дорогое дитя, – ответил мистер Бридж, довольный искренним и почтительным тоном Эммы.

– Я познакомилась с мистером Морганом у мистера Миллара и увидела, что он принят в обществе уважаемых женщин. Доктор навещал мою невестку и явно пользовался ее доверием. Мистер Морган предложил ей устроить меня гувернанткой к маленькой дочери леди Фанни Олстон, и мой брат одобрил эти переговоры. Интерес, который доктор проявил к моей судьбе, и создал видимость близких отношений, которые вы осуждаете. Именно эту тему мы с ним обсуждали на прогулках, но, поскольку мне не нравилось, что наши встречи походят на тайные свидания, я сообщила обо всем брату и невестке и, чтобы избежать встреч с мистером Морганом, некоторое время отказывалась гулять с ребенком без спутниц. Теперь мы с доктором видимся гораздо реже; прошло не меньше двух недель с тех пор, как мы в последний раз повстречались на улице. Знай я, что мистер Морган – испорченный и безнравственный человек, как вы говорите, я никогда не позволила бы ему вмешиваться в мои дела, но разве я могла заподозрить такое, видя, что миссис Уотсон относится к нему с полным доверием? Да и почти все знакомые мне кройдонские дамы привечали и обласкивали доктора.

– У тех, кто хорошо его знает, есть все основания утверждать, что общение с мистером Морганом для вас небезопасно. Им известно, на что он способен, и, разумеется, больше всего сограждан поразило ваше пренебрежение светским этикетом. Мне очень жаль, однако вы правы, когда утверждаете, что все женщины привечают и обласкивают его. Несмотря на дурную репутацию, манеры мистера Моргана приносят ему всеобщую любовь, и многим слабовольным дамам нравится, когда он потакает их тщеславию, лицемерно восхищаясь их умом и обаянием. Но те, кто поддается на его лесть, имеют склонность строго судить других. Однако скажите, вы в самом деле собираетесь поступить к леди Фанни Олстон по рекомендации доктора?

– Нет. Ее милость неожиданно – и не слишком учтиво – оборвала переговоры.

– Я только рад, голубушка. Было бы крайне нежелательно, если бы вы поселились у леди Фанни, оказавшись совершенно беззащитной перед доктором. По-видимому, в том и состоял его замысел. Бедная девочка! Что угодно, только не это.

Эмма задумчиво молчала.

– Если у вас есть хоть немного решимости и силы духа, – продолжал мистер Бридж, – советую всеми силами избегать близости с этим опасным человеком. Возможно, борьба будет мучительной, но, поверьте, гораздо менее тяжелой, чем последствия вашего увлечения им.

– Не думаю, что опасность, которую вы предвидите, существует в действительности, – решительно возразила Эмма.

Священник покачал головой.

– Молодые всегда самонадеянны, – вздохнул он, – но, если вы основываете свои упования на нежной привязанности к вам, которую, возможно, демонстрировал Морган, поверьте, здание ваших надежд будет возведено на зыбкой почве, и вы наверняка окажетесь обманутой, как и другие его жертвы!

– Вы неправильно меня поняли! – с жаром воскликнула Эмма. – Я не посмела бы похваляться, будто я, в отличие от других молодых женщин, непогрешима, однако мне вряд ли придется доказывать свою честность на деле. У меня и в мыслях не было, что мистер Морган питает ко мне какие‑то иные чувства, кроме дружеских, как и вы. Мне показалось, что с его стороны было очень любезно проявить заботу о сироте и эта любезность оправдана его возрастом. Ибо, хотя мистер Морган моложе вас, сэр, он годится мне в отцы, и я усмотрела в его отношении ко мне нечто отеческое. Что до моих чувств к нему, то поначалу я, разумеется, испытывала благодарность, но, признаюсь, в последнее время в его поведении стали проглядывать признаки, заставившее меня усомниться в его принципах и избегать общения с ним наедине. Я убедила вас в своей искренности или вы не верите моей исповеди и по-прежнему сомневаетесь в моих словах?

– Пожалуй, рискну поверить вам, но все же должен повторить предостережение: будьте начеку и не позволяйте Моргану порочить вашу репутацию. У вас, голубушка, в Кройдоне есть враги.

– У меня, сэр?! Возможно ли это? Однако мистер Морган намекал на то же самое!

– На сей раз он говорил правду, каковы бы ни были его мотивы. За вами многие наблюдают – из простого любопытства ли, по злобе или из зависти, но все ваши действия подвергаются пристальному и недоброжелательному разбору. Вот откуда мне стало известно о ваших прогулках с Морганом. Повстречав вас здесь, я не мог удержаться от предостережений. Даже странно, что мы так и не встретили доктора, ведь я видел, как он шел за мной по дороге. Вероятно, теперь он сторожит вас, дожидаясь, когда я уйду.

– Вас не слишком затруднит проводить меня домой? – попросила встревоженная Эмма. – Я буду очень признательна.

Мистер Бридж с готовностью согласился, и, позвав Жанетту, они отправились в город. Тот, о ком они говорили, встретился им у одного из перелазов в живой изгороди. По-видимому, мистер Морган следил за мисс Уотсон и ее провожатым. И хотя он, вероятно, был разочарован присутствием священника, однако приблизился и, поклонившись и вкрадчиво улыбнувшись, подал Эмме руку, чтобы помочь одолеть перелаз. Мистер Бридж весело заметил, что, кажется, стал слишком стар для галантных жестов, и посему не стоит удивляться, что мужчины помоложе и половчее отбирают у него эту приятную обязанность. Мистер Морган явно не хотел отпускать Эммину руку: он пропустил ее себе через локоть, будто заявляя о своем праве поддерживать и сопровождать мисс Уотсон. В другое время Эмма едва ли обратила бы внимание на подобную вольность, но у нее в ушах еще звучали предостережения мистера Бриджа, и она не могла смириться с таким самоуправством доктора. Решительно выдернув руку, девушка повернулась к перелазу, чтобы предложить помощь пожилому священнику. Мистер Морган принялся сверлить Эмму глазами, точно желая разгадать, почему она отвергла его любезности, но ему не удалось поймать взгляд девушки, и он был вынужден довольствоваться тем, что пошел рядом с ней.

– Мне надобно поговорить с вами, мисс Уотсон, – промолвил он, понизив голос, словно таясь от другого спутника.

– Я слушаю, – ответила Эмма, поворачиваясь к нему.

– Это касается ваших личных дел, – подчеркнул мистер Морган как бы в нерешительности и покосился на мистера Бриджа. – Не знаю, будет ли вам приятно, если о них узнает третье лицо.

– Если речь о леди Фанни, – громко отозвалась Эмма, – я только что обсуждала это дело с мистером Бриджем, а следовательно, он посвящен в подробности.

– Это действительно связано с тем делом, и мне жаль, чрезвычайно жаль, что я невольно подвел вас к разочарованию, однако, боюсь, ваши надежды, я бы даже сказал, наши надежды на него рухнули.

– Мне все известно, мистер Морган, – спокойно подтвердила Эмма. – Сегодня утром я получила записку от экономки леди Фанни, а потому ваша новость не стала для меня потрясением. Я весьма признательна за усилия, которые вы предприняли ради меня, однако в целом удовлетворена исходом.

– Удовлетворены? – изумился доктор, воззрившись на нее. – Не верится, что вы так думаете! Возможно, потеря столь выгодного места для вас ничего не значит, но главное зло таится в причине отказа.

– В причины меня не посвятили, и я пришла к заключению, что ее милость просто передумала, на что, безусловно, имела полное право.

Мистер Морган пристально посмотрел на Эмму, будто желая проникнуть в ее мысли.

– Простите, – произнес он наконец, – простите великодушно, что именно из-за меня вы очутились в столь неприятной ситуации. Если бы не я, вы не столкнулись бы с отказом. Я страшно огорчен!

– Не принимайте близко к сердцу, – отмахнулась Эмма с напускной веселостью. – В конце концов, любая молодая женщина в моем положении может ожидать подобного. Несколько отказов научат меня смирению.

– Да, если вам требуется урок. Однако причина настолько… – Он осекся.

– И в чем же причина? – спросила Эмма. – Я ведь сказала, что ничего не знаю.

– Если и впрямь не знаете, вам лучше не допытываться. Впрочем, не думайте, что я верю, будто в утверждении леди Фанни есть хоть слово правды. Должно быть, ее ввели в заблуждение.

– Я буду очень вам признательна, если вы объяснитесь! – повысила голос Эмма. – Вы намекнули, что причина отказа вам известна, и я настаиваю, чтобы вы ознакомили с нею и меня.

– Не хочу огорчать вас, дорогая мисс Эмма.

– Тогда вам вообще не следовало упоминать об этом. Не удивляйтесь, что теперь я считаю себя вправе знать таинственную причину решения леди Фанни.

Мистер Морган достал из кармана записную книжку, вынул из нее листок бумаги и вложил его в Эммину руку со словами:

– Если это заденет или оскорбит вас, не возлагайте вину на меня.

Эмма развернула и пробежала глазами короткую записку от леди Фанни мистеру Моргану, в которой говорилось, что до ее милости дошли дурные слухи о молодой особе, которую он рекомендовал, и она вынуждена просить доктора отказаться от дальнейших переговоров. Прочтя эти строки, Эмма вспыхнула, но не произнесла ни слова. Она молча сложила листок и вернула его мистеру Моргану. Тот пристально наблюдал за девушкой и, принимая записку из ее рук, на мгновение коснулся ее пальцев и, наклонившись поближе, прошептал:

– Вы не представляете, как мне жаль причинять вам такую боль.

– Хорошо, что я все узнала, – спокойно возразила Эмма.

После этого на несколько минут воцарилось молчание. Прежде чем кто‑то из них снова заговорил, все трое подошли к садовой калитке. Перед тем как открыть ее, Эмма повернулась к мистеру Бриджу и, протягивая ему руку, тихо промолвила:

– Я чрезвычайно признательна вам. Можно мне еще раз побеседовать с вами завтра?

– Разумеется, как пожелаете. Когда мы увидимся?

– Мне хотелось бы поговорить с вами с глазу на глаз.

– Тогда завтра я все устрою, положитесь на меня.

Затем священник ласково пожал ей руку, потрепал по плечику Жанетту и ушел, решив, что мистер Морган последует его примеру. Но он ошибся: доктор не собирался ретироваться так быстро. Он уже распахнул перед Эммой калитку и стоял, прислонившись к ней, пока девушка не повернулась, намереваясь войти. Тут мистер Морган перегородил ей дорогу, взял за руку и попытался отвести в сторонку, чтобы укрыться от любопытных взглядов из окон под сенью густого орешника.

– Идите сюда, моя милая девочка, – позвал он фамильярным тоном, оскорбившим Эмму. – Я думал, этот старый лицемер никогда от нас не отвяжется. Что за досадная назойливость!

– У вас есть что сказать, мистер Морган? – ледяным тоном проговорила Эмма. – Потому что я вынуждена просить вас не задерживать меня без особой на то причины.

– Прошу прощения, я забылся! – пролепетал мистер Морган совсем другим тоном. – Я позволяю себе вольность, которой нет оправдания, кроме моего интереса к вам. – Он выпустил Эммину руку, но по-прежнему стоял у нее на пути. – Я был так возмущен злоязычием наших соседей, что совершенно позабыл обо всем остальном. Известно ли вам предназначение той записки, которую я вам показал, происхождение слухов и их источник?

– Я знаю только то, что прочла в ней, – отрезала Эмма, – и, если дело не требует безотлагательных действий, я отказываюсь обсуждать причину решения леди Фанни здесь и сейчас.

– Что ж, возможно, вы и правы, но я не ожидал, что мои вчерашние предостережения оправдаются так скоро. Сплетники не постеснялись выставить нашу случайную встречу на прогулке в дурном свете, и слух об этом достиг ушей леди Фанни.

– Если так, мистер Морган, – воскликнула Эмма с пылающим от негодования лицом и еле сдерживаемой дрожью волнения в голосе, – если вы знаете, что так и есть, я удивляюсь, почему доброта, деликатность или даже обычная учтивость не побуждают вас противостоять этим сплетням? Напротив, вы потворствуете им, нарушая мой покой и преследуя меня даже здесь, в моем доме. Я приказываю вам немедленно пропустить меня и требую, чтобы вы больше не беспокоили меня во время прогулок.

Хрупкая, тоненькая Эмма стояла перед доктором, гордо выпрямившись и с негодованием взирая на него, поэтому мистер Морган не посмел воспротивиться приказу; он шагнул в сторону и с низким поклоном пропустил девушку в калитку. Маленькая Жанетта вприпрыжку помчалась к крыльцу, за нею поспешила и Эмма. Доктор в отчаянии смотрел девушке вслед, но та, ни разу не обернувшись и не бросив на него ни единого извиняющегося взгляда, направилась прямо в дом. Эмма была по-настоящему разгневана и чем больше думала о происшествии, тем сильнее сердилась. Судя по всему, мистер Морган стремился поставить ее в двусмысленное положение и как будто даже желал, чтобы она скомпрометировала себя. В сравнении с неподдельной добротой мистера Бриджа лицемерное дружеское рвение доктора казалось фальшивым и неубедительным. Теперь, когда Эмма нашла нового друга, она с большей твердостью смотрела в лицо своим бедам и решила не пытаться избегнуть одних несчастий, рискуя навлечь на себя другие. И все же, вспомнив слова мистера Бриджа, столь прискорбно подтвержденные самим же мистером Морганом, бедняжка не смогла сдержать вздоха. Хорошо было бы спросить у священника совета, как лучше поступить, пока же девушка пыталась составить собственное мнение и спрашивала себя, в чем заключается ее долг в этом случае. Ей показалось, что самый безопасный образ действий – избегать всякого общения с мистером Морганом и позволить клеветникам умереть естественной смертью от недостатка пищи, и она надеялась, что мистер Бридж с ней согласится. Эмма с радостью покинула бы Кройдон, но в настоящий момент такой возможности у нее не было. Скорее бы пришло время для визита в замок Осборн, куда ее обещали вскоре пригласить!

В ту ночь Эмма провела много бессонных часов, размышляя о неприятностях, вставших у нее на пути, и о том, как их преодолеть. Одна мысль больше всего занимала ее: дойдут ли до мистера Говарда какие‑нибудь слухи о ней и поверит ли он им, да и услышит ли вообще что‑нибудь. Известия о том, чем занят молодой пастор, Эмма получала только от мисс Осборн и опасалась, что больше не увидит его. Как отнеслась бы она к ухаживаниям мистера Моргана, если бы не была знакома с мистером Говардом, Эмма затруднялась сказать, но ныне она мысленно сравнивала этих двух мужчин, и сравнение было явно не пользу доктора. Девушка не сомневалась, что не смогла бы полюбить другого, разве только встретила бы того, кто обладает всеми достоинствами мистера Говарда, но лучше него понимает самого себя. Ибо, пребывая в полном неведении относительно причин внезапного отдаления Эдварда и хорошо помня, что он, вопреки себе, нередко проявлял признаки особого интереса к ней, Эмма пришла к единственному возможному выводу, что при дальнейшем знакомстве мистер Говард разочаровался в ней, вследствие чего его поведение и намерения изменились. Бедняжка не подозревала, что ровно в эту минуту молодой человек тоже терзался беспрестанными сожалениями и вспоминал их былые встречи как самые драгоценные и восхитительные мгновения жизни.

На следующее утро Эмма с тяжелой головой и еще более тяжелым сердцем обратилась к повседневным обязанностям: слушала, как Жанетта учит алфавит, потом усадила племянницу за шитье и читала ей вслух. Малышка с трудом справлялась с занятиями и едва могла сосредоточиться хотя бы на пять минут. Какое‑то время спустя за девочкой прислали из гостиной; минут через десять она вернулась, сияя от радости. Эмма, которая ненадолго прилегла на кровать, закрыла утомленные глаза и задремала, была внезапно разбужена вестью о том, что мистер Бридж явился пригласить Жанетту осмотреть его сад и теперь ожидает, когда тетушка и племянница сопроводят его.

Памятуя о своем обещании, священник явился с визитом к миссис Уотсон и, поведав, что вчера видел, как ее маленькая дочка собирала цветы на лугу, пригласил малютку в свой сад полюбоваться прекрасными фиалками и анемонами. Обрадованная Джейн, которая любые знаки внимания, оказываемые дочери, относила на свой счет, с готовностью согласилась, и Эмме пришлось, преодолев сонливость, сопровождать свою юную подопечную в гости.

Девушка чувствовала себя совершенно неспособной на какое‑либо напряжение сил, и даже осознание доброты и участия, проявленных мистером Бриджем, едва ли могло вдохнуть в нее необходимую энергию. Добрый старик сразу приметил вялые движения и отяжелевшие веки девушки, но, понимая, что Эммины страдания вряд ли вызовут сочувствие у ее себялюбивой невестки, не обмолвился ни словом, пока они не покинули дом Уотсонов и не нашли прибежище среди живописных кустов, окружающих пасторат. Здесь мистер Бридж ласково взял Эмму за руку и с грустной улыбкой сказал:

– Боюсь, бедная девочка, вы очень подавлены тем, что узнали вчера, и переживаете сильнее, чем ожидали.

– Да, я много думала об этом, – призналась Эмма, – и еще больше о том, что сказал мистер Морган вчера после вашего ухода. Но вас отнюдь не должно удивлять мое уныние, если вы вспомните, сколько разных невзгод выпало на мою долю в последнее время.

– Я все же не могу отделаться от подозрения, – ответил священник с лукавой усмешкой, которая тут же исчезла с его губ, – что вы испытываете некоторые сожаления относительно мистера Моргана.

– Нет, вы ко мне несправедливы. Впрочем, в подобных вопросах любые заверения бесполезны, и я не буду к ним прибегать. Мне ничего не стоит прекратить общение с ним; но что действительно угнетает и беспокоит меня, так это ужасная мысль о том, что уже распространились клеветнические слухи о наших отношениях. Мистер Морган сообщил мне, что история дошла до ушей леди Фанни Олстон и что именно по этой причине она так внезапно оборвала переговоры со мной.

– Весьма вероятно. Ее милость – величайшая сплетница в мире, и у нее есть постоянно пополняемый источник городских новостей и скандалов, которые горничная леди Фанни выведывает на потребу хозяйки у мясника и булочника.

– Но если сплетня дошла уже до самой леди Фанни, насколько далеко она может распространиться? Я лишусь репутации, а вместе с ней и шансов самостоятельно зарабатывать себе на жизнь, и что со мной тогда станется?

Губы у нее задрожали, из глаз брызнули слезы, и она пришла в такое нервное возбуждение, что мистер Бридж испугался, как бы у нее не случилась истерика. Однако Эмма волевым усилием справилась с волнением, и через две-три минуты ей удалось вернуть себе внешнее спокойствие, хотя прошло еще некоторое время, прежде чем она вновь смогла говорить.

– Голубушка, – сочувственно произнес священник, – не следует поддаваться унынию. Вспомните, Кто посылает вам испытания, и вы станете мыслить спокойнее и яснее. Мне представляется, вы совсем не виноваты в случившемся и, покуда ваша совесть чиста, не должны отчаиваться.

– Мою душу угнетают не только нынешние невзгоды, – объяснила Эмма, стараясь говорить спокойно. – Временами ко мне возвращаются воспоминания о тех, кого я утратила, и неотступно преследуют меня. Я лишилась близких, которые с раннего детства растили меня, а вместе с ними и счастливого дома, где меня нежно баловали, холили и лелеяли. Затем, только начав привыкать к новому дому и ценить общество единственного родителя, я потеряла и его. А теперь, когда с утратой отца я осталась без средств к существованию и вынуждена полагаться только на саму себя, у меня самым загадочным образом отнимают даже мое доброе имя и всякие виды на будущее. Кажется, бороться с лавиной несчастий бесполезно. Чего еще мне ожидать, кроме всеобщего презрения и бесчестья?

– Я признаю громадность понесенных вами потерь, – согласился священник, – и не могу отрицать, что переносить их, возможно, тяжело, но у вас еще остаются некоторые милости Божьи, за которые стоит быть благодарной. Вы обладаете крепким сложением, здравым умом и совестью, не отягощенной чувством вины. Вместе с состоянием вы могли лишиться и бодрости духа, но, по вашим словам, сохранили ее.

Эмма опустила взгляд и попыталась напустить на себя невозмутимый и беспечный вид, но не была до конца уверена, что в самом деле сумела достичь той степени душевного спокойствия, к какой призывал мистер Бридж. Перед ее мысленным взором промелькнул образ мистера Говарда, и она поняла, что, перечисляя свои горести, умолчала о той, которая угнетала ее не меньше прочих. Девушка густо покраснела, не смея взглянуть на священника. Мистер Бридж некоторое время наблюдал за выражением ее лица, а потом поинтересовался:

– Что вы намерены делать теперь? У вас есть план?

– Никакого, – призналась Эмма. – В голове у меня все перепуталось, я с трудом соображаю. – И она прижала руку ко лбу.

Священник увидел, что вид у нее очень больной, и встревожился, что недуг вызван умственным перевозбуждением.

– Мое главное желание, главная цель моей жизни – уехать из Кройдона, – продолжала Эмма, – чтобы больше не видеть тех, кто клевещет на меня и распространяет слухи. Но я не могу покинуть дом брата: другого пристанища у меня пока нет, и до свадьбы Маргарет я, вероятно, не должна уезжать. Но если бы хоть ненадолго оставить всех этих людей и побыть в тишине и покое! Иногда у меня нет сил выносить беспрестанное беспокойство, постоянное, но тщетное стремление угодить и мысли, которые все равно возвращаются, что бы я ни делала: сожаления о минувшем счастье и безнадежная тоска по тому, чего я, возможно, никогда больше не увижу.

– И вы совершенно искренни в своем желании покинуть Кройдон и уехать туда, где больше не увидите мистера Моргана? Вами руководят не мимолетная обида, не надежда произвести своим исчезновением определенный эффект, чтобы вас стали искать?

– Поверьте, мистер Бридж, какие бы намерения ни приписывал мне кройдонский свет, как бы ни перетолковывал мои поступки, в моих глазах мистер Морган никогда не был предметом особого интереса, а с тех пор, как наши имена связали вместе, опорочив меня, он положительно стал мне противен. Избавиться от его общества – мое первейшее желание на сегодняшний день.

– Тогда, возможно, я сумею вам помочь, во всяком случае попытаюсь. Ваше плачевное положение глубоко трогает меня. Бедная девочка! У вас измученный вид, вы ужасно раскраснелись. Ступайте домой и прилягте отдохнуть. Успокойтесь и надейтесь на лучшее. Но прежде всего, дитя мое, постарайтесь справиться с унынием и помните, что там, наверху, есть Тот, Кто является Отцом всех сирых и Кто обещал никогда не покидать покорно взывающих к Нему!

Глава III

Эмма вернулась с Жанеттой домой, после чего, усталая и измученная, легла в постель и погрузилась в тяжелое забытье. Поскольку девушка не вышла к обеду, Элизабет отправилась на поиски и, разбудив сестру, уговорила спуститься вниз, хотя поначалу Эмма чувствовала себя не способной ни на какие усилия и заявила, что не может пошевелиться.

– Джейн сегодня и без того злая, – возразила Элизабет. – Право, не знаю, что с ней такое, но, кажется, она из-за чего‑то сердится. Если ты сумеешь сойти в столовую, то избавишь себя от многих неприятностей. Тебе действительно так худо? Вид, что и говорить, нездоровый. Но тебе не обязательно есть, просто сядь со всеми за стол.

Медленно и вяло Эмма поднялась с постели. У нее так болела голова, что она едва могла открыть глаза. Лоб словно стиснул железный обруч, и с каждой минутой давление усиливалось. Девушка попыталась было привести в порядок растрепанные волосы и платье, помявшееся в постели, но поняла, что не в силах этого сделать. Опираясь на руку Элизабет, она спустилась в столовую и заняла свое место. Роберт предложил ей мяса, но Эмма отказалась. Джейн же не удостоила младшую золовку ни единым взглядом, пока со стола не убрали, после чего саркастически заметила:

– Мне очень жаль, мисс Эмма Уотсон, но на моем столе сегодня нет никаких лакомств для вас. Не послать ли мне к кондитеру за деликатесами, которые смогут удовлетворить ваш взыскательный вкус? Я не настолько глупа, чтобы ожидать, что такая изысканная юная леди, как вы, будет есть жареную баранину и обычный пудинг.

– Я не очень хорошо себя чувствую, – пролепетала Эмма, – и у меня сегодня нет аппетита, но это моя вина, обед тут ни при чем.

– Ей-богу, вы оказали честь моему столу, надев такой изысканный наряд, – пристально разглядывая Эмму, продолжала миссис Уотсон. – Могу я спросить, давно ли у вас вошли в моду взъерошенные волосы и мятые платья? Вы вылезли из постели? Или затеяли возню в детской?

Роберт посмотрел на Эмму, и даже его поразил ее страдальческий вид. Вспомнив, что девушка не притронулась к еде, он начал защищать Эмму и велел Джейн не цепляться к его сестре, ведь видно же, что ей нехорошо. Миссис Уотсон вскипела. Она поинтересовалась, как это некоторые могут разговаривать с дамами в подобном тоне – они, должно быть, совсем забыли, к кому обращаются! А что касается Эммы, то интересно было бы знать, чего еще ей нельзя говорить? Хорошенькое дельце, если хозяйке нельзя придираться к девицам вроде Эммы в собственном доме и за собственным столом! Вероятно, следующее, что услышит Джейн, – это придирки золовки, которая скоро займет ее место. Манеры, одежду и поведение миссис Уотсон не преминут разобрать по косточкам. Она лишь надеется, что ее не заставят усвоить элегантную небрежность нынешнего стиля мисс Эммы Уотсон, ибо, признаться, он не в ее вкусе.

– У Эммы действительно очень болит голова! – перебила невестку Элизабет. – Ей бы лечь в постель.

– Так пусть себе идет, – бросила Джейн, вскидывая голову. – Кому нужно, чтобы она здесь засиживалась? Точно не мне. Пускай ложится в постель, если угодно. Но если мисс Эмма воображает, что я позову врача, она сильно ошибается. Я не стану потакать ее капризам и фантазиям.

Девушка с радостью воспользовалась любезным позволением удалиться. Элизабет проводила ее наверх, помогла раздеться и оставалась с сестрой, пока ее не позвали вниз к чаю, но даже и тогда не поддалась соблазну в виде заглянувшего на огонек мистера Миллара и не покинула Эммину каморку. Мисс Уотсон на минутку спустилась, сообщила жениху, что ее сестра очень больна, и вернулась к ней. Сев у постели, Элизабет попыталась с помощью холодных примочек унять пылающую, пульсирующую головную боль, сводившую бедняжку с ума. Но это нисколько не помогло, и к утру Эмма уже металась в лихорадке. Элизабет, просидевшая с ней всю ночь, попыталась убедить больную согласиться на визит мистера Моргана, однако это имя заставило бедняжку содрогнуться, и она решительно отказалась его принять, заявив, что не очень‑то и больна и лишь заботы сестры способны облегчить ее состояние, а мистер Морган, несомненно, нанесет только вред. Элизабет изумилась, но уступила и больше не заговаривала о докторе. Миссис Уотсон, узнав, что Эмма действительно сильно занедужила, перепугалась. Она тоже предложила позвать врача, но золовка – на сей раз более сдержанно, хотя столь же твердо – отказалась.

Эмма хотела видеть только мистера Бриджа, но у нее не хватало ни сил, ни смелости попросить о встрече со священником. Бо́льшую часть этого дня и весь следующий она провела в полузабытьи. Наконец Элизабет решила, что сестре стало хуже, и без колебаний отправилась прямиком к Роберту, где со слезами на глазах умоляла брата послать за каким‑нибудь лекарем, иначе Эмма непременно умрет. Роберт был поражен: подобный исход представлялся крайне нежелательным, ибо мог воспрепятствовать свадьбе Маргарет и причинить большие неудобства ему самому. Он тотчас же решил позвать мистера Моргана, что и было сделано. Эмма к тому времени впала в глубокое оцепенение, а потому не замечала или не сознавала, что происходит у ее постели. Сквозь забытье она слышала голоса, но не догадывалась, кому они принадлежат. Ей чудилось, что голоса эти доносятся откуда‑то издалека, хотя в действительности они звучали совсем рядом. Теперь мистер Морган свободно брал Эмму за руку – она не смогла бы ее отнять; больше того, когда он откинул со лба больной темную прядь и приложил палец к ее виску, чтобы измерить пульс, та не сопротивлялась и даже не ощутила чужого прикосновения. Ее состояние не вызвало у доктора тревоги, хотя он видел, что Эмма действительно больна – слишком больна, чтобы он мог тешить свое тщеславие мыслью, будто она притворяется хворой ради встречи с ним. Мистер Морган не сомневался, что девушка поправится, и его твердая убежденность послужила огромным утешением для Элизабет. Тем не менее доктор дважды навещал больную в тот вечер и еще раз – на следующее утро. Эмма по-прежнему пребывала в забытьи и не узнавала его. Однако постепенно она начала приходить в себя и, очнувшись под вечер третьего дня от длительного беспамятства, нашла в себе силы осведомиться у Элизабет, посещал ли ее какой‑нибудь врач. Сестра без обиняков сообщила, что к ней несколько раз наведывался мистер Морган, и добавила, что сегодня вечером он должен прийти опять. Эмма чрезвычайно встревожилась и спросила, нельзя ли отменить его визит, настаивая на том, что никакие доктора ей не нужны и, если ее оставят в покое, она и сама скоро пойдет на поправку.

Старшая сестра, сочтя эту причуду следствием болезни, попыталась уклониться от прямого ответа, а когда поняла, что Эмму не перехитрить, стала убеждать ее в неразумности просьбы, но в конце концов обещала посмотреть, что можно сделать. Разумеется, в назначенное время мистер Морган все‑таки явился, и Эмме пришлось покориться, хотя один его вид привел ее в такое возбуждение, что щупать пульс не было никакого смысла. Впрочем, проницательный доктор сразу заметил, что симптомы лихорадки, поначалу показавшиеся ему тревожными, вызваны его присутствием. Он с радостью убедил бы себя, что они указывают на влюбленность, но даже при всем своем тщеславии не мог долго пребывать в подобном заблуждении. Уклончивый взгляд, строгий голос, холодный, сдержанный вид, отражавшие истинные чувства Эммы, свидетельствовали совсем о другом. Мистер Морган почувствовал, что утратил доверие девушки, хотя не мог точно назвать причину и еще меньше понимал, как восстановить прежнюю дружбу. Он пробыл у больной недолго, в беседе ограничился исключительно профессиональными темами и на прощание отвесил мисс Уотсон поклон, постаравшись вложить в него глубокое восхищение и почтение, смешанные с сожалением, смирением и раскаянием. Однако после ухода доктора Эмма глубоко вздохнула и прошептала:

– Я больше не хочу его видеть.

Элизабет изо всех сил пыталась убедить сестру в несправедливости и требовала назвать недостатки мистера Моргана, которые обнаружены самой Эммой, а не известны с чужих слов, но нервы страдалицы были не в том состоянии, чтобы выдержать спор; вместо ответа она разрыдалась, и Элизабет стоило огромного труда успокоить ее.

На следующее утро больная попросила сестру пригласить к ней мистера Бриджа. Ей было необходимо поговорить с ним, и она уже настолько окрепла, что смогла высказать свои пожелания. Эмма попросила не упоминать при Джейн о визите священника, но послала за ним от своего имени, попросив пастора заглянуть к ней, а когда просьба была удовлетворена, причем довольно быстро, велела Элизабет выйти из комнаты, чтобы откровенно побеседовать со своим почтенным другом наедине.

В первую очередь Эмма осведомилась, удалось ли мистеру Бриджу поспособствовать ее отъезду из Кройдона. Он возразил, что прежде мисс Уотсон должна окончательно поправиться, но она принялась пылко уверять священника, что восстановит силы вдвое быстрее, если тот сообщит, что предполагает делать, и тогда мистер Бридж попросил ее не тревожиться на сей счет, ибо он уже все устроил. У него есть сестра, незамужняя особа, живущая в четырнадцати милях от Кройдона, в Бёртоне, и если мисс Уотсон захочет провести у нее несколько недель, то пусть не сомневается, что там ее ждут уединение и покой вкупе со всеми удобствами, каких только можно желать.

Замысел восхитил Эмму, которая была уверена, что мисс Бридж ей непременно понравится и что нет ничего отраднее, чем поселиться в глуши, на пару с одной-единственной приятной собеседницей. Она выразила надежду, что ей удастся остаться там до тех пор, пока мисс Осборн не пришлет обещанное приглашение, и даже после того, как визит в замок состоится, она сможет вернуться к сестре священника. Эмма уже представляла, как будет поглощена множеством полезных и приятных занятий и как полюбит милую старую леди, за которой будет ухаживать с неослабным усердием. Она объявила, что в предвкушении переезда силы с каждой минутой возвращаются к ней, и мечтала поскорее исчезнуть из поля зрения мистера Моргана и всех любопытствующих кройдонцев. Когда она сможет поехать туда?

Это, ответил мистер Бридж, всецело зависит от состояния здоровья Эммы; как только у нее появятся силы, он отвезет ее в своем экипаже до полпути, а там мисс Уотсон встретит его сестра и доставит к себе.

– О, пусть это случится завтра! – воскликнула Эмма. – Я уверена, что буду совсем здорова. У меня больше сил, чем вы думаете.

– Хорошо, хорошо, мы посоветуемся с доктором, – ответил священник.

– Только не с мистером Морганом, – густо покраснела Эмма. – По возможности, я не хочу иметь с ним никаких сношений. Думаю, потому‑то я и разболелась, что его пригласили сюда против моей воли.

– Ну же, будьте благоразумны, – улыбнулся мистер Бридж. – Если вы станете так рассуждать, я решу, что вы заговариваетесь. А теперь позвольте вас покинуть. Завтра утром мы свидимся опять, и если я застану вас в добром здравии, то сразу же отправлю весточку сестре.

Мистер Бридж попрощался и, уже выходя из комнаты, столкнулся с возвращавшейся Элизабет. Эмма, желая немедленно оповестить ее о своих прекрасных видах на ближайшее будущее, попросила священника остаться еще на несколько минут. Старшая сестра, разумеется, была рада услышать о переселении и тотчас поняла, какие выгоды оно сулило Эмме, хотя и препятствовало самой Элизабет в осуществлении ее тайного намерения. Усердно распространявшиеся сплетни насчет Эммы и доктора до мисс Уотсон так и не дошли, а потому она была далека от мысли, что мистер Морган может являться предметом Эмминой любви или ненависти и вследствие этого влиять на ее чувства и поступки. Само собой, было крайне желательно, чтобы Эмма обрела наконец спокойное и уютное пристанище, и Элизабет поставила единственное условие: ее сестра вернется в Кройдон, как только сама Элизабет сможет предоставить ей столь же надежный приют в собственном доме. Эмме не хотелось оспаривать это условие, хотя втайне она противилась возвращению в Кройдон и желала бы по возможности избежать его.

На следующее утро Эммины расчеты на то, что душевное выздоровление поспособствует телесному, оправдались: ей стало настолько лучше, что она смогла выйти из комнаты и некоторое время провести в детской Жанетты. Когда она находилась там вдвоем с маленькой племянницей, внезапно вошел мистер Морган.

Эмма встретила его со спокойствием, которое удивило ее саму, и в то же время с ледяной сдержанностью, подразумевающей, что она вычеркнула из памяти прошлое, как хорошее, так и дурное, и должна начать знакомство заново, а значит, в будущем намерена говорить с ним лишь как с врачом, но не как с другом. Напрасно мистер Морган подсел к ней и с помощью самых чарующих интонаций попытался восстановить доверие между ними. Эмма была совершенно невозмутима, бесстрастна и неприступно строга: она не поддалась ни нежности, ни шуткам, и доктор уже собирался уйти, когда мисс Уотсон в первый раз уронила многозначительное замечание, сообщив, что чувствует себя достаточно окрепшей и уже завтра сможет выехать в экипаже. Мистер Морган, разумеется, дал врачебное согласие, если только позволит погода, и добавил, что, поскольку у ее невестки нет кареты, он почтет за честь одолжить мисс Уотсон свою. Искренне радуясь возможности отказаться, Эмма поблагодарила доктора, заверив его, что в этом нет необходимости, ибо мистер Бридж уже обещал ей свой экипаж. Доктор явно был разочарован и досадовал, что у Эммы, оказывается, есть друзья и помимо него. К счастью для себя самого, он и не догадывался об истинной цели упомянутой поездки.

Когда визит доктора Моргана, который Эмма сочла излишне затянувшимся, завершился, она обратилась мыслями к мистеру Бриджу. Ей пришлось долго дожидаться его, зато священник пришел в восторг, увидев посвежевшую мисс Уотсон, и охотно согласился, что они могут ехать уже на следующий день. Все необходимые приготовления мистер Бридж взял на себя. Он собирался предупредить сестру об их прибытии, решив проделать весь путь самостоятельно и заночевать в доме мисс Бридж. Также священник согласился уведомить о предстоящем отъезде Эмминых брата и невестку, тем самым избавив мисс Уотсон от лишних волнений, если новость будет плохо воспринята.

Итак, прежде чем покинуть дом, мистер Бридж отправился к миссис Уотсон, вежливо постучался и получил позволение войти, после чего очутился в неопрятной, жарко натопленной гостиной. Джейн сидела у камина, положив ноги на каминную решетку и задрав платье выше колен; от ее нижней юбки исходил такой сильный запах подпаленной ткани, что священнику едва не стало дурно. Хозяйка дома читала какую‑то записку, но, увидев гостя, спрятала листок за спину, одновременно попытавшись привести в порядок растрепанные волосы и неряшливый чепец. Маргарет занималась тем, что отделывала шляпку белыми атласными лентами, и, судя по валявшимся вокруг белым лоскуткам, была полностью поглощена свадебным шитьем. Посидев несколько минут, мистер Бридж осведомился, может ли он увидеть мистера Уотсона, и, хотя супруга оного была совершенно уверена, что сие невозможно, в этот самый момент Роберт собственной персоной вошел в гостиную.

– Очень-очень рад видеть вас, – сказал мистер Бридж, пожимая ему руку. – Я хотел попросить у вас позволения увезти младшую из ваших сестер.

– Какую, Эмму? – удивился Роберт. – Но ведь она, сколько я понимаю, больна.

– Сегодня ей лучше, – пояснил священник, – но она хочет сменить обстановку, и я собираюсь ей помочь.

– Что за новая фантазия? – воскликнула миссис Уотсон. – У этой девчонки голова вечно забита какими‑то диковинными причудами. Еще недавно она ни за что не желала выходить из дому, а теперь ей вздумалось уехать, хотя она лежит в постели и прикидывается больной.

– Куда вы намерены ее везти? – осведомился Роберт, не обратив внимания на слова жены.

– Моей сестре нужна компаньонка, и я подумал, что Эмма очень подойдет. Судя по всему, вашей сестре тяжело даются заточение в четырех стенах и непрестанные хлопоты.

– Дорогой мистер Бридж, – проворковала миссис Уотсон льстивым тоном, – не думайте, пожалуйста, что Эмма пленница и работает по принуждению! Уверена, вы слишком уважаете меня, чтобы рассказывать обо мне такое окружающим! Только представьте, что я буду чувствовать, если о сестре моего дорогого мужа начнут распространять подобные небылицы.

– Я не хотел задеть ваши чувства, миссис Уотсон, – холодно отметил священник, – но вы не можете отрицать, что ваша золовка была больна и в настоящее время неспособна выполнять обязанности гувернантки при вашей дочери. И тут нет никаких преувеличений.

– О боже, но ведь эти обязанности не так уж и тяжелы. С ними справится кто угодно.

– Я придерживаюсь мнения, что мисс Эмма сильно переутомилась, а поскольку в доме моей сестры царят тишина и покой и обе они убеждены, что подойдут друг другу, я и впрямь полагаю, что лучшее решение для вашей золовки – поскорее уехать туда.

– Я не согласна! – довольно резко возразила Джейн. – Мне необходимо, чтобы Эмма присматривала за Жанеттой. Как же я без нее?

– Но ведь, по вашим словам, ничего особенного мисс Уотсон не делала.

– В смысле обучения – возможно, – смешалась миссис Уотсон и слегка сбавила тон, – но Эмма целый день присматривает за Жанеттой, и мне без нее не обойтись.

– Так найдите ей замену.

– Но я не могу! Мне не нравится полностью оставлять дочь на прислугу, а раз я сама не успеваю присмотреть за ребенком, как же мне быть? Полагаю, никто не ждет, что я стану рабыней своей маленькой дочери и затворюсь в детской?

– Тогда зачем требовать этого от Эммы?

– Как я полагаю, раз уж она живет за счет моего мужа, будет справедливо получать от нее взамен мелкие услуги. К тому же я считаю благим делом приучать молодежь к труду.

– Возможно, это справедливо, пока мисс Эмма живет у вас, однако мне кажется несколько непоследовательным, уж простите меня за такие слова, удерживать девушку здесь против воли, а потом заставлять работать, чтобы покрыть расходы на ее пребывание.

– Не понимаю, с какой стати вы придираетесь. У меня нет времени самой воспитывать дочь, даже если бы здоровье мне позволяло.

– Похоже, у тебя никогда нет ни времени, ни желания что‑либо делать, Джейн, – вмешался ее муж. – Взгляни на гостиную: разве леди подобает жить в таком свинарнике? Почему бы тебе не взять на себя труд привести ее в приличный вид?

– Вот сам и устраивай здесь все по своему вкусу, – презрительно ответила та, – если мой вкус тебе не нравится.

– Что до вашего замысла, мистер Бридж, – продолжал Роберт, – я нахожу его превосходным. Чем скорее вы увезете Эмму, тем лучше. Когда вы намерены ехать?

Поскольку миссис Уотсон сердито умолкла, мистер Бридж приступил к изложению плана дальнейших действий, разработанного им самим. Роберт горячо одобрил идеи священника, видимо поддавшись соблазну позлить жену. Теперь всякие возражения с ее стороны, разумеется, стали бесполезны. Мистер Уотсон был полновластным хозяином в своем доме, и Джейн по печальному опыту знала: если супруга обуял очередной приступ упрямства, взывать к нему – все равно что разговаривать со столами и стульями. Поэтому она могла лишь злиться на окружающих до конца дня, вследствие чего рядом с ней осталась только Маргарет, поскольку Элизабет отправилась наверх помочь Эмме приготовиться к отъезду, а Роберт ушел из дому, чтобы провести вечер с несколькими друзьями-холостяками.

Глава IV

На следующий день мистер Бридж подъехал к дому Уотсонов ровно в назначенное время, и в ту же минуту туда вошел мистер Морган. Эмма сидела в гостиной, полностью готовая к отъезду, и глаза у нее сияли от удовольствия, когда она сообщила доктору, что больше не нуждается в его визитах, поскольку надолго покидает Кройдон. Мистер Морган был ошеломлен.

– Покидаете Кройдон? – воскликнул он, бросив вопросительный взгляд на сундук, который лакей мистера Бриджа готовился погрузить в экипаж. – Какая неожиданность! Могу я спросить, куда вы направляетесь?

– Меня отвезет мистер Бридж, – пояснила Эмма, – и, право, я не могу сказать, куда мы едем. Мне хочется сменить обстановку, поскольку я нахожу, что Кройдон мне не подходит.

– Значит, это дело рук мистера Бриджа, – промолвил мистер Морган, побледнев от непонятного собеседнице волнения.

Доктор понял, что священник проник в его умысел и воспрепятствовал ему, вследствие чего мистер Морган, разумеется, испытывал по отношению к виновнику своего разочарования все что угодно, только не признательность. Тут вошел мистер Бридж и заявил свои права на общество мисс Эммы. После нежного прощания со старшей сестрой и сдержанного поклона в сторону доктора девушка поспешно удалилась. Две другие обитательницы дома были на прогулке, ибо Джейн не пожелала почтить отъезд Эммы своим присутствием.

Когда Кройдон исчез из виду и за окошком кареты замелькали совершенно незнакомые места, Эмма ощутила огромное облегчение. Ей чудилось, будто каждый вздох наполняет ее здоровьем и силой. Впрочем, она оказалась еще слишком слаба, чтобы поддерживать долгие разговоры, и довольствовалась тем, что неподвижно сидела в углу кареты, откинувшись на подушки, которыми ее заботливо обложили, и наслаждалась созерцанием меняющихся пейзажей, проплывавших перед глазами. Мистер Бридж читал. Таким образом, они легко и быстро преодолели четырнадцать миль и примерно через два часа после отъезда из Кройдона остановились у дверей жилища мисс Бридж.

Это был небольшой старомодный дом, окруженный густыми кустами; на лужайке между фасадом и дорогой росло несколько живописных старых сосен. Стены дома увивал дикий виноград, и было видно, что хозяйка любит садоводство, ибо, несмотря на холодную пору, маленькое крылечко уже украшали яркие цветы – благоухающие гиацинты, нарциссы и другие красивые луковичные растения. Пожилая дама вышла навстречу экипажу, и ее радушный прием вкупе с сердечностью манер сразу же покорили Эммино сердце. Мисс Бридж заметила, что гостья устала, и, не позволив ей ничего делать, отвела наверх, уложила в постель и оставила, пообещав вернуться через некоторое время. Уютная обстановка, в которой очутилась Эмма, принесла ей подлинную радость; просторная, хорошо обставленная спальня, белоснежные занавеси и кроватный полог, удобная мебель – все это свидетельствовало о внимании к ее желаниям, от которого она давно отвыкла. Эмма лежала, размышляя о прошлом и гадая, что будет дальше, и сердце ее наполнялось чувством глубокой благодарности за столь мирное и, по-видимому, комфортабельное пристанище.

Верная своему обещанию, мисс Бридж скоро явилась, принеся с собой немного еды, и настояла, чтобы Эмма подкрепилась; после этого, предложив девушке пару часов отдохнуть, пожилая дама вернулась к брату и за это время выспросила у него все подробности касательно своей примечательной юной гостьи, которые тот только мог поведать.

Когда Эмма очнулась после крепкого, здорового сна, ее взгляд первым делом встретился со взглядом склонившейся над нею мисс Бридж. На добродушном лице читался такой благожелательный интерес, что он один избавил бы от обвинения в бесцветности даже самые невзрачные черты. Но мисс Бридж отнюдь не была невзрачна, напротив: некогда она, без сомнения, сияла ослепительной красотой. Чрезмерная худоба, резкие черты лица и смуглая кожа, пожалуй, прибавляли ей лишние годы, но живые темно-карие глаза по-прежнему ярко блистали. Она была одета в строгое темное платье из дорогой материи, вышедшее из моды – хоть и не настолько, чтобы придать хозяйке чудаковатый вид, – и вместе с тем вполне соответствующее ее возрасту и положению. Эмма не сомневалась, что мисс Бридж придется ей по душе, и очень хотела поскорее набраться сил, чтобы побеседовать с компаньонкой. Она чувствовала себя настолько лучше, что ей позволили выйти из своей комнаты и немного полежать на диване в гостиной, хотя мисс Бридж по-прежнему запрещала всякие разговоры и рекомендовала тишину и покой.

Все, что Эмма видела вокруг, внушало ей представление об уюте и удобстве ее нового дома. Особенно порадовали девушку забитые книгами полки. В последнее время у нее оставалось слишком мало времени для чтения, и солидное книжное собрание сулило самые приятные перспективы. Эмма с удовольствием предвкушала ту пору, когда, совсем окрепнув, приступит к изучению итальянского языка, ибо стремилась постоянно расширять свои познания и совершенствоваться.

На следующий день старый священник уехал, на прощание велев Эмме не беспокоиться о своей кройдонской родне и выразив надежду, что через месяц, в следующий свой визит, он увидит на щеках мисс Уотсон румянец, а на устах улыбку. Мистер Бридж был очень доволен тем, что обеспечил своему юному другу уютный дом, а немолодой одинокой сестре – приятную компаньонку.

Ничто не могло быть отраднее и приятнее для умиротворения души, чем тот образ жизни, который вела теперь Эмма. Она быстро восстановила силы и снова вставала спозаранок, чтобы проводить несколько часов за книгами; таким образом, когда они с мисс Бридж встречались в гостиной, Эмма могла уделять хозяйке дома все свое внимание. До полудня они читали и рукодельничали, кроме тех случаев, когда мисс Бридж писала письма или посвящала время домашнему хозяйству. Вторая половина дня отдавалась прогулкам или работе в саду; как только Эмма достаточно окрепла, оба этих занятия стали доставлять ей огромное удовольствие. Мисс Бридж ухаживала за садом с необычайной заботливостью. Она питала настоящую страсть к цветоводству, и Эмма считала, что ничто не может сравниться красотой с ее тюльпанами, анемонами и гиацинтами, которые как раз начали распускаться. Девушка также чрезвычайно заинтересовалась цветоводством, и мисс Бридж не раз приходилось останавливать усердную юную подопечную, чтобы та не переутомилась.

Местность вокруг их жилища была чрезвычайно красива. Участки старолесья с огромными вековыми деревьями составляли приятный контраст с сельскими угодьями, разбросанными там и сям; буковые рощи на вершинах крутых меловых утесов были столь же живописны, как и зеленые поляны у их подножия. Прогулки по восхитительным окрестностям, занятия ботаникой у обочин дорог и живых изгородей, посещение коттеджей по соседству вносили в жизнь компаньонок чудесное разнообразие.

Эмма обнаружила, что на мисс Бридж смотрят как на первую, после местного священника, защитницу и друга бедняков. Ей подробно докладывали о каждом увечье и досадной домашней неурядице; к ней обращались за советом, когда умирала свинья, рождался ребенок или заболевал муж; ее аптечным шкафчиком пользовались очень часто, а кухней и маслобойней – еще чаще. На одну дозу ревеневого корня, которую отпускала мисс Бридж, приходилось по меньшей мере два выдаваемых ею обеда, и те, кто хорошо знаком с беднотой, могут рассудить, насколько эти обеды помогали предотвратить немалую долю недугов, которые она врачевала, ибо большинство болезней среди трудового сословия, бесспорно, возникает из-за скудного питания и худой одежды.

Само собой, мисс Бридж была кумиром и непреложным авторитетом для всех окрестных жителей, тем более что в приходе не было помещиков, кои могли бы принизить ее влиятельность или затмить славу. Собственно, последний здешний землевладелец приходился ей и мистеру Бриджу старшим братом, и после его смерти усадьба опустела и стояла заброшенная, поскольку старший сын этого человека жил в другом поместье. Эмме было грустно видеть упадок дома, потому что его фронтоны и старомодный портик были очень живописны. В имении находилась маленькая церковь, расположением напомнившая девушке церковь во владениях Осборнов. Но здешний священник разительно отличался от мистера Говарда. Этот старый холостяк, живший со своей незамужней сестрой, был чрезвычайно нервен и робок, а более всего с собратом его рознило полное пренебрежение к пунктуальности.

Особенно очевидным это становилось по воскресеньям, когда священник являлся в церковь по меньшей мере через четверть часа после того, как собиралась вся паства. Если день был погожий, люди даже не заходили внутрь, а прогуливались по пастбищу, на котором стояла церковь, и только после появления священника под его предводительством шли в храм. Прихожане, почти полностью состоявшие из крестьян, представляли собой совершенно иную публику, чем в Кройдоне; здесь редко можно было заметить нарядный капор, а самыми яркими предметами одежды в церкви служили алые накидки женщин. Само темное, старомодное здание храма не имело никаких украшений, кроме гербов семейства Бридж и одного-двух уродливых и неуклюжих надгробий у стен, все предназначение которых, кажется, состояло лишь в том, чтобы запечатлеть даты рождения и смерти неких людей, ныне совершенно забытых.

Когда служба заканчивалась, священник спускался с кафедры и торжественно проходил мимо всей паствы, которая почтительно вставала; за пастором следовали мисс Бридж и Эмма, сидевшие на «помещичьей скамье», и только потом со своих мест осмеливались сдвинуться остальные. Священник и его доверенные прихожанки обменивались дружескими приветствиями, и дамы спокойно отправлялись домой обедать – а обедали здесь рано, – после чего возвращались к повседневным занятиям.

Такова была Эммина жизнь у мисс Бридж. Единственным событием, ненадолго нарушившим ее спокойное течение, стала поездка в Кройдон на свадьбу Маргарет. Эмма так быстро выздоровела, что путешествие было вполне ей по силам, к тому же Маргарет прислала настойчивое приглашение не только сестре, но и мисс Бридж. Было решено, что дамы заночуют у мистера Бриджа, поскольку дом Роберта Уотсона был полон гостей, к которым прибавилось несколько кузин его жены, приехавших с визитом. Вследствие этого Эмма по приезде не видала своего будущего зятя, зато всю вторую половину дня провела с Элизабет. Мисс Уотсон с искренней радостью отметила, что Эмма похорошела и посвежела, став еще красивее. С ней согласился и мистер Морган, который тоже явился навестить Эмму и был поражен переменой в ее внешности.

– Мне нет нужды осведомляться о вашем самочувствии, – заявил он, разглядывая ее с нескрываемым восхищением. – Вы прекрасно выглядите!

Эмме пришлось отвернуться, ибо откровенное обожание, написанное на лице доктора, не доставило ей удовольствия.

Элизабет долго беседовала с Эммой наедине: ей так много хотелось узнать и так много рассказать в свой черед, что сестры, кажется, могли бы с легкостью проболтать двадцать четыре часа вместо двух. Много обсуждалась будущность Маргарет. Элизабет была крайне недовольна ее женихом и удивлялась, что сестра выглядит такой счастливой. Том был небрежен и холоден, почти до дерзости, и явно старался насолить Маргарет всеми возможными способами; он флиртовал с каждой встречной девицей, однако постоянными попытками задеть невесту лишь доказывал, что не безразличен к ее чувствам. Маргарет относилась к его выходкам с полнейшим равнодушием, но причину Элизабет назвать не могла: то ли в своем тщеславии сестра действительно ничего не замечала, то ли намеренно закрывала глаза на поведение нареченного. Однако ей удавалось сохранять наружное благодушие и находить покой и удовлетворение в созерцании свадебных подарков и подвенечного наряда. Из слов Маргарет получалось, будто она наслаждается безграничной любовью самого любезного и приятного мужчины на свете.

– А кто бы, ты думала, появился здесь на прошлой неделе? – продолжала Элизабет. – Сам лорд Осборн! Ага, ты покраснела и явно обрадовалась! Немудрено, ведь он вряд ли показался бы в Кройдоне, если бы не думал, что ты все еще живешь здесь!

– Лорд Осборн? – поразилась Эмма. – Тебе известно, что привело сюда его милость?

– Он якобы привез Маргарет свадебный подарок от своей сестры, очень красивое ожерелье, но я нисколько не сомневаюсь, что на самом деле его милость рассчитывал повидаться с тобой, иначе не стал бы себя утруждать, и подарок отправили бы почтовой каретой.

– Со стороны мисс Осборн весьма мило вспомнить о Маргарет, – заметила Эмма. – Та, должно быть, очень обрадовалась.

– Надо думать! Даже Том как будто стал с нею любезнее, ведь внимание сестры пэра подняло Маргарет в его глазах.

– А что сказал лорд Осборн? – спросила Эмма, надеясь услышать что‑нибудь о мистере Говарде.

– О! У нас с ним состоялся долгий разговор. Он с пристрастием расспрашивал меня о тебе, о том, где и как ты живешь; выразил надежду, что скоро тебя увидит; сообщил, что с нетерпением ждет, когда ты навестишь его сестрицу. Словом, ему было о чем поговорить – и, по правде говоря, он довольно мил. Конечно, на мой вкус, Джордж Миллар куда приятнее, но ведь не обязательно, чтобы все сходились со мной во вкусах.

– Что ж, я охотно повидалась бы с его милостью. Он не упоминал о наших друзьях, миссис Уиллис и ее брате? Как они поживают?

– Лорд Осборн сказал, что мистер Говард, кажется, болен и не в духе. Было жаль это слышать. Интересно, что с ним такое? Как по-твоему, может, он влюблен?

– Я не его конфидентка, – пробормотала Эмма, густо покраснев.

– Ты, разумеется, увидишь мистера Говарда, если поедешь в замок Осборн с визитом. Непременно дай мне знать, как ты его нашла, и выясни, не влюблен ли он.

– Тебе лучше довериться собственным наблюдениям, Элизабет. Как я могу судить о чувствах другого человека? Подожди, пока навестишь Маргарет, и тогда сможешь составить свое мнение.

– Не уверена, что когда‑нибудь навещу Маргарет, – возразила Элизабет. – Так что, если не доведется увидеть мистера Говарда при иных обстоятельствах, шансы встретиться с ним у меня невелики.

День свадьбы выдался таким погожим и солнечным, какого только может желать невеста. Мысли Эммы то и дело перескакивали с Маргарет и ее подружек на гостей другой свадьбы, которая должна была состояться примерно в это же время в Лондоне. Ей было известно, что мистер Говард исполнял обязанности шафера, и девушка пыталась вообразить эту сцену, а затем представила себе другую, где мистер Говард играл уже роль жениха, и задалась вопросом, какие чувства вызвало бы у нее это зрелище. Опомнившись, Эмма устыдилась своих мыслей и попыталась подумать о чем‑то более уместном. Она присоединилась к молитвам о счастье сестры, но сердце ее трепетало от опасений за собственную судьбу. Впрочем, увлекаться дурными предчувствиями не стоило, и Эмма постаралась думать о хорошем.

Маргарет не стала довольствоваться всего двумя подружками невесты, роль которых исполняли ее сестры, и они с Томом выбрали еще четырех из числа близких приятельниц невесты. Одной из них была младшая мисс Морган, и в знак уважения к ней ее брат тоже был приглашен на венчание. Доктор стоял рядом с Эммой, чего та не замечала до самого конца церемонии, но, когда начались поздравления и поцелуи, девушка почувствовала, как кто‑то сжал ее руку, и в тот же момент ей на ухо прошептали:

– Когда же вы будете стоять на месте сестры?

Прежде чем Эмма успела ответить или хотя бы уяснить смысл вопроса, к ней подошел ее новоиспеченный зять и заявил о праве поцеловать свояченицу, на которое притязал как жених и брат, а когда девушка вынужденно подчинилась, то услыхала, как тот же голос прошептал ей на ухо:

– Это единственное, в чем я завидую мистеру Мазгроуву.

Эмма отошла, больше не оглядываясь, и встала рядом со своей приятельницей мисс Бридж, где мистер Морган, конечно, не посмел бы ей докучать. В том, как изменилось его обращение с ней в последнее время, было нечто особенно дерзкое и оскорбительное.

Также Эмма не могла не отметить, что некоторые молодые леди делали вид, будто сторонятся ее: они отшатывались при появлении младшей мисс Уотсон и резко меняли тему разговора, словно скрывая от девушки какую‑то тайну. Это стало особенно заметно во время званого вечера, последовавшего за свадьбой. Два или три раза Эмма ощутила особое к себе отношение, когда те, к кому она приближалась, тотчас расходились в разные стороны; пусть она не понимала причины, подобное поведение казалось ей чрезвычайно неприятным и побуждало держаться поближе к мисс Бридж, чтобы не чувствовать одиночества посреди враждебной толпы.

Свадебное празднество оказалось скучным, какими обычно и бывают подобные события. Эмма была очень рада, когда пришло время уходить и она смогла вернуться в тихий и спокойный дом священника. На следующий день она повторно покинула Кройдон и вновь обрела покой и безмятежность под гостеприимным кровом мисс Бридж.

Глава V

Как ни были заняты Эммины мысли воспоминаниями о знакомых, находящихся нынче в Лондоне, она даже не догадывалась о том, какая сцена там разыгрывается и какая роль в ней принадлежит мистеру Говарду.

После того как церемония бракосочетания сэра Уильяма и Розы завершилась, свадебный завтрак закончился и молодожены покинули дом, леди Осборн удалилась к себе в гардеробную и послала за мистером Говардом. Не подозревая о ее истинных намерениях, он послушно явился на зов и застал ее милость одну.

Вид у нее был крайне смущенный и довольно‑таки нелепый. Она предложила молодому человеку сесть и после нескольких попыток завязать разговор, закончившихся полным провалом, неожиданно заметила:

– Замужество моей дочери сулит мне огромную перемену, мистер Говард.

– Бесспорно, – согласился тот, гадая, что последует дальше.

– Боюсь, мне будет очень тягостно по-прежнему вести тот образ жизни, который я вела при ней. Без Розы я буду чувствовать себя совсем потерянной.

Мистер Говард не мог не подумать о том, что немногие матери пережили бы подобную перемену столь легко. Леди Осборн и ее дочь никогда не были близки и, похоже, мало что значили друг для друга. Впрочем, молодой пастор счел своим долгом сделать несколько утешительных замечаний и осмелился предложить ее милости не поддаваться унынию: возможно, разлука с мисс Осборн окажется не столь мучительной, как ожидает благородная дама.

– Вы очень добры, что пытаетесь подбодрить меня в грустный час, мистер Говард. Я всегда знала, что у вас нежное сердце, и очень благодарна за поддержку, которую вы не раз мне оказывали. Вы всегда были моим другом.

Мистер Говард не нашелся с ответом и промолчал.

– Не кажется ли вам, – продолжала леди Осборн, – что благодарность – прекрасная основа для супружеского счастья?

– Она, без сомнения, хороший фундамент для любви, но, пока не возведено само здание, полагаю, от фундамента немного пользы. Одной благодарности недостаточно.

– Ваше мнение меня огорчает. Я надеялась, что добиться благодарности – верный способ пробудить любовь.

– Предполагаю, вашей милости намного легче заслужить благодарность, чем добиться ее. Это неподатливая добродетель, и услуги, оказываемые с намерением вызвать взаимность, обычно не достигают цели.

– Очень жаль, что вы так говорите, мистер Говард. Мне хотелось бы добиться любви от предметов своей привязанности.

Молодой пастор молчал, и возникшую паузу пришлось нарушить леди:

– Что вы думаете о замужестве моей дочери?

– По-моему, оно сулит обоим супругам взаимное счастье. Я искренне надеюсь на это. Сэр Уильям – прекрасный молодой человек.

– Моя дочь при известном стремлении могла бы вступить и в более выгодный брак. Она отказалась от честолюбивых мечтаний, разве вы не видите?

– Безусловно, мисс Осборн могла бы выйти замуж за человека, равного по положению ее брату или даже выше, – согласился мистер Говард, – но, на мой взгляд, она поступила гораздо мудрее, отдав предпочтение уважению и любви, пусть и не заключила блестящего союза, какого, возможно, ожидали ее близкие. Состояние сэра Уильяма способно удовлетворить и более корыстолюбивую женщину, чем ваша дочь, а коли титул супруга вполне удовлетворяет ее, то большего и желать нельзя.

– Не подумайте, мистер Говард, что я сожалею о разнице в их положении. Напротив, я совершенно уверена: раз уж мисс Осборн влюбилась в сэра Уильяма, ей определенно следовало выйти за него замуж. Не стоит приносить любовь в жертву честолюбию. Будь сэр Уильям намного более низкого звания или даже плебейского происхождения, я бы и то не возражала против их брака.

– Не могу представить себе подобного случая. Мисс Осборн никогда не избрала бы для привязанности неподобающий предмет, то есть человека, который гораздо ниже ее по положению.

– Значит, когда дело касается любви и ее велений, вы считаете неподобающим выходить за пределы своего круга?

– Я решительно против неравных браков, даже тех, где муж стоит выше жены: я склонен думать, что слишком большое неравенство препятствует счастью. Но и в обратном случае, когда мужчина, вместо того чтобы возвысить свою жену, поспособствует утрате ее прежнего положения, не миновать семейных неурядиц.

– Увы, ваше мнение расходится с моими излюбленными представлениями. Я не могу вообразить ничего более восхитительного, чем женщина, которая жертвует положением в обществе и складывает свое богатство к ногам мужчины, который отличается только выдающимся умом и душевными достоинствами. Таким образом она заслужит его вечную благодарность и обретет счастье.

– Полагаю, мужчина, который посмеет потребовать такой жертвы от избранницы, должен быть очень себялюбив и самоуверен. Я бы не посмел.

– Но я имею в виду жертву добровольную, задуманную, предложенную и осуществленную самой женщиной. Мы на такое способны. Что вы на это скажете?

– Мне трудно что‑либо сказать, потому что я не могу представить себе подобные обстоятельства. Вашей милости доставляет удовольствие сочинять небольшие романы, но такое вряд ли возможно в обычной жизни.

– Почему же? Как по-вашему, в чем причина того, что в нашем прозаическом мире правят лишь титулы – пустые звуки, не идущие ни в какое сравнение с подлинными достоинствами вроде добродетели и учености? Мистер Говард, я решительно предпочитаю себялюбцам с их пэрскими коронами и титулами здравомыслящих, образованных и скромных людей.

– Ваша милость совершенно правы, – согласился мистер Говард, начиная смущаться под взглядами собеседницы и мечтая положить конец неловкому разговору.

– А если избранник слишком скромен, чтобы распознать внимание, и не смеет преодолеть барьер, воздвигнутый разницей в положении, будет ли он шокирован, если я сама, презрев этикет и отбросив в сторону гордость и скромность, отважусь на откровенное и прямодушное признание?

Мистер Говард молчал, и леди Осборн некоторое время тоже пребывала в глубокой задумчивости, уставившись на ковер и поигрывая кольцами. Наконец она подняла голову и промолвила:

– Думаю, вы понимаете, что я имею в виду, мистер Говард. Я уверена, что вы давно должны были догадаться о природе моих чувств. Разве вы не видите, к чему я веду?

Джентльмен был до крайности смущен и несколько минут не мог собраться с мыслями, чтобы найти достойный ответ. Наконец он пробормотал:

– Ваша милость, вы оказываете мне слишком большую честь, если я правильно вас понял. Но мне, вероятно… Простите, если я неверно истолковал ваши слова… Пожалуй, мне лучше удалиться.

– Нет, мистер Говард, не уходите, пока мы окончательно не объяснились, иначе не миновать недоразумений. Поясните, как именно вы меня поняли. Почему вы не решаетесь высказаться прямо?

– Честно говоря, – проговорил мистер Говард, силясь улыбнуться, – я на мгновение вообразил, что ваша милость имеет в виду меня, и встревожился, что вы собираетесь поведать мне о какой‑нибудь знатной подруге, которая ради меня решилась на жертву, так красноречиво вами описанную. Жертву, которой я, по моему мнению, ничуть не заслуживаю.

– А если бы все так и было… Если бы действительно существовала дама, обладающая высоким положением, богатством и влиянием, которая готова бросить все это к вашим ногам, что вы сказали бы?

– Я сказал бы, что чрезвычайно обязан ей, однако мою любовь нельзя приобрести ценой богатств или влияния.

– Знаю, ваш сан велит невысоко ценить мирские блага. Но подумайте, дорогой друг, о ценности подобной жертвы, подумайте о горячей любви, способной попрать вашу церемонность и благочестивые суждения. И подумайте о последствиях, которые ждут вас. Даже такой благородный человек, как вы, вполне может поразмыслить, прежде чем предпочесть прозябание роскоши, а безвестность высокому положению.

– Упомянутые преимущества не имели бы для меня большого значения, будь они достижимы, но вы к тому же забываете, что сан запрещает честолюбие и исключает мирской успех.

– Да, однако вы забываете о том, что и в церкви можно сделать карьеру. Неужто несомненное повышение в сане для вас пустой звук? Вы станете прелатом, деканом, а то и епископом, сразу попадете в члены верхней палаты. Разве амбиции не владеют вашими мыслями?

– Амбиции никогда не побуждали меня желать возвышения через брак. Я не смог бы с этим смириться.

– Бессердечный, жестокий человек! А разве вас не манит любовь, пылкая страсть? Конечно, я уже не могу подарить вам цветущую юность, но разве у меня не осталось и следа былой красоты, очарования, способного увлечь вас и смягчить ваше сердце? Разве неукротимая, хотя и печальная любовь, которая мною движет, не имеет власти над вашими чувствами?

Леди Осборн смолкла, и мистер Говард, мгновение поколебавшись, почтительно, но твердо произнес:

– Если я верно понял вашу милость – а сейчас вас трудно не понять, – вы оказали мне величайшую, однако совершенно не заслуженную честь. Я очень польщен, но не могу изменить свои чувства и убеждения, о которых уже поведал. Мои умонастроения стали известны вам раньше, чем мне ваши, и, если сейчас я отрекусь от сказанного прежде, вы вправе усомниться в моей искренности, что не принесет вашей милости удовлетворения.

Мистер Говард резко оборвал свои речи. Ему хотелось добавить фразы, свидетельствующие о его признательности и уважении к леди Осборн, но отвращение, которое внушили ему откровения покровительницы, свели бы на нет все усилия. Она, мать замужней дочери и взрослого сына, сделала предложение мужчине, который намного моложе и по всем статьям ей не подходит! Эдвард просто не мог подобрать выражений, которых, вероятно, требовали от него вежливость и сознание того, что ему оказана большая честь. Он встал и, кажется, уже готов был уйти, но леди Осборн, в душе которой негодование боролось с другими чувствами, тоже поднялась и воскликнула:

– Нет, не оставляйте меня вот так! Хорошенько подумайте, прежде чем безрассудно отказываться от преимуществ, которые я вам предлагаю. Примите во внимание, какую кару вы навлечете на себя, предположите всю глубину моего гнева и степень моего влияния. Откажете мне – и я предприму все возможные усилия, чтобы навредить вам и отомстить за себя. Вы горько пожалеете, если нанесете мне такое оскорбление!

– Я по-прежнему не могу отречься от своих недавних слов. Доброта вашей милости может возбудить в моей душе благодарность, но посулы и угрозы не вызовут ни любви, ни страха. В этом отношении я, очевидно, неблагодарен. Однако, когда ваше временное помрачение пройдет, вас, несомненно, порадует, что сегодня я проявил твердость. Позвольте вас покинуть.

– Так идите же, и пусть я никогда больше не увижу этого коварного лица, неблагодарное вы чудовище! Отвергнуть мои знаки внимания, отказаться от моих посулов! Такой ли награды заслуживала моя благосклонность? Впрочем, я унижаю себя, разговаривая с вами. Подите прочь – отныне вашим уделом станет лишь моя ненависть.

Леди Осборн явно боролась с нахлынувшими чувствами, которые почти душили ее. Зная, что время от времени с нею случаются опасные припадки, мистер Говард не решался оставить даму одну. Однако ее милость сердито отмахнулась от молодого человека, и тот медленно удалился. Не успел он спуститься по лестнице, в покои ее милости уже входила горничная, что рассеяло тревогу молодого пастора. Мистер Говард вышел на улицу и, направившись в Кенсингтонский сад, попытался унять волнение и успокоить разум, меряя быстрыми шагами самые уединенные дорожки.

Даже если бы на свете не существовало Эммы Уотсон или если бы она, как опасался молодой человек, вскоре стала женой лорда Осборна, он все равно отверг бы только что сделанное ему предложение. Оно и раньше не представляло для Эдварда соблазна. При нынешних же обстоятельствах, когда он лелеял в сердце драгоценные воспоминания о мисс Уотсон, страшась, что им никогда не быть вместе, брак с леди Осборн был тем более невозможен, и мысль о нем вызывала лишь омерзение. Если даже ему суждена несчастливая любовь к Эмме, это не повод жениться на другой, и даже если мисс Уотсон все же станет леди Осборн, ее свекровь будет последней женщиной, на которой он остановит свой выбор. Стать тестем Эмминого мужа – о, немыслимо! Он скорее уедет за тысячи миль, чем добровольно породнится с этой прелестной девушкой столь отвратительным образом. Если же Эмма ему не достанется, Эдвард навек останется холостым ради нее и ради своей сестры, а племянник заменит ему сына. На этом он и порешил; единственной же мыслью, которая могла найти себе место в его возбужденном мозгу, было еще одно принятое им решение: всеми силами избегать новых встреч со вдовой. На следующий день мистер Говард вернулся в пасторат, к своей сестре, саду, приходским обязанностям и попытался выкинуть из головы минувшие радости и горести.

Глава VI

Одного спокойного, безмятежного месяца, проведенного в обществе мисс Бридж, хватило, чтобы с лихвой вернуть Эмме Уотсон прежние здоровье и красоту. Когда пришло письмо от леди Гордон с обещанным приглашением, девушке было почти жаль уезжать. И все же сердце ее слегка трепетало при мысли о том, что она опять посетит замок Осборн, очутится поблизости от мистера Говарда, снова увидит и услышит его. Было нелепо так волноваться, особенно если учесть откровенное безразличие, выказанное молодым пастором в их последней беседе, и все же мысль о предстоящей встрече горячила ее кровь.

Вынужденная признать, что мистер Говард занимает ее мысли, Эмма объясняла это тем, что ей любопытно, как он теперь выглядит. Но куда чаще она внушала себе, что соскучилась по своей приятельнице Розе, свежеиспеченной леди Гордон, хочет повидать знакомые края и давно мечтала посетить замок Осборн летом. Словом, у нее находились сотни поразительно веских причин побывать в замке, и любой из них хватило бы для оправдания, но, поскольку все они были большей частью воображаемыми, в глубине души Эмма не обманывалась на сей счет. Собственное малодушие сердило девушку, ведь она мечтала убедить себя, что мистер Говард ее больше не интересует. Зато она имела полное право вспоминать его сестру и охотно признавалась себе, что была бы рада возобновить знакомство с миссис Уиллис. Также Эмма надеялась встретиться с Маргарет и посмотреть, насколько та счастлива в супружестве. И все же Эмма с сожалением оглядывалась на минувшие четыре недели и полагала их одними из самых отрадных в своей жизни. К тому же некоторое время у нее гостила Элизабет, что доставило обеим сестрам немалое удовольствие.

Чем больше Эмма узнавала мисс Бридж, тем больше та ей нравилась, поэтому их прощание сопровождалось взаимными сожалениями и надеждами на новую встречу.

Когда девушка вновь приехала в замок Осборн, стоял благодатный июнь с его бездонными голубыми небесами, солнечными днями и чудесными сумерками; июнь с его гирляндами роз, наполняющими воздух благоуханием, и душистыми покосами. Как восхитительна летняя пора, о которой грезит каждый любитель природы, – пора прогулок в тенистых рощах и отдыха под деревьями, когда делаешь вид, что читаешь, а в действительности наблюдаешь за птицами, порхающими среди кустов, или пчелами, жужжащими в цветах; пора праздного упоения жизнью, когда единственные занятия, которым хочется предаваться, – это составление букетов и чтение романов. Так заявляла юная новобрачная, когда муж пытался увлечь ее каким‑нибудь достойным делом. Леди Гордон с удовольствием, возможно несколько злорадным, отвергала все предложения супруга, поддразнивая его, хотя ныне уже не заходила слишком далеко, хорошо зная, до какого предела можно испытывать терпение сэра Уильяма.

– Я счастлива, что сегодня придет Эмма Уотсон! – заявила она, садясь на скамейку в цветнике. – Тебе будет на кого бросить взгляд, кроме меня; я же очень рада предстоящей перемене.

– Ты говоришь серьезно, Роза? – с сомнением спросил сэр Уильям.

– Хватает же у тебя дерзости предполагать, будто я ценю твои беспрестанные знаки внимания! Только вообрази, как я устала быть единственным объектом твоей любви. Эмма Уотсон будет слушать серьезные книги, которые ты так любишь читать вслух, беседовать с тобой об истории и живописи, позировать тебе, а я смогу спокойно предаться своей любимой праздности.

– Можно спросить тебя, Роза: то ли дразня, то ли радуя меня этим, ты хочешь доставить удовольствие мне или себе?

– О, не задавай докучных вопросов! Терпеть не могу, когда пытаются разобраться в подоплеке и мотивах. Я хочу лишь одного: чтобы меня оставили в покое и не просили покататься верхом или прогуляться, когда я предпочитаю тихо и мирно валяться на диване.

– Могу я оставить тебя в покое прямо сейчас, моя обожаемая супруга? – осведомился сэр Уильям с улыбкой, собираясь уходить. – Мне надо написать письмо, а ты продолжай сидеть здесь в одиночестве.

Сэр Уильям вернулся в замок, а Роза осталась мечтать в цветнике. Вот как вышло, что, когда объявили о прибытии Эммы, она застала в утренней гостиной только молодого баронета. Тот отложил перо и с самым приветливым видом устремился ей навстречу, велев, чтобы сюда тотчас позвали его жену. Сердечно поздоровавшись с гостьей, сэр Уильям заметил:

– Кто бы мог подумать в нашу прошлую встречу, мисс Уотсон, что я буду принимать вас в замке! Предвидели ли вы подобное?

– Едва ли, – ответила Эмма, – но относительно мисс Осборн, я имею в виду леди Гордон, любой мог предвидеть, к чему идет дело.

– Поверьте, мисс Уотсон, в подобных случаях предсказания часто не сбываются. Я неоднократно с этим сталкивался. – На губах сэра Уильяма играла лукавая улыбка, и у Эммы мелькнула смутная мысль, что он говорит о ней. Мысль эта, возможно, привела бы девушку в замешательство, не будь она в тот момент поглощена, вернее, полностью раздавлена куда более сильным чувством, ибо дверь распахнулась и в гостиную вошли леди Гордон и мистер Говард.

К счастью, расспросы, радостные возгласы и нежности благородной приятельницы послужили оправданием для Эммы, которая не сразу повернулась к джентльмену: если бы им пришлось тотчас вступить в диалог, вероятно, их разговор оказался бы «весьма любопытным, но бессвязным», как сказал один человек о джонсоновском «Словаре». Как бы то ни было, обоим хватило времени собраться с мыслями, и, все‑таки заговорив друг с другом, они сумели перенести это испытание с относительным спокойствием. Впрочем, у Эммы было преимущество, каким нередко обладают женщины, когда обстоятельства требуют такта и присутствия духа. И вообще силы собеседников были неравны, поскольку мисс Уотсон приходилось скрывать всего лишь одно чувство, тогда как мистер Говард был вынужден справляться с несколькими, ведь, помимо волнения, вызываемого присутствием Эммы, он подвергался угрызениям совести, будучи убежден, что необычайная радость, какую он невольно испытывает в ее обществе, противоречит требованиям чести. Ведь если бы лорд Осборн не сделал Эдварда своим доверенным лицом или тот сразу признался бы его милости, что питает схожие надежды, молодой человек мог бы открыто проявлять интерес к мисс Уотсон, который ныне следовало утаивать. Приветствие мистера Говарда, в отличие от тщательно скрываемых чувств, было холодным и официальным и в то же время крайне небрежным. Эмма, пораженная приемом, столь отличным от того, на который она отважилась рассчитывать, испугалась, не слишком ли откровенно она дала понять, что рада видеть старого знакомого. Решив исправить мнимую ошибку, девушка с готовностью последовала за леди Гордон, которая уже направлялась в оранжерею.

– Идите сюда, – предложила молодая хозяйка, беря Эмму под руку, – давайте оставим джентльменов наедине обсуждать приходскую политику. Мистер Говард явился по делу, а сэр Уильям обожает вмешиваться в чужие обязанности. Что ж, теперь вы должны изложить мне все кройдонские новости. Не развлечете ли меня какими‑нибудь скандальными сплетнями? С кем поругался адвокат? За кем ухлестывает лекарь?

Эмма покраснела и засмеялась. Леди Гордон с улыбкой наблюдала за ней.

– Видимо, лекарь ухлестывает за вами, если судить по румянцу, мисс Уотсон. Что ж, похоже, вкус у него лучше, чем я привыкла ожидать от провинциальных врачей. Скольких же поклонников вы теперь за собой числите, начиная с лорда Осборна и заканчивая безымянным сыном Эскулапа? Расскажите мне о каждом!

– Право, подобной репутацией я похвастаться не могу, – возразила Эмма. – Меня никто не добивался и, вероятно, не будет добиваться и впредь. – За этими словами последовал невольный вздох.

– Ну же, не впадайте в уныние. Небольшое охлаждение – это пустяк! – воскликнула леди Гордон. – Впрочем, я не собираюсь совать нос в ваши тайны. Эта оранжерея и без того доставила нам немало хлопот. Кстати, вы, разумеется, захотите навестить вашу сестру, миссис Мазгроув. Какое время вам подойдет?

– Послезавтра, если позволите, – с благодарностью ответила Эмма. Роза пообещала предоставить к ее услугам экипаж, и они перешли к обсуждению других тем.

Леди Гордон настояла, чтобы мистер Говард остался к обеду и провел день в замке, напомнив ему про отсутствие миссис Уиллис, уехавшей в гости. Когда этот вопрос был улажен, хозяйка увела обоих молодых людей в цветник, и время, оставшееся до обеда, они провели там, среди благоухающих летних цветов и пестрых ползучих растений. День и место были словно предназначены для любовных свиданий; кто смог бы противиться чарующей прелести дивных ароматов, солнечного света, плеска фонтанов и летнего тепла? Разумеется, не мистер Говард! Он постепенно оттаял, забыл о прежней сдержанности и снова сделался таким, каким предстал перед Эммой при первом знакомстве: обходительным, веселым, рассудительным и милым.

Леди Гордон несколько раз оставляла своих гостей вдвоем, а сама занималась цветами и ручными фазанами. С каждым ее исчезновением манеры мистера Говарда становились все менее холодными и строгими. Когда же наконец хозяйка замка совсем пропала из виду и молодые люди остались в восхитительном уголке одни, не имея иных свидетелей, кроме безмолвных деревьев и журчащих струй, мистер Говард совсем избавился от сдержанности, и Эмма смогла беседовать с ним, как в прежние времена.

– Понравилось ли вам в Кройдоне, мисс Уотсон? – осведомился немного погодя мистер Говард.

Вопрос как будто удивил Эмму.

– Понравилось? – переспросила она, а затем, поколебавшись, добавила: – Не знаю, можно ли употреблять подобное выражение, учитывая печальные обстоятельства, в связи с которыми я там оказалась.

Мистер Говард, досадуя на себя за неловкий вопрос, попытался принести извинения за свою оплошность.

– В этом нет необходимости, – возразила Эмма с ноткой горечи в голосе. – Я не имела права ожидать, что память о нашем горе сохранится в этих местах, после того как сами мы скроемся из виду. Скорее, это мне надо извиняться, что я так невежливо ответила на ваш вопрос.

– Нет, что вы, я ни в чем вас не виню! – горячо воскликнул мистер Говард. – Но, право же, мисс Уотсон, вы несправедливы ко мне и ко всем своим прежним друзьям. Мы не перестаем скорбеть о том несчастье, которое по воле Провидения лишило нас вашего любимого отца, а потом и общества сестер.

– Милый батюшка! – невольно вырвалось у Эммы. Глаза ее наполнились слезами, и девушка отвернулась.

– Конечно, для вас это ужасная потеря, – мягко заметил мистер Говард, подходя к ней совсем близко, – но не стоит отчаиваться: время залечит рану. Ваше здравомыслие, ваши убеждения помогут вам увидеть случившееся в истинном свете. Скорбь не должна омрачать всю вашу жизнь и лишать вас радости.

– Вы правы, но эта беда повлекла за собой и другие горести… – Эмма осеклась, но потом продолжила: – Впрочем, я не имею права жаловаться. У меня все же остались близкие. Потеря средств к существованию не повлекла за собой утрату всех, кого я числила среди своих друзей, хотя событие такого рода – хороший пробный камень для новых, еще не испытанных дружеских отношений.

– Разве возможно, – с жаром воскликнул мистер Говард, – чтобы подобное обстоятельство могло хоть как‑то повлиять на тех, кто стоит вашей дружбы? Я признаю, что так бывает, но вы наверняка с подобным не сталкивались!

Эмма покачала головой и взглянула на собеседника почти с упреком: в глубине души она была склонна обвинять его именно в этом. Мистер Говард очень серьезно посмотрел на нее и сказал:

– Вы воображаете, что друзья покинули вас из-за того, что ухудшилось ваше положение? Напрасно! Позвольте дать вам совет: не поддавайтесь этим чувствам, они не сделают вас счастливой.

– Но и несчастной не сделают, уверяю вас, – парировала Эмма. – Право, я мало ценю столь переменчивую дружбу.

– В одном отдельно взятом случае – возможно, но лучше избегать обобщений, иначе вы мало-помалу усвоите образ мыслей, способствующий тайной раздражительности и беспокойству. Если позволите себе так думать, а тем более говорить, это не принесет вам пользы.

Мистер Говард избрал такой мягкий, тихий и серьезный тон, что Эмма уже не могла противиться его обаянию и тотчас перестала питать всякие подозрения относительно их с миссис Уиллис отношения к ней, однако было неясно, догадывается ли молодой человек о ее чувствах. Его глаза светились таким интересом, что Эмма не могла не пытаться проникнуть в его мысли. Никогда еще мистер Говард не нравился ей так сильно, как теперь, когда он справедливо упрекал ее в унынии.

– Наверное, вы правы, – кротко согласилась девушка. – Я постараюсь подавить эти чувства. Мне в самом деле стыдно, что я позволила себе высказать их, и где – здесь, где меня так радушно принимают!

– Сдается мне, – продолжал мистер Говард, – что Кройдон не пришелся вам по сердцу. Как правило, провинциальные городки привлекательны лишь для тех, кто любит сплетни, однако вас в этом я заподозрить не могу. Но вы наверняка находили там хоть какое‑нибудь утешение.

– Я с огромной радостью предвкушаю благополучную судьбу Элизабет, – призналась Эмма. – Мне очень нравятся мой будущий зять и его семья. Я не сомневаюсь, что сестра будет счастлива и провинциальная жизнь не будет ее раздражать. Я же люблю деревню, сельские занятия и была только рада сменить шумные кройдонские улицы на восхитительные рощи, луга и проселки Бёртона.

– Значит, вы не все время жили в Кройдоне?

Эмма объяснила, в чем дело. Мистер Говард явно пребывал в полном неведении относительно ее последнего местожительства, и девушка ощутила минутную обиду, что он ничуть не страдал от своей неосведомленности, но вместе с тем порадовалась, что в пасторате слыхом не слыхивали о событиях, причинивших ей столько неприятностей в Кройдоне и вынудивших покинуть городок. Молодой пастор понятия не имел о мистере Моргане.

Неизвестно, долго ли еще собеседники задержались бы в этом восхитительном месте, но звук гонга, созывавший обитателей замка к обеду, заставил их покинуть цветник. Они провели здесь целый час, который показался Эмме одним из приятнейших в жизни, и Говард тоже поддался бы его очарованию, если бы не муки совести касательно упований и надежд лорда Осборна. Молодой человек изводил себя мыслью, что несправедливо по отношению к бывшему воспитаннику пользоваться его отсутствием, и все же в сердце Эдварда поселилась радостная мысль, что Эмма беседовала с ним не без охоты. Больше того, если он не обманывает себя, глаза у нее выразительно блестели, а щеки один-два раза ярко зарделись, что отнюдь не свидетельствовало об отвращении.

А если так, если ему действительно посчастливилось внушить мисс Уотсон столь лестное для него чувство, разве теперь он не наделен правом – нет, даже обязанностью! – доказать, что достоин этого чувства и способен его оценить? Эта мысль придала мистеру Говарду уверенности и воодушевления, коих он совершенно не выказывал при прошлой их встрече в замке Осборн, и Эмма нашла Эдварда таким же приятным, как и в самом начале их знакомства.

– Вы по-прежнему любите прогуливаться спозаранок, мисс Уотсон? – осведомился сэр Уильям вечером. – Или позволяете себе подобные развлечения лишь ненастными зимними утрами?

– Ах, то была очень приятная прогулка, – улыбнулась Эмма, – по крайней мере, до тех пор, пока дождь не испортил удовольствие.

– Весьма обидный вывод, – смеясь, заметил сэр Уильям, – ведь вместе с дождем появился я. Мне бы хотелось, чтобы вы обошлись без этой оговорки.

– Я не настолько неблагодарна, чтобы ставить вас вровень с дождем. Вы оказали мне большую помощь.

– Однако, если пожелаете предаваться прогулкам и теперь, у вас будет достаточно времени, ведь леди Гордон привыкла подниматься с постели поздно и совершать утренний туалет без всякой спешки, дабы не заставлять гостей торопиться с прогулки к завтраку. Возможно, в знак особой благосклонности к вам она постарается – конечно, если очень поспешит – завершить свои труды к десяти-одиннадцати часам.

– Что ж, я не собираюсь спорить, – подала голос леди Гордон. – Я очень ленива и обожаю бездельничать. Но сэр Уильям вечно стремится выставить меня в самом худшем свете, не чураясь преувеличений.

– Однако вы не ответили на вопрос о завтрашних намерениях, мисс Уотсон. Мне необходимо знать, предполагаете ли вы утреннюю вылазку, ибо было бы замечательно отправиться в дорогу вместе. Знай я, в котором часу вы собираетесь выйти из дому, непременно позаботился бы попасться вам на пути.

– Он говорит всерьез, леди Гордон? – спросила Эмма.

– Право же, не возьму на себя смелость утверждать подобное, – засмеялась новобрачная, – но если всерьез, то это весьма редкий случай.

– Не верьте сплетням, которые распространяет обо мне миледи, – вставил сэр Уильям. – И просто скажите сразу, что завтра утром отправитесь на прогулку и будете счастливы, если мы с мистером Говардом составим вам компанию.

Эмма густо покраснела и не нашлась с ответом, но леди Гордон избавила ее от этой необходимости. Она возмутилась самонадеянностью супруга и заявила, что сэр Уильям нарушает все правила и заслуживает решительного отказа, поскольку требует от Эммы горячих заверений в необычайной притягательности его общества.

Эмма сделала вид, что восприняла предложение ее мужа как шутку, однако каким‑то непостижимым образом решилось, что совместная прогулка состоится и мистер Говард встретит сэра Уильяма и мисс Уотсон в условленном месте, а затем они поднимутся на холм за замком, чтобы полюбоваться прекрасным видом в лучах утреннего солнца. Оставшись вдвоем с мужем, леди Гордон дала ему строгие указания: не мешать влюбленным и, оставаясь поблизости, дабы устранить малейшую видимость неблагопристойности, дать им время для спокойной беседы с глазу на глаз. Сэр Уильям лишь посмеялся над предусмотрительностью жены и обвинил ее в склонности к интриганству, заявив, что лучше не вмешиваться в естественный ход вещей.

Намеченная прогулка, впрочем, благополучно состоялась и доставила всем троим огромное удовольствие, хотя мистер Говард не воспользовался случаем, чтобы признаться о любви: ему просто не представилось такой возможности, ибо сэр Уильям пренебрег указаниями леди Гордон и не оставил влюбленных вдвоем.

Памятуя о своем обещании, на следующее утро леди Гордон отпустила гостью с визитом к новоиспеченной миссис Том Мазгроув. Эмма отправилась в дом сестры не без внутренних сомнений. Как ни хотелось ей увидеть Маргарет и составить собственное мнение о ее замужней жизни, как ни любопытно было понаблюдать за тем, какие манеры усвоил Том Мазгроув, сделавшись женатым человеком, она не могла избавиться от некоторых опасений относительно итогов предстоящего расследования.

Эмма никогда раньше не видела этот дом, и, хотя ее заранее предупредили, что никакими красотами он не славен, оказалась не готова к поразительной невзрачности здания, расположенного на голом, открытом месте. В холостяцкую пору жизни Том спускал все деньги на лошадей да конюшни, и на благоустройство дома ничего не оставалось; когда же его силой принудили к браку, он так злился, что не испытывал ни малейшего желания подготовить свое жилище к приему молодой жены. Поэтому Маргарет не получила в подарок ни нарядного цветника, ни даже новой мебели, которой можно было бы похваляться перед знакомыми, и теперь ей, по-видимому, оставалось упиваться лишь новым именем да тем, что отныне она навек избавлена от участи старой девы. Большинство людей решили бы, что это избавление досталось ей дорогой ценой, но, если у Маргарет и появились подобные мысли, она пока что не высказывала бы их вслух.

Эмма застала миссис Мазгроув валяющейся на диване, и, несмотря на чрезвычайно нарядное платье и премиленький чепец, та была явно не в духе. Впрочем, ей все же захотелось вызвать у сестры зависть к своему положению.

– Ну, Эмма, – язвительно произнесла Маргарет, – я рада, что ты явилась навестить меня, хотя, должна сказать, твоя подруга леди Гордон – ведь вы с ней закадычные подруги – могла бы оказать мне любезность, приехав вместе с тобой.

– Она решила, что нам будет приятнее сначала встретиться без нее, – бодро объяснила Эмма, – но просила меня передать, что ей доставит удовольствие принять вас с мистером Мазгроувом в замке Осборн в любой день, который вы назовете.

Несколько успокоенная столь неожиданным вниманием, Маргарет улыбнулась, после чего, снова насупившись, заметила:

– По-моему, ты могла бы сказать что‑нибудь о доме и гостиной: что ты о них думаешь?

Эмма растерялась, не зная, как соединить в ответе искренность с приятным комплиментом, но, оглядевшись, все же заметила, что комната красивой формы и из окон открывается хороший вид.

– К сожалению, она нуждается в новой мебели, – продолжала Маргарет, довольная похвалой сестры, – но Том такой скупердяй, что я понятия не имею, когда смогу обновить обстановку. Не правда ли, здесь прекрасно смотрелись бы камчатные бледно-голубые занавеси с золотой бахромой или что‑то в этом роде?

– Они довольно дороги, – засомневалась Эмма. – Вероятно, к остальному убранству и мебели подошло бы что‑то более простое.

– Я совершенно не согласна, – возразила Маргарет. – По-твоему, я не знаю, как украсить дом? Полагаю, я не обделена вкусом, что бы там ни думали некоторые. Родные меня и в грош не ставили, но теперь я замужняя женщина и кое-что собой представляю!

– Я усомнилась вовсе не в твоем вкусе, – поспешила оправдаться Эмма, но осеклась, испугавшись, что любые ее замечания только усугубят положение.

– Хотела бы я знать, в чем тогда ты сомневалась, – презрительно уронила Маргарет. – Вероятно, ты решила, что мы ничего не можем себе позволить, но, поверь, ты глубоко заблуждаешься: у Тома весьма приличный доход, и ему доступна такая же роскошь, как и самому сэру Уильяму Гордону!

– Очень рада слышать, – сдержанно произнесла Эмма.

Маргарет немного подумала, после чего осведомилась, как дела у Элизабет.

Рассказ Эммы мог бы порадовать любого, кто действительно был озабочен благополучием мисс Уотсон, но Маргарет, вероятно, получила бы больше удовольствия, услышь она о каких‑нибудь трудностях старшей сестры или приключившихся с ней бедах. Она была не настолько довольна собственной участью, чтобы примириться с преуспеянием Элизабет.

– Итак, она и впрямь собирается замуж за этого человека, хотя он пивовар! Что ж, жаль, что у Элизабет недостает гордости – настоящей гордости. По-моему, дочь священника могла бы иметь запросы повыше; к тому же ей следует считаться и с моими чувствами. Мне было бы стыдно пойти за простолюдина, который не является джентльменом ни по рождению, ни по положению.

– Мы все мыслим и чувствуем по-разному, – пожала плечами Эмма, не желая вступать в спор. – Однако я не удивляюсь, что Элизабет нравится мистер Миллар. Он замечательный человек.

– Тебе так только кажется, – фыркнула Маргарет, – но девицы вроде тебя слишком мало видели свет, чтобы разбираться в этом. Нет ничего более обманчивого, чем поведение мужчин в обществе. Я имею больше прав судить людей и, будучи старше и умнее тебя, могу сказать, что никогда не находила в мистере Милларе ничего замечательного: он довольно груб, неотесан да к тому же здорово смахивает на бочонок с виски. Это, пожалуй, самая яркая его черта.

– Я никогда не замечала этого, и, право же, Маргарет, по-моему, ты к нему несправедлива, – пылко возразила Эмма. – Я уверена, что ни в характере, ни в облике мистера Миллара нет ничего грубого.

– Тебе не подобает вступать со мной в споры. У меня гораздо больше опыта, и мое замужнее положение позволяет мне намного лучше разбираться в мужчинах и нравах.

Эмма больше не пыталась перечить, поэтому миссис Мазгроув, довольная своей мнимой победой, сменила гнев на милость и тщеславно осведомилась, не хочет ли сестрица взглянуть на ее шкатулку с драгоценностями. Эмма, понимая, что Маргарет жаждет похвастаться, с показным интересом согласилась, после чего ей немедленно было предложено позвонить в колокольчик, чтобы вызвать горничную и велеть принести шкатулку.

С немалым самодовольством и явным желанием вызвать у младшей сестры зависть счастливая обладательница шкатулки вытаскивала все новые безделушки. Единственная ценность большинства из них заключалась лишь в том, что они были сделаны по последней моде. Впрочем, среди них нашлось несколько действительно редких украшений непреходящей ценности, хотя их старинные оправы украшали орнаменты, заметно отличавшиеся от модных нынче.

– Они принадлежали матери Тома, – пояснила Маргарет, презрительно отодвигая в сторону эти вещицы. – Думаю, камни весьма хороши, и, будь они заново оправлены, я с удовольствием носила бы их, но в такой оправе они выглядят чудовищно старомодными.

Прежде чем Эмма успела ответить и вообще высказать хоть какое‑то мнение по поводу украшений, дверь с треском распахнулась и гостиную вошел Том Мазгроув. Сопровождавший его появление характерный звук свидетельствовал о том, что ноги хозяина дома до сих пор нежатся в домашних шлепанцах.

– Эй, Марджери, детка! – громовым голосом крикнул Том, но тотчас осекся, заметив свояченицу. – Это же Эмма Уотсон! Почему я не знал, что ты здесь? Вот это да! Счастлив видеть!

Мистер Мазгроув подошел к гостье. Не удовлетворившись протянутой рукой, он смачно поцеловал ее в щеку и, задержав пальцы Эммы в своих, уставился ей в лицо с оскорбительным для нее восхищением.

– Честное слово, Эмма, ты стала еще краше, чем прежде. Такая цветущая и свежая! Даже нет нужды спрашивать, как у тебя дела: эти сияющие глаза и розовые щеки говорят сами за себя. Я рад тебя видеть, искренне рад!

– Спасибо, – поблагодарила Эмма, отводя глаза и пытаясь высвободить руку, крепко стиснутую Томом. – Я счастлива видеть, что у вас с Маргарет все хорошо.

– А, Марджери! Да, надо думать, у нее все прекрасно. Однако что до меня, право, случится чудо, если я смогу сказать нечто подобное о себе. – Том покосился на жену и со скорбным видом, вызвавшим у Эммы не жалость, а отвращение, пожал плечами. – Итак, ты явилась развлечь нас, Эмма. Страшно любезно с твоей стороны, клянусь честью. Надеюсь, ты погостишь у нас немного?

– Ты очень добр, – улыбнулась Эмма, – но я остановилась у леди Гордон и приехала сюда ненадолго, только чтобы навестить Маргарет.

– Вот видишь, – оживилась миссис Мазгроув, обращаясь к мужу, – моих родственников привечают в замке не меньше, чем тебя. Так что не стоит бахвалиться знакомством с лордом, Том!

– Ясное дело, сэру Уильяму по душе, что у него гостит хорошенькая девица, – ухмыльнулся Мазгроув, снова уставившись на Эмму, которая покраснела, возмущенная его дерзостью. – Ха! Да ты зарделась! – Он подошел к свояченице совсем близко и попытался ущипнуть ее за щечку, однако девушка уклонилась. – Какая ты дикарка! Что, боишься меня? Фи, мы же теперь все равно что брат и сестра, к чему эти нескромные мысли?

– Прошу тебя, Том, оставь мою сестру в покое. Я не одобряю таких вольностей. Будь любезен, проявляй к моей родственнице должное уважение! – воскликнула Маргарет, привставая с дивана, чтобы придать своему голосу убедительность.

– Ха-ха! Так ты ревнуешь, Марджери? – вскричал Том, плюхаясь на сиденье рядом с Эммой и покатываясь со смеху. – Вот так шутка, клянусь честью! Умора! Конечно, учитывая обстоятельства, это вполне естественно… Но, право, я не могу сдержать веселости. Прямо помираю со смеху, хоть и прошу у тебя, Эмма, прощенья за это.

Эмма хранила совершенно невозмутимый вид, ничуть не поощряя его веселье, а Маргарет довольно громко пробормотала:

– Каким же дураком ты себя выставляешь, право слово.

– А ты опять похвалялась своими ожерельями, – саркастически заметил Том, бросив взгляд на стоявшую рядом с женой шкатулку. – Клянусь честью, отсюда до самого Берика не сыщется другой женщины, которая так же тщеславилась бы своими безделушками. Ты суешь их под нос всем и каждому!

– И что с того? Имею полное право! Не слышала, чтобы это кому‑нибудь когда‑нибудь навредило, – огрызнулась Маргарет, разозлившись. – Тебя не должно удивлять, что женщины похваляются драгоценностями, так же как мужчины хвастаются лошадьми, собаками и ружьями. Кое-кто из моих знакомых имеет такую причуду, заслуживающую не меньших насмешек, чем желание Эммы полюбоваться моими украшениями.

– Смею сказать, лошади и собаки стоят куда больше этих побрякушек, – ответил Том. – Единственные ценные вещи в твоей шкатулке – это гарнитур с топазами, принадлежавший моей мамаше. Все остальное – просто негодный хлам.

– Как, это ужасное старье? Клянусь честью, Том, мне стыдно носить такие чудовищные, тяжелые, старомодные украшения, но, конечно, раз они некогда принадлежали твоей матери, это настоящие сокровища!

Тут Эмма вмешалась в семейную свару, чтобы передать послание леди Гордон и попросить чету Мазгроувов назначить день для визита в замок. Между супругами вновь начались препирательства, переросшие в ожесточенный спор о том, кому оказана честь этим приглашением, Тому или его жене. Впрочем, в конце концов Эмме удалось убедить пару уладить дело миром. Было условлено, что мистер и миссис Мазгроув пожалуют на обед в замок через два дня, и вскоре после принятия решения Эмма откланялась.

Как сильно она ни была опечалена склокой, свидетельницей которой стала, удивляться не приходилось, если учесть обстоятельства, при коих был заключен этот союз. Том был неразумен и жесток, Маргарет сварлива и раздражительна, у нее недоставало ни решительности, чтобы обернуть положение себе на благо, ни силы духа, чтобы терпеливо переносить испытания, которые она сама на себя навлекла. Если бы Том любил Маргарет, она бы, без сомнения, тоже любила его, и всякое несебялюбивое чувство принесло бы ей пользу. Но ожидать любви или чего‑то похожего от мужчины, которого принудили к браку, было нелепо. Вследствие этого изначальная привязанность Маргарет была погублена равнодушием супруга, и между ними возникла взаимная неприязнь, не сулившая им в будущем ничего хорошего.

Обо всем этом и размышляла Эмма, возвращаясь домой после крайне неудачного визита. Она очнулась от неприятных раздумий, лишь когда обнаружила, что карета, въехав в парк, внезапно остановилась. Подняв взгляд, девушка увидела сэра Уильяма и леди Гордон, которые спросили, не желает ли мисс Уотсон, вместо того чтобы сразу вернуться в замок, прогуляться перед обедом. Эмма с радостью согласилась и вышла из экипажа, после чего все трое двинулись по живописной тропинке через тенистую рощу, гулять по которой было приятно даже в знойный июньский полдень.

– А не нагрянуть ли нам к мистеру Говарду? – предложила леди Гордон. – Ведь эта тропка ведет в пасторат. Давайте посмотрим, какой из него получается хозяин, когда сестрицы нет рядом!

– Вечно ты бегаешь за мистером Говардом, Роза, – упрекнул сэр Уильям. – Честное слово, я скоро начну ревновать. Вчера ты флиртовала с ним в цветнике, сегодня наведываешься в пасторат. Если так пойдет и дальше, скоро я увезу тебя из замка Осборн.

– Да, у тебя есть основания для ревности, не так ли? Когда мужчины перестают угождать своим женам, им всегда не по душе, если за них это делает кто‑то другой, – парировала леди Гордон, дерзко улыбаясь. – Ты вечно препятствуешь мне и, естественно, стремишься оградить меня от более приятного общества, чтобы не допустить невыгодных для себя сравнений.

– Но в данных обстоятельствах подобные сравнения неуместны, – пошутила Эмма, – ведь нежное обращение мистера Говарда с леди Гордон вовсе не доказывает, что впоследствии он не станет тиранить будущую миссис Говард.

– Безусловно, – согласился сэр Уильям, – однако я заметил, мисс Уотсон, что вы считаете будущее тиранство Эдварда само собой разумеющимся. Таково ваше мнение обо всех мужчинах или только о мистере Говарде?

– Конечно, обо всех мужчинах! – вмешалась леди Гордон. – Мисс Уотсон слишком долго прожила на свете, чтобы не усвоить очевидную истину: все мужчины при первой же возможности становятся тиранами. Правда, некоторые из них еще и лицемеры и до поры до времени скрывают свой нрав, пока жертва не окажется в их полной власти, тогда как другие, например ты, Уильям, вовсе не делают тайны из своих наклонностей.

– Я рад, что ты, по крайней мере, отказываешь мне в лицемерии, Роза. Мне хочется отличаться искренностью и прямодушием. Я никогда не плел интриг, не прибегал к маневрам и не пускал в ход хитрости, чтобы добиться своего. – Сэр Уильям сопроводил эту тираду загадочной улыбкой, которая заставила его супругу слегка покраснеть, ибо леди Гордон отлично поняла намек. Однако она ничего не ответила, и некоторое время все трое шли молча.

Наконец Эмма заявила, что тропинка, по которой они шагают, кажется ей восхитительной. Леди Гордон объяснила, что замыслом и планом они обязаны мистеру Говарду. Он и до того руководил осуществлением некоторых затей леди Осборн, но эта идея всецело принадлежала ему. Это самая приятная из дорог, ведущих из пастората в деревню, добавила Роза: ее так хорошо проложили, что она почти всегда остается сухой, хотя проходит в густой тени.

Мысль о том, что здесь приложил руку мистер Говард, отнюдь не ослабила интереса, с каким мисс Уотсон изучала обсуждаемую тропинку. Ее взгляд устремился к мелькавшим между деревьями живописным далям, и Эмма любовалась ими с удвоенным наслаждением, памятуя о том, чьему вкусу она обязана столь чудесной картиной.

Неожиданно ее тайному удовольствию пришел конец, ибо Эмма обнаружила, что стоит у маленькой калитки, ведущей в сад священника. Она и не подозревала, что пасторат так близко; но если ландшафт изменился, то источник наслаждения, как и прежде, был связан с мистером Говардом: красота сада совершенно очаровала Эмму. Впервые увидев его зимой, она не сомневалась, что в полном цвету он прелестен, но теперь сад превзошел все ее ожидания. В душе девушка была убеждена, что у мужчин любовь к садоводству и вкус к красотам природы – верные признаки добродушия и семейственности, которые сулят счастье его близким.

Гости застали мистера Говарда за усердным сооружением нового трельяжа для пышных лиан, украшавших крыльцо. Он встретил их без сюртука и с закатанными до локтей рукавами.

– Сегодня мы застигли вас врасплох, – улыбнулась леди Гордон, протягивая пастору руку. – Мне по душе ваша хозяйственность.

– Право же, – смутился мистер Говард, показывая ей испачканные руки, – такими пальцами нельзя прикасаться к дамской перчатке. С тем, кто заделался плотником, и обращаться следует соответственно.

– А те, кто вторгается в дом в неурочный час, должны быть признательны за любой прием, который им окажут, – подхватила леди Гордон.

– Очень любезно с вашей стороны меня навестить, – продолжил мистер Говард, с нескрываемой радостью глядя на мисс Уотсон. – Теперь, в отличие от той поры, когда вы были здесь в прошлый раз, мой сад действительно стоит того, чтобы им любоваться, – добавил он, подходя к ней.

– Он прекрасен, – искренне подтвердила Эмма. – Какие красивые розы! В жизни не видела таких великолепных бутонов!

– Рад, что вам здесь нравится, – тихо промолвил молодой человек, – хотя, боюсь, после оранжерей и цветников замка мой сад должен показаться вам весьма скромным.

– Я не стану делать столь неуместных сравнений, – возразила Эмма, – но, думаю, вам в любом случае нечего их опасаться. Главное очарование всегда кроется не в великолепии и грандиозности.

– И вы могли бы сказать это не только о садах? – спросил мистер Говард с чрезвычайной серьезностью, глядя ей в прямо глаза. Его тон безошибочно свидетельствовал, что Эдвард жаждет поскорее услышать ее ответ. Однако ему не суждено было немедленно удовлетворить свое любопытство, ибо в это мгновение сэр Уильям, не сознававший, что прерывает чрезвычайно интересную беседу, обернулся к хозяину сада, чтобы узнать название какого‑то нового кустарника, привлекшего его внимание.

Ответив на вопрос баронета, мистер Говард опомнился и пригласил гостей зайти в дом и отдохнуть, однако леди Гордон отказалась, заявив, что предпочитает любому рукотворному дивану мягкий дерн. Поэтому дамы расположились под деревом, а мистер Говард, извинившись, на минуту оставил их, чтобы, по предположению сэра Уильяма, вымыть руки, надеть сюртук и наконец предстать перед светским обществом совершенным щеголем. Мысль о священнике-щеголе и о мистере Говарде, который считает ее, Розу, светским обществом, рассмешила леди Гордон. Впрочем, сэр Уильям оказался прав лишь отчасти: мистер Говард успел не только одеться, но и принес корзинку с великолепной клубникой, которая в теплый летний полдень казалась особенно аппетитной.

Леди Гордон охотно взяла корзинку; ей, как она объявила, давно известно, что клубника в пасторате всегда намного слаще той, которая выращивается в замковых садах. Что до Эммы, то она была уверена, что в жизни не пробовала ничего вкуснее и что никогда прежде ее не угощали с такой обворожительной улыбкой и такой ласковой настойчивостью в голосе.

– Поразительно, что вы прилагаете столько усилий, дабы облагородить усадьбу, хотя почти наверняка знаете, что скоро уедете отсюда, – заметила леди Гордон.

– Само это занятие доставляет мне большое удовольствие и с лихвой окупает усилия, к тому же ваш брат проявил такую щедрость, постаравшись сделать дом и сад как можно уютнее, что я чувствую себя обязанным внести вклад в благоустройство пастората, даже если не останусь здесь. Впрочем, в отличие от вас, я не предвижу скорых перемен.

– Я ничуть не сомневаюсь, что, как только освободится приход в Карсдине, мой брат предложит его вам, а поскольку нынешний священник дряхл и немощен, вряд ли ждать придется долго.

Мистер Говард несколько минут молчал, а затем заговорил на другую тему, однако уже без прежней веселости. Втайне он размышлял о том, что, если леди Осборн когда‑нибудь опять поселится по соседству, для него крайне желательно покинуть усадьбу. Встреча с обиженной вдовой не предвещала ничего хорошего, и Эдварду очень хотелось узнать у дочери ее милости, возможна ли подобная катастрофа, но покамест он не находил в себе смелости расспрашивать леди Гордон, опасаясь, что Роза с ее проницательностью догадается о недавних событиях или же что ее мать по неосторожности сама могла проговориться.

– Мистер Говард, – немного погодя сказала леди Гордон, – ведь вы с мисс Уотсон условились, что прочитаете ей еще одну лекцию о картинах из замковой галереи.

– Я рассчитывал на это удовольствие, но едва ли мог льстить себя надеждой, что мисс Уотсон будет так долго помнить о нашем уговоре.

– Разумеется, я помню, – возразила Эмма. – У меня прекрасная память на обещания, которые сулят мне радость, и если бы я не боялась отнять у вас слишком много времени и терпения, то, конечно, давно потребовала бы исполнения обязательства.

– Поверьте, у меня нет ни малейшего желания отказываться от своих слов, и в любое время, которое вы назовете, я буду к вашим услугам, – с довольным видом заверил мистер Говард, – за исключением завтрашнего дня, когда я буду в отъезде.

– Осмелюсь заметить, что спешить некуда, – вмешался сэр Уильям. – По-моему, после почти полугодового ожидания вы можете отложить вашу лекцию на день-другой без существенных неудобств.

– О да, мисс Уотсон приехала к нам надолго, – добавила леди Гордон, – так что вы можете легко условиться насчет дня и часа будущей встречи.

– Меня устроит любое время, – спокойно проговорила Эмма.

– А вас действительно не будет завтра целый день? – уточнила леди Гордон.

Мистер Говард кивнул в подтверждение.

– Тогда мы проберемся сюда и ограбим его клубничные грядки, верно, мисс Уотсон? – предложила Роза.

– Протестую, это нечестно! – воскликнул мистер Говард. – Ведь я охотно отдаю вам все, что у меня есть, и требую взамен только удовольствия находиться в вашем обществе.

– В ответ на столь красивую речь я могу лишь сказать, что мы будем очень рады, если мистер Говард окажет нам честь своим посещением. Приходите, когда сможете. Послезавтра у нас обедают мистер и миссис Мазгроув. Вы придете?

Молодой человек без колебаний согласился, хотя, вероятно, предпочел бы не встречаться с означенной четой.

Проведя пару часов на лужайке, леди Гордон поднялась, собираясь уходить, и принялась уговаривать мистера Говарда сопроводить их на холм, чтобы помочь мисс Уотсон, которую наверняка утомила долгая прогулка. Роза так настаивала, что он не смог бы отказаться, даже если бы просьба была ему неприятна; по счастью, он и сам желал продолжить общение больше всего на свете.

Леди Гордон столь очевидно подталкивала молодого священника к ухаживаниям за мисс Уотсон, что, если бы решение зависело от Розы, он не испытывал бы ни страха, ни сомнений относительно своих действий; но, поскольку тут приходилось считаться с желаниями и вкусами другой особы, мистер Говард колебался куда сильнее, размышляя, стоит ли подвергать испытанию нынешние отношения с Эммой и ускорять ход событий.

Молодой пастор проводил гостей до дома, но Эмма отрицала усталость и отказалась опереться на его руку, ибо неправильно истолковала нерешительность, с какой он предложил это, вообразив, что мистер Говард лишь подчиняется указаниям леди Гордон, притом с неохотой. Отказ обескуражил Эдварда; не сумев оправиться от разочарования, он не пожелал заходить в замок и вернулся в пасторат, где провел одинокий вечер. Улыбка и голос Эммы постоянно всплывали перед его мысленным взором, и, заканчивая прерванную работу, он старался в точности припомнить каждое сказанное ею слово и каждый взгляд.

Глава VII

На следующее утро за завтраком одно из множества писем, полученных леди Гордон в тот день, вызвало у нее явное удивление и нечто вроде недовольства. Она прочла послание и бросила его на стол перед мужем, воскликнув:

– Только взгляни!

– Что омрачило твое чело, Роза? – поинтересовался сэр Уильям, покосившись на письмо, но не притронувшись к нему и продолжая нарезать холодную курятину.

– Взгляни на это послание! Неужто тебе совсем не любопытно? – добавила Роза, видя, что муж не прикоснулся к листку.

– О да, очень любопытно, но у меня нет лишнего времени, и я знаю, что немного погодя ты сама всё расскажешь, не утруждая меня чтением.

– Какой же ты гадкий! В наказание за такую неисправимую лень и дерзость я не скажу тебе ни слова!

– Судя по адресу, это от твоего брата, любовь моя, – заметил ее муж, снова взглянув на письмо. – И что же так рассердило тебя?

– Я не собираюсь ничего говорить, уверяю тебя.

– Он намерен жениться?

– Загляни в письмо, и не придется меня расспрашивать.

– Мисс Уотсон, может быть, вы возьмете письмо и окажете мне любезность, прочитав его вслух? Ведь вы уже съели свой завтрак, а я свой – еще нет.

– Нет, право, я согласна с леди Гордон, которая считает, что вам следует не лениться и прочесть послание самому.

– Я вижу, вы в заговоре против меня. Две дамы против одного мужчины – это нечестно! – засмеялся сэр Уильям.

– Тогда я сравняю силы, – заявила Эмма, – потому что собираюсь выйти.

Она так и сделала, после чего сэр Уильям немедленно взял письмо, спокойно прочел его и вернул жене.

– Ну, и что ты об этом думаешь? – спросила она.

– Я думаю, довольно необычно, что, во‑первых, просьба брата позволить ему навестить нас вызвала у тебя такое раздражение, а во‑вторых, что ты сочла необходимым сохранить намерение лорда Осборна в тайне.

– Мои чувства всегда поражают тебя больше всего прочего. Вероятно, если бы замок обрушился на наши головы, ты был бы занят только наблюдениями за тем, как я переношу катастрофу.

– Лишь потому, что ты для меня интереснее всего на свете. Надеюсь, ты не станешь ссориться со мной из-за этого, Роза?

Леди Гордон явно была довольна признанием супруга, но все еще делала вид, что дуется. Наконец она спросила:

– Но почему ты не прочел письмо, когда я тебя просила?

– Потому что лично я чувствую себя третьим лишним, когда двое других читают при мне письма, не предназначенные для моих глаз. Если хочешь, чтобы я читал твою корреспонденцию, но не желаешь знакомить с ее содержанием мисс Уотсон, пожалуйста, в следующий раз дождись, пока она покинет комнату. Ведь ты буквально вынудила ее сейчас уйти.

– Просто я хотела переговорить с тобой! Меня очень тревожит скорый приезд Осборна.

– И я недоумеваю почему!

– Потому что я считаю, что он сорвался сюда только ради Эммы Уотсон.

– А ты, Роза, видимо, хочешь, чтобы брат приехал лишь ради тебя?

– Вовсе нет! Как ты можешь предполагать такое?

– Как же тогда понимать твое недовольство, Роза? – удивленно спросил ее муж.

– Я не желаю, чтобы Осборн увивался за Эммой. Она очень милая девушка, и мне хочется, чтобы она всегда была моим другом, но не сестрой! Эмма Уотсон не ровня лорду Осборну, и я буду сожалеть об их браке.

– Признаюсь, я тоже, но не ради твоего брата, а ради Эммы. Сам Осборн едва ли найдет лучшую партию: Эмма превосходит его во всем, кроме положения в свете, и, будь у него хоть малейший шанс уговорить мисс Уотсон выйти за него, я бы назвал его очень удачливым человеком. Но такое едва ли возможно, а потому тебе не стоит беспокоиться за брата, а мне – за Эмму.

– Разве надо за нее беспокоиться? Для Эммы такая партия была бы превосходной, – заявила леди Гордон.

– Я вообще не одобряю неравные браки. Стань мисс Уотсон женой твоего брата, она окажется слишком далека от своей старшей сестры. Если я правильно понимаю, та выходит замуж за богатого кройдонского пивовара: хорошая партия для нее, но нежелательное родство для Осборнов. Эмма либо начнет стыдиться своих родных, либо будет страдать, вынужденная до известной степени пренебрегать ими. Впрочем, она никогда не примет предложение Осборна!

– Я не желаю, чтобы ей вообще представилось подобное искушение, ибо отнюдь не уверена в исходе, – промолвила леди Гордон.

– Однако, если Осборн и замыслил нечто подобное, ты не сможешь ему помешать, – возразил сэр Уильям. – Он сам себе хозяин, нельзя же держать его на расстоянии от Эммы. Их знакомство – тоже твоих рук дело, ведь именно ты заманила ее сюда зимой и, насколько я помню, стремилась к дружбе с нею.

– Исключительно ради мистера Говарда, – заявила Роза. – Мне и в голову не приходило, что Осборн тоже заметит мисс Уотсон.

– Не понимаю, зачем вообще вмешиваться в их дела. Мистер Говард и сам прекрасно справится.

Леди Гордон предпочла не упоминать о своем главном мотиве, сказав только:

– Что ж, теперь уже слишком поздно для подобных размышлений. Лучше скажи, что мне делать, и я постараюсь последовать твоему совету.

– Не делай ничего, любимая. Поверь, любое противодействие только утвердит Осборна в его намерениях, и тебе не удастся сбить его с пути. Позволь ему приехать и положись на очевидную влюбленность нашего друга Говарда как на надежный заслон на пути твоего брата.

Вскоре леди Гордон представилась возможность проявить выдержку, к которой призывал муж, ибо юный лорд, верный своему обещанию, прибыл в тот же день. Когда он вошел в гостиную, обе молодые леди сидели там вдвоем, и Роза, несмотря на пылкость брата, усердно расточавшего комплименты мисс Уотсон, постаралась сохранить самообладание. Осборн сел рядом с Эммой, с минуту пристально разглядывал ее, как бывало прежде, после чего с воодушевлением воскликнул:

– Клянусь честью, мисс Уотсон, хотя мы давненько не виделись, вы выглядите превосходно и просто цветете!

Эмму так и подмывало спросить молодого барона, не ожидал ли он, что она зачахнет в его отсутствие или заметно состарится всего за полгода. Однако она смолчала, опасаясь привести лорда Осборна в недоумение, ибо он, похоже, вовсе не понимал шуток.

– Должно быть, Кройдон пришелся вам по сердцу, – продолжал его милость. – Недавно я был там и подумывал навестить вас в Бёртоне, но, не зная людей, у которых вы гостите, постеснялся приезжать. Так ужасно очутиться в совершенно незнакомом обществе.

– Для меня большая честь, что ваша милость вообще обо мне вспомнили, однако должна сказать, что вы были совершенно правы, отказавшись от визита. Нас ошеломило бы внезапное появление такой важной персоны.

– Смею сказать, вы и сами произвели в Кройдоне фурор, не так ли?

– Насколько мне известно, нет, милорд. Я вовсе не хотела привлекать к себе внимание и, надеюсь, не совершила ничего такого, что могло возбудить интерес среди моих кройдонских знакомых.

– Вы совершили нечто такое, чего никак не могли избежать, – очень тихо, словно стыдясь самого себя, пробормотал лорд Осборн. – Вы выглядели настоящей красавицей, какую нельзя не заметить.

В это мгновение Эмма поймала устремленный на нее взгляд леди Гордон, в котором ясно читались беспокойство и недоверие. Впрочем, взгляд этот не достиг цели, поскольку лишь заставил девушку почувствовать себя неловко, лорд Осборн же и вовсе ничего не заметил. Он не был силен по части многозначительных взглядов, к тому же сейчас все его чувства стремились к Эмме.

Не зная, что еще сказать, влюбленный пэр начал хвалить ее рукоделие – постоянный источник вдохновения для молодых людей, жаждущих побеседовать, но обладающих скудным запасом тем. Впрочем, надолго его не хватило, и, когда он исчерпал красноречие, ему внезапно пришла в голову блестящая мысль поинтересоваться, не собираются ли дамы прогуляться. Эмма спросила мнение леди Гордон. Сперва та заявила, что ей лень сделать даже шаг, но брат так горячо принялся уговаривать ее, поочередно предложив прокатиться верхом, проехаться в экипаже или пройтись пешком, что в конце концов Роза уступила и согласилась на поездку в экипаже.

Затем долго спорили, какое средство передвижения выбрать. Спор завершился в пользу ирландского шарабана – излюбленного экипажа леди Гордон, который не вызвал у юного лорда никаких возражений, поскольку в нем он мог болтать с Эммой сколько душе угодно.

Затеянная поездка пролегала по живописной лесистой местности, и поначалу Эмма была в восторге. Однако происшествие, случившееся почти в самом конце путешествия, существенно омрачило удовольствие всей компании. Соскочив со скамьи, чтобы подняться на небольшой холм, с которого открывался чудесный вид, Эмма наступила ногой на катящийся камешек, поскользнулась и так сильно подвернула лодыжку, что от резкой боли не могла ступить и шагу. В беспокойстве Эмминых спутников как в зеркале проявилась разность их характеров и отношения к ней. Леди Гордон выражала свое горе словами, а ее брат ограничивался преимущественно взглядами. Они немедленно вернулись домой, и Эмму с помощью сэра Уильяма, который вышел к ним на крыльцо, перенесли внутрь и препроводили наверх. Сначала девушке было очень больно, и она сообщила подруге, что не сможет присоединиться к их обществу вечером, но леди Гордон так сокрушалась, что Эмма согласилась сделать над собой усилие: к счастью, ей не нужно было подниматься или спускаться по лестнице, ибо вседневная гостиная находилась на одном этаже с ее покоями. Вследствие недомогания вечер девушка провела на кушетке. Рядом расположился лорд Осборн, что позволило ему рассматривать лицо Эммы с самой выгодной точки зрения. Любовь к мисс Уотсон, очевидно, не сделала молодого пэра живее или разговорчивее, и, судя по его поведению в тот вечер, он не слишком преуспел и в вежливости. Оказание мелких услуг он предоставил сэру Уильяму, а сам ни разу не предложил Эмме чашку кофе, не проследил, что та опустела и ее нужно унести; он не заметил ни одной упавшей катушки шелка, не поинтересовался, под правильным ли углом наклонены пяльцы. Полное пренебрежение ко всему этому вкупе с тем, что милорд почти не пытался поддерживать беседу и держался очень скованно, отнюдь не наводили на мысль, что он преданный воздыхатель мисс Уотсон. Если бы Эмма действительно так полагала, то вела бы себя совсем иначе, но она чувствовала себя с хозяином замка так же свободно, как и с его зятем, и обращалась к нему с той же непринужденностью. Она и раньше не считала лорда Осборна особенно приятным и даже не предполагала, что его милость мечтает сделаться обходительнее, ибо тогда, вероятно, он держался бы совсем по-другому; во всяком случае, именно к такому заключению пришла девушка, сравнивая его манеры с поведением некоторых своих знакомых.

Растяжение лодыжки весь вечер причиняло Эмме изрядные страдания, о чем сэр Уильям догадывался по ее бледности и складкам, временами залегавшим у рта, однако мисс Уотсон делала все возможное, чтобы скрывать свое состояние, и беспечно болтала с баронетом и леди Гордон. Но когда сэр Уильям предложил гостье пораньше удалиться к себе и отдохнуть, она почувствовала невероятное облегчение, ибо молча терпела сильную боль и пару раз была на грани обморока.

Леди Гордон предприняла самый разумный из возможных шагов, призвав на помощь старую экономку, искусно умевшую врачевать растяжения и ушибы. Та вскоре приготовила снадобье от боли, терзающей Эмму. Но было ясно, что должно пройти еще несколько дней, прежде чем девушка сможет ходить, и бедняжка очень сожалела, что оказалась прикована к постели в такую прекрасную погоду.

На следующее утро, когда Эмма, полулежа на кушетке у открытого окна, рисовала букет цветов для альбома леди Гордон, вошел мистер Говард. Поскольку хозяйка покинула комнату за несколько минут до этого, молодой человек, к своему великому изумлению, застал Эмму тет-а-тет с лордом Осборном. Он понятия не имел о приезде молодого хозяина замка и совершенно не ожидал встречи с человеком, которого не мог не считать опасным соперником. Острый глаз мистера Говарда не преминул также заметить, что в вазе перед Эммой стоят точно такие же цветы, как и бутон в петлице сюртука лорда Осборна, и он пришел к вполне естественному выводу, что цветок подарила собеседнику сама мисс Уотсон. Мистер Говард был совершенно обескуражен; всякий раз, когда он вспоминал, что оставил бывшего воспитанника в неведении относительно собственных намерений, в то время как тот доверился ему, пастора мучили угрызения совести. Теперь он в нерешительности застыл на пороге, но лорд Осборн с нескрываемой радостью устремился ему навстречу и не позволил ретироваться. Мистер Говард был вынужден пожать руку своему бывшему ученику, хотя в тот момент был настроен столь враждебно, что охотно повернулся бы к нему спиной.

– Право, я так рад вас видеть, мистер Говард! – воскликнул лорд Осборн. – Смею заметить, вы явно удивились, застав здесь меня, но я не мог не приехать! Видите, она опять у нас, разве вы не рады? – И он бросил взгляд на Эмму, лежавшую на кушетке.

Увидев мистера Говарда, девушка зарделась и тоже протянула ему руку, однако, не подозревая о ревности Эдварда, ибо никаких поводов для нее не видела, была несколько уязвлена его холодностью и небрежным приветствием.

Лорд Осборн пристально посмотрел на священника и девушку. Хотя вообще его милость не отличался проницательностью, любовь, во всяком случае на сей раз, сделала его прозорливым, ибо влюбленному внезапно пришло в голову, что визиты бывшего наставника представляют опасность для его собственных ухаживаний. Молодой пэр сел, положив себе внимательно понаблюдать за обоими, и, чтобы не мешать умственной работе, погрузился в глубокое безмолвие.

Следствием противоречивых чувств всей компании стало неловкое молчание, и Эмма, сердясь на небезразличного ей кавалера из-за его переменчивости, которая постоянно озадачивала и разочаровывала ее, почти решилась не заговаривать с ним.

Однако мистер Говард сам подал голос:

– Я зашел узнать, готовы ли вы выполнить уговор касательно картинной галереи, о котором упоминалось вчера, мисс Уотсон. Однако, пожалуй, мне не следовало спрашивать об этом сейчас: вы, вероятно, не способны на подобные усилия.

– Сегодня утром прогулки действительно не в моей власти, – призналась Эмма. – Жаль, что я не могу пока назвать время, когда это удовольствие станет мне доступно.

– Решать только вам, но если у вас есть более приятные занятия, то, разумеется, вполне естественно, что вы склонны отложить это. Вы дадите нам знать, когда у вас появится охота?

– Вы полагаете, что быть пленницей кушетки куда приятнее? – нахмурилась Эмма. – Должно быть, наши вкусы отличаются сильнее, чем мне казалось.

– Я знаю, что раньше вы не были праздны, но ведь сейчас в большой моде день-деньской валяться на диване, вместо того чтобы заниматься полезной деятельностью.

– Не надо иронизировать, мистер Говард! – возмутилась задетая Эмма. – Я никогда не была и, надеюсь, не стану утонченной светской дамой. Мое лежание на диване не имеет ничего общего с ленью или модой.

– В самом деле? – отозвался пастор с вызывающим недоверием.

– Да, в самом деле! Поверьте, для меня это сущее наказание, смягчаемое лишь добротой друзей, пытающихся меня развлечь.

Мистер Говард покосился на лорда Осборна, явно относя слова о дружбе и развлечениях на его счет.

– Нет, тут вы ошибаетесь, – улыбнулась девушка, заметив его взгляд. – Смею сказать, его милость боится избаловать меня потворством, поэтому довольствуется тем, что портит мой букет и пререкается со мною. Увы, я вынуждена побеспокоить вас, милорд, из-за бутона, который вы украли, – добавила Эмма, повернувшись к молодому пэру, – мне без него не обойтись.

– А я, увы, не могу отдать его вам, – парировал тот. – Он кое-куда подевался, и я не скажу вам куда.

– Какое безобразие! – воскликнула Эмма. – Имея в своем распоряжении все оранжереи и сады, завидовать единственному цветку, который сэр Уильям с таким трудом раздобыл для меня! Я специально добавила его к букету и как раз из-за него особенно дорожила этим рисунком. Бутон должен быть у меня, иначе все пропало.

– Вы обещаете мне свой рисунок, если я верну вам цветок? – спросил лорд Осборн.

– Отнюдь, набросок предназначен вашей сестре. Мистер Говард, не могли бы вы встать на мою сторону? Я беззащитна перед вражескими набегами его милости, не имея возможности сопротивляться. Он знает, что я не в состоянии подняться с кушетки.

– Но умоляю, объясните, в чем дело! – встревожился мистер Говард. – С вами действительно произошел несчастный случай?

– Всего лишь растяжение, из-за которого, однако, я не могу ходить, – ответила Эмма.

– Мне крайне огорчительно это слышать, – произнес молодой человек с выражением неподдельной озабоченности на лице. – Когда вы отказались вставать, я приписал это вашему нежеланию, а не беспомощности.

– Вот видите, в данном случае вы неправильно меня поняли; возможно, так же происходит и в других случаях, – подчеркнула Эмма. Ее многозначительное замечание заставило Эдварда на несколько минут впасть в задумчивость. Опомнившись, он стал выспрашивать у девушки детали происшествия, которые она подробно изложила ему, завершив отчет просьбой вывести из этой истории мораль.

– Вероятно, мораль, которую я извлеку, придется вам не по вкусу, – улыбнулся ее собеседник. – В ней не будет ничего лестного и приятного.

– Она и не должна быть лестной, мистер Говард, я не ожидаю этого от вас. Может, каждый из нас сделает свой вывод о морали? Вот и посмотрим, одинаково ли мы рассуждаем. Итак, милорд, ваше мнение?

– Дайте мне время пораскинуть мозгами, – потребовал лорд Осборн, который, несмотря на твердое решение молчать, не мог устоять перед улыбкой собеседницы.

– Пять минут по часам на каминной полке, и не больше. А вот и сэр Уильям и леди Гордон! Пусть они выскажут свое мнение о наших соображениях.

– Я готов изложить свое немедленно, – заявил сэр Уильям, вошедший в гостиную с террасы и услыхавший только последнюю фразу. – Не сомневаюсь, что ваши, мисс Уотсон, соображения очень суровы, у Осборна – романтичны, а у Говарда – заурядны. Годится?

– Вовсе нет. Вы не можете быть судьей в этом вопросе, поскольку вынесли постановление прежде, чем заслушали показания, – заявила Эмма. – Судьей будет леди Гордон, а вы, если желаете, можете тоже извлечь мораль.

– О чем речь? – поинтересовалась леди Гордон. – Я должна понять, прежде чем выносить приговор.

– В этом нет ни малейшей необходимости, дорогая Роза, – заверил ее муж, – и вообще долгие раздумья не в твоем характере. Женщины всегда выносят приговор сразу, а разбирательство, если оно и происходит, имеет для них второстепенное значение.

– Прекрасная речь! – воскликнула Эмма. – Хотя тот, кто ее произнес, сам еще ни в чем не разобрался.

– Я так и знал, что вы будете суровы, – напомнил сэр Уильям, – но, уверяю вас, я лишь пытался подстроиться под окружающих.

– Не выставить ли нам его отсюда? – вмешалась Роза. – Он сегодня невыносим!

– О нет, просто не обращайте на него внимания, – попросила Эмма. – Ни единое слово сэра Уильяма не вызывает у меня возражений!

– Вы все столько болтаете, – взвился лорд Осборн, – что я никак не могу собраться с мыслями! Однако, думаю, мне все же удалось вывести мораль. Сказать?

– Сделайте одолжение, милорд! – пригласила Эмма.

– Мы все внимание, – вставил сэр Уильям.

– Что ж, думаю, леди должна быть очень осторожна и не совершать неверных шагов, потому что в противном случае она не сможет устоять.

– Браво, братец! – воскликнула Роза. – Однако ты был слишком суров к моей подруге. А вы, мистер Говард, – продолжала она, – соблаговолите ознакомить нас со своим мнением?

– Мое мнение таково, что в будущем мисс Уотсон следует избегать чрезмерной поспешности в стремлении занять более высокое положение, чтобы не оказаться в проигрыше.

Серьезный взгляд, сопровождавший реплику, произнесенную тихим, выразительным тоном, заставил Эмму слегка зардеться, но она отшутилась, заметив:

– Да, по натуре я уж так честолюбива, что отчаянно нуждаюсь в подобном совете.

– Теперь, мисс Уотсон, – нетерпеливо воскликнул лорд Осборн, – ваш черед!

– Что ж, мораль, которую я вывела, заключается в следующем: когда я снова окажусь в удобном положении, мне нужно поостеречься и не отказываться от него из стремления к мнимым преимуществам. Всегда следует помнить про синицу и журавля.

– Теперь будьте любезны выслушать мое мнение, – воскликнул сэр Уильям. – Оно состоит в том, что ноги у молодых леди, вероятно, не так сильны, как их воля, и я не раз замечал, что им проще подвернуть лодыжку, чем отказаться поступать по-своему.

– А по-моему, дорогая мисс Уотсон, – вмешалась леди Гордон, – мораль в том, что вам не стоит предлагать мужчинам высказываться насчет вашего поведения, ибо они непременно сделают ложные выводы и не преминут осудить вас.

– Тем более что именно ваш брат был причиной моего несчастья, – добавила Эмма. – Кабы не его уговоры, я осталась бы дома.

– Таков презренный пол, дружочек, – подхватила леди Гордон. – Они доставляют нам неприятности, а потом нас же в этом и обвиняют.

– Все замужние женщины рассуждают подобным образом, – заметил сэр Уильям, – они считают своим долгом постоянно оскорблять мужчин, хотя причины такого поведения мне не ясны.

– Это вполне естественное следствие жизненного опыта, любовь моя, – заявила его жена.

– Иногда я думаю, что всему виной желание помешать замужеству других девиц и по-прежнему исполнять при них обязанности дуэний, – продолжал он. – Или вам просто нравится противоречить самим себе, что в обычае у всех женщин. Ведь они оказывают мужчинам большую честь, выходя за них замуж, и впоследствии им необходимо постоянно перечить мужьям, чтобы те не слишком возгордились.

– Мисс Уотсон, вам здесь достаточно воздуха? – спросил лорд Осборн, подходя к Эмминой кушетке. – Позвольте, я выведу вас на террасу – теперь, когда солнце уже уходит, там будет очень хорошо.

Леди Гордон поддержала это предложение и обратилась к мистеру Говарду с просьбой помочь ее брату. Тот повиновался, однако, удрученный тем, что молодой хозяин замка устроился еще ближе к гостье, быстро распрощался со всей компанией и до вечера заперся у себя дома.

Эмма была весьма раздосадована настойчивостью лорда Осборна, не отходившего от нее ни на полшага. Она надеялась, что ему наскучит весь день сидеть на одном месте, однако недооценила терпение его милости. У молодого аристократа, казалось, поднялось настроение и даже развязался язык.

– Славный малый этот Говард, не правда ли? – заметил он, как только упомянутый джентльмен их покинул.

– Да, очень, – ответила Эмма, не зная, что еще добавить, и гадая, о чем пойдет речь дальше.

– Ему всегда есть что сказать, и это делает его всеобщим любимцем, – оживившись, продолжал лорд Осборн. – Хотел бы и я обладать таким красноречием, а вы?

– Вряд ли мистер Говард сегодня много говорил; во всяком случае, я не заметила.

– Быть может, вам не нравятся словоохотливые мужчины, а? Мне неизвестно ваше мнение на сей счет.

– Боюсь, у меня его нет, милорд. Я не задумывалась о том, насколько разговорчивы должны быть мужчины или женщины, чтобы нравиться окружающим. Иные из моих знакомых слишком уж болтливы.

– Вы имеете в виду меня, мисс Уотсон? – встрял сэр Уильям.

– Дело не только в том, сколько человек говорит, но и в том, что именно он говорит. Если собеседник окажется глуп или скучен, то и пары фраз будет достаточно, чтобы утомить своего визави, тогда как живой и умный человек может говорить целый час, не надоедая своими рассуждениями.

– Утешительно слышать! – воскликнул сэр Уильям. – Осборн, в следующий раз, когда мы заведем беседу с мисс Уотсон, надо будет засечь время. Поскольку мы оба подходим под описание «живой и умный собеседник», то сможем разглагольствовать ровно шестьдесят минут.

Лорд Осборн помрачнел, заподозрив, что зять над ним насмехается, и Эмма промолчала, не желая раздражать его милость.

Было решено, что Мазгроувы приедут после полудня, чтобы пробыть с мисс Уотсон подольше. Несмотря на пристрастие к поздним обедам и непунктуальность, Том был слишком горд и счастлив этим приглашением, чтобы испытывать терпение хозяев, а посему гости прибыли вскоре после ланча. Молодая супруга вырядилась в новое платье, радуясь возможности похвастаться. Согласно «Журналу для дам», ее капор и манто определенно были моднее, чем у самой леди Гордон. Миссис Мазгроув была немало удивлена и даже оскорблена простотой платья, которое увидела на хозяйке.

Узнав, что Эмма прикована к кушетке, Маргарет не успокоилась, пока не выслушала всю историю происшествия от начала до конца, после чего с истинно сестринской добротой заметила:

– Боже милостивый, до чего же ты неуклюжая и беспечная, Эмма! Как ты могла так сглупить? Я рада, что со мной подобного не случилось, – терпеть не могу растяжения. Ходить вразвалку, как старая гусыня, – это просто ужасно!

– Не вижу ничего ужасного, – возразил лорд Осборн. – Происшествие очень прискорбно и огорчительно для нас и, надо сказать, весьма болезненно для мисс Уотсон, но ничего ужасного в нем нет.

– Я не то имела в виду, – возразила Маргарет, которая и мечтать не смела о том, что ей доведется спорить с настоящим пэром, – а только хотела сказать, что вид получается слишком нелепый.

Лорд Осборн, не снизойдя до ответа, встал и, насвистывая, отошел.

Тем временем Том старательно заискивал перед леди Гордон, которая и раньше не удостаивала его особым расположением, а теперь и вовсе казалась необычайно холодной и нелюбезной. Она не могла простить ему недавнюю угрозу вызова в суд, в которой считала его виноватым, и испытывала к Мазгроуву отвращение. Подобострастие и лесть не сослужили Тому никакой службы: леди Гордон пропускала мимо ушей все его комплименты и даже на самые изощренные восхваления отвечала чрезвычайно сухо.

– Где сейчас ваша очаровательная подруга мисс Карр? – осведомился наконец Том. – Я был бы рад с ней повидаться, хотя с тех пор, как в последний раз имел такое счастье, мое положение изменилось. Надеюсь, она меня не забыла!

– Этого я, конечно, сказать не могу, однако мне неизвестно, повлияет ли на нее перемена вашего положения. Впрочем, мисс Карр наверняка вас вспомнит, пусть и не сразу.

– Она очаровательная девушка, – не унимался Том. – По-настоящему женственная и очень живая. Нечасто встретишь подобное сочетание.

– Фанни очень бойкая, – согласилась леди Гордон.

– Бойкость – прелестное, пленительное свойство!

– Порой оно может утомлять.

– Бойкость в сочетании с рассудительностью и одаренностью создает обаятельный характер, – заявил сэр Уильям, – но если она не уравновешивается этими качествами, то становится невыносимой. Впрочем, я должен полностью оправдать мисс Карр: она изо всех сил старается казаться живой, однако это тяжкий труд.

– Я слышал, сейчас она где‑то неподалеку, – сообщил Том. – Это правда?

– Да, – кивнула леди Гордон, – и скоро я жду ее здесь.

– О ком ты говоришь, Том? – сварливо спросила его жена. – Кто эта очаровательная особа?

– Не твое дело, – небрежно уронил тот.

– Моя подруга мисс Карр, – ответила за него леди Гордон, шокированная неучтивостью джентльмена. – Возможно, вы помните, что когда‑то видели ее со мной.

– О боже, да, я отлично ее помню! Том часто говорил о ней и восхищался прекрасным цветом ее лица, – заявила Маргарет. – Вечно твердил имя Фанни Карр и воображал, будто она от него без ума!

Том закусил губу; он явно был недоволен замечанием жены, которая наслаждалась досадой супруга и открыто торжествовала, что с лихвой отомстила ему за грубость. Затем она обратилась к Эмме:

– Как досадно, что ты охромела. Я хотела осмотреть замковые владения. Вечно мне не везет: невзгоды так и сыплются мне на голову.

– Без сомнения, Эмма подвернула ногу тебе назло, – съязвил Том.

– Я буду рада сама показать вам окрестности, – перебила его леди Гордон, убежденная, что любое занятие лучше, чем ссора супругов, которая наверняка была неприятна не только ей самой, но и Эмме.

Маргарет с радостью приняла ее предложение, и дамы вдвоем вышли из комнаты, поскольку сэр Уильям не счел нужным сопровождать их.

– Полагаю, тебе здесь очень нравится, Эмма, – заметил Том, подходя к ее кушетке.

– Да, когда у меня не болит лодыжка, – отозвалась та.

– И даже когда болит, вы, кажется, все равно пребываете в прекрасном расположении духа, – заявил лорд Осборн, который вернулся с террасы, как только Маргарет вышла из гостиной.

– Недуг придает ей значимости, что по душе любой девице, – прокомментировал Эммин зять. – Я уверен, что Маргарет часто притворяется больной лишь с этой целью и упрекает меня, когда я ей не верю.

– По-моему, ваша супруга нисколько не похожа на свою младшую сестру, – холодно заметил лорд Осборн.

– Хотел бы я, чтобы Маргарет хоть немного на нее походила, – признался Том, – но мне не повезло. Впрочем, я должен смиренно нести свое бремя. – Ему никто не ответил, и некоторое время спустя он добавил: – Одно из преимуществ женитьбы в том, что теперь я могу спокойно флиртовать с любой приглянувшейся девицей, не боясь, что меня окрутят.

– Вы считаете это привилегией женатых мужчин? – спросил сэр Уильям.

– Конечно, ведь они нуждаются в отдушине. Я рекомендую вам жениться, милорд, – обратился он к хозяину замка, – ибо подобная привилегия – поистине большое утешение!

– Когда я женюсь, то перестану флиртовать, – решительно заявил лорд Осборн, – из уважения к своей супруге.

– Это равносильно утверждению, что вы никогда не женитесь, мой друг, – засмеялся сэр Уильям, – потому что, насколько мне известно, вы никогда не флиртовали.

– Как поживает ваша конюшня, милорд? – сменил тему Том. – Я хотел бы ее осмотреть.

– Пожалуйста, пойдите и осмотрите, если угодно, но не тащите туда меня. В данное время я не расположен к экскурсиям по конюшням.

Том обиженно удалился, лорд Осборн же приблизился к Эмме и поинтересовался:

– Надеюсь, он вам не нравится?

– Вы забываете, что Том мой зять, – нахмурилась Эмма.

– Я помню, – возразил лорд Осборн, – но, полагаю, никто не обязан любить своих зятьев.

– Надеюсь, ты не имеешь в виду присутствующих, – поддел его сэр Уильям.

– Нет, клянусь честью, про тебя я забыл, Гордон! Однако, по-моему, вполне достаточно, чтобы муж любил свою жену, и вовсе необязательно, чтобы она нравилась его матери, сестрам и зятю.

– Необязательно, но в целом желательно и, безусловно, способствует семейному счастью.

– Если Роза не полюбит мою будущую жену, пусть держится от нее на расстоянии, – отмахнулся лорд Осборн, – и тогда ее чувства не будут иметь никакого значения. Вы согласны со мной, мисс Уотсон?

– Не совсем, милорд. Определенно, я не стану выходить замуж за человека, в семье которого буду нежеланной невесткой.

– Очень жаль, – совсем тихо пробормотал лорд Осборн и, явно сконфузившись, вышел вон.

– Подозреваю, что на словах он куда более циничен, чем на деле, – заметил сэр Уильям, глядя ему вслед и косясь на Эмму. – Сомневаюсь, чтобы его милость перенес ссору с сестрой с таким безразличием.

– Пожалуй, – согласилась Эмма, понятия не имея, что чувства и поступки лорда Осборна имеют некоторое касательство к ней самой. – Молодые люди часто пускаются в бездумные рассуждения. Впрочем, я отношусь к нему ничуть не хуже, чем ко многим из окружающих его людей. Смею сказать, его милость довольно своеобычен…

– Поверьте, он весьма решителен в отстаивании своих мнений, – подчеркнул сэр Уильям, – но я имел в виду, что, даже если Осборн и способен на опрометчивый поступок, идущий вразрез с желаниями его семьи, рано или поздно он, несомненно, раскается в этом, как и все прочие.

– Весьма вероятно, а потому я ради его же блага надеюсь, что он не решится на это! – беззаботно отозвалась Эмма.

– Мне почитать вам, мисс Уотсон, – осведомился сэр Уильям, – или желаете чего‑нибудь еще?

Эмма ответила, что предпочла бы почитать сама, и сэр Уильям, принеся нужные книги, удалился.

Девушка оставалась в одиночестве до тех пор, пока не появился мистер Говард, который был явно доволен и одновременно испуган, застав мисс Уотсон одну. Эмма объяснила ему, куда все подевались, оговорившись, что в точности не знает их местонахождения, но молодой человек, кажется, охотно принял ее утверждения на веру, не выказав ни малейшего желания отправиться на поиски. Он сообщил, что на улице очень жарко, а в замке царит приятная прохлада, и выразил надежду, что мисс Уотсон не будет возражать против его компании.

Эмма, как легко догадаться, не возражала, и меж ними завязалась долгая дружеская беседа о книгах, которые она читала. Оба выразили восхищение авторами произведений, после чего похвалили сэра Уильяма Гордона, который рекомендовал это чтение. Мистер Говард заявил, что, по его мнению, Гордон – весьма достойный человек, способный воспитать характер и развить ум своей супруги; у него есть необходимая сила воли, чтобы направить Розу на правильный путь, и их семейное счастье, вероятно, будет длиться и приумножаться.

Эмма искренне понадеялась, что так и будет: в леди Гордон многое заслуживает любви и уважения, а ее нрав при разумном руководстве, несомненно, значительно улучшится.

– В леди Гордон мне больше всего нравится, что она не бахвалится своим происхождением, – поделился мистер Говард. – Учитывая, какие уроки она получила от матери, это свидетельствует о независимости характера.

– Ее дружба со мной – одно из доказательств отсутствия заносчивости, – подхватила Эмма. – Роза неизменно добра ко мне, я же не притязаю на равенство с нею.

– На равенство по рождению и богатству – да, но позвольте мне сказать, что по привычкам, вкусам и образованию вы, безусловно, ей ровня, и она это чувствует. Ее любовь и уважение к вам настолько естественны, что я даже не могу поставить ей это в заслугу.

– Я, пожалуй, тоже не поставлю вам в заслугу, мистер Говард, если вы будете позволять себе такую откровенную лесть, – улыбнулась Эмма, – хотя вы, вероятно, сочли, что обязаны каким‑то образом искупить свои суровые суждения о моих честолюбивых замыслах.

– О ваших честолюбивых замыслах? – удивился молодой человек.

– Да! Не далее как сегодня утром вы советовали мне не забираться чересчур высоко, чтобы не было больно падать. Как видите, я помню ваши уроки, а вот у вас в данном случае оказалась короткая память.

– Хотелось бы надеяться, что вы не обиделись на мою дерзость, – сказал мистер Говард, придвигая свой стул поближе к ней. – Право, я собирался извиниться за свои слова, ибо боялся, что вы сочли меня слишком нахальным. Вы не рассердились?

– Ничуть. С чего бы мне сердиться? – с веселой улыбкой ответила Эмма. – Я и не думала, что вы говорите серьезно. Можете вдоволь насмехаться над моим тщеславием, поскольку я не чувствую себя повинной в честолюбии.

– Даже будь вы повинны, у меня нет никакого права поучать вас, – покаянно произнес мистер Говард, внимательно глядя на нее.

– У вас есть право друга и доброжелателя, мистер Говард, – отозвалась Эмма, опуская глаза и заливаясь краской – она была не в силах встречаться с Эдвардом взглядом, когда у него в глазах появлялось такое странное выражение. – Надеюсь, я могу считать вас таковым.

– Во всем мире у вас нет более искреннего доброжелателя, – горячо заверил молодой пастор, но внезапно осекся.

Чтобы прервать паузу, показавшуюся неловкой, Эмма заметила:

– Вы не сказали мне, куда отправилась ваша сестра, мистер Говард, или я позабыла. Где она?

– В Северном Уэльсе, недалеко от Денби. Я скоро поеду за ней.

– Мне кажется, вы вечно куда‑нибудь собираетесь. С тех пор, как я вас знаю, вы постоянно готовитесь к отъезду. Вы когда‑нибудь осуществляли это намерение?

– Бывало. Увидите, на сей раз я обязательно уеду. Мне нужно забрать Клару, вопрос лишь в дате.

– Она зависит от желания миссис Уиллис или от вашего каприза?

– И от того, и от другого, если под капризом вы подразумеваете возможность уклониться от исполнения своих обязанностей.

– Мне бы очень хотелось повидаться с миссис Уиллис. Прошу вас, привезите ее домой поскорее. Если я покину эти края до ее возвращения, невозможно будет сказать, когда мы опять встретимся и встретимся ли вообще.

– Значит, вы собираетесь уехать отсюда насовсем? – встревожился мистер Говард. – Я-то думал, ваш дом в Кройдоне.

– Трудно сказать, где мой дом, но уж точно не в Кройдоне. Хотя другого, может статься, у меня никогда не будет. В будущем мне придется поселиться среди чужих людей и не сметь даже мечтать о своем доме. Я намерена поступить в гувернантки.

Обычно веселое Эммино лицо омрачила легкая тень грусти, но она не поднимала глаз и не видела, какая вереница противоречивых чувств промелькнула на лице собеседника, когда тот внимал ее тихому, печальному голосу. Эдвард не мог подобрать слов, чтобы выразить свои чувства, да и вообще не был уверен, следует ли говорить. После короткой паузы Эмма добавила:

– У меня все же есть надежда обрести свой дом, но пока что очень зыбкая. Мой брат – я имею в виду младшего из братьев – уговаривает меня переехать к нему, как только он сможет зарабатывать на жизнь своим ремеслом. Но когда это будет, совершенно неясно.

Мистер Говард по-прежнему молчал, не решаясь предложить мисс Уотсон другой, более надежный и постоянный дом. Из-за его колебаний возможность была упущена. Послышались приближающиеся шаги; из оранжереи донесся высокий, пронзительный голос Маргарет. Молодой человек, взяв Эмму за руку, торопливо и тихо проговорил:

– Дорогая мисс Уотсон, я очень сочувствую вам! Будь у меня время, я доказал бы это делом.

На времени у него не было. Слегка сжав Эммину ручку, так что кровь отхлынула от пальцев девушки прямо к сердцу, он встал и тотчас удалился в оранжерею, быстро покинув гостиную через французское окно, и вошедшие в этот момент через другое окно леди Гордон и миссис Мазгроув его не заметили.

Эмма пребывала в состоянии полнейшего душевного смятения. Впрочем, главенствующим из ее ощущений было разочарование, что мистер Говард сказал так мало. Она убедилась, что ее любят: во всяком случае, молодой человек ясно дал это понять. Но почему не сказать прямо, ибо зачем тогда вообще говорить? Она знала, что теперь ей будет очень трудно встретиться с ним, словно ничего не случилось, но разве можно избежать этого? Впрочем, казалось, у мистера Говарда нет иного выхода, кроме как объясниться при первой же встрече: он больше не сможет колебаться, и все закончится хорошо.

Однако из-за противоречивых размышлений и вызванных ими волнений, отражавшихся на лице, Эмма была не способна овладеть собою настолько, чтобы не привлечь внимания подруги. Леди Гордон решила, что у мисс Уотсон разболелась нога, и стала упрекать девушку в том, что она пыталась встать. Роза объясняла это тем, что сэр Уильям вышел и оставил больную в одиночестве. Эмма с напускной бодростью принялась защищать сэра Уильяма и себя, отрицая боль и недозволенные усилия.

Маргарет, плюхнувшись в кресло-бержерку, объявила, что совершенно выдохлась из-за жары и долгой прогулки и поражена, как леди Гордон способна выдерживать такие тяготы.

– Право, нет в мире женщины слабее и изнеженнее меня. Я никогда не знала тяжкого труда.

Леди Гордон не стала утруждать себя подобными заявлениями, лишь спокойно выразила сожаление, что миссис Мазгроув так сильно устала.

– Вы часто видитесь со своим братом, леди Гордон? – полюбопытствовала Маргарет.

– Да, когда он со мной, – ответила та.

– Надеюсь, ваш братец приятнее моих, иначе он должен быть ужасным занудой.

– Полагаю, они непохожи, – пробормотала леди Гордон, пребывавшая в состоянии постоянного изумления от речей Маргарет.

– Как было бы хорошо, кабы мои братья не занимались никаким ремеслом – и вообще ничем не занимались, как настоящие джентльмены. Туму страшно повезло, что он джентльмен. Мне не хотелось бы стать женой врача или адвоката. А вам, леди Гордон?

– Право, я никогда не брала в расчет подобную возможность, – ответила Роза. – У меня так мало знакомых врачей, да и адвокатов тоже, что я не берусь судить.

– Вот бы кто‑нибудь женился на Эмме, – продолжала любящая сестрица. – Боюсь, она обречена быть старой девой. Говорят, в семье одна из сестер непременно должна остаться незамужней, а поскольку Пен уже замужем и Элизабет скоро вступит в брак, по-видимому, такая участь ожидает Эмму. Жаль бедняжку.

– Я чрезвычайно признательна тебе за заботу, Маргарет, – улыбнулась Эмма, – однако верю, что, даже если столь трагический исход неизбежен, я отнесусь к нему философски. Поэтому, умоляю, не горюй из-за моей унылой будущности. Лично я ничуть не беспокоюсь.

– Все молодые леди так говорят, – подал голос Том Мазгроув, незаметно вошедший в комнату в то время, когда речь держала его жена. – Ни одна девица не признбется, будто хочет замуж, но уж нам‑то отлично известно, что большинство из них готовы на все, лишь бы заполучить мужа!

– Я польщена тем, что вы осуждаете всех нас одним скопом, мистер Мазгроув, – надменно промолвила леди Гордон. – Ваше высокое мнение о женщинах делает честь как вашей фантазии, так и благовоспитанности.

– Разумеется, я не имел в виду вас, – галантно поклонился Том, – ибо в моих глазах вы ангел, а не женщина.

Леди Гордон не снизошла до ответа: лесть Тома ее не умилостивила, скорее напротив – Роза была оскорблена его нахальным угодничеством.

Глава VIII

К этому времени из оранжереи вернулся несколько успокоившийся мистер Говард, который приходил в себя среди роз и гелиотропов, а вскоре к компании присоединились и два других джентльмена. Молодой священник не отважился приблизиться к Эмме. Поздоровавшись с миссис Мазгроув, он ретировался к окну и сделал вид, что углубился в чтение газеты. Хотя леди Гордон и Маргарет вскоре удалились, чтобы переодеться к обеду, нового тет-а-тета между пастором и Эммой не последовало, поскольку джентльмены оставались в комнате до самого гонга.

Эмма, разумеется, не могла присоединиться к трапезе и потому не слышала подшучиваний над рассеянностью мистера Говарда. Миссис Мазгроув смеялась во все горло, и даже леди Гордон улыбнулась, а Том Мазгроув открыто обвинил молодого пастора в том, что он наверняка влюбился. Сэр Уильям пришел другу на помощь и некоторое время отражал нападки Тома, но после того, как дамы удалились в гостиную, Мазгроув вновь принялся безжалостно изводить Эдварда, заявляя, будто давно заметил, что тот неравнодушен к Эмме Уотсон, и без зазрения совести приводил себя в качестве примера опасного увлечения маленькими безобидными интрижками, из-за которых люди попадают в сети безысходного супружества.

Мистер Говард был искренне возмущен и с негодованием возразил, что, каковы бы ни были его чувства к мисс Эмме Уотсон, он слишком уважает ее, чтобы позволить пренебрежительно отзываться о ней, и меньше всего он ожидал оскорбительных намеков от ее зятя.

Сэр Уильям снова вмешался и попросил оставить эту тему: он не мог допустить неприязни между своими гостями и не сомневался, что Говард просто неправильно понял мистера Мазгроува, если предположил, что тот мог непочтительно отзываться о такой милой девушке, как мисс Уотсон, к тому же гостье леди Гордон.

– Я никому не позволю с пренебрежением говорить об Эмме Уотсон! – воскликнул лорд Осборн, и глаза его необычайно ярко заблестели. – В моем доме к гостье сестры должны и будут относиться с уважением!

– Клянусь честью, я не имел в виду ничего дурного! – пролепетал Том, ошеломленный тем, какой переполох вызвали его высказывания. – Меньше всего я желал обидеть вас, милорд.

– Вот и отлично, – улыбнулся сэр Уильям, – оставим эту тему.

И тема была оставлена, однако перепалка произвела глубокое впечатление на лорда Осборна, чьи подозрения насчет мистера Говарда окончательно подтвердились. Он не успокоился бы, не услышав объяснений, а потому после обеда увлек бывшего наставника в сад и там, расхаживая взад и вперед по террасе, объявил, что должен сообщить нечто очень важное. Сердце подсказывало Говарду, чту ему предстоит, и он решил собраться с духом и открыто во всем признаться.

– Вы знаете, Говард, – и в голосе юного пэра послышались укор и недовольство, – что я никогда не скрывал от вас своих желаний и надежд в отношении Эммы Уотсон. Вам давно известно, что лишь обстоятельства мешали мне попросить ее руки.

– Известно, милорд, – кивнул Говард.

– Что ж, тогда я должен заявить, что с вашей стороны нечестно и неблагородно оттеснять меня, во всяком случае пытаться это сделать, ибо я не поверю, что победа осталась за вами, пока сама леди не убедит меня в этом. Так‑то вы отплатили мне за откровенность.

Его собеседник был смущен. Открыто объявить о своей любви, пока его перспективы оставались неопределенными, Эдварду мешало полное отсутствие самоуверенности, составляющее отличительную его черту.

– Скажите мне, – с жаром продолжал лорд Осборн, – разве вы не любите Эмму Уотсон? И разве не стремились тайно обойти меня?

– Не буду отрицать, что действительно люблю ее, однако рассчитываю, что вы не выдадите меня. Я признаю, что люблю ее давно и по-настоящему. Когда вы рассказали мне о собственных видах на мисс Уотсон, милорд, я уже был в нее влюблен. Если начистоту, я полюбил Эмму с нашей первой встречи на ассамблее.

– И почему же не рассказали мне об этом, когда я поделился с вами своими упованиями? Зачем позволяли мне питать ложные надежды, а сами в это время подкапывались под меня?

– Ваши слова несправедливы, милорд. Вы говорите так, будто я старался умышленно навредить вам или настроить против вас Эмму. Разве я не имею права полюбить мисс Уотсон и попытаться завоевать ее, если получится? Пускай я всего лишь бедный священник, а вы пэр, только ей решать, принимать ли мои ухаживания. Я не пытался ставить вам палки в колеса и ни разу не признался Эмме в своем чувстве. Но я имею на это такое же право, как и вы!

– Я вовсе не хотел подвергать сомнению ваши права, мистер Говард. Меня не устраивает лишь ваша скрытность: вы не уведомили меня о том, что в вашем лице я имею соперника. Если бы вы мне открылись, у меня не было бы причин сетовать.

– Честно говоря, впоследствии я сожалел, что не открылся вам сразу, милорд, однако мне помешала неуверенность в ее чувствах!

– Значит, теперь вы уверены? – мрачно уточнил лорд Осборн.

– Отнюдь. Вы вырвали у меня признание, которого при других обстоятельствах не добились бы. Но я действительно весьма далек от уверенности в этом вопросе. Эмма никогда не слышала от меня слов любви.

– Я рад. Что ж, в таком случае, Говард, лучшее, что вы можете сделать, – это уехать на несколько дней и предоставить мне шанс. Если согласитесь, дружище, я буду вечно обязан вам.

– Вы много просите, – пробормотал Говард.

– Не так уж и много. Видите ли, если мое предложение примут, это будет означать, что вам было бы отказано. Таким образом, вы будете избавлены от лишнего беспокойства. А если откажут мне, я дам вам знать, и вы сможете сразу же вернуться, чтобы посвататься самому. Идет?

– Мне нужно немного времени, чтобы подумать, милорд, – ответил Говард, не решаясь согласиться.

– Думайте до завтрашнего утра. Больше я ждать не могу. А завтра сообщите мне, к чему пришли, и я разработаю свой план. Вам известно, что моя мать поговаривает о приезде сюда?

– Я об этом не слыхал. Когда ее милость собирается прибыть?

– Очень скоро. Сдается мне, наша почтенная дама догадалась, что я задумал, и, ужаснувшись грядущему мезальянсу, решила нагрянуть сюда в надежде мне помешать. Ей-богу, хорошая вышла бы штука, кабы все сладилось до появления леди Осборн.

– Думаете, Эмма Уотсон согласится стать вашей женой, если предположит, что ваша матушка будет против?

– Это‑то самое худшее: боюсь, у мисс Уотсон и впрямь имеются некоторые сомнения на сей счет, но я все же попытаю счастья. Нужно учитывать кое-что еще: сюда едет мисс Карр, эта несносная болтунья Фанни Карр. Если я смогу объявить о своей помолвке, то отделаюсь от ее назойливого жужжания и она перестанет докучать мне своей трескотней.

– Вы в самом деле полагаете, будто помолвка что‑то изменит? – протянул мистер Говард, безуспешно силясь улыбнуться.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Какое немыслимое блаженство – быть избавленным от необходимости отвечать мисс Карр! Эта девица любого заговорит до смерти.

Говард задумался. Он был совершенно убежден, что Эмма никогда не выйдет замуж из честолюбивых или корыстных побуждений, однако не мог с уверенностью сказать, что молодой пэр не затронул ее чувств. Мысль о новой встрече с леди Осборн ужасала Эдварда, и, поскольку ему действительно необходимо было доставить домой сестру, он решил, что лучше отправиться за ней прямо сейчас, предоставив шанс лорду Осборну. И если все обернется так, как хочется самому пастору, он сможет со спокойной совестью вернуться. Однако возник вопрос, что подумает об этом сама Эмма. В каком свете увидит она его внезапный отъезд в тот самый день, когда он выдал свои чувства? Не сочтет ли его самым капризным и переменчивым из людей? Не оскорбит, не возмутит ли ее подобное непостоянство? Не заподозрит ли она его в том, что он играет ее чувствами? Не решит ли, что с нею обошлись чрезвычайно дурно? И сможет ли он сам смириться с потерей восхищения, которое порой замечал в ее взгляде? Нет, лорд Осборн требует слишком многого, он думает только о себе и надеется, что и теперь, в деле такой важности, будет верховодить Говардом, как раньше, когда вопрос сводился исключительно к тому, на каком берегу ловить рыбу или через какую рощу идти с охотничьими ружьями. Нынче он не может и не должен уступать. И Говард твердо решил, что не уедет. Эти мысли занимали его в течение всего вечера; он был чрезвычайно молчалив, едва решался выдавить из себя хоть слово и почти не поднимал глаз, разве что украдкой посматривал в тот конец комнаты, где сидела Эмма.

Вечер прошел именно так, как и следовало ожидать в подобном обществе: Маргарет болтала без умолку, а ее супруг пользовался любой возможностью опровергнуть утверждения жены и высмеять ее мнение. Леди Гордон оставила все попытки сохранить мир, посчитав их совершенно безнадежными, сэр Уильям сидел рядом с Эммой и развлекал ее разговором, тогда как его шурин, как и соперник последнего, были молчаливы. Наконец, к великому облегчению всей компании, объявили, что экипаж Мазгроувов подан, и молодожены откланялись, а Эмма, пристыженная, взбудораженная, утомленная и встревоженная, сразу же удалилась в свои тихие уединенные покои.

Все прошло гораздо хуже, чем она надеялась. Было унизительно сознавать, что Гордоны заметили разлад и взаимное неуважение в отношениях между Маргарет и ее мужем. Том как будто не считал нужным проявлять учтивость; брюзгливость же самой Маргарет не знала границ. Но эти неприятные соображения тотчас рассеивались, когда Эмма задумывалась о поведении и чувствах мистера Говарда. Она не могла понять его, зато слишком хорошо понимала себя.

Его последние слова, обращенные к ней, сами по себе могли ничего и не значить, но выражение, с каким они были сказаны, и сопровождавший их взгляд придавали им глубочайший, жизненно важный смысл. Казалось, ее рука по-прежнему ощущала волнующее прикосновение пальцев молодого человека, и Эмме с трудом верилось, что после этого он будет и дальше держать ее в неведении относительно своих намерений.

Чем были вызваны эти размышления, душевным смятением или просто физической болью, мучившей Эмму два дня, она не могла сказать, но на следующее утро бедняжку залихорадило, и она оказалась не в состоянии выйти из своей комнаты. Ее страдания усугублялись тем, что она вообразила, будто это лишило ее предвкушаемой встречи с мистером Говардом. Упустив этот шанс, девушка поняла, сколь сильно рассчитывала на него.

Тем временем в пасторате разыгралась сцена, о которой Эмма не могла и помыслить. Ранним утром лорд Осборн, с нетерпением ожидая решения, которое, как он не сомневался, будет в его пользу, поспешил на встречу с мистером Говардом. Каково же было удивление его милости, когда он столкнулся с решительным отпором бывшего наставника. Мистер Говард заявил, что не станет расставаться с Эммой и не откажется от шансов на успешное сватовство. Ни одно его добровольное действие не должно заставить мисс Уотсон усомниться в его искренности или предположить, что она ему безразлична. Лорд Осборн едва ли ожидал такого несогласия; раньше он так редко сталкивался с сопротивлением, что совсем растерялся. Молодой пэр погрузился в молчание и стал мрачно мерить длинными шагами маленькую гостиную, не зная, что сделать или сказать, как выразить свое негодование.

Обстоятельства, впрочем, неожиданно подыграли молодому барону. Пока он давал выход своему раздражению, шагая взад-вперед и хмуря лоб, а хозяин от всей души желал, чтобы неприятная сцена поскорее закончилась, прибыла почта. Мистеру Говарду принесли письмо, которое быстро завладело его вниманием. Оно было от миссис Уиллис и написано в сильном волнении: ее маленький сын опасно заболел, и она умоляла брата приехать к ней, так как в силу различных обстоятельств нуждалась в его защите и совете. Миссис Уиллис снимала апартаменты, и домовладелица, женщина жестокосердная и скупая, воспользовавшись затруднениями жилицы, не только всячески ее притесняла, но и отказывала ей в крайне необходимой помощи.

Глубоко встревоженный подробным отчетом обожаемой сестры о ее мытарствах, мистер Говард не колебался ни минуты. Первейшим его намерением было помчаться к Кларе, чтобы утешить и защитить ее, и каковы бы ни были последствия, все они должны были померкнуть перед ее зовом.

С трудом подавляя чувства, мистер Говард обратился к бывшему ученику:

– Провидение, милорд, решило не в мою пользу. Теперь я вынужден уступить вашей просьбе и подчиниться настоятельному велению долга. Моей сестре необходимо мое присутствие, и, если мне удастся уладить дела сегодня, я отправлюсь в Уэльс ночной почтовой каретой.

Нескрываемая радость лорда Осборна явилась несомненным доказательством того, как глубоко он принимал это дело к сердцу и как мало заботился о чувствах окружающих, за исключением тех случаев, когда они расходились или совпадали с его собственными. Юноша горячо похвалил Говарда за то, что тот решил ехать немедленно, и с такой же готовностью поблагодарил бы и миссис Уиллис за то, что она вызвала брата к себе. Он постарался устранить все возможные трудности, связанные с проведением воскресной службы, и возразил только против настояний Говарда, считавшего, что он обязан подняться в замок и попрощаться с дамами. Впрочем, тут доводы его милости пропали втуне. Мистер Говард был полон решимости самолично объяснить причину своего отъезда, не препоручая этого никому другому. Вероятно, он тешил себя надеждой, что его участливый друг леди Гордон позволит ему увидеться с Эммой наедине и тогда он сможет изложить свои намерения яснее, чем осмеливался до сих пор. Но если Говард и лелеял подобные мысли, то, разумеется, был обречен на разочарование, поскольку, войдя в хорошо знакомую ему гостиную, с бесконечной тревогой узнал, что Эмма совсем слегла.

Леди Гордон объявила, что ее гостья «очень нездорова и не способна к какому‑либо напряжению», у нее сильный жар и, если к вечеру ей не станет лучше, непременно придется обратиться за врачебной помощью. Мистер Говард с сожалением был вынужден откланяться, ободренный лишь заверениями леди Гордон, которая сказала, что разделяет его беспокойство по поводу сестры и что мисс Уотсон, несомненно, испытает те же чувства, как только ей позволят узнать о случившемся.

Уверенность в том, что Эмме объяснят истинную причину его отъезда, служила мистеру Говарду самым большим утешением, ибо в этом случае девушка обязательно простила бы и, вероятно, даже пожалела его. Молодой пастор уехал, и лорд Осборн, ненадолго избавившись от грозного соперника, тотчас отложил свое признание на неопределенный срок: теперь у него не было повода торопиться, ибо он в любое время мог опередить Говарда.

Эмме нездоровилось еще несколько дней; вероятно, ее недуг усугубило известие о неожиданном отъезде мистера Говарда в Уэльс, о чем ей нашептала сиделка. Мисс Уотсон было совсем не с кем поделиться своими чувствами, а оттого, что ее держали в неведении, разочарование было еще сильнее. Леди Гордон, скорее всего, догадывалась о чувствах подруги, но была слишком тактична, чтобы показывать это, разве что держалась еще предупредительнее. Разумеется, Эмма больше ни с кем не виделась, если не считать аптекаря, который отнюдь не служил занимательным собеседником и по этой части не шел ни в какое сравнение с ее прежним врачом, мистером Морганом.

Лорд Осборн не погрешил против истины, когда упомянул, что его мать поговаривает о приезде в замок. Однако вдова передумала и осталась в Ричмонде. Зато, пока Эмма была прикована к постели в своей комнате, приехала погостить мисс Карр, которая вновь принялась атаковать сердце молодого пэра. Хоть ее маневры и нанесли немалый ущерб его душевному спокойствию, однако не произвели предполагаемого эффекта. Мисс Карр заподозрила, что существует некая незримая помеха, сводящая на нет все ее усилия и препятствующая успеху. Ей не верилось, что юноша остался бы неуязвимым для ее чар, если бы сердце его не защищала другая привязанность. Она задавала вопросы, прикидывала, наблюдала – и пришла к выводу, что особой, которая околдовала намеченную добычу, позволив избежать расставленных ловушек, является именно Эмма Уотсон, которая, как выяснилось, тоже находится в замке.

Мисс Карр ни на секунду не допускала мысли, что Эмма могла остаться невосприимчивой или безразличной к обожанию лорда Осборна. Персона, представляющаяся ценным трофеем самой мисс Карр, должна была служить предметом еще большего вожделения для мисс Уотсон, которая наверняка внутренне торжествовала, ибо оказалась более привлекательной и удачливой. Несомненно, вывихнутая лодыжка была частью ее коварного замысла, цель которого состояла в том, чтобы повысить свою значимость и возбудить в молодом лорде сочувствие. Необходимо было срочно что‑то предпринять, чтобы противостоять, пока не поздно, каверзам соперницы, однако соблюдать при этом осторожность, дабы не навредить самой себе.

К счастью, в распоряжении мисс Карр оказалось совершенно неожиданное средство для нападения на Эмму. Она гостила у леди Фанни Олстон, приходившейся ей кузиной, в то самое время, когда велись переговоры относительно места гувернантки, и знала точную причину их внезапного прекращения. Скандал, бросивший тень на имя Эммы в Кройдоне, достигнув ушей мисс Карр, был бы воспринят ею как нечто не заслуживающее ни внимания, ни запоминания, если бы не зарождающаяся ревность, которую она уже тогда испытывала к сопернице, и потому сплетни запечатлелись в ее памяти. Теперь же Фанни преисполнилась решимости поведать о случившемся в замке, представив историю в наиболее выгодном для себя свете. Узнав, что Эмма сейчас здесь, мисс Карр ничего не сказала и, с философской стойкостью выслушав сожаления компании по поводу недомогания мисс Уотсон, втайне решила внимательно понаблюдать за лордом Осборном, когда Эмма снова появится гостиной, чтобы по взглядам и поступкам его милости определить, насколько глубоко затронуты его чувства.

Возвращение Эммы Уотсон в общество было воспринято всем семейством с огромным удовлетворением. Она была чуть бледнее обычного, но в целом вполне здорова и бодра, поскольку, едва оправившись, узнала от подруги подлинную причину отсутствия мистера Говарда. Понимая, что отъезд был неизбежен и молодой человек покинул ее не по собственному желанию или капризу, Эмма успокоилась и тревожилась теперь лишь за миссис Уиллис.

Сэр Уильям и его жена открыто радовались выздоровлению гостьи; лорд Осборн же на людях выражал свою радость лишь видом, однако за завтраком сел рядом с мисс Уотсон и с крайней предупредительностью подкладывал ей в тарелку лучшие кусочки.

Мисс Карр поднялась поздно, пропустила Эммино возвращение и тем самым, к немалой своей досаде, лишилась привычного места за завтраком, которое прежде всегда занимала. Войдя в утреннюю столовую и увидав Эмму подле его милости, она ничего не сказала, лишь сдержанно обошла стол и села напротив.

– Фанни, – подала голос леди Гордон, – полагаю, ты знакома с моей подругой мисс Уотсон. Вы уже встречались здесь раньше.

Фанни надменно кивнула; то был единственный ответ, до которого она поначалу снизошла. Однако, немного подумав, мисс Карр с легкой насмешкой проговорила:

– Хотя мы какое‑то время с вами не виделись, мисс Уотсон, вы удивитесь, узнав, что за последние три месяца я много слышала о вас.

Эмма действительно удивилась: ее поразил скорее тон, каким это было произнесено, чем само заявление. Она не понимала, какие ее поступки могли оправдать столь презрительный и надменный взгляд. Следующие слова мисс Карр все объяснили.

– Вероятно, вы не знаете, что леди Фанни Олстон – моя родственница и я гостила у нее в минувшем апреле.

Эмма слегка смешалась; в голове у нее замелькали воспоминания, связанные с именем этой благородной дамы: образ мистера Моргана, городские сплетни, досада и огорчение, неприязнь окружающих, – но через мгновение она подняла взгляд и, осознав, что никакой вины за ней, несмотря на рассуждения мистера Моргана, нет, сказала:

– Значит, мы вполне могли встретиться раньше. Полагаю, вы знаете, что произошло между ее милостью и мною?

– Разумеется, – подтвердила мисс Карр, устремив на Эмму злобный взгляд больших голубых глаз. – И еще мне известно о некоем мистере Моргане, весьма обворожительном мужчине. Неудивительно, что он сбивает девиц с пути истинного. Ах, вам незачем краснеть – по-моему, в вашем положении подобное почти простительно. Смею сказать, на вашем месте я бы тоже поддалась искушению.

Лорд Осборн оторвал взгляд от тарелки с жареной ветчиной и с самым мрачным видом, который мисс Карр не преминула заметить, воззрился на Эмму. На лице у него отразились ревность, удивление и нечто вроде неудовольствия, хотя мисс Карр не могла в точности сказать, кто вызвал это неудовольствие, мисс Уотсон или она сама.

Леди Гордон тоже встрепенулась.

– Дорогая моя Фанни, – заметила она, – сдается мне, до тебя дошли какие‑то захолустные кривотолки. Я поражаюсь, как тебе не совестно их пересказывать.

– Захолустными кривотолками я, разумеется, гнушаюсь, – возразила та, – а намекала я на происшествие, которое едва не коснулось леди Фанни. Мисс Уотсон, без сомнения, отлично понимает, о чем речь.

– Прошу прощения, – отчеканила Эмма, – но не понимаю. Если вы подразумеваете, что я уполномочила мистера Моргана вести переговоры с вашей родственницей, то разве можно обвинять меня в подобном поступке? Это кажется вполне естественным и обычным.

– Я имела в виду вовсе не посредничество мистера Моргана, – многозначительно продолжила мисс Карр. – Без сомнения, с его стороны было очень мило проявить интерес к вашим заботам. Холостые мужчины и вообще часто проявляют интерес к юным леди.

– Полагаю, женатые тоже, – перебил ее сэр Уильям, – во всяком случае, я уж точно, а потому, юные леди, советую вам обеим отложить ваши загадочные разговоры на непонятные темы до тех пор, пока вы не останетесь вдвоем: тогда вы сможете побеседовать спокойно, без свидетелей, на простом английском языке, без замысловатых иносказаний и обиняков.

Эмма с благодарностью бросила взгляд на сэра Уильяма, признательная ему за вмешательство: он всегда был готов по-дружески поддержать ее. Лорд Осборн, поднося вилку ко рту или помешивая кофе, продолжал задумчиво и обеспокоенно поглядывать на мисс Уотсон, но ни ревность, ни другие его чувства ни в коей мере не волновали Эмму. Было бы даже крайне желательно, чтобы молодой пэр и впрямь вообразил, будто она отчаянно влюблена в мистера Моргана или какого‑нибудь другого кройдонского обитателя: в этом случае его привязанность к девушке, вероятно, могла бы немного ослабнуть.

Поскольку лодыжка у Эммы еще недостаточно окрепла для пеших прогулок, леди Гордон предложила подруге после ланча покататься в фаэтоне, запряженном пони, а до тех пор прописала полный покой и велела лежать на диване. Эмма согласилась тем охотнее, что с почтой ей принесли несколько особенно приятных писем. Одно было от Элизабет и содержало множество занимательных подробностей, связанных с подготовкой к ее свадьбе, а также несколько забавных анекдотов из жизни кройдонского общества. Отправитель другого рассчитывал еще больше порадовать и взволновать девушку. Это послание было от Сэма, уведомлявшего сестру о том, что ему неожиданно представилась отличная возможность, коей он обязан Пенелопе. Выйдя замуж, та принялась усердно убеждать супруга оставить практику или по меньшей мере взять компаньона и теперь с удовольствием сделала Сэму предложение на столь выгодных условиях, что тот, ни секунды не колеблясь, принял его. В следующем месяце Сэм собирался переехать в Чичестер. Хотя поначалу ему предстояло жить в доме зятя, впоследствии, если все надежды сбудутся, брат намеревался приобрести собственный дом и с радостью предвкушал, что Эмма поселится с ним. Мысль об этом придала девушке мужества и сил, и она была готова выдержать любые клеветнические намеки мисс Карр и даже смириться с присутствием лорда Осборна и отсутствием мистера Говарда. Если она переберется в Чичестер, первый из этих джентльменов вряд ли последует туда, дабы продолжать пожирать ее взглядами, а второму, если он захочет снова встретиться, не составит труда отыскать Эмму. Как счастлива она будет в маленьком mйnage^[24] брата, даже если больше не увидит никого из тех, с кем водила знакомство в Уинстоне или замке Осборн! Эмма живо представила себе будущность и, сочиняя ответ, нарисовала яркую картину той радостной жизни, которая ждет их с Сэмом. Устав от треволнений, которыми сопровождалось не слишком счастливо развивавшееся чувство, Эмма пришла к выводу, что было бы чудесно провести всю жизнь рядом с братом, отказавшись от любой другой, пусть и более глубокой привязанности. Если бы еще она была уверена, что и Сэм никогда не женится, было бы и вовсе чудесно. Итак, Эмма отправила письмо брату, и, читая ее послание, молодой человек радостно улыбался: оно оказалось лучшим средством от усталости после тяжелого дня в разгар летней жары.

– Уильям, раз уж я собираюсь покататься с Эммой, ты должен проехаться верхом с Фанни Карр, – сказала леди Гордон своему мужу в то утро перед ланчем. – Она рассчитывает на нечто в этом роде.

– Почему же ты не позвала ее с собой, любовь моя?

– Она сегодня в таком раздражении! Не знаю, что с ней, и, право, не желаю ее приглашать, иначе мы непременно поссоримся.

– А значит, надо навязать ее мне, не так ли, Роза? Очень тебе признателен.

– О да, ведь ты само добродушие и наверняка вытерпишь ее капризы, так не отказывай же мне, – взмолилась молодая жена, и супруг не выдержал:

– Прекрасно, я сдаюсь. Прошу тебя, извести мисс Карр о счастье, которое выпало на ее долю. Надеюсь, ты попросишь своего братца составить нам компанию?

– Ни я, ни Фанни не стали бы возражать, однако не уверена, что у вас получится его уломать. Брат дичится мисс Карр еще сильнее прежнего и, кажется, просто возненавидел ее.

– Неудивительно. Какому мужчине понравится девица, которая так отчаянно вешается ему на шею? Мне бы точно не понравилась. Я увлекся тобой потому, что ты была капризна и строптива, иногда даже жестока и всегда безразлична ко мне.

– Я и не сомневалась, что ты влюбился меня исключительно из духа противоречия, и, судя по твоему описанию, у нас обоих превосходные характеры. Однако если ты все же покатаешься сегодня с Фанни Карр, я буду довольна.

– Надлежит ли мне выведать у нее подробности, на которые она назидательно намекала за завтраком? Те, что касаются леди Фанни и мистера Моргана.

– Смею предположить, что они не стоят твоих трудов, – отмахнулась леди Гордон. – Фанни обожает злословить. Обычно я не доверяю ее россказням.

– Клянусь, Роза, по-моему, ты весьма откровенно высказываешься о ней, учитывая, что она твоя ближайшая подруга. Любопытно, не обсуждаешь ли ты у меня за спиной и мой характер с той же искренностью и прямотой?

– Ну конечно, можешь не сомневаться! Однако, думаю, если надо что‑то объяснить, Эмма, вероятно, скажет сама за себя: вот она‑то действительно прямодушна и нелицемерна.

– Верно. Мисс Уотсон – одна из самых приятных молодых женщин, которых я знаю. Не ревнуй, Роза, но мне она очень нравится.

Леди Гордон как будто не слишком ревновала, и дело, таким образом, сладилось.

Мисс Карр была весьма довольна, когда узнала, о чем договорились супруги. Чтобы сделать ее совершенно счастливой, требовалось лишь общество лорда Осборна, поскольку у Фанни имелась прелестная новая шляпка для верховой езды с красивым пером, которая, по мнению владелицы, придавала ей чарующий вид и ставила ее выше всяких сравнений с Эммой Уотсон. Однако вместо того, чтобы согласиться сопровождать Фанни, его милость начал спорить с сестрой, возражая против ее затеи. А почему мисс Уотсон не поедет верхом? Он уверен, что для нее это гораздо полезнее, чем трястись в тесном фаэтоне, где почти нет места для ног. Поскольку у девушки повреждена правая лодыжка, в седле ей будет куда вольготнее, и она наверняка получит огромное удовольствие. Эмма, впрочем, запротестовала: в другой раз она будет рада прокатиться верхом, но не сегодня, поскольку еще слишком слаба и не выдержит такого напряжения. Лорд Осборн сдался, хотя ни словом не обмолвился, что готов сопровождать мисс Карр, однако та сочла дело решенным. К новой шляпке были подобраны соответствующая прическа и наряд: длинные локоны, ниспадающие на плечи, и облегающая амазонка, подчеркивавшая изящную фигуру. Но усилия красавицы пропали втуне. Как выяснилось, ее дожидался единственный кавалер – сэр Уильям, который, будучи человеком женатым, ни на что не годился. Мисс Карр сердито насупилась, и сэру Уильяму, за неимением других развлечений, в продолжение всей прогулки оставалось лишь любоваться погожим деньком.

Эмме и леди Гордон катание доставило намного больше удовольствия. Первая из них, наслаждаясь свежим воздухом после вынужденного заточения в четырех стенах, почти все время молчала, а потому ее спутница также не утруждала себя разговорами. Каждая погрузилась в свои мысли. Эмма блуждала взглядом по каждой залитой солнцем поляне или зеленой лесной аллее, упиваясь открывающимися перед ней великолепными картинами: вековыми деревьями и стадами оленей, игрой солнечного света и мерцающих теней, глубокими омутами, которые дремали под обрывистыми берегами, заросшими папоротниками и плющом и увенчанными полупрозрачным редколесьем.

Казалось, здесь воплотился в жизнь ландшафт мильтоновского «Комоса», и девушка почти видела под сенью лесных деревьев загадочные фигуры древних богов. Чувства леди Гордон были гораздо более приземленными и непосредственно касались мирских интересов. Она размышляла о возрастающей влюбленности брата и задавалась вопросом, к чему та может привести.

Наконец Роза сказала:

– Вы не поделитесь со мной своими мыслями, мисс Уотсон? Признаюсь, мне страшно хочется знать, о чем вы думаете.

– Я думаю о том, что в таком чудесном лесу можно было бы поставить «Комос». Какой эффектной декорацией он мог бы стать в такой день, как нынче, вы не находите?

– Какая прекрасная идея! – воскликнула леди Гордон, воодушевленная предложением. – Мне это по душе! Может, попробуем?

– С нынешней вашей компанией? – уточнила Эмма.

– Да, исполнителей должно хватить, не так ли? Вы будете леди, Фанни – Сабриной, я – Духом, сэр Уильям – Комосом, а Осборн – братом. Дайте-ка подумать, нам нужен еще один мужчина на роль второго брата. Может, мистер Говард примет участие?

– Мистер Говард? О нет! Сомневаюсь. Вряд ли ему понравится эта идея.

– Что ж, пускай. Роль второго брата может сыграть кто угодно. Мне кажется, получится чудесно! Я в полном восторге от вашего предложения.

– Вы когда‑нибудь играли на сцене, леди Гордон?

– Ни разу, но я уверена, что это восхитительно. Интересно, не будет ли возражать сэр Уильям?

– Тут тоже могут возникнуть некоторые трудности, – согласилась Эмма.

– Тем лучше! Преодоление трудностей закаляет дух. У нас будет свой театр! – Леди Гордон остановила фаэтон и огляделась. – Тут надо соорудить нечто вроде навеса и амфитеатра. И устроить этакий fкte champкtre^[25]. Я уверена, что у нас получится, а новизна придаст действу особый йclat ^[26].

– Но, леди Гордон, если вы будете продолжать в том же духе, то отпугнете меня. Я уверена, что не смогу выступать перед публикой, я никогда не играла на сцене, разве что в самом тесном кругу, вместе с кузенами и ближайшими друзьями, когда из зрителей были только мои дядюшка с тетушкой и один-два пожилых гостя, которых мы не боялись. Мы устраивали спектакли лишь для собственного развлечения, не думая о том, что на нас будут смотреть или что мы произведем эффект. Должно быть, играть для развлечения большой компании – совсем другое дело, чем для личного удовольствия.

– В самом деле, другое и, по-моему, гораздо более приятное. Какой смысл в хорошей игре, если ее никто не видит и она ни на кого не производит впечатления?

– Но игра сама по себе очень интересна, совсем как танец: ведь мы танцуем не для того, чтобы на нас смотрели, а для собственной радости. Именно так было у меня в тот единственный раз, когда я пробовала себя на сцене. Я позабыла обо всем, кроме своей роли.

– Смею предположить, играли вы очень хорошо, – улыбнулась леди Гордон.

– Мне чрезвычайно понравилось, – призналась Эмма.

– Однако я не могу отказаться от своей затеи, – продолжала леди Гордон. – Вы сами вложили мне в голову эту мысль, и прогнать ее оттуда будет очень нелегко.

В это мгновение из-за поворота дороги, по которой они ехали, появился лорд Осборн, неторопливо ехавший верхом. Завидев фаэтон, он, разумеется, подхлестнул коня и тотчас оказался рядом с дамами. Довольный вид молодого пэра не ускользнул от внимания его сестры, которая всегда пристально следила за поведением брата при Эмме.

– Итак, мне все же посчастливилось с вами встретиться! – воскликнул его милость. – Я ужасно боялся, Роза, что вместо вас встречу другую пару. Фанни Карр очень рассердилась из-за того, что я не захотел ехать с нею. Надеюсь, теперь я целый месяц ее не увижу. Вот бы девицы умели обуздывать свой нрав! Нельзя же ожидать, что мужчины будут бегать за ними хвостиком по первому мановению мизинца.

– Должна сказать, ты дурно обошелся с мисс Карр, сбежав от нее и отправившись на прогулку в одиночестве. Поразительно, что тебе ничуть не стыдно, – упрекнула его сестра.

– Вовсе я не сбегал. Я дожидался, пока она уедет, а покамест решал, пойти мне пешком или поехать верхом.

Затем леди Гордон попыталась заинтересовать брата затеей, которую они только что обсуждали с Эммой. Лорд Осборн слыхом не слыхивал о «Комосе», а что до театра в лесу, то его милость считал, что было бы гораздо удобнее, правильнее да и надежнее устроить представление дома. Впрочем, он был совсем не против принять участие в постановке, пусть и сомневался, что у него получится.

Глава IX

Когда леди Гордон объявила мужу о своем желании устроить представление, Эмма при сем не присутствовала, однако узнала о планах подруги из разговора с сэром Уильямом, случившегося в вечерних сумерках в оранжерее. Он подошел к Эмме и, опустившись на низкую скамеечку у ее ног, начал с того, что негромко посетовал:

– Жаль, что вы внушили Розе мысль о спектакле, мисс Уотсон. Мне она совсем не по душе.

– В таком случае я тоже очень сожалею, – огорчилась Эмма, – но леди Гордон, без сомнения, с готовностью откажется от своей затеи, если вы пожелаете.

– Я не люблю возражать Розе. С тех пор как она взяла за правило выполнять все мои просьбы, я вообще не могу ей перечить.

– Вы как будто сокрушаетесь о ее уступчивости, сэр Уильям. Предпочитаете бранить супругу и ссориться с нею?

– Я бы скорее поссорился с вами, мисс Уотсон. Начинаю думать, что вы опасная компания для моей жены. Кто мог ожидать от вас столь безумной затеи?

– Право, не знаю, как ответить на ваши упреки, чтобы вы не решили, будто я пытаюсь свалить с себя вину, однако моя идея и замысел леди Гордон не имеют между собой ничего общего. Родившийся у меня смутный образ был навеян красотой лесного пейзажа, и, разумеется, в нем не фигурировали ни зрители, ни навес с амфитеатром, ни широкая огласка, ни расходы.

– Вы же не думаете, моя дорогая мисс Уотсон, что я всерьез намеревался обвинить вас! – воскликнул сэр Уильям, привставая со скамеечки. – Роза мне все объяснила. Но теперь, когда она так загорелась, я не знаю, как быть. Эта женщина не видит препятствий на пути к своей цели, противиться ее энтузиазму просто невозможно. Если Роза не на шутку увлечется, я не рискну ей перечить. Что посоветуете, мисс Уотсон?

– Не спрашивайте меня, – засмеялась Эмма, – я, вероятно, предложу что‑нибудь безумное и неслыханное: например, позволить леди Гордон поступить по-своему либо сразу же решительно отвергнуть все предприятие.

– Полагаю, именно так я и должен поступить. Затея крайне неразумна. В нашей стране пикники и fкtes champкtres для леди и джентльменов почти всегда заканчиваются дождем, испорченными шляпками, мокрыми ногами и сильными простудами. Кроме того, я не одобряю участия дам в театральных постановках – ни Розиного, ни вашего, ни какой‑либо другой леди, и, безусловно, не стану вам помогать. Однако Роза так воодушевлена, что у меня, боюсь, не хватит мужества ей отказать.

– Вы недооцениваете собственную силу духа и твердость намерений, сэр Уильям, – пожурила его Эмма. – Когда вам хочется, вы, как и любой другой, умеете быть настойчивым и решительным, хоть и приписываете себе слабовольную уступчивость.

– Так вы советуете мне воспользоваться своей властью?

– Вы хотите, чтобы я рассудила мужа и жену? Да после этого вы оба сделаетесь моими врагами! Я не настолько безрассудна, чтобы высказывать свое мнение в подобных спорах.

– Вы видели сегодня на прогулке Осборна? Я предполагаю, что он уехал с вами, потому что не захотел кататься с нами.

– Его милость нагнал нас и некоторое время сопровождал. Какой прекрасный у него конь!

– Осборн хочет прокатить вас на нем. Хватит ли у вас завтра смелости и сил?

Эмма заколебалась.

– Это очень спокойное животное, – заверил сэр Уильям, – не нужно бояться, я хорошо его знаю. Однако, если вам не хочется, вы не обязаны соглашаться. Вы привычны к верховой езде?

– Год-два назад я много упражнялась, но покамест не решила, принимать ли предложение его милости, если он его сделает.

– Еще не решили? – подхватил сэр Уильям. – Вам лучше обдумать ответ заранее, потому что это непременно произойдет, и будет удобнее всего, если к тому моменту вы уже определитесь с ответом.

– Тогда я подумаю об этом ночью и к утру буду готова. Дайте мне совет, сэр Уильям. Что вы порекомендуете: согласиться или отказать?

– Конечно, согласиться. Мне доставит огромное удовольствие видеть вас в нашей компании и получать удовольствие от вашего общества.

– И долго вы разучивали эту льстивую речь? – рассмеялась Эмма. – Впрочем, я не стану дожидаться объяснений, ведь нам пора возвращаться в гостиную.

– Позвольте мне помочь вам, – вызвался сэр Уильям, кладя ее руку себе на сгиб локтя. – Уверен, вы еще недостаточно окрепли, чтобы ходить самостоятельно.

– Должна сказать, Роза, – заявила мисс Карр своей подруге на следующий день, – что ты, по-моему, самая снисходительная из жен. Лично я на такое не способна.

– Рада, что ты меня одобряешь, Фанни. Какое из моих достоинств восхитило тебя нынче?

– Спокойствие, с которым ты наблюдаешь за флиртом своего мужа с этой чаровницей Эммой Уотсон. Я удивляюсь, что тебе по душе подобные игры, – сказала мисс Карр, поигрывая моноклем на цепочке.

– Твои похвалы весьма преувеличены, Фанни. Я не заметила никакого флирта, а следовательно, мои снисходительность и спокойствие не подвергались испытанию.

– Даже слепой увидит, что они постоянно вместе. Неужели ты будешь отрицать?

– Но ведь ты тоже проводишь с ним много времени, – спокойно парировала леди Гордон.

– И Эмма постоянно донимает сэра Уильяма болтовней, – упорствовала Фанни.

– Полагаю, не больше тебя, – не уступала ее подруга.

– Ты заметила, какой долгий разговор состоялся у них в оранжерее накануне вечером, когда уже стемнело? Эмма сидела в уголке, а сэр Уильям почти прильнул к ее колену.

– Я рада, что ты не преминула вставить «почти», ведь это все меняет, Фанни.

– Ты знаешь, о чем они говорили, Роза?

– Нет, а ты?

– В основном жаловались друг другу на тебя. Сэр Уильям говорил, что не может с тобой совладать, а Эмма давала ему советы. Потом они сменили тему. Сейчас расскажу. Тебе, конечно, известно, что мисс Уотсон собирается замуж за твоего брата?

– Ничего подобного!

– Да, уверяю тебя. Они как ни в чем не бывало обсуждали этот вопрос. Твой муж посоветовал Эмме поскорее принять решение, поскольку Осборн наверняка сделает ей предложение. Сэр Уильям подчеркнул, что выйдет неудобно, если к тому моменту она еще будет сомневаться.

– Ты наверняка что‑то недопоняла, Фанни, ибо я не могу поверить, что сэр Уильям и мисс Уотсон могли обсуждать нечто подобное. К тому же я не понимаю, откуда ты все это узнала. Они что, беседовали при тебе?

– Не совсем. Сэр Уильям и Эмма находились в оранжерее, и я тоже, но они меня, скорее всего, не заметили.

– Значит, ты подслушала их разговор? – с холодным презрением заключила леди Гордон.

– Разве я могла предположить, что у твоего мужа и подруги есть какие‑то тайны от нас? Мне бы такое и в голову не пришло. А ты так спокойна! Я просто восхищаюсь тобой, Роза!

– Не вижу причин для волнения, Фанни, если только ты не убедишь меня в том, что не следует доверять собственному мужу. Но это, как я заключаю, не входит в твои намерения, да и не в твоей власти.

– Я бы промолчала, не будь мне известно, что Эмма Уотсон – отъявленная кокетка, коварная и беспринципная. Она так скомпрометировала себя в Кройдоне, что была вынуждена покинуть город.

– Как ты можешь так говорить, Фанни, мне просто стыдно за тебя! – возмутилась леди Гордон.

– Уверяю тебя, это чистая правда! – торжественно провозгласила мисс Карр. – Смею предположить, что Эмма ничего тебе не рассказывала, но я все разузнала, когда была у леди Олстон, и могу доложить тебе подробности.

– У меня нет ни малейшего желания выслушивать провинциальные сплетни, – отрезала леди Гордон.

В этот момент в гостиную вошел лорд Осборн и, услыхав последние слова Фанни, воскликнул:

– Ах, умоляю, мисс Карр, просветите же нас! Будет жаль лишать молодую леди возможности всласть позлословить.

– Думаю, ты заслуживаешь того, чтобы все открылось, Роза, – продолжала мисс Карр, – как и твоя подруга: ведь это даст ей возможность опровергнуть позорные слухи, которые о ней распространяют.

– А, так вы сплетничаете об Эмме Уотсон, – проворчал лорд Осборн, отворачиваясь. Он взял газету, опустился в кресло и, спрятав лицо за страницей, добавил: – Прошу вас, продолжайте и не обращайте на меня внимания.

– Что ж, – сказала мисс Карр, – надо полагать, тебе известно, что Эмма осталась без гроша и полностью зависела от своего брата, захудалого кройдонского стряпчего. Это не устраивало мисс Уотсон: ее невестка оказалась злобной скрягой, как большинство жен законников, Эмма же, что называется, весьма энергична. И поскольку дамы не смогли прийти к согласию, было решено, что Эмма поступит в гувернантки. Леди Фанни как раз собиралась расстаться со своей гувернанткой, и кого же ей могли порекомендовать, как не нашу старую знакомую Эмму Уотсон? Я сразу припомнила это имя, не странно ли?

– Да, довольно странно, – подтвердила леди Гордон, – ибо ты редко вспоминаешь о том, что тебя не касается. Я не могу понять, как вся эта история вообще запечатлелась в твоей памяти, ведь, право, ни для кого, кроме Эмминых друзей, она особого интереса не представляет. Почти все это я знала и раньше.

– История позабавила меня потому, что девушка, которая при мне напропалую флиртовала в замке Осборн, теперь предстала в новом обличье. Но кто, по-твоему, порекомендовал ее? Доктор моей кузины, мистер Морган!

Тут лорд Осборн, пошевелившись в кресле, громко зашуршал газетой, и Фанни оглянулась. Лица его по-прежнему не было видно, и мисс Карр ничего не оставалось, как продолжить рассказ.

– Ты, должно быть, знаешь, что у моей кузины слабое здоровье, она нервная, возбудимая особа и, разумеется, как все высокородные леди, называет своего cavalier-servante^[27] английским словом «доктор». Ее так называемый доктор, этот мистер Морган, считается очень умным человеком, и, вероятно, недаром, ведь все дамы, которых он пользует, старые и молодые, в той или иной степени, от легкого увлечения до бурной страсти, влюблены в него. Полагаю, его репутация не совсем sans tache et sans reproche ^[28], что определенно придает ему особое очарование. А сам он до того обходителен и нежен, что, право, я сама чуть не слегла, чтобы он мог меня полечить. Мистер Морган предложил Эмму Уотсон в качестве гувернантки, дал ей отличные рекомендации и весьма успешно провел переговоры, но рано или поздно моя кузина все же обеспокоилась тем, какой необычайный интерес доктор проявляет к судьбе девушки, и, узнав, что мисс Уотсон считается красавицей, начала думать, что ей такая гувернантка не подойдет. Впрочем, будучи женщиной доброй и справедливой, Фанни не стала огульно осуждать Эмму, не наведя справки. У нее в городе есть знакомства среди низов (раньше я недоумевала, зачем она их заводит) – какие‑то старые девы, большие сплетницы. Теперь же я поняла, какая от них польза: когда моей кузине нужно нанять кухарку, няню, гувернантку, поденщицу или от ее имени объявляется благотворительный сбор, она перекладывает все заботы на этих мисс Дженкинс или как их там (запомнить эти плебейские имена невозможно), а они только счастливы услужить милой леди Фанни, которая в ответ иногда приглашает этих кумушек на чай и просит, чтобы их приняла ее гувернантка. Так вот, чудесные хлопотливые старые девы были прямо‑таки скандализованы тем, что дорогая леди Фанни едва не угодила в ужасную переделку, наняв упомянутую Эмму Уотсон, которая, помимо множества других прегрешений, оказалась повинна в том, что поддерживала компрометирующее знакомство с тем самым мистером Морганом. Тайные встречи, частые тет-а-теты в полутемных комнатах, долгие прогулки по пустынным проселкам и все такое прочее. Конечно, как врач мистер Морган выше всяких нареканий, но он явно не тот человек, с которым девице, привлекшей его внимание, прилично оставаться наедине. И совершенно шокированная леди Фанни немедленно прекратила переговоры. Смею предположить, – смеясь, добавила рассказчица, – что она попросту не хотела пускать в свой дом соперницу.

– И это вся твоя история? – вздернула брови леди Гордон. – Мне кажется, она куда больше компрометирует твою кузину, чем мою подругу.

– Честное слово, Роза, ты чересчур вольно высказываешься о моих родственницах, – разозлилась Фанни.

– Прошу прощения, но я не жаловалась, когда ты наговаривала на мою подругу и гостью.

– Но что такого предосудительного ты нашла в поведении леди Фанни? Думаю, оно вполне естественно. Если оставить в стороне ревность к Эмме, кузина, безусловно, поступила правильно, не взяв в гувернантки для дочери девицу с сомнительной репутацией.

– Прости, если я замечу, что сама леди Фанни вовсе не возражает против врача-ловеласа, а значит, не имеет права презирать ту, которая тоже ему доверилась.

– Но, насколько я поняла, в том, как началось и продолжалось знакомство Эммы с мистером Морганом – тайно, против желания ее невестки, – было нечто совершенно неподобающее. Собственно, из-за этой скандальной истории весь Кройдон отвернулся от Эммы Уотсон, и ей пришлось с позором покинуть город. Короче говоря, ее репутация там была mise en piиce^[29].

– Я твердо убеждена, – заявила леди Гордон, – что тебя ввели в заблуждение. Не поверю, что Эмма Уотсон совершила нечто предосудительное, пока не получу доказательств.

– Я полагаю, что мой источник достоверен, – обиделась мисс Карр.

– Ты основываешься только на кривотолках, Фанни: ты слышала от леди Олстон обрывки того, что ей нашептали некие признанные сплетницы, которые либо шпионят сами, либо распространяют клевету, услышанную от других. Нет, твой источник отнюдь не достоверен: ты не представила надежных доказательств, которые имели бы силу в суде.

– Ты решительно настроена не замечать очевидного, Роза, иначе так не говорила бы, – сердито возразила мисс Карр.

– Мы никогда не придем к согласию, поэтому лучше оставить эту тему, – оборвала разговор леди Гордон. – Пойдем на ланч.

Снова заговорили о катании на лошадях, и было решено, что все пятеро отправятся на верховую прогулку, причем Эмма поедет на самом тихом и спокойном жеребце, настоятельно рекомендованном сэром Уильямом Гордоном.

Как только тронулись в путь, компания пополнилась еще одним молодым человеком – приехавшим с утренним визитом соседом, которого леди Гордон пригласила присоединиться к ним.

То ли пленившись новой целью, то ли в надежде уязвить остальных, то ли по иной причине мисс Карр избрала этого джентльмена своей жертвой, и везде, где дорога сужалась и всадникам приходилась разделяться, они ехали бок о бок. Ситуация оказалась особенно выгодной для остальных, поскольку позволила провести две беседы, в которых были очень заинтересованы некоторые участники компании. Леди Гордон желала посовещаться с мужем с глазу на глаз насчет того, что обсуждала ранее с мисс Карр, для чего и воспользовалась возможностью пригласить на прогулку еще одного джентльмена. Пока мисс Карр была занята им, Роза выложила сэру Уильяму все без утайки, начиная с обвинения в том, что Эмма с ним флиртовала, и заканчивая якобы подмоченной репутацией девушки.

Сэр Уильям выслушал жену с пристальным вниманием, не прервав ее красноречивого повествования ни единым замечанием или вопросом, и, только когда она закончила рассказ, повернулся к ней.

– Что ж, ты твердо решила выставить ее из дома? – спросил он.

– Мне очень этого хочется, поверь. Попытку рассорить нас нельзя прощать.

– Сначала изволь удостовериться, что такая попытка действительно имела место, – холодно заметил сэр Уильям.

– Дорогой Уильям, а как еще назвать обвинение в том, что Эмма с тобой флиртовала? Фанни не заставила меня ревновать, но с ее стороны было очень дурно так поступить, ведь если бы скандал дошел до ушей Эммы, это, конечно, поставило бы бедняжку в очень неловкое положение.

– Прости меня, Роза, – улыбнулся ее супруг, – мы говорили о разных людях. Полагаю, ты решила, что мой вопрос относится к мисс Карр, тогда как на самом деле я имел в виду мисс Уотсон, и, признаюсь, твой ответ меня удивил.

– Вполне возможно. Неужели ты предположил, что я способна затаить обиду на Эмму из-за наветов Фанни? Мне‑то казалось, ты лучше меня знаешь! Я не придам никакого значения кройдонскому скандалу, разве что стану еще добрее к бедной Эмме и попрошу о том же тебя. Разговаривай и гуляй с ней сколько угодно, я верю вам обоим.

Взгляд сэра Уильяма был гораздо красноречивее любых слов, и леди Гордон, прочтя ответ в глазах мужа, вполне довольствовалась его кратким: «Спасибо, надеюсь, мы никогда не злоупотребим твоим доверием».

Тем временем лорд Осборн подверг Эмму настоящему допросу, цели которого она никак не могла постичь. Его милость начал с того, что дознался, где мисс Уотсон гостила перед визитом к его сестре, выяснил, как связана с Кройдоном мисс Бридж, и установил, что брат этой дамы, мистер Бридж, является другом мисс Уотсон. Затем осведомился, есть ли у Эммы в городке какие‑нибудь родственники, и с явным удовлетворением узнал, что там живет ее брат, а также старшая сестра, которую он хорошо помнил. Эмма даже сообщила, что Элизабет скоро выйдет замуж за очень уважаемого в городе пивовара, совершенно не приняв в расчет того, что подобные сведения могут ослабить ее притязания на внимание молодого барона. Лорд Осборн как будто остался чрезвычайно доволен итогами своего расследования, но никаких объяснений относительно цели расспросов не дал. Поскольку Эмма сочла, что имеет право это знать, то в конце концов отважилась полюбопытствовать, зачем ему понадобилось наводить справки.

Молодой лорд долго колебался, после чего решительно заявил, что ничего ей не скажет, поэтому расспрашивать его бесполезно, по крайней мере сейчас, хотя мисс Уотсон, вероятно, все равно когда‑нибудь узнает. Затем он конфиденциальным тоном добавил, что собирается ненадолго уехать из дома, но надеется через несколько дней благополучно вернуться к ней. Эмма не могла потрафить собеседнику, притворившись, будто огорчена его отъездом, поскольку в действительности ей это было безразлично, но, чтобы проявить заинтересованность, спросила, известно ли о его планах леди Гордон. Лорд Осборн ответил, что пока не известно, так как замысел возник внезапно, исключительно благодаря новостям, дошедшим до него сегодня утром, однако он при первой же возможности уведомит Розу.

Эмма была настолько равнодушна к молодому аристократу, что причины и цели его поездки ничуть не занимали ее. Она не подозревала, что имеет к ним самое непосредственное касательство. Дело в том, что, услышав утром из уст Фанни Карр скандальную сплетню, лорд Осборн решил отправиться в Кройдон и, приложив все усилия, навести справки и опровергнуть россказни, которые считал подлым наветом. Затем, триумфально отстояв Эммину невиновность, лорд Осборн собирался положить к ее ногам свои титул и состояние. Он был в полном восторге от идеи доказать мисс Уотсон свою преданность рыцарским подвигом, что должно было сделать его совершенно неотразимым в ее глазах. Более того, влюбленный лорд всерьез подумывал бросить клеветнику, если тот окажется мужчиной, вызов, твердо веря, что поединок способен покорить сердце любой дамы, ради которой он затевается.

Понятия лорда Осборна были заимствованы из старомодных романов, где каждый герой, дабы очистить репутацию возлюбленной, непременно дрался по меньшей мере на трех дуэлях.

Вскоре после того, как Эмму уведомили о грядущем отъезде хозяина замка, в компании произошла перестановка: леди Гордон по нескольким соображениям уговорила мужа поменяться местами с братом. Одной из причин, побудивших ее к этому, было желание поговорить с лордом Осборном и узнать, что он думает о россказнях мисс Карр. Но кроме того она хотела нарушить слишком долгий, по ее мнению, тет-а-тет брата с Эммой, а в придачу доказать, что, вопреки инсинуациям коварной подруги, совсем не ревнует супруга.

Эмме всегда было приятно общество сэра Уильяма и разговоры с ним, а потому вторая половина прогулки доставила ей куда больше удовольствия, чем первая. Она не сомневалась, что сэр Уильям к ней расположен, и это приятное чувство делало его общество желанным. Что до скандальных намеков мисс Карр, то Эмма пребывала в полном неведении; ей и в голову не приходило, что ее общение с сэром Уильямом может вызвать у кого‑то подозрения.

Леди Гордон пустила в ход все свое красноречие и дар убеждения, диктуемые жгучим любопытством, однако не сумела заставить брата признаться, зачем и куда он уезжает и верит ли он сведениям мисс Карр. Насчет последнего лорд Осборн оказался особенно неподатлив и лишь воскликнул:

– Тьфу! Не спрашивай меня, Роза, про ее болтовню. Ты ведь знаешь, я никогда ее не слушаю.

Еще сильнее любопытство леди Гордон возбудил способ передвижения брата. Когда она уточнила, на чем он собирается ехать, он предложил сестре угадать. Но все ее попытки провалились. Напрасно Роза перечислила все его экипажи: он не собирался брать ни лошадей, ни слуг. Молодая женщина заключила, что братец, по-видимому, пойдет пешком, и цель его путешествия показалась ей еще более загадочной.

Молодой пэр был страшно горд тем, что сумел удержать язык за зубами, и с удовольствием мучил сестру, пока та не призналась, что она в полном недоумении; только тогда брат сказал ей в утешение: «Со временем увидишь».

В действительности на следующее утро его милость покинул замок в одноколке, сопровождаемый одним-единственным слугой, который провез его всего пару миль, а затем вернулся домой, оставив лорда с его саквояжем в маленьком придорожном трактире. Больше ничего выяснить не удалось, несмотря на все ухищрения служанки леди Гордон, хорошо знавшей, какое любопытство одолевает ее хозяйку. И все же, хотя поездка лорда Осборна была загадкой для его родных и друзей, для читателя она таковой не является, а потому мы безо всяких церемоний покинем нашего героя в вышеупомянутом трактире, откуда его забрала почтовая карета до Кройдона.

Глава X

Компания, оставшаяся в замке, была слишком разнородной, чтобы назвать ее особенно приятной, и время от времени сэр Уильям, будучи наедине с женою, сетовал на то, что в обществе, где нет неженатых молодых мужчин, мисс Карр превращается в тяжкое бремя. Фанни не могла говорить ни о чем, кроме скандалов, и почти ничего не делала, так что сэр Уильям успел порядком устать от нее. Иногда гостья упражнялась на арфе, но не проявляла настойчивости ни в этом, ни в чем‑либо другом. Рукоделию, которое в том или ином виде являет собой общепринятое женское занятие и развлечение, ее не позволил обучить отец, ибо, по его словам, на свете слишком много несчастных, которые вынуждены зарабатывать себе шитьем на жизнь, а потому несправедливо лишать их куска хлеба. Что до литературы, то мисс Карр имела вкус лишь к самому легкому чтению, и единственной усладой ей служили романы, а в деревне в те времена было трудно разжиться достаточным запасом новых изданий. В итоге леди Гордон оставалось терпеливо выслушивать сетования супруга. Она не знала ни того, когда мисс Карр со всеми своими изъянами наконец уедет, ни когда возвратится лорд Осборн, а с ним – и хорошее настроение ее подруги, хотя Роза отлично сознавала, что вернуться они могут только вместе. Единственное развлечение, которое могла предложить Роза, – это небольшой званый вечер с танцами или нечто подобное, поскольку о театральном представлении, еще так недавно владевшем ее мыслями, она больше не заикалась. Праздник давал работу и уму, и рукам, ведь Фанни могла заняться новым нарядом, а если бы леди Гордон удалось совместить дневной и вечерний приемы, ее подруге выпадало счастье приготовить по меньшей мере два наряда.

В предвкушении удовольствия мисс Карр ожила и осознала всю меру ответственности при подготовке к столь важному событию, как fкte^[30]. Какого рода должен быть этот fкte – вот в чем заключался главный вопрос, породивший столько веселья, сколько вообще можно было ожидать от такой компании. Предлагались самые разные проекты; с большой горячностью и воодушевлением обсуждались маскарадные костюмы, костюмы исторических персонажей и лиц, изображенных на старинных семейных портретах из картинной галереи. Но каждая идея вызывала множество нареканий. Сэр Уильям, не одобривший ни один из проектов, заявил, что будет очень трудно объяснить свои намерения другим гостям и невозможно заставить тех, кто не привык к подобным действам, участвовать в них. В конце концов пришли к гораздо более простому решению: легкий завтрак в шатре в каком‑нибудь романтическом уголке парка, музыканты, развлекающие гостей во время трапезы, а в качестве последующих радостей – красо́ты лощины, эхо и водопад, до которого совсем нетрудно добраться пешком. Вечером предполагалось вернуться в замок и устроить танцы, которые завершат дневные увеселения и навеют приятную усталость.

Выбор эффектного костюма для важного случая завладел всеми помыслами Фанни Карр. Эмму же этот вопрос ничуть не беспокоил, поскольку леди Гордон, воспользовавшись случаем, подарила ей подходящее элегантное платье, надеясь тем самым искупить неловкость своего брата на прошлом балу в замке Осборн.

Тем временем возвращение лорда Осборна то и дело откладывалось, поскольку его предприятие оказалось труднее, чем он ожидал. Поиски привели молодого пэра в Лондон, откуда он написал сестре, дав ей повод рассчитывать, что его увидят в замке еще до fкte. Это немало порадовало мисс Карр, ибо, хоть она и добивалась всеобщего восхищения, особой ее заботой были внимание и интерес хозяина замка. Ее надежды осуществились. Когда за день до грандиозного события она сидела в гардеробной леди Гордон и плела изящный венок, чтобы украсить им волосы в праздничный вечер, внезапно ворвался лорд Осборн и положил перед нею сверток с бумагами. От неожиданности Фанни подскочила на месте и ахнула, после чего игриво поинтересовалась, не собирался ли его милость напугать ее до полусмерти. Юный пэр спокойно ответил, что отнюдь не собирался, к тому же он знает, что такая опасность мисс Карр не грозит, ибо у нее крепкие нервы, способные выдержать и более серьезное потрясение. Но что это за бумаги, которые он положил перед ней, продолжала вопрошать молодая особа. Что ей с ними делать?

Его милость объявил, что мисс Карр следует прочесть их, чтобы доставить себе удовольствие.

– Ради всего святого, что это? – проговорила Фанни, разворачивая сверток. – «Свидетельства… Мисс Эмма Уотсон… Преподобный Джон Бридж… Барбара Бридж… Люси Дженкинс… Элиза Лэм…» Боже правый! Что все это значит, милорд? Вы пытаетесь выставить меня на посмешище?

– Нет, мисс Карр, я пытаюсь помешать вам самой выставить себя на посмешище, – с полнейшей невозмутимостью возразил лорд Осборн.

– Право, я чрезвычайно вам признательна. Не знала, что мне грозит подобная катастрофа и что спасением я буду обязана несравненному уму и блестящему гению вашей милости. Покорнейше прошу разъяснить мне, что все это значит, ибо неразумие не позволяет мне постичь глубочайший смысл происходящего.

– Вы помните, мисс Карр, – веско произнес лорд Осборн, – те клеветнические измышления о мисс Уотсон, которые вы изволили донести до нас за день до того, как я покинул замок?

– Да, помнится, я говорила нечто подобное, однако уверена, что все это, до последнего слова, можно доказать. Если вам кажется, будто я повторяю несостоятельные слухи, то вы очень заблуждаетесь. Уверяю вас, я крайне осторожна в высказываниях и не собираюсь распространять вздорные кривотолки или…

– Чрезвычайно рад слышать. Надеюсь, вы и впредь не станете этого делать. В тот раз я выслушал вас молча и сейчас намерен просить вас о том же. Будучи совершенно уверен, что ваш рассказ не соответствует действительности, я побывал в Кройдоне. Не буду утомлять вас подробным описанием многочисленных трудностей, которые мне пришлось преодолеть, и сразу перейду к главному: выяснилось, что репутация Эммы Уотсон кристально чиста.

– В таком случае я уверена, милорд, что сама мисс Эмма должна быть чрезвычайно признательна вам. Но простите мне вопрос: какое отношение все это имеет ко мне?

– Отрицать бесполезно, мисс Карр: вы повинны в весьма неприглядном проступке – распространении лживых наветов. Надеюсь, это послужит вам уроком и в будущем отвратит от подобных деяний.

– Клянусь, милорд, ваше донкихотство переходит все границы! Вы внезапно пускаетесь в странствия через полстраны, чтобы снять обвинения с малознакомой девицы, а потом читаете мне нотации, хотя ни платы, ни награды вам не будет. Уж и не знаю, каких почестей достойно столь образцовое великодушие!

– Какое изысканное остроумие, мисс Карр! Я не хочу, да и не способен соревноваться с вами в красноречии. Однако вы, при всем вашем словоблудии, не сможете отрицать, что в этом деле оказались кругом неправы.

– Я чрезвычайно польщена тем, какой хвалебный оборот принимает наша беседа, лорд Осборн. Кажется, на вас весьма благотворно сказался высший свет, в котором вам, судя по всему, довелось вращаться в Кройдоне. Право же, сестра едва узнает вас. Осмелюсь полюбопытствовать: вы уже поведали прекрасной Эмме о своей героической преданности и беспримерных подвигах, на которые она вас вдохновила?

Лорд Осборн, просматривавший бумаги, которые мисс Карр презрительно швырнула на стол, не ответил и не поднял взгляда, а неожиданное появление леди Гордон заставило сплетницу прикусить язык. Совладав с собой, она тотчас пожалела о своих колкостях, произнесенных под влиянием досады и стыда.

Леди Гордон, кажется, была очень рада видеть брата, хотя, по ее словам, не сомневалась, что он вернется вовремя и поспеет к ее fкte – ей всегда везло с устройством праздников. Узнав наконец о цели поездки лорда Осборна, она была поражена и, помимо удивления, разумеется, испытывала немалую досаду, что юноша оказался настолько неравнодушен к Эмме и решился на такое предприятие. Хорошо зная брата, Роза понимала, что им двигала глубочайшая привязанность, заставившая его взяться за дело, противное всем прежним привычкам и вкусам, и довести расследование до конца. Поистине, то была самая настоящая любовь, о чем Роза сожалела, хоть и радовалась, что итог оказался столь благотворным для репутации ее подруги. Однако в целом леди Гордон сделалась намного рассудительнее, чем прежде; как все любящие жены, она разделяла убеждения супруга и начинала думать, что Эмма отнюдь не опозорит пэрство, если когда‑нибудь получит его. Впрочем, шансы ее брата завоевать мисс Уотсон были невелики, и любовь не сулила ему счастья. Проявленный лордом Осборном поразительный энтузиазм со всей очевидностью свидетельствовал о его умонастроении, однако что касается самой Эммы, то ее сердце, насколько могла судить леди Гордон, было отдано другому человеку. Тем временем лорд Осборн подробно изложил сестре историю своих разысканий. Он прибыл в Кройдон инкогнито, не поднимая шума поселился на главном постоялом дворе и, предварительно заказав обед, отправился к священнику. Благородный гость поведал о своей цели и попросил совета, объяснив вмешательство в дела мисс Уотсон, которая была для него совершенно посторонним человеком, близкой дружбой упомянутой леди с его родной сестрой. Мистер Бридж проникся к юному барону самым горячим и искренним участием, указал наилучший, по его мнению, образ действий и заставил Роберта Уотсона и его жену признать, что Эмма возражала против прогулок вдвоем с ребенком, ибо подвергалась преследованиям мистера Моргана, из чего не делала тайны. Выудить правду из миссис Роберт удалось лишь с превеликим трудом и не без разных ухищрений. Она признала, что поддалась на уговоры золовки и перестала посылать ее на прогулки со своей маленькой дочкой только после того, как та указала на необходимость заботиться о ее репутации, что подтвердил и мистер Бридж.

Сняв таким образом с Эммы обвинение в том, что ее встречи с доктором были тайными и преднамеренными (это опровергла и старшая мисс Уотсон), следующим делом лорд Осборн вознамерился повидаться с леди Фанни Олстон и выяснить у нее, кто был источником клеветы, в которую она поверила. Оказалось, что ее милость уехала в столицу, но лорд Осборн, отнюдь не обескураженный этим препятствием, поспешил вслед за ней и, не теряя времени даром, явился в ее лондонскую гостиную.

Сперва леди Фанни заявила, что не припоминает такого случая, поскольку на место гувернантки к маленькой мисс Олстон желало поступить много молодых женщин, – нельзя же ожидать, что ее мать вспомнит одну из них по прошествии столь долгого времени, как три-четыре месяца. Но от влюбленного юноши оказалось не так‑то просто отделаться; он приложил массу усилий, чтобы освежить в памяти благородной дамы обстоятельства истории, и в конце концов та была вынуждена признать, что кое-что помнит. Когда же лорд Осборн стал настаивать, чтобы ее милость раскрыла свой источник, она высмеяла героические усилия, предпринимаемые им ради дела, которое ни в малейшей степени его не касалось. С какой целью, поинтересовалась леди Фанни, он интересуется девицей, находящейся в столь неопределенном положении и несчастливых обстоятельствах? Девицей, которая вынуждена искать место гувернантки! Что он может знать о ней? И что должен знать? Мисс Уотсон – дочь жалкого сельского священника, без состояния и связей; нелепо разъезжать по всей стране, чтобы защитить ее от ничтожных провинциальных сплетен. Да простит милорд леди Фанни за насмешку над его рыцарскими замашками, но какая разница, флиртовала упомянутая Эмма Уотсон с кройдонским доктором или нет? И зачем кому‑нибудь утверждать, что она это делала, если ничего подобного не было?

Казалось, под влиянием Эмминых чар и возбуждения, вызванного розысками, характер лорда Осборна совершенно изменился. Его милость и в самом деле признался сестре, что розыски оказались не менее увлекательными, чем охота на лис, и что ему доставило огромное удовольствие выслеживать клеветников. Насмешкам леди Фанни, которые прежде, вероятно, заставили бы молодого пэра отступиться, теперь не удалось отвлечь его от цели. Он спокойно ответил ее милости, что ему дорога репутация каждого человека, тем более бедного и неродовитого. Леди Фанни, коли ей угодно, вольна без зазрения совести поступиться своей репутацией справедливой, благородной и порядочной личности, отказав ему в его просьбе, и тем самым обездолить мисс Уотсон; свет, увидев, что она не перестала быть леди Фанни, возможно, и не придаст этому большого значения. Но подруга его сестры находится совсем в ином положении: у нее, как справедливо заметила леди Фанни, нет ни связей, ни титула, ни состояния, которые могли бы завуалировать клевету, помочь ей в трудную минуту и поддержать само ее существование. И поскольку мисс Уотсон действительно подруга его сестры и в данный момент ее гостья, он решительно настроен добиться справедливости по отношению к ней, как ради нее самой, так и ради своей сестры. Поэтому‑то он и просит леди Фанни открыть, кто был сочинителем лживого навета, если ее милость не хочет, чтобы виновницей сочли ее, – ибо это, безусловно, была ложь и у него имеются другие доказательства.

После нескольких попыток увильнуть от ответа леди Фанни все же созналась, что проведала об обстоятельствах дела от мисс Дженкинс, и под конец даже передала гостю адресованное ей письмо, в котором содержалась вся история со множеством подробностей, которые, как увидел бы любой непредвзятый наблюдатель, были высосаны из пальца, поскольку из самого же письма явствовало, что очевидцев там быть не могло.

Вооруженный этим документом, лорд Осборн вернулся в Кройдон и предъявил письмо мистеру Бриджу. Довольный тем, что обвинения были так легко опровергнуты, священник согласился, что теперь необходимо действовать сообща и заставить мисс Дженкинс отказаться от лживых утверждений.

Оба джентльмена нанесли означенной особе визит и поначалу столкнулись только с дерзостью и увертками. Мисс Дженкинс понятия не имела, кто такой лорд Осборн, и не хотела признавать за ним и мистером Бриджем права подвергать ее действия сомнению. Вообразив, что его милость всего лишь какой‑нибудь Эммин родственник и не заслуживает ни особого внимания, ни учтивого обращения, она вела себя с оскорбительным высокомерием, которое люди низкого происхождения позволяют себе в обращении с теми, кто стоит еще ниже их. Разумеется, мисс Дженкинс пришла в крайнее замешательство, когда, к ее изумлению, выяснилось, что перед ней настоящий барон, а она разговаривала с ним сквозь зубы и едва снизошла до того, чтобы предложить ему сесть.

Поняв свою оплошность, мисс Дженкинс сделалась сама не своя и с трепетом стала уверять, что ей ужасно стыдно и она совершенно раздавлена тем, что посмела так обращаться с его милостью. Не придвинется ли милорд поближе к огню, не займет ли кресло поудобнее? Она выразила надежду, что дорогой гость не откажется от бокала вина и пирога. Точно ли его милости не дует? В углу дивана и со скамеечкой для ног ему будет гораздо лучше. Лорд Осборн решительно и довольно резко отверг все знаки внимания, заявив, что доволен своим теперешним местом и единственное, чего он желает от мисс Дженкинс, это чтобы она открыла источник своих сведений об Эмме Уотсон.

Тогда мисс Дженкинс стала отрицать, что вообще говорила что‑либо порочащее репутацию мисс Эммы Уотсон. Мол, это совершенно невозможно: она питает глубочайшее уважение к упомянутой молодой леди, каковое должна испытывать ко всякой особе, известной как близкий друг леди Гордон и вызывающей интерес его милости. Она и помыслить не могла о том, чтобы возводить поклеп на таких людей! Должно быть, леди Фанни Олстон все перепутала, если вообразила нечто подобное.

Лорд Осборн выслушал ее заверения с величайшей невозмутимостью, после чего достал письмо, полученное от леди Фанни, положил его перед обманщицей и заявил, что ему чрезвычайно неприятно опровергать слова дамы, однако нынешние ее утверждения полностью противоречат прежним, изложенным в этом письме, поэтому он просит ее попытаться заново освежить память. Пусть мисс Дженкинс ознакомится с обвинениями, выдвинутыми ею против мисс Уотсон, и сообщит, чту в этом письме ложь, а что правда, если таковая вообще имеется, а также уведомит обоих джентльменов, откуда она раздобыла изложенные в послании сведения.

Увидев, что ее собственноручные записи свидетельствуют против нее, мисс Дженкинс слегка смутилась, однако же не так сильно, как в тот момент, когда обнаружила, что предложила пэру Англии сесть возле самой двери. Впрочем, она решительно отреклась от написанного, недоумевала, как вообще могла заявлять подобное, и ничего не помнила о письме. Непостижимо, немыслимо, невообразимо, чтобы она сочинила такое! Похоже, сплетница ожидала, что джентльмены из любезности тоже не поверят в это. Мисс Дженкинс также вспомнила, что при составлении письма к леди Фанни рядом была мисс Лэм; должно быть, именно из данного источника и происходят столь странные утверждения. Словом, ныне она готова полностью опровергнуть их и подписать любое заявление, которое лорду Осборну будет угодно ей предложить. Она так уважает мисс Эмму Уотсон, что не сочтет чрезмерными самые велеречивые похвалы в ее адрес.

Лорд Осборн с огромным удовлетворением, но и с невыразимым презрением заставил мисс Дженкинс письменно отказаться от своих прежних утверждений, и, условившись отправить один экземпляр ее показаний леди Фанни Олстон, джентльмены решили продолжить разыскания, обратившись к мисс Лэм, на которую пало обвинение в том, что и она состояла в заговоре.

Мисс Лэм оказалась совсем не похожа на мисс Дженкинс. Холодная, неучтивая, скупая на слова, она едва ли считала нужным оправдываться. Однако снизошла до того, что заявила, будто ни мыслью, ни делом не причастна к скандалу, хотя, будучи допрошена с пристрастием, призналась, что видела письмо, которое мисс Дженкинс отправила леди Фанни. Мисс Лэм действительно сидела рядом, пока та сочиняла его, однако решительно отрицала, что оказывала подруге какую‑либо помощь, разве только по части правописания и грамматики, в которых, как она язвительно заметила, мисс Дженкинс отнюдь не сильна. Что же до гнусных инсинуаций, то тут ни помощь, ни советы автору письма не требовались, ибо всем, кто с нею знаком, известно о ее склонности к злословию. В этих вопросах она столь изобретательна, что немногие кройдонские дамы могут с ней сравниться. Ей, мисс Лэм, ведомо, что мисс Дженкинс истово следила за Эммой и выяснила, что время от времени к ней на прогулках присоединяется мистер Морган. Этого хватило, чтобы состряпать небольшую скандальную сплетню, которая, по мнению мисс Дженкинс, была вполне правдоподобна и могла угодить леди Фанни и развлечь ее. Она же, мисс Лэм, ничего плохого об Эмме Уотсон не знает и надеется, что теперь гости наконец оставят ее в покое, поскольку она собирается уходить и не желает задерживаться.

На этом беседа закончилась, и лорд Осборн, вполне довольный своими успехами, предъявил показания двух девиц мистеру Уотсону и его жене, после чего снова отправился в Лондон, чтобы узнать мнение леди Фанни о том документе, который он ей прислал.

На сей раз благородная дама была разобижена и надрывно сокрушалась о порочности человеческой натуры, которая побудила мисс Дженкинс измыслить коварную ложь, тем самым введя саму леди Фанни в заблуждение и доставив ей большие неудобства, ибо это помешало ее милости найти подходящую гувернантку, а кроме того, причинило большие неприятности и беспокойство, поставило под угрозу репутацию и подвергло опасности попасть в нелепое положение.

Лорд Осборн не мог не понимать всей абсурдности и эгоистичности причитаний собеседницы, однако не прерывал ее, чтобы она согласилась подписать признание в том, что была введена в заблуждение. Сам же он не пожелал дать леди Фанни обещание, что воспользуется своим влиянием на милую молодую особу и уговорит ее занять место, в котором ей ранее с таким презрением отказали. Молодой барон заметил, что это его не касается и он не может вмешиваться в личные дела мисс Уотсон. Леди Фанни, охваченная пылким желанием стать покровительницей безвинно оклеветанной Эммы, объявила, что напишет ей и вновь предложит поступить в гувернантки к мисс Олстон. Лорд Осборн не стал возражать, хотя про себя твердо решил, что, по возможности, постарается опередить леди Фанни и тоже сделает Эмме предложение, пусть и совсем иного рода.

Сестре о своем решении он не сообщил, как и о другом обстоятельстве, а именно что в Лондоне он попытался встретиться с матерью, которую застал за флиртом с молодым гвардейским полковником. Наследнику титула не понравились ни наружность этого субъекта, ни его наглая развязность, но, когда он уходил, случилось нечто еще более неприятное. Леди Осборн осведомилась, в замке ли сейчас Говард, а когда сын объяснил ей, где находится пастор, и добавил, что надеется вскоре предоставить ему более богатый приход, ее милость самым решительным образом возразила против этого намерения.

Лорд Осборн недавно узнал, что глава другого прихода, в который барон имел право рекомендовать священников, совсем одряхлел и так занедужил, что, по всей вероятности, мог скончаться в самом скором времени. Молодой аристократ преисполнился решимости назначить на это место, как только оно освободится, мистера Говарда и недоумевал, отчего леди Осборн так решительно воспротивилась. Ему было невдомек, какие чувства испытывает к Говарду его мать, ибо он не мог и заподозрить, чтобы священник отказал вдове барона. Былая дружба и благорасположение леди Осборн к Эдварду сменились нескрываемой ненавистью и враждой. Оскорбленная женщина явно желала навредить ему, помешать любому улучшению его положения и настроить против него своего сына. Юный лорд решил, что мать не в себе, столь ожесточенно и безрассудно она себя вела. Негодование ее милости перешло все границы, когда она обнаружила, что совершенно не способна переубедить сына. Желание последнего перевести мистера Говарда в другой приход было столь же сильным, как и стремление леди Осборн притеснять несчастного пастора, однако ее сын с невиданным упорством стоял на своем. А посему прийти к согласию не удалось, и они расстались в дурных отношениях.

Закончив свою повесть, лорд Осборн с готовностью выслушал рассказ сестры о ее планах на завтрашний день, с готовностью одобрил их, выразив надежду на хорошую погоду, и с еще большей готовностью предался мечтам о встрече с Эммой Уотсон. Он решил признаться ей в своих чувствах прямо во время fête, улучив подходящую возможность, и попросить ее руки. Уверенность юноши в себе многократно возросла; добившись успеха в деле, ради которого ездил в Кройдон, он вообразил, что умеет располагать к себе дам, и в душе у него поселилось самое лестное представление о собственной персоне.

Глава XI

Утро выдалось такое сияющее и безмятежное, что леди Гордон не могла желать для своей затеи ничего лучшего. В роще шелестел легчайший ветерок, не способный даже взметнуть флаги на замковых башнях. Синее безоблачное небо, яркое солнце и окутывающее отдаленные объекты марево, верный признак жары в наших краях, сулили восхитительный день.

Вся компания пребывала в приподнятом настроении, и, когда после завтрака дамы добавили последние штрихи в свои туалеты, любой непредвзятый наблюдатель признал бы, что все трое выглядят поистине пленительно, каждая по-своему.

Леди Гордон, желая прибыть на место празднества до появления первых гостей, вскоре выдвинулась из замка в сопровождении обеих барышень. Поляну, несомненно, убрали с большим вкусом, шатры и ближайшие деревья были увиты цветочными гирляндами и обвешаны разными изящными украшениями. Однако Эмма не могла отделаться от мысли, что в естественном виде эта лесная опушка смотрелась бы намного живописнее и ей самой казалась бы куда привлекательнее, чем с пестрыми флажками и фестонами. Девушка задумалась о столетиях, пролетевших над величественными деревьями, о целых поколениях людей, которые прогуливались под этими кронами, об их счастливых и несчастливых судьбах, которые, будь они известны ей, могли бы послужить серьезным нравственным уроком. Могучие раскидистые деревья с гигантскими стволами и широкими ветвями казались такими древними, что их незыблемость и сила вызывали у Эммы почтение. Эти ветви, вероятно, качались «над благородной головою старца, над локонами юноши златыми и над венком красавицы цветущей…»^[31], а нынче под ними будет веселиться новое поколение, и множество беспечных, легкомысленных голов они осенят в этот день.

Ожидание еще не успело утомить мисс Карр и внушить Эмме желание сменить обстановку, когда начали прибывать многочисленные гости, и у барышень появились другие развлечения и занятия. Собрание выдалось грандиозное, и все готовились веселиться до упаду, убежденные, что любые затеи леди Гордон если не «прекрасны, достославны и мудры»^[32], то, уж во всяком случае, остроумны и изысканны.

Играли музыканты, светило солнце, колыхалась на ветру зеленые ветви деревьев, развевались шелка и муслин, румянились лица, сверкали глаза, улыбались нежные губы, порхали бабочки: празднество получилось элегантное, оживленное, изящное, хотя ничуть не походящее на пасторальный fкte champкtre времен Людовика XIV со старинной французской гравюры. Здесь не было ни фальшивых пастушек с напудренными волосами и посошками в руках, ни причудливых или неуместных костюмов. Люди явились лишь для того, чтобы сыграть роли самих себя – милых (и иногда даже миловидных) английских леди в наимоднейших платьях и благовоспитанных, благонамеренных и благодушных английских джентльменов. Были улыбки, лесть, флирт, приправленные толикой жеманства и каплей глупости, но в целом на поляне собралась чрезвычайно утонченная и довольная собой компания; все охотно соглашались друг с другом, что праздник вышел прелестным и они безусловно предпочитают восхитительные непринужденные пикники заурядным ассамблеям в скучных бальных залах.

Любители хорошо поесть и выпить отнюдь не остались разочарованы, ибо «на этом пиршестве, – как писали по сему случаю газеты, – были в изобилии представлены все деликатесы сезона, которые принято подавать на свежем воздухе, а гостеприимные и щедрые хозяева были искренне рады предложить своим гостям, кои отнюдь не воротили нос, самые отборные яства и живительные произведения виноделен».

Гости и впрямь получили огромное удовольствие, а если и находились недовольные, то разве что из числа тех, кто не бывает доволен ни при каких обстоятельствах. Среди последних оказалась и Маргарет Мазгроув, которая приехала со своей подругой в ее карете, а Том, который согласился бы на что угодно, лишь бы не ехать с собственной женой, привез брата этой особы. После прибытия Мазгроув начал увиваться за этой самой подругой и очень нежно флиртовать с нею. Миссис Хардинг Рассел, эффектная щеголиха, была только рада возможности привлечь к себе внимание мужа и подразнить жену. Маргарет не возражала бы, если бы брат подруги помог ей поквитаться с Томом, но тот никогда не утруждал себя флиртом. Поэтому она какое‑то время вынужденно исполняла роль третьей лишней при дуэте Тома и миссис Хардинг Рассел, что делало ее совершенно несчастной; но в конце концов бедняжке удалось заручиться вниманием одного из прежних знакомых, который давно перестал интересоваться Маргарет Уотсон, однако же faute de mieux^[33] не имел ничего против общества миссис Том Мазгроув.

Когда прибыла большая часть гостей, по условному знаку полы самого обширного шатра раздвинулись, и все желающие были приглашены на завтрак. В сутолоке Эмма оказалась поблизости от своего зятя и его друга мистера Корбета и невольно слышала их разговор. Мистер Корбет поинтересовался у Тома:

– Лорд Осборн так изменился, что на него нашло? Раньше это был славный, бравый парень, готовый принять участие в любой забаве, а нынче он, похоже, водит компанию только с женщинами. Помню, некогда его милость презирал подобную чепуху; теперь же, когда я предложил ему улизнуть, чтобы выкурить сигару и хлебнуть горячего бренди с водой, он возразил, что должен заботиться о гостях сестры. Вот так заявление, а? Я не мог удержаться от смеха при мысли о том, что наш растяпа превратился в дамского угодника. Хорошенькое дельце! Будь я пэром Англии, стал бы я беспокоиться о своих сестрах и мамаше!

– Клянусь честью, – подхватил Мазгроув, – безумно жаль, что Осборн так изменился. Теперь он уже совсем не тот, что прежде. Полагаю, все дело в моей свояченице, этой красотке, которая нынче тоже тут. Вы, верно, обратили на нее внимание?

– Отнюдь. Я не интересуюсь девицами подобного сорта: мне нечего им сказать. А вот у ворот сторожки стояла прехорошенькая пейзаночка. Она глазела на меня, когда я входил, я заметил это и подмигнул ей. Уверен, стоит снова ей подмигнуть – и мы тотчас поладим. И зачем мне другие красавицы, не моего сорта, а, Том?

Мазгроув расхохотался, и Эмма не расслышала последующих слов, но закончил он предложением после завтрака отправиться в сторожку, чтобы заняться деревенской красоткой.

К тому времени толпа увлекла девушку в глубь шатра, и ей, к несчастью, досталось место рядом с зятем и миссис Хардинг Рассел. Она не ожидала большого удовольствия от такого соседства, а потому и не могла сетовать на разочарование и мелкие огорчения, которые досаждали ей на протяжении следующей части праздника.

Миссис Хардинг Рассел несколько минут демонстративно игнорировала Тома, а когда он потребовал ее внимания, повернулась к нему и с презрительной улыбкой воскликнула:

– О, я вижу, вы наконец явились? Надеюсь, вы торопились не из-за меня, мистер Мазгроув. Жаль, если вы претерпели какие‑нибудь неудобства.

– Непременно претерпел. Я усердно работал локтями и отдавил не меньше дюжины ног, чтобы занять место рядом с вами, убежденный, что вы не получите удовольствия от завтрака, если рядом не будет меня.

– Великолепная речь, клянусь честью! Пусть и типично мужская. Именно такая, какой и можно ожидать от тщеславного пола. Прошу, не садитесь рядом со мною: не сомневаюсь, что вам это очень неприятно. Смею надеяться, кто‑нибудь поменяется с вами местами. Тот молодой человек, что болтает с вашей женой, – Бейкер, Бутчер, Барбер, как там его? – позову-ка я его. Он наверняка ничуть не хуже вас и едва ли окажется менее учтив.

– Разве я сказал какую‑нибудь грубость? Или вы забыли, что мои речи следует толковать наоборот? Мы же договаривались об этом, ведь так безопаснее. Но вы осознаете свою власть и обожаете мучить меня. Женские капризы так пленительны. А вам и подавно известно, как сделать их поистине чарующими.

– Право, у меня нет ни малейшего желания вас очаровывать, да мне такое и не под силу. Я ни над кем не имею власти, а меньше всего над вами. Ведь у меня нет ни обаяния, ни прелести. О, я не жду ни любезности, ни тем более внимания от мужчин.

– Фи, вы клевещете на себя, на меня и на весь человеческий род, заявляя подобное! Это у вас‑то нет ни обаяния, ни прелести? Хотел бы я знать, у кого тогда есть, если не у вас? Уверен, мистер Хардинг Рассел так не скажет, счастливец!

– Что вы знаете о мистере Хардинге Расселе?

– Совсем ничего, кроме того, что он в три раза старше меня. Мне продолжать?

– Говорите что угодно, но лучше быть любимицей старика, чем рабыней молодого мужчины, – парировала кокетка.

– Но можно переиначить эту пословицу: молодой человек непременно станет вашим рабом, о прекраснейшая.

Нет нужды передавать остальной разговор, он был слишком банален и не заслуживает дальнейшего изложения. Все окружающие слышали, как двое дурно воспитанных кривляк предаются неумеренному самовосхвалению, выставляя себя и друг друга на всеобщее посмешище.

Эмма была весьма рада, когда по окончании пиршества у нее наконец появилась возможность отделаться от несносных соседей. Когда девушка, отойдя в сторонку, чтобы пропустить к выходу нарядную колышущуюся толпу, огляделась в поисках знакомых, то неожиданно обнаружила рядом с собой лорда Осборна.

– Что это вы натворили за завтраком, мисс Уотсон? – резко спросил он.

– Я, милорд? – растерянно пролепетала Эмма.

– Вы вышли из-за стола не в той компании. Вы принадлежите к нашему кругу и не должны иметь дело с миссис Хардинг Рассел и женщинами подобного сорта. Я искал вас, но вы от меня ускользнули.

– Так вот вы о чем! – выдохнула Эмма. – А я‑то испугалась, что действительно совершила какое‑то страшное преступление, но если вся моя вина в том, что я села не с теми людьми, то, поверьте, меня уже настигло наказание: не могу сказать, что они показались мне приятными соседями.

– Очень рад, – с воодушевлением подхватил молодой пэр. – Вы оказались бы совсем не такой, какой я вас представляю, если бы миссис Хардинг Рассел пришлась вам по душе.

Эмма не ответила, и тогда собеседник предложил ей разыскать леди Гордон. Присоединившись к компании, окружившей хозяйку, они выяснили, что та предлагает прогуляться по самым красивым уголкам парка, полюбоваться водопадом, родником и услышать эхо, которым славилась лощина. Вокруг леди Гордон собралось много молодежи, которая, кажется, была не прочь отправиться в экспедицию. Одни решили ехать в экипаже, другие предпочли идти пешком; среди последних была и Эмма, а также мисс Карр, которая внезапно прониклась к мисс Уотсон горячей симпатией, особенно заметной всякий раз, когда к барышням приближался лорд Осборн.

Фанни без спросу взяла Эмму под руку и сделалась ее неразлучной спутницей на прогулке. Местность, по которой им предстояло идти, была весьма живописна сама по себе, а оживленное общество в ярких нарядах придало ей новое очарование. Вместо связной беседы путники довольствовались бойкими замечаниями и остроумными репликами, которые перемежались оригинальными наблюдениями сэра Уильяма Гордона, одного из участников прогулки, и прозаическими суждениями его шурина, внезапно ставшего непривычно разговорчивым.

Проходя под залитым солнцем откосом, они спугнули нескольких безобидных ужей, которые поспешно уползли прочь, вызвав, однако, большой переполох среди некоторых барышень, объявивших, что они испытывают врожденный ужас перед пресмыкающимися. Это задало беседе новое направление и привело к продолжительному обсуждению инстинктивных антипатий. Сэр Уильям попросил всех юных леди поведать, каковы их излюбленные страхи, предположив, что каждая из них лелеет какую‑нибудь приятную слабость подобного рода. В ответ на него немедленно обрушились обвинения в том, что он плохо думает о молодых женщинах, тешится сатирическими представлениями о них и позволяет себе злопыхательские речи в их адрес. Сэр Уильям, конечно, все отрицал, и спор продолжался до тех пор, пока компания не добралась до родника.

У воды сидела черноглазая красавица-цыганка, которая, казалось, ждала их приближения.

– Ко встрече с этой маской я подготовлен не был! – воскликнул сэр Уильям. – Интересно, не моя ли супруга подослала сюда эту женщину?

Затем, приблизившись к цыганке, баронет спросил, чего она хочет.

– Я дожидаюсь встречи, – проговорила та с улыбкой. – Но не с вами, сэр Уильям! – Она отмахнулась от него. – Я хочу видеть не вас, а молодого хозяина замка. Подойдите, лорд Осборн.

– Это я! И что теперь? – крикнул юный пэр, пробираясь сквозь толпу, но другой джентльмен оттолкнул его и, став перед цыганкой, спросил, зачем она его позвала.

– Я звала не вас, Артур Брук. Оставайтесь на своем месте и не спешите присваивать себе чужое имя. – Поднявшись, цыганка указала на источник и поинтересовалась: – Вы все пришли напиться из волшебного источника? Как вы собираетесь это сделать? Где ваши чарки и кувшины?

Это была чистая правда: все собирались испить из источника, но либо забыли, либо не подумали захватить с собой сосуды для воды. Посмотрев на них с минуту, цыганка торжествующе воскликнула:

– Тогда вам придется снизойти до благодарности цыганке, которая вас напоит. Смотрите! – С этими словами она достала маленькую серебряную чарочку. – Лорд Осборн, возьмите этот сосуд, наполните водой и подайте своим гостям.

Лорд Осборн подошел и был готов повиноваться ей, но сэр Уильям остановил его, предположив, что это заколдованная чарка, которая может навредить им.

– Насмешник! – прищурилась цыганка. – Она и впрямь волшебная. Поднесите эту чарку, наполненную до краев, к губам, не пролив ни капли, и вам всегда будет сопутствовать успех в ваших предприятиях.

– Кто отважится испить из магического сосуда? – воскликнул лорд Осборн. – Кому набрать воды?

– Только не мне! И не мне! – воскликнули несколько барышень, к которым он обратился.

– Позвольте сначала попробовать мне самому, – вызвался хозяин замка, наклонился, наполнил маленькую чарку до краев и бережно, с осторожностью поднял ее.

– Тост! – воскликнул сэр Уильям. – Нельзя пить без тоста.

– Да сбудутся наши тайные желания! – провозгласил лорд Осборн и осушил чарку до дна. – Неужто никто не последует моему примеру? – добавил он, снова наполнил чарку и протянул Эмме. Та взяла ее, отпила чуть-чуть, а затем вызывающе выплеснула остатки на землю. Цыганка сверкнула глазами.

– Ты бросаешь мне вызов, темноволосая красавица! – молвила она. – Но, прежде чем солнце взойдет снова, твое сердце станет таким же тяжелым, как твои локоны, а надежды – такими же хрупкими, как твоя фигурка, и ты, осмелившаяся пренебречь моими предостережениями, будешь в страхе ожидать вестей.

– Какие бы дурные вести меня ни ждали, – твердо сказала Эмма, глядя на предсказательницу, – они дойдут до меня независимо от того, сколько воды я только что выплеснула на землю. Я вас не боюсь. Мы уже виделись раньше.

– Да, мы уже встречались, и я с благодарностью вспоминаю твою доброту. Мне жаль видеть, как разбиваются юные сердца, но так должно быть. Его милость ждут триумф и успех, но с оттенком сожаления и печали, ибо он испил из чарки цыганки, которая предсказывает судьбу.

– Я не верю ни единому слову, – заявил лорд Осборн. – Откуда вам все это знать?

– Без сомнения, проще не верить. Однако смотрите: вы явились к роднику за водой, но без моей помощи ваш приход был бы напрасен. То же и с грядущим. Вы желаете черпать знания из темного бездонного колодца судьбы, но ваши стремления могут оказаться тщетными, если только вы не снизойдете до цыганки, которая поделится с вами своим прови́дением. Наберитесь мужества и загляните в лицо грядущему!

– Ах, давайте не будем с ней связываться! – воскликнула одна из барышень.

– Я не боюсь! И хочу, чтобы мне предсказали судьбу, – заявила мисс Карр, выступая вперед. – Скажите, если знаете: что меня ждет?

– Нет, – ответила цыганка, отворачиваясь. – Я не берусь предсказывать вам судьбу, но одно вижу ясно: вас всех постигнут разочарование и печаль. Увяли светлые надежды, омрачились радостные лица, улыбки уступили место слезам, а безудержное веселье сменилось горем и тревогой. Прощайте!

С этими словами она устремилась в лощину и скрылась из виду за поворотом тропинки. Оставшимися овладели безотчетный страх и гнетущие предчувствия. Первым нарушил молчание сэр Уильям:

– Кто эта женщина, мисс Уотсон? Она заявила, что вы знакомы. Где вы ее видели?

Эмма поведала, что познакомилась с ней уже давно, перед минувшим Рождеством, когда гуляла с одной из своих сестер. Девушка не стала рассказывать, что это случилось во время той памятной прогулки, когда она впервые встретила мистера Говарда после бала и тот проводил их с Маргарет до дому. За ними увязалась молодая цыганка, и Эмма уговорила старшую сестру покормить бедняжку на кухне, поскольку та, кажется, умирала с голоду. Пораженная в тот день ее красотой, Эмма сразу же вспомнила эту женщину.

Водопада и эха, а также встречи с теми, кто приехал в экипажах, и подробного отчета о приключении с цыганкой оказалось довольно, чтобы поднять перепуганной мрачными пророчествами компании настроение. Вокруг царило бурное веселье, но Эмма заметила, что сэр Уильям впал в глубокую задумчивость и не похож на самого себя.

– Вы размышляете над грозными прорицаниями? – спросила она, зашагав рядом с ним. – У вас необычайно серьезный вид: похоже, гадалка и впрямь произвела на вас впечатление.

– Признаюсь, да.

– О, сэр Уильям, – удивилась Эмма, – не ожидала я от вас такой суеверности. Вы меня поражаете.

– А вы разве не знаете, – возразил баронет, пристально глядя на нее, – что цыганские предсказания редко бывают беспочвенными? Кочевой народ мгновенно угадывает чувства и желания и связывает их с минувшими и нынешними событиями, а кроме того, моментально проведывает и принимает в расчет самые последние новости. Осведомленность цыган поразительна, вот я и опасаюсь, как бы пророчество не оказалось правдой. Боюсь, случилось нечто нам еще неизвестное, что огорчит нас.

– Не пугайте меня, сэр Уильям, – побледнев, взмолилась Эмма. – Придавая такое значение словам, сказанным, как мне почудилось, наобум, вы как будто упрекаете меня в слишком легкомысленном отношении к ним.

– Вероятно, предсказания цыганки в конце концов окажутся худшим из всего, что мы услышим сегодня, – успокоил ее сэр Уильям, пытаясь приободриться. – Они сбудутся, только если я заставлю вас так бледнеть. Вы устали, обопритесь на мою руку!

Эмма не могла отрицать утомления и охотно заняла место в одном из экипажей, чтобы вернуться в замок, поскольку самые изнеженные из гостей уже были согласны направить туда свои стопы, дабы отдохнуть и подкрепиться после прогулки и в преддверии вечернего бала.

Глава XII

Эмма была рада немного полежать в своей комнате: у нее так ныла лодыжка, которую она слишком натрудила утром, что о танцах в этот вечер, судя по всему, не могло быть и речи. Девушка была немало огорчена, потому что очень любила танцевать, но чувствовала, что благоразумие требует от нее жертвы, чтобы в дальнейшем не расхроматься еще сильнее. Как провели остаток дня другие гости, она не знала, хотя через открытые окна были слышны звуки музыки и шум веселья, доносившиеся, очевидно, с лужаек и террасы. Отдохнув пару часов в тишине и уединении, около семи часов вечера Эмма отправилась в гардеробную леди Гордон и застала ее за туалетом. Собственное платье и весь облик мисс Уотсон удостоились одобрения как ее подруги, так и горничной. Поскольку платье было подарком первой и делом рук второй, неудивительно, что обе сочли его превосходным. Горничная заметила:

– Шить платья для мисс Уотсон – истинное удовольствие, они идеально на ней сидят, и швы никогда не расходятся.

Вероятно, говорившая рассчитывала на какую‑нибудь должность при будущей леди Осборн, ибо чувства его милости не укрылись от глаз обитателей людской, а потому прислуга относилась к мисс Уотсон с почтением. Пока девушка находилась в гардеробной, туда заглянул сэр Уильям и принялся беспечно болтать. Эмма заметила, что он, вероятно, снова воспрянул духом. Его жена не слыхала слов цыганки, и, воспользовавшись тем, что леди Гордон на минуту отвлеклась, баронет тихонько попросил мисс Уотсон не упоминать о них в ее присутствии. Разумеется, Эмма с готовностью согласилась, хоть и сочла странным, что сэр Уильям придает предсказанию такое значение.

Втроем друзья отправились в парадные залы: там уже вовсю веселились гости, жаждавшие новых развлечений. Когда начались танцы, Эмма удалилась в оранжерею, где было прохладно и свежо, потому что в многолюдной, ярко освещенной бальной зале уже царила духота. Некоторое время девушка прогуливалась здесь в одиночестве. Все друзья и знакомые – леди Гордон, ее муж, брат и мисс Карр – танцевали, поэтому никто не прерывал Эмминых размышлений и грез. Но наконец музыка смолкла, и девушка поняла, что закончился долгий контрданс, после чего многие пары тоже наверняка пожелают освежиться. Она села в освещенном луной уголке, где ее белое креповое платье в мягком, приглушенном свете, среди цветов и кустов казалось изящной драпировкой мраморной статуи. Здесь ее по-прежнему не беспокоили, хотя оранжерея огласилась веселыми голосами, и плеску серебристого фонтана вторили искрометные пикировки и легкий смех.

Немного погодя музыка призвала танцоров обратно в бальную залу, и Эмма снова осталась в одиночестве, но ненадолго: послышались тяжелые шаги, и в тот момент, когда она вставала с места, к ней подошел лорд Осборн.

– Прошу вас, сядьте, – предложил он. – Однако вы так хорошо спрятались, что я уже отчаялся вас найти. Вы что, не собираетесь танцевать?

Эмма объяснила причину; хозяин замка выразил беспокойство, но тут же добавил:

– Впрочем, это, быть может, и к лучшему. Ведь у меня к вам важный разговор, не предназначенный для чужих ушей. Вы готовы выслушать меня прямо сейчас?

Несколько удивленная, Эмма согласилась. Молодой пэр прислонился к стене рядом с ней и приступил к делу:

– Известно ли вам, что поездка, из которой я недавно вернулся, была связана исключительно с вами?

– Вот как? – изумилась девушка.

– Да. Я расскажу вам, в чем дело, только не перебивайте меня, пока не закончу, иначе я спутаюсь. Мисс Карр (которую, если вы знаете, я не жалую и которой, если не знаете, не верю) говорила такие гадости о вас и о том, по какой причине леди Фанни Олстон отказалась взять вас в гувернантки (чему я ни на миг не поверил, не хмурьтесь), что я решил сам отправиться к ее милости и заставил ее опровергнуть клевету. Что вы об этом думаете?

– Вы действительно обратились к леди Фанни? – воскликнула Эмма. – Могу я спросить, кто дал вам право вмешиваться в мои дела?

– Этим правом, мисс Уотсон, обладает каждый мужчина, желающий защитить беспомощную оболганную женщину. Мисс Карр оклеветала вас в моем присутствии перед моей сестрой. Она сослалась на свою кузину леди Фанни как на источник сведений. Я же вынудил леди Олстон раскрыть ее источники и, выйдя на презренную завистницу мисс Дженкинс, заставил эту особу взять свои слова назад и опровергнуть все наветы, возведенные ею на девушку, репутацию коей я всегда считал безупречной. Вы и теперь сердиты на меня, мисс Уотсон? – Последние слова лорда Осборна прозвучали тише, он сник и сделался похож на себя прежнего.

– Я не могу пока ответить, чту чувствую, – нерешительно пробормотала Эмма. – Скажите, что говорит обо мне леди Фанни сейчас?

– Она уверена, что была введена в заблуждение гнусными клеветниками, и хочет, чтобы я, используя свое влияние, убедил вас возобновить переговоры.

– А вы обещали исполнить ее желание, потому и рассказали мне все это? – В голосе девушки послышались шутливые нотки, ободрившие влюбленного пэра.

– Так вы на меня не сердитесь? – спросил он.

– Пожалуй, нет. Отчасти это зависит от ваших мотивов, но в целом я склонна вас простить.

– Тысяча благодарностей! Но если вы все же прощаете меня, дайте мне вашу руку!

Эмма протянула к нему один пальчик, с улыбкой заметив, что вся рука сразу – это слишком много, но юноша не слушал. Он схватил ее руку, крепко стиснул и поднес к своим губам, прежде чем мисс Уотсон смогла вызволить ее из неожиданного плена. Затем, собрав все свое мужество и сделавшись говорливым под влиянием чувств, заставляющих многих красноречивых людей умолкнуть, лорд Осборн добавил:

– Именно ради вашей руки, ради того, чтобы заслужить право на нее, я отправился в путь, встречался с незнакомыми людьми, спорил с ними и уговаривал их. Я не мог допустить, чтобы ваше доброе имя было запятнано, ведь я очень люблю вас! Дорогая Эмма, вы так добры и великодушны, неужто вы не полюбите меня?

– Лорд Осборн, – с величайшей серьезностью отозвалась девушка, – умоляю, замолчите! В моем и вашем положении подобные разговоры неуместны. Я признаю, что обязана вам за содействие, так не уничтожайте же моей благодарности словами, которые не должны прозвучать. Пустите меня!

Но молодой пэр встал перед ней и помешал уйти, тихим, глубоким голосом сказав:

– Вы, должно быть, неправильно меня поняли, мисс Уотсон, иначе не говорили бы так. Разве у меня нет такого же, как у всякого другого человека, права любить то, что прекрасно и совершенно? Если сам я невзрачен и неуклюж, разве моя любовь оскорбительна? А вы – разве вы не заслуживаете того, чтобы вас любил, обожал, боготворил любой мужчина, который окажется рядом с вами? Разве в вас нет всего того, что мне нужно, того, что могло бы украсить гораздо более высокий титул и гораздо более значительное состояние, чем мои? И если у меня их нет, разве я не вправе восхищаться вашими достоинствами, разве не могу предложить свою пэрскую корону той, которой она так подойдет? Корона ваша, если только вы согласитесь принять ее вместе с моей рукой, состоянием, титулом и всем, чем я владею. Дайте же ответ!

Но не успела Эмма вернуть себе дар речи или хотя бы собраться с мыслями, как вопль, донесшийся из бальной залы, заставил их обоих вздрогнуть. Музыка тотчас смолкла, и на мгновение воцарилась тишина, показавшаяся жуткой в сравнении с прежним гомоном. Затем раздался гул, похожий на сто шепотов, слившихся в один, беспрестанно нараставший.

Эмма, содрогнувшаяся от крика, теперь стояла неподвижно, прерывисто дыша и ощущая бешеное биение сердца.

– В чем дело? – воскликнул лорд Осборн. – Пойду посмотрю, а вы присядьте и не волнуйтесь.

Эмме действительно пришлось сесть, поскольку ноги не держали ее. Но не успел молодой пэр сделать и нескольких шагов, как столкнулся с сэром Уильямом.

– Ради бога, Осборн, идите и заставьте всех этих людей разойтись! У вашей сестры припадок, мне тоже почти дурно от ужаса.

– Что вообще происходит? – воскликнул тот, пораженный перепуганным тоном и бледным видом зятя.

– Из Уэльса пришло сообщение о гибели Говарда, – промолвил сэр Уильям. – Он разбился насмерть, упав в горах с лошади. А Роза случайно услышала новость и, боюсь…

– Погиб… Говард мертв… Боже мой! – Лорд Осборн безотчетно оглянулся туда, где сидела Эмма, но сэр Уильям нетерпеливо схватил его за руку и потащил прочь, не заметив мисс Уотсон.

Она осталась наедине со своими чувствами и впоследствии не могла вспомнить, как провела следующие полчаса. Несчастная была не способна ни думать, ни шевелиться. Чувства ее притупились, в ушах звенел неясный шум; за стеной слышались приглушенные голоса, торопливые шаги, скрип колес, после чего все снова стихло. Эмма не могла вычислить, сколько времени просидела на скамье, пораженная ужасом, застывшая. Одна лишь мысль билась в мозгу несчастной: он умер. И как внезапно, как страшно! Немыслимо! И все же, очевидно, это правда. Эмма содрогнулась, после чего, кажется, вновь стала нечувствительной ко всему и уже не замечала ни веселых огоньков, ни ярких цветов, которые как будто насмехались над нею, когда она взглядывала на них.

Когда она почти очнулась, но была еще не в силах шелохнуться, до нее донесся голос сэра Уильяма, вопрошающий:

– Где Эмма, Осборн, вы ее не видали? В бальной зале ее нет.

– Она была со мной здесь, в оранжерее, – ответил его спутник.

– Боже мой, тогда она, должно быть, все слышала! – воскликнул сэр Уильям. Тут он заметил Эммино белое платье и с тревогой в глазах устремился к ней.

Бескровные щеки и потрясенный вид девушки сразу давали понять, что она знает о происшедшем. Однако Эмма, сделав над собой неимоверное усилие, чтобы справиться с чувствами, которые почти душили ее, попыталась встать и подойти к сэру Уильяму. У нее едва хватало сил, так сильно она дрожала, но все же эти старания пошли ей на пользу. Баронет с сочувствием посмотрел на нее, не промолвив ни слова, положил ее руку себе на локоть и повел прочь. Лорд Осборн последовал за ними; на лице у него его запечатлелось глубокое смятение, а во всей фигуре сквозило неописуемое уныние.

– Могу ли я быть чем‑нибудь полезна леди Гордон? – пролепетала Эмма, медленно и с трудом выговаривая каждое слово пересохшими, дрожащими губами.

– Роза немного успокоилась и легла в постель, – ответил сэр Уильям. – Позвольте порекомендовать вам сделать то же самое. Не верится, что вы так долго оставались безо всякой помощи. У вас совершенно измученный вид.

Эмма охотно последовала совету и попыталась забыться сном, но тщетно. Как только она закрывала глаза, ее одолевали страшные видения; в конце концов она встала и распахнула окно, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Луна, еще висевшая высоко в небе, начала бледнеть, и на востоке забрезжил свет. В почти неподвижном воздухе лишь иногда ощущалось легкое дыхание ветра. Время от времени с ближайших деревьев доносился щебет ранних птиц, однако шумливые обитатели находящегося неподалеку от замка грачовника еще молчали. В глубокой предрассветной тишине ухо отчетливо различало рев оленя в парке, отдаленное мычание коров, журчание ручья в долине. Все казалось таким прекрасным, спокойным и счастливым. Неужто за красотой всегда таятся горе, разочарование и муки? Как весело начался минувший день и как печально закончился! Вот они, суетные мирские удовольствия. Так и должно быть, ничего не поделаешь. Счастье навсегда покинуло Эмму. Она никогда уже не встретится с возлюбленным. Перед ней простиралось тихое, унылое будущее, не скрашиваемое ни любовью, ни семьей, ни надеждой. Она навсегда лишилась чувства, погибшего в первую же весну юности, и, если ей удастся выучиться смирению, это большее, на что она может рассчитывать.

Эмма разрыдалась, вернулась в постель и плакала до тех пор, пока не уснула, назавтра же пробудилась очень поздно. Разумеется, спустившись к друзьям, она выглядела ужасно бледной и очень несчастной. Остро сознавая это, девушка страстно желала остаться у себя, но боялась, что это может вызвать еще больше подозрений, чем ее бескровные щеки.

Войдя в гостиную, Эмма с облегчением обнаружила там лишь сэра Уильяма. Лорд Осборн уже позавтракал и ушел. Баронет был печален и угрюм, но на ее расспросы ответил, что жене лучше, однако она еще не настолько оправилась, чтобы выйти из своей комнаты. Он с сочувствием оглядел Эмму и заметил:

– Вы тоже страдаете из-за вчерашних событий. Неудивительно, ведь, когда этот удар обрушился на вас, вы были слишком взбудоражены и утомлены.

Губы у нее задрожали, и она не смогла ответить.

– Мисс Уотсон, – добавил сэр Уильям, – цыганка, вероятно, узнала о происшествии еще до встречи с нами. Должно быть, она намекала именно на это несчастье.

Эмма, сделав над собой усилие, смогла выговорить:

– Конечно. – Затем, после паузы, отважилась спросить: – Откуда вы получили сведения?

Судя по всему, их сообщил один из гостей: то ли его кузен, то ли брат, то ли кто‑то из друзей, только что вернувшийся из Уэльса, узнал о происшествии перед самым отъездом из Денбишира. Этот джентльмен случайно упомянул о гибели мистера Говарда в присутствии леди Гордон. Из-за усталости, возбуждения и духоты в бальной зале Роза в тот момент пребывала в нервном, раздраженном состоянии, и с ней случилась сильнейшая истерика. Бал остановили, а самой леди Гордон пришлось покинуть гостей.

– И, боюсь, мое внезапное появление со страшной вестью ошеломило и вас, мисс Уотсон, – покаянно добавил сэр Уильям. – Столкнувшись с Осборном, я понятия не имел о вашем присутствии и был уверен, что обращаюсь к человеку с крепкими нервами.

– Но даже лорд Осборн должен был испытать немалое потрясение, – отметила Эмма.

– О да, он потрясен, хотя не в его правилах поддаваться чувствам. Никто из знавших Говарда не мог не испытать того же. Какое неожиданное горе! Всего несколько дней назад, покидая нас, он был жив-здоров. Что должна чувствовать его несчастная сестра?!

Сэр Уильям смолк, ибо Эмма отошла к окну, чтобы скрыть слезы и подавить рыдания. Появление мисс Карр, по обыкновению разряженной и благодушной, немало способствовало тому, чтобы Эмма взяла себя в руки, но совершенно вывело из себя сэра Уильяма. Он немедленно покинул гостиную. Мисс Карр подошла к Эмме.

– Какое гнетущее настроение, кажется, царит тут нынче. Не понимаю, почему смерть этого человека (если предположить, что он действительно погиб) до такой степени всех удручила. Дело было в сотнях миль отсюда – и нате вам: Роза в постели, сэр Уильям и лорд Осборн не показываются. Какая досада, не правда ли?

– Полагаю, леди Гордон скоро оправится, – отвечала Эмма, – однако я не удивлена, что она занедужила, учитывая обстоятельства – жару, усталость и вчерашние треволнения.

– Вы уже завтракали, мисс Уотсон? – спросила Фанни.

Та помотала головой.

– Тогда идемте завтракать со мной. – И Фанни взяла Эмму под руку. – Полагаю, незачем голодать. Пусть смерть мистера Говарда и потрясла меня, однако, признаюсь, аппетита не лишила.

Эмма подумала, что проще всего согласиться, и барышни отправились на завтрак. Войдя в столовую, которая была в их полном распоряжении, они обнаружили, что письма, прибывшие с утренней почтой, вероятно из-за царившего в доме смятения, остались лежать на столе, никем не замеченные. Мисс Карр немедленно принялась просматривать их и немного погодя сообщила:

– Вот два-три послания для вас, мисс Уотсон. Странно, что для меня ничего нет!

Эмма взяла письма и изучила адреса, чтобы решить, стоит ли вскрывать их прямо тут. Одно послание было от мисс Бридж, другое от Элизабет, и, рассудив, что чтение позволит ей не слушать болтовню мисс Карр, девушка распечатала второе.

Там содержался подробный отчет о визите лорда Осборна и множество намеков на цель и мотивы его поездки, которые внезапно напомнили Эмме о том, что к этой минуте успело совершенно выветриться из ее памяти: хозяин замка сделал ей предложение и пока не получил ответа. Ей показалось, что сурово и жестоко держать бедного влюбленного в тревожном ожидании, которое неизбежно должно закончиться разочарованием, ибо Эмма ни секунды не сомневалась в своем ответе. Она ни при каких обстоятельствах не станет его женой и не сумеет убедить себя, что он ей по душе. Однако размышления о любви благородного пэра и собственных намерениях по отношению к нему заставили девушку задуматься о ближайшем будущем. Покинет ли замок лорд Осборн, придется ли уехать ей самой, или она, как и прежде, будет жить с ним под одной крышей, не испытывая никакого стеснения? Пожалуй, весьма неприятно ежедневно встречаться с отвергнутым женихом, если только он не окажется намного великодушнее остальных представителей своего пола, ведь для мужчины, судя по всему, нет оскорбления страшнее и раны тяжелее, чем присутствие женщины, которая не оценила его по достоинству и отвергла предложение руки и сердца. Это настолько непростительная обида, что мало сыщется мужчин, которые признаются, что встречались с подобным отказом, а если и признаются, то в хорошо известных выражениях «Лэрда Кокпена»^[34].

В конце концов Эмма рассудила, что уязвленное самолюбие лорда Осборна ничем ей не грозит: как только он узнает о ее непоколебимом решении, то наверняка немедленно уедет, чтобы лелеять свою досаду где‑нибудь в другом месте.

Поразмыслив над этим некоторое время, она взяла остальные письма и встала, намереваясь удалиться. Случайно взглянув на марку и адрес на третьем письме, только что замеченном ею, девушка содрогнулась, осознав, что оно из Северного Уэльса – и, если чувства ее не обманывали, написано рукой мистера Говарда!

Открытие это почти полностью лишило Эмму выдержки, и немногих остатков мужества хватило только на то, чтобы сдержать возглас, готовый сорваться с губ несчастной. Поддавшись порыву, побудившему ее искать уединения и свежего воздуха, она бросилась на террасу и спустилась по ступеням в цветник леди Гордон. Там, укрывшись под раскидистым лавром, Эмма попыталась перевести дух и взять себя в руки, чтобы прочитать послание. С бьющимся сердцем и полными слез глазами она дрожащими пальцами сломала печать, торопливо взглянула на дату и подпись, уронила листок на колени, уткнулась лицом в ладони и безутешно разрыдалась.

Неужели рука, написавшая эти строки, никогда больше не дотронется до ее руки? Неужели сердце, продиктовавшее их, навек перестало биться? Он так долго откладывал свое признание, что Эммины слова любви уже никогда не коснутся его слуха! О, почему, почему так случилось? Зачем он подавлял свои чувства? Зачем покинул ее? Зачем так мучил?

Эмма снова схватила письмо, покрыла его поцелуями, а затем попыталась прочесть сквозь слезы. Там содержалось краткое и простое признание в любви и предложение руки и сердца: если мисс Уотсон согласится стать женой бедняка, мистер Говард приложит все усилия, чтобы сделать ее счастливой.

Но теперь было уже слишком поздно. Судя по дате, письмо отправили без малого две недели назад, и только медлительность почты помешала мистеру Говарду получить ответ. А он, вероятно, винил Эмму в молчании и горделивом презрении – и, быть может, со свойственной любви смеси зоркости и слепоты ревновал возлюбленную к лорду Осборну и опасался, что она поддалась влиянию и сделала выбор в пользу его милости. Молодой человек мог объяснить этим Эммино молчание и погиб, осуждая ее за кокетство, холодность и честолюбие. Если бы только она могла рассказать ему о своих чувствах! Но он никогда уже о них не узнает.

И Эмма с легким сердцем дала волю слезам, которые теперь не видела причин сдерживать. Можно не бояться суровых отповедей и осуждения своих чувств: она имеет право горевать, поскольку лишилась того, кто любил ее и кому она отвечала взаимностью, – посмеют ли отныне винить несчастную за бледные щеки и заплаканные глаза?

Эмма не смогла бы облечь свои неясные соображения в слова, однако в глубине души твердо знала, что так и есть, лишь этим утешаясь в скорби.

Много раз перечитав письмо, взвесив и тщательно обдумав каждое слово, разгадав причины выбора каждого выражения, отыскав в каждом изгибе и росчерке пера тревогу и любовь и даже внимательно изучив адрес, девушка аккуратно сложила листок и положила его у сердца, где ему предназначено было остаться навек. Ведь чувство, которое Эмма питала к автору послания, никогда не угаснет. Она не сможет полюбить другого и не услышит нового предложения руки и сердца. Ее участь предрешена, и пожизненное безбрачие – отнюдь не чрезмерная дань памяти того, кого она так нежно любила, но, увы, так скоро потеряла.

Глава XIII

Успокоившись, пригладив волосы и освежив лицо у находившегося неподалеку фонтана, Эмма отважилась вернуться в замок с намерением, если ей позволят, повидаться с леди Гордон, хотя еще не решилась рассказать подруге, сколь глубоко поразило ее печальное известие. Когда мисс Уотсон вернулась в дом, Роза лежала на диване в утренней гостиной, с ней рядом сидели сэр Уильям и мисс Карр. Все трое выразили удивление по поводу долгого отсутствия мисс Уотсон. Разумеется, та ответила, что была в цветнике и, вероятно, потеряла счет времени.

– Неужели вам так нравится сидеть на улице? – удивилась мисс Карр. – Когда я отваживаюсь на это, мне вечно не дает покоя гнус. – Затем она сонно заерзала на диване и опять задремала.

Сэр Уильям, пристально изучив Эммино лицо, отвел взгляд и углубился в чтение газеты. Девушка придвинула пяльцы к дивану леди Гордон и с показным усердием принялась за работу, с удовлетворением сознавая, что каждый раз, когда она делает глубокий вдох, драгоценное письмо становится еще ближе к ее трепещущему сердцу.

Продолжительное молчание было нарушено, только когда сэр Уильям наконец отложил газету и предложил жене прогуляться или прокатиться в экипаже – что угодно, лишь бы сменить обстановку. Получив согласие, баронет ушел, чтобы велеть закладывать фаэтон, а Роза отправилась привести в порядок платье. Мисс Карр тоже напросилась на прогулку, и супруги не смогли ей отказать, хотя не слишком жаловали ее компанию. Таким образом, Эмма осталась одна и предалась печальным воспоминаниям и нежным грезам, однако ненадолго, ибо их прервало появление лорда Осборна.

Увидев, как остальные уезжают без мисс Уотсон, молодой пэр, естественно, сообразил, что застанет ее одну. Он страстно желал поговорить с ней, поскольку до сих пор не получил ответа на свое предложение и не знал, какое будущее его ожидает.

Подняв глаза, Эмма заметила приближение хозяина замка. Это побудило его подойти к ней и сесть рядом. Он попытался взять девушку за руку, но так нерешительно и неловко, что она не была уверена, действительно ли его милость намеревался это сделать. Ей даже не потребовалось давать отпор; достаточно было простого нежелания поощрять его, чтобы воспрепятствовать столь смелому жесту галантности. Собственно говоря, лорд Осборн утратил храбрость, которая отличала его прошлым вечером; он лишился горячности и пыла, снова стал самим собой и, совершенно подавленный нахлынувшим на него волнением, конфузился и стеснялся гораздо больше обычного. Даже самому красноречивому человеку оказалось бы не под силу выразить обуревавшие юношу разнообразные чувства: любовь и ревность, надежду и сомнение, удовлетворение и сожаление.

Несколько минут лорд Осборн молча взирал на Эмму, тем самым вызвав у нее привычную неприязнь. Наконец она решила, что юный пэр ожидает, чтобы она сама начала разговор, и, подняв взгляд, как можно спокойнее осведомилась, не получал ли милорд новых известий из Уэльса.

– Нет! – отрезал тот, однако, пересилив себя, добавил: – Хотя я много размышлял о трагическом происшествии с мистером Говардом, едва ли вы можете думать, что я пришел сюда говорить с вами об этом. Я явился, чтобы просить, умолять, требовать высказаться по поводу моего вчерашнего вопроса, ибо каждый мужчина имеет право получить ответ на подобное предложение!

Он умолк, настала очередь Эммы. Сперва ей было трудно вымолвить хоть слово, но постепенно она набралась мужества и сумела обрести твердость.

– Милорд, я не отказываю вам в праве получить ответ, однако сожалею, что этим ответом вынуждена причинить вам боль. Я не могу принять ваше предложение, но всегда буду с благодарностью вспоминать о вашей благожелательности и душевной щедрости.

– Я просил не благодарности, – с упреком пробормотал юноша, – какая мне от нее польза? Кроме того, я не считаю, что заслуживаю ее.

– Вы отнеслись ко мне по-доброму, милорд, поверили в мою невиновность, более того, приложили все усилия, чтобы доказать ее, когда остальные думали и поступали совсем иначе.

– Да, смею сказать, что те, кто знал вас не столь хорошо, поспешили сурово осудить вас, но, Эмма, милая, прекрасная Эмма, я был уверен, что вы непогрешимы! Я так люблю вас! Раньше я никогда еще не любил, и мне очень тяжело, что я не встретил в вас взаимности.

– Увы, милорд, – промолвила Эмма, и глаза ее наполнились слезами, – я никого не смогу полюбить, ибо мое сердце отдано… – Она осеклась.

Лорд Осборн пристально посмотрел на нее, а затем изрек:

– Вы любили Говарда.

Эмма гордо вскинула на него глаза, но ни в облике, ни в голосе молодого пэра не было ничего, что могло бы задеть или оскорбить ее, и, поддавшись чувствам, она воскликнула:

– Да, я любила его! Разве я могу принять ваше предложение?

Взволнованный лорд Осборн потупился, взял одну из Эмминых вышивальных игл и несколько минут так яростно царапал ею по краю рукоделия, что в конце концов сломал, после чего, вновь обратившись к девушке, с чувством произнес:

– Бедняга, ему не довелось узнать это. Мне искренне жаль его!

Внезапная откровенность молодого человека поколебала Эммин героизм. Это было слишком не похоже на то, чего она ожидала. Девушка закрыла лицо руками и разрыдалась.

Лорд Осборн некоторое время смотрел на нее, а потом произнес:

– Не надо, мисс Уотсон, прошу вас, не плачьте. От этого мне не по себе. Но я действительно жалею нашего несчастного друга, тем паче потому, что, страстно любя вас, я остро чувствую, как много он потерял. И вас мне тоже очень жаль. Должно быть, вы испытали страшное потрясение.

Рыдания мешали Эмме говорить, но она изо всех сил старалась сдержать слезы и вскоре сумела справиться с волнением.

– Вы знали, что он любил вас? – неожиданно спросил лорд Осборн.

– Узнала сегодня утром, – ответила Эмма, едва сознавая, что говорит.

Юный барон снова надолго замолчал, но в конце концов твердо сказал:

– Я не могу рассчитывать, что при таких чувствах вы встретите мое сватовство благосклонно, и не буду вас мучить. Помните, что во всем мире у вас нет более искреннего друга, чем я, и никто нет сделал бы для вас больше, желая убедить в своей преданности. Я говорю это вовсе не ради вашей благодарности, что и намерен доказать при первой же возможности.

На сей раз лорд Осборн завладел Эмминой рукой и некоторое время смотрел на девушку, а потом, когда та отняла руку, встал и вышел из комнаты.

Эмма была поражена исходом их беседы. Юноша выказал большое благородство и проявил гораздо меньше себялюбия, чем она привыкла ему приписывать. Ее отказ не породил ни возмущения, ни уязвления гордости, ни досады. Казалось, Эммино сожаление огорчало влюбленного куда больше, чем собственное, и ее чувствам он придавал больше значения, чем своим. Никогда еще Эмма не была столь высокого мнения о лорде Осборне, как в тот момент, когда отклонила его предложение. Она считала, что ему следует найти супругу себе под стать, способную оценить его достоинства, улучшить вкус и по-настоящему полюбить его, и тогда со временем он станет превосходным человеком. Если молодому барону повезет с женой, как его сестре повезло с мужем, скорее всего, он тоже будет наслаждаться семейным счастьем.

Эмма не раскаивалась в своем решении, но сожалела, что юноша, не нашедший взаимности в любви, так несчастен. Если бы он выбрал ту, чье сердце свободно! Что до нее самой, она была не той женщиной, которая могла бы сделать его счастливым. Ей недоставало энергичности и решительности, необходимых будущей жене лорда Осборна; она никем не желала управлять и полагала, что будет счастлива, лишь уважая и любя своего мужа. Если она не сможет доверять его суждениям и полагаться на него, то начнет презирать супруга и будет несчастна.

Когда все собрались за обедом, лорд Осборн тоже вышел к столу. Ничто не свидетельствовало о том, что хозяин замка собирается уезжать, однако он ни видом, ни поведением не стремился уязвить Эмму и не давал окружающим намеков на случившееся. В тот вечер в их маленьком кругу не было сказано почти ни слова. Слишком свежо оставалось потрясение, чтобы так быстро с ним справиться. Леди Гордон была очень привязана к мистеру Говарду; он с самого детства вызывал у нее восхищение и служил образцом достойного священника. Можно лишь удивляться, что эта привязанность с обеих сторон оставалась чисто платонической и, несмотря на тесное общение, меж ними не возникло ничего похожего на любовь. Но так и получилось: то ли оба было слишком горды, то ли сэр Уильям Гордон давно, пусть и вопреки воле Розы, покорил ее сердце. Хотя на протяжении последних четырех лет мистер Говард и мисс Осборн беспрестанно пикировались, ссорились, укоряли друг друга, сходились и расходились во мнениях, они никогда не переходили пределов дружбы, и теперь леди Гордон открыто предавалась безутешной скорби, не вызывая у своего мужа и тени ревности. Он и сам полностью разделял ее чувства, ибо любил и высоко ценил Говарда, которого близко знал в колледже, до того как последний стал наставником юного лорда.

Фанни Карр была единственной из присутствующих, кто, кажется, остался безучастен к случившемуся, однако она, по каким‑то своим причинам, тоже пребывала в дурном настроении и, к счастью, хранила молчание.

На следующее утро леди Гордон пожелала, чтобы Эмма явилась к ней в гардеробную и позавтракала с ней вдвоем; сэра Уильяма же его супруга отправила вниз, чтобы он исполнил обязанности хозяина и составил компанию мисс Карр и своему шурину.

– Я хочу поговорить с вами, дорогой друг, об этом прискорбном деле, – объявила Роза, – хотя не знаю, с чего начать… Бедный милый мистер Говард, разве это не ужасно?

Глаза Эммы наполнились слезами, и она не смогла ответить.

– Я так и думала, – кивнула леди Гордон, пристально глядя в лицо подруге. – Я знала ваше сердце. Среди всех нас именно у вас больше всего причин сокрушаться о его смерти.

Эмма, не владея собой, по-прежнему молчала.

– Не сердитесь на меня за это предположение, – продолжала Роза, беря ее за руку, – я не хотела обидеть или огорчить вас, но ваши чувства мне отнюдь не безразличны. Вполне естественно, что вы ответили на привязанность мистера Говарда.

– Значит, вы знали, что он меня любит? – задыхаясь от рыданий, проговорила Эмма.

– Я не могла не заметить очевидного. Но вам, без сомнения, было лучше известно об этом, – не без любопытства добавила леди Гордон.

Справившись с собою, Эмма сумела поведать подруге о письме, которое получила накануне утром, о том драгоценном послании, которое удвоило ее скорбь и заставило еще острее ощутить потерю.

– Как грустно! – воскликнула леди Гордон. – И вы действительно узнали о его любви только из письма? Это было первое признание, которое он вам сделал? Должно быть, оно разбило вам сердце! Я лишь смутно могу представить, что вы чувствовали. Будь мистер Говард жив, что вы ему ответили бы?

– Что я ответила бы? – воскликнула Эмма. – Как вы можете спрашивать, леди Гордон! Уж вам‑то это должно быть известно: я ответила бы, что его любовь для меня дороже всех богатств Англии, всех преимуществ пэрства!

– Бедная девочка! Вы никогда не оправитесь от такого потрясения.

– Да, верно! Я никогда не смогу полюбить другого и перестать сокрушаться о том, кто был так жестоко отнят у меня. Время только усугубит мои страдания. Но не следует думать только о себе. Что, должно быть, чувствует сейчас его сестра! Милая леди Гордон, подумайте о Кларе! Как я хотела бы сейчас быть рядом с ней, любить и утешать ее.

– Бедняжка! – вздохнула леди Гордон. – Да, мне действительно жаль ее. Миссис Уиллис обожала брата, и другого у нее уже не будет.

Глава XIV

В это мгновение раздался стук в дверь. Леди Гордон дала позволение войти, и на пороге перед изумленными взорами дам предстал сам Говард!

Да, это был он, целый и невредимый. Человек, которого они оплакивали, стоял перед ними во плоти и крови, с виду такой же, как всегда, разве что раскрасневшийся от ходьбы и несколько удивленный оказанным ему приемом.

– Мистер Говард! – ахнула леди Гордон, не веря собственным глазам.

Эмма от переполнявших ее чувств вообще лишилась дара речи.

– Боюсь, я тут нежеланный гость, – пробормотал мистер Говард. – Мне удалиться?

Прежде чем какая‑либо из дам нашлась с ответом, в комнату ворвался сэр Уильям. Он, судя по всему, как раз одевался, ибо явился без сюртука. Позабыв обо всем, баронет бросился к Говарду и, в порыве радости стиснув его в объятиях, закричал:

– Мой дорогой друг! Двадцать миллионов самых сердечных приветов! Как вы здесь очутились? Мы уже не чаяли вас увидеть!

Леди Гордон тоже подбежала к Говарду и, схватив его за руки, воскликнула:

– О, как я рада видеть вас живым! Вы не представляете, как все мы горевали, когда узнали о вашей гибели!

Теперь настал черед самого священника застыть в недоумении. Он с нескрываемым изумлением перевел взгляд с жены на мужа и произнес:

– Могу я узнать, что все это значит? Вы ломаете комедию или играете в шарады?

– Вероятно, – засмеялся сэр Уильям, приходя в себя, – вам показалось, что все мы немного не в себе, ведь вы, должно быть, и не подозреваете, как мы были расстроены и какое облегчение принесло нам ваше появление. Дело в том, что до нас дошла весть о вашей кончине!

– Неужели? – воскликнул Говард.

– Будь осторожней в выражениях, дорогой, иначе мистер Говард тоже в это поверит и испугается! – сказала Роза, смеясь почти истерически.

– И все же расскажите, что, по-вашему, со мной приключилось, – нетерпеливо потребовал Говард.

– Нам сообщили, что вы упали со скалы и разбились насмерть, – пояснил сэр Уильям. – Это потрясло нас. Поверьте, многие взгляды затуманились слезами при известии о вашей гибели, и многие прекрасные щеки побледнели. Во всем графстве нет человека, о котором говорили бы больше, чем о вас. Скорбная новость поступила в разгар празднества, повергла леди Гордон в истерику, выгнала из дома всех гостей, остановила бал, прервала шесть нежных тет-а-тетов и три партии в вист, словом, причинила больше горя, сожалений и смятения, чем обычно возбуждают чье‑либо рождение или смерть.

– Право, человеку нечасто доводится слышать, как сокрушаются о его кончине окружающие, и, если вы не преувеличиваете, сэр Уильям, я должен быть весьма польщен, – улыбнулся Говард, одновременно озираясь вокруг, чтобы узнать, куда подевалась еще одна персона, выражение лица которой ему особенно хотелось увидеть. Но Эммы уже не было. Она покинула гардеробную, не произнеся ни единого приветственного слова и не выказав интереса к происходящему.

– Не понимаю, как можно шутить о таких серьезных вещах, Уильям! – укорила его жена. – Впрочем, ты и не шутил, пока верил в случившееся. Он не такой уж бесчувственный, мистер Говард.

– Вы тоже почтили мою память слезами, леди Гордон? – спросил молодой священник, беря ее за руку с чувством необоримого удовольствия. – Ради этого стоило умереть.

– Ну же, – вмешался сэр Уильям, – не кокетничайте с Розой у меня на глазах. Вас оплакивала не только она; кое-кто проливал и более лестные для вас слезы.

– И кто же? – отозвался Говард не столько с любопытством, сколько с нетерпением.

– Ваша старая экономка и дочь вашего садовника, – ехидно ответила леди Гордон.

– Больше никто?

– Что за ужасное самомнение! Чье имя вы ожидали услышать? – воскликнула Роза. – Я утверждаю, что все мужчины одинаковы: стоит проявить малейшую благосклонность – и дерзкие упования уже не знают границ! Больше я вам ничего не скажу. Выясняйте сами, кто проявил интерес к вашей участи.

– Мисс Карр очень расчувствовалась по этому поводу, – вмешался сэр Уильям. – Я как раз танцевал с ней, когда пришла печальная весть, и она заметила: «Боже мой, какой ужас! Бедный молодой джентльмен!»

– Благодарю вас, – ответил Говард, сияя от удовольствия, – вы рассказали вполне достаточно, чтобы потешить тщеславие и гораздо менее скромного человека, чем я. Однако, пожалуй, я знаю, откуда взялся слух о моей смерти. На верховой прогулке у моей лошади лопнула подпруга, и я обогнал спутников, чтобы заехать к деревенскому седельнику для ее починки. Должен сказать, что, почти не владея валлийским языком, я допустил досадную ошибку, и вместо «лопнувшей подпруги» у меня получилась «сломанная шея» – вот откуда взялась прискорбная путаница.

– Вполне возможно, – согласилась леди Гордон, – но впредь я больше не поверю ни единому слуху о ваших несчастьях, и, если вы хотите, чтобы я снова оплакивала вас, вам придется свернуть себе шею по-настоящему.

– Простите, леди Гордон, я не хотел бы причинять вам беспокойство и подвергать ваши чувства такому испытанию.

– Кстати, когда вы приехали, Говард? – поинтересовался баронет.

– Около двух часов назад, и, признаюсь, был несколько удивлен, обнаружив, что дом мой заперт и там никого нет. Но если слуги считают, что я умер, это вполне естественно.

– Без сомнения, они скажут вам, что побоялись оставаться из страха перед вашим привидением, – пошутил сэр Уильям.

– Поскольку мне неизвестно, когда они вернутся, – продолжал Говард, – а взламывать собственную дверь не хочется, я вынужден положиться на ваше гостеприимство, если вы согласитесь принять бедного странника.

Разумеется, друзья с безграничной радостью пригласили Эдварда остаться на любой удобный срок. Столь радушный прием был весьма ему приятен, но он жаждал услышать еще один приветственный голос, пожать еще одну дружескую руку, увидеть еще одну ласковую улыбку. При первой же возможности молодой человек оставил супругов и отправился на поиски Эммы. Он заглянул в утреннюю столовую, в библиотеку, в оранжерею, в цветник, но девушки нигде не было. На самом же деле она заперлась в своей комнате, чтобы дать выход переполнявшей ее сердце благодарности – чувству слишком сильному, чтобы можно было выразить его словами.

В настоящий момент Эмма не смогла бы при встрече с мистером Говардом сохранить подобающее достоинство и чинность. Она не удержалась бы от проявления слишком пылкой заинтересованности в его благополучии, однако не стоило льстить ему, давая понять, как она рада его благополучному возвращению, ведь он всего лишь мужчина, а следовательно, безусловно подвержен всем мужским слабостям: тщеславию, победительности, эгоистичному самодовольству, которые способна породить столь опасная лесть. Конечно, Эмма была весьма высокого мнения о мистере Говарде, но соблазн тщеславия мог оказаться слишком велик, и ей, возможно, пришлось бы пожалеть о своей доверчивой откровенности. Нет, он увидит ее не раньше, чем она успокоится и совладает с чувствами.

Вот какое решение приняла Эмма, найдя убежище в своей гардеробной. Ей не пришло в голову, что мистер Говард может счесть, что у него есть право на ее внимание и на свидание с нею, ибо нельзя ожидать от страстно влюбленного мужчины, чтобы он добровольно отрекся от этого права.

Потерпев неудачу в поисках, молодой человек, чтобы добиться желаемого, пошел весьма простым и прямолинейным путем и обратился за помощью к леди Гордон.

– Готовы ли вы стать моей союзницей и другом в одном очень важном деле? – воззвал он к ней с видом глубокой озабоченности.

– Зачем вы спрашиваете, ведь я всегда была вам другом!

– Тогда устройте мне встречу с Эммой. Я не смог ее отыскать и больше не выдержу неизвестности. Дорогая леди Гордон, умоляю, сжальтесь надо мной!

– Ладно, – ответила та, напустив на себя серьезный вид, – я сжалюсь над вами. Коль вы так хотите с ней увидеться, я постараюсь это устроить, если, конечно, Эмма не откажется вас выслушать. Но готовы ли вы ко встрече, сможете ли вынести ожидающее вас потрясение?

– Боже милостивый! Что вы имеете в виду, миледи? – воскликнул Говард, в страхе стискивая ее руку.

– Так вы не боитесь отказа? – прищурилась леди Гордон, отнимая руку. – Но на что еще вам рассчитывать?

– Отказа? Боже, не мучайте меня… Нет, я не боюсь, – пробормотал молодой человек, силясь улыбнуться.

– Ну и ну, что за скромник! Значит, вы ничуть не тревожитесь? В вашей душе царит невозмутимая самонадеянность. Эмма будет чрезвычайно довольна!

– Дорогая леди Гордон… – умоляюще пролепетал Говард, но она его не слушала.

– Итак, я должна позвать к вам мисс Уотсон, уговорить ее прийти и заверить, что вы точно знаете, каков будет ее ответ, и не испытываете ни малейшего беспокойства. Именно это я должна ей сказать?

– Говорите что угодно, леди Гордон! – в отчаянии вскричал молодой человек. – Только устройте мне встречу с мисс Уотсон и позвольте побеседовать с ней.

– Отлично, ступайте в библиотеку, я приведу ее туда.

Мистер Говард с волнением поспешил в назначенное место. Леди Гордон же направилась через галерею в гардеробную мисс Уотсон. Когда ей разрешили войти, она обнаружила, что занавеси в комнате задернуты и Эмма лежит на диване.

Роза присела рядом и, нежно поцеловав подругу в лоб и щеку, сказала:

– Я пришла поздравить вас, дорогая мисс Уотсон, с тем, что наша воображаемая трагедия от начала до конца оказалась небылицей. Мистер Говард цел и невредим, и единственная утрата, которую я понесла, – это восхитительный танец, которым я предполагала насладиться.

– Его появление показалось мне столь странным и непостижимым, – промолвила Эмма, откидывая со лба локоны, – что я с трудом верила своим глазам и чувствам и совершенно лишилась дара речи. Надеюсь, вы не сочли меня неучтивой, если заметили это, но мне оставалось только сбежать.

– Однако теперь, когда к вам вновь вернулись самообладание и речь, надеюсь, вы не собираетесь запереться здесь на целый день. Умоляю, выходите из комнаты и присоединяйтесь к нам. Ведь вам уже лучше.

– Вероятно, вы правы, – согласилась Эмма. – Я скоро выйду, только позвольте мне сперва поправить прическу.

– Поверьте, ваша прическа в полном порядке, но я подожду, сколько вам будет угодно.

В гостиной сидели мисс Карр и сэр Уильям, но леди Гордон там не остановилась. К великому облегчению Эммы, боявшейся шпилек Фанни, они направились в оранжерею, прошли ее насквозь и через французское окно в противоположном конце вошли в библиотеку.

Там они застали лорда Осборна и мистера Говарда, но первый при приближении дам немедленно обратился в бегство. Леди Гордон, все еще державшая Эмму за руку, направила девушку к мистеру Говарду и сказала:

– Я привела сюда свою подругу, чтобы она поздравила вас с воскресением из мертвых, мистер Говард. Мисс Уотсон по нашему примеру тоже хотела сказать вам что‑нибудь приятное. Что ж, поскольку свой долг я выполнила, а дважды повторенная история утомительна, на сем я покидаю вас и отправляюсь вслед за братом.

Эмма не смогла последовать за сбежавшей леди Гордон, хотя, кажется, очень к этому склонялась. Когда она протянула джентльмену руку, тот нежно сжал ее и не отпускал, неотрывно взирая на девушку, и потому она, лишь единожды подняв глаза, больше не осмеливалась смотреть на мистера Говарда. Ее тонкие пальцы трепетали в его руке, Эмме хотелось заговорить, но не хватало смелости нарушить молчание.

– Вы, мисс Уотсон, единственная, от кого я не услышал приветственных слов, – мягко заметил он. – Если бы вы знали, как я буду благодарен вам за одно доброе слово, даже за один неравнодушный взгляд, вы смогли бы мне отказать?

– Уверяю вас, мистер Говард, – сказала Эмма, которая твердо решила больше не стоять перед ним бессловесно, краснея, точно преступница, – я молчала не из-за равнодушия или неприязни к вам.

– Благодарю вас. Вы были рады снова увидеть меня?

– Да, я была рада.

– И вы догадываетесь… вы знаете, почему я так спешил домой?

– Право, нет, – пролепетала Эмма, но эти слова едва ли были похожи на правду, так сильно девушка зарделась.

– Я написал вам письмо, но не получил ответа, что и ускорило мое возвращение. Теперь вы понимаете, о чем идет речь?

– Полагаю, что да, – в отчаянии выдавила Эмма, обнаружив, что собеседник, судя по всему, преисполнился решимости добиться от нее ответа.

– И хотя вы не ответили письменно, теперь, надеюсь, вы соблаговолите дать устный ответ. – Молодой человек снова взял ее за руку. – Я уверен, что вы слишком великодушны, чтобы намеренно мучить меня. Если бы вы знали, сколько боли причиняет мне ваше молчание, то не позволили бы ему так затянуться.

– Мистер Говард, – сказала Эмма, поднимая глаза, но не делая попытки отнять руку, – я получила ваше письмо только вчера утром, и поскольку тогда считалось, что вас уже нет на свете, вы не можете себе представить, какие муки оно мне причинило.

Она говорила торопливо, не вдумываясь в истинное значение своих слов, но мистер Говард не преминул уловить их скрытый смысл: какой мужчина останется слеп к такому признанию! Его ответ был слишком восторженным и пылким, чтобы его можно было воспроизвести: право же, когда речи влюбленных действительно исходят от самого сердца, они редко бывают настолько вразумительны, чтобы заинтересовать обычного читателя. Слишком многое доносят прикосновения рук, язык взглядов и другие знаки, хорошо понятные посвященным, но бессмысленные для тех, кто никогда не переживал подобного, и стороннему наблюдателю буквальное изложение сказанного покажется утомительнейшей и нелепейшей абракадаброй. Те, чье сердце почти не затронуто, способны произносить пышные речи, но настоящая любовь прекрасно обходится без лишних слов.

В конце концов Эммин ответ оказался гораздо более благоприятным, чем тот, который накануне получил от нее лорд Осборн. Она призналась Говарду, что любит его и что ни страх бедности, ни мнимое стремление к роскоши не помешают ей согласиться стать его женой.

Когда первые восторги улеглись и молодой человек вновь обрел способность мыслить здраво, он предложил Эмме прогуляться с ним по парку, чтобы обсудить первые шаги, которые следует предпринять: там их никто не побеспокоит, тогда как в библиотеке им постоянно грозит подобная опасность. В парке Эмма попыталась добиться от возлюбленного разумного объяснения, почему он так долго мучил ее, откладывая объяснение, которое, несмотря на все препятствия, давно уже могло состояться. Ведь мистер Говард признался, что полюбил ее еще до того, как она уехала в Кройдон, так почему же он не совершил никаких шагов, чтобы сказать ей об этом? И раз уж он в конце концов сделал предложение в письменном виде, то почему не написал ей в дом ее брата? Неужели, чтобы набраться смелости для подобного послания, ему понадобилось ехать за тридевять земель, в Северный Уэльс?

Сперва Говард ответил, что ему мешали нерешительность и робость, но потом оборвал сам себя и признался, что в действительности его останавливала ревность к лорду Осборну. Он полагал, что молодой барон любит мисс Уотсон.

– Возможно, – согласилась Эмма, – но какое это имеет отношение к делу? Чтобы милорд оказался опасным соперником, необходимо, чтобы я отвечала на его чувство, но ведь вы, надеюсь, никогда не подозревали меня в этом?

– Откуда мне было знать? Могла ли не ослеплять вас мысль о пэрской короне? Имел ли я право препятствовать вашему благополучию и возвышению?

– Как будто брак с таким человеком, как лорд Осборн, мог способствовать моему благополучию! – возразила Эмма. – Не хочу сказать ничего плохого о вашем друге и брате леди Гордон, но, право, мне казалось, что вы были более высокого мнения о моей разборчивости. Вам я тоже не хочу чрезмерно льстить, однако, по-моему, ваши вкусы, лучше они или хуже, совпадают с моими больше, чем вкусы лорда Осборна.

– Но, обожаемая Эмма, разве он не любил вас?

– Кто дал вам право задавать мне такие вопросы, мистер Говард? Вам должно быть довольно и того, что я заверила вас в своем к нему безразличии. Пусть чувства его милости останутся тайной.

– Между нами не должно быть тайн, Эмма.

– Очень хорошо, но это тайна между мною и лордом Осборном.

– Стыдитесь, мисс Уотсон! Я, разумеется, намерен запретить что‑либо подобное.

– Тогда подайте мне пример искренности и чистосердечия и поведайте, за сколькими дамами вы ухаживали, сколько безнадежных и неугасимых страстей разожгли и сколько сердец остались равнодушны к вашим пылким речам?

Мистер Говард заявил, что никогда не любил другую женщину, не просил ничьей руки, кроме Эмминой, и ни к кому не обращался с пылкими речами. Однако все его красноречие и настойчивость не помогли ему добиться от девушки признания в том, что она отказала лорду Осборну. У нее было две причины молчать: деликатность по отношению к отвергнутому поклоннику и твердое намерение не выказывать Говарду явное предпочтение, чтобы не льстить его тщеславию. Эмма считала, что ему вполне достаточно знать, что его предложение принято, не ведая, во всяком случае до поры до времени, скольким женихам она отказала ради него.

Глава XV

Леди Гордон и ее муж с искренней радостью узнали, что между Эммой и ее возлюбленным установилось счастливое взаимопонимание. Оба намекнули, что разочарование лорда Осборна будет недолгим и что в целом влюбленность пошла ему на пользу. За это время он сильно изменился к лучшему и благодаря своему чувству стал столь приятным в общении и учтивым, что казался теперь совсем другим человеком. Радуясь переменам, супруги верили, что вследствие любовной неудачи молодой пэр не вернется к старым привычкам и докажет, что достоин своего места в обществе и высокого положения в свете.

Что касается самого юноши, то он остро переживал поражение, но это не сделало его более себялюбивым, чем раньше, а, казалось, напротив, способствовало пробуждению в нем великодушия, коего прежде от него едва ли можно было ожидать. Через два дня после помолвки Эммы и Эдварда выяснилось, что сразу по прибытии почты лорд Осборн отправился к Говарду в пасторат. Тем утром он получил сообщение о кончине старого священника из Карсдина, о котором говорилось выше, и теперь поспешил предложить вакантный приход Говарду, радуясь, что в его власти улучшить положение бывшего наставника.

– Говард, – заявил молодой барон, – из сегодняшнего письма я узнал, что место в Карсдине освободилось. Я очень рад, ибо уверен, что это поспособствует поправке ваших обстоятельств. Вы примете приход?

– Дорогой милорд, – воскликнул донельзя взволнованный Говард, – вы слишком добры ко мне! Мне совестно принимать такую милость, когда я лишил вас того, к чему вы столь страстно стремились.

– Не будем об этом говорить. Мисс Эмма совершила свой выбор и, без сомнения, поступила мудро. Я всегда чувствовал, что она любит вас, Говард, даже когда по глупости тешил себя надеждой на успех. Но я не сержусь ни на мисс Уотсон, ни на вас и, поскольку не могу сам сделать ее счастливой, рад, что помогу в этом вам. Приход в Карсдине всегда предназначался для вас, но ныне я отдаю его вам с особенным удовольствием.

– Я знаю, что вы великодушны, и понимаю, какое удовлетворение должна приносить вам возможность творить добро.

– Сделайте Эмму счастливой, Говард, а я, когда смогу, приеду навестить вас, но поначалу нам лучше не встречаться. Примите же мой свадебный дар!

– Дар поистине королевский, подсказанный благородным сердцем, и очень желанный, ведь он устраняет единственное препятствие к моему браку, – признался молодой пастор.

– Говард, вы счастливец. Я отдал бы половину своего дохода, если бы мог уговорить Эмму принять вторую половину вместе с моей рукой. Вам, вероятно, известно, что она мне отказала?

– Право же, нет!

– Разве Эмма вам не сообщила? Она не согласилась стать моей женой, и за это я полюбил ее еще сильнее, потому что она поступила так по велению души. Но я не принял ее отказ близко к сердцу, ибо, считая соперника погибшим, полагался на время и свою настойчивость.

– А когда я вернулся и разбил ваши мечты, как вы, должно быть, меня возненавидели! Удивляюсь, как вы сумели пожать мне руку и сказать, что рады меня видеть!

– Говард, – с негодованием воскликнул лорд Осборн, – если бы я верил, что вы говорите всерьез, то никогда больше не перемолвился бы с вами ни словом! Я знаю, вы просто желаете подразнить меня, но разве это великодушно со стороны победителя?

– Умоляю простить меня, – с чувством сказал мистер Говард, протягивая руку бывшему воспитаннику, и больше на эту тему не было произнесено ни слова.

– Как жаль, – сказала Эмма Эдварду, когда он с восторгом поведал ей о своих прекрасных видах на будущее и щедрости лорда Осборна, – что манеры милорда настолько уступают его сердцу. Прискорбно, что при всей своей доброте и душевном благородстве он так мало заботится о собственной наружности и поведении.

– Я вовсе так не думаю, Эмма, ведь если бы его манеры тоже вызывали у вас восхищение, будучи призваны подчеркивать его достоинства, вы, несомненно, были бы потеряны для меня.

– Что за презренное самомнение! – возмутилась девушка. – Вы в самом деле ставите себе в заслугу чарующие манеры, раз воображаете, что они одни являются залогом моей благосклонности к вам?

– Я подразумевал отнюдь не это. Надеюсь, что у меня есть и другие примечательные достоинства и вы, пленившись ими, не заметили мелких изъянов в моем поведении, которые в противном случае могли бы вас неприятно поразить.

– Право же, как вы скромны! Какой доход дает место, предоставленное вам его милостью?

– Полагаю, около тысячи фунтов в год, к тому же окрестности там очень живописные. Я бывал в этом приходе и пришел к выводу, что мне очень понравилось бы там жить.

– И все же мне очень жаль покидать здешние чудесные края, – призналась Эмма, устремив взор на пасторат, мимо которого они как раз проходили. – Я уверена, что ни в одной другой усадьбе не может быть такого прелестного сада и такой уютной маленькой гостиной. Какие счастливые дни мы провели тут во время снегопада!

И молодые люди пустились в долгие воспоминания и признания, которые нет нужды воспроизводить на этих страницах, даже будь это возможно.

После помолвки Эмма провела в замке очень счастливую неделю, показавшуюся столь же приятной всем ее близким. И лорд Осборн, и мисс Карр покинули дом: молодой пэр уехал сразу же после приведенного выше разговора, и тогда Фанни тоже решила, что порядком загостилась у этих скучных людей, в которых превратились Роза и ее муж, и, потерпев полный провал, вернулась к себе.

В конце недели мистер Говард тоже счел необходимым уехать. У него были дела, связанные с новым приходом и требовавшие внимания, и он был вынужден расстаться с друзьями.

Миссис Уиллис по-прежнему оставалась в Уэльсе. Хотя Чарльзу было лучше и мальчик с каждым днем набирался сил, врачи настойчиво рекомендовали ребенку морской воздух для полного восстановления здоровья, и его мать решила провести вместе с сыном лето на морском побережье.

Отъезд Говарда, однако, оказался только прелюдией к возвращению Эммы в Кройдон. Свадьба Элизабет должна была состояться совсем скоро, и старшей мисс Уотсон очень хотелось повидаться с Эммой еще до этого события. Мысль о возвращении в дом Роберта вызывала у Эммы такое неприятие, что она отвергла ее по одной лишь этой причине и уже склонялась к тому, чтобы ответить согласием на неоднократные приглашения мисс Бридж и снова поселиться в Бёртоне. Но Элизабет решительно возразила против этого: четырнадцать миль слишком препятствовали ежедневным встречам и были чреваты ненужными мытарствами. В конце концов дело уладилось благодаря вмешательству мистера Бриджа, который пригласил свою сестру и ее юную приятельницу погостить в его кройдонском доме. Итак, в конце концов все устроилось, и после сотни добрых слов и нежностей леди Гордон и самых сердечных пожеланий ее мужа Эмма покинула замок, проделав половину пути в одном из экипажей сэра Уильяма, а затем пересев в коляску мисс Бридж.

Она добралась до Кройдона без происшествий и приключений, и на сей раз ее ожидал гораздо более теплый прием, чем после прошлого путешествия в том же направлении. Из-за цветов на окне гостиной показалось лицо Элизабет, которая добежала до входной двери и спустилась с крыльца быстрее, чем тучный, густо напудренный лакей успел облачиться в ливрею. Мисс Уотсон затащила младшую сестру в дом, в прихожей сняла с нее капор, откинула со щек девушки темные локоны, чтобы убедиться, что Эмма все так же прелестна, и, прежде чем ввести ее в гостиную, еще раз остановилась и велела угадать, кого они там застанут.

Эмма предположила, что мистера и мисс Бридж.

– Ах ты, глупышка! – воскликнула Элизабет. – Стала бы я тогда спрашивать!

После чего, распахнув дверь, впустила сестру внутрь, и в следующее мгновение та очутилась в объятиях своего дорогого брата Сэма. Вот так нежданная радость! Эмма, конечно, рассчитывала его увидеть, но не предполагала, что встреча произойдет так скоро. Этим она была обязана совместным усилиям мисс Бридж и Элизабет: первая, памятуя о том, с какой нежностью Эмма всегда отзывалась о младшем из братьев, предложила, чтобы он приехал за неделю до свадьбы, а вторая, загоревшись этой мыслью, уговорила Джорджа Миллара пригласить Сэма остановиться у него. Сэм прибыл в тот же день, что и Эмма, и, представившись будущему зятю, отправился вместе с Элизабет на встречу с младшей сестрой.

Эмме надо было о многом переговорить с Сэмом. Помимо того, что имело отношение к ее собственному будущему, у нее были известия, касавшиеся его самого. Посетив с прощальным визитом семейство Эдвардсов, она узнала об очередной помолвке: Мэри Эдвардс вскоре должна была выйти замуж за капитана Хантера. Войдя в гостиную, Эмма застала молодых людей наедине, и сам их вид наводил на такие подозрения, что Эмма и без миссис Эдвардс, которая позднее шепотом сообщила ей новость, догадалась, что ее брату уже не на что надеяться.

Миссис Эдвардс, кажется, вполне примирилась с этим браком, вопреки тому, чего можно было ожидать, памятуя о ее прежних настроениях. Быть может, почтенная дама не одобряла привязанности Мэри из-за сомнений в искренности капитана, которые ныне развеялись, или же, очутившись в меньшинстве, отказалась от сопротивления, сочтя его бесполезным. Каковы бы ни были ее чувства, миссис Эдвардс благосклонно выслушала поздравления мисс Уотсон и попросила передать привет их старому знакомому мистеру Сэму Уотсону. Эмма надеялась, что эта просьба не таит в себе ни капли злорадства.

Все это ей пришлось изложить Сэму, который выслушал сестру с философской стойкостью и вместо ответа стал насвистывать sotto voce^[35]. Несомненно, больше всего его уязвил привет, переданный миссис Эдвардс. Некоторое время Сэм и впрямь был отчаянно влюблен в Мэри, однако досадовал, что ее мать, с самого начала настроенная против него, посмела предположить, будто ему есть дело до этой помолвки.

Счастливой компании, собравшейся в доме кройдонского священника, не оставалось желать большего блаженства. Вероятно, узнай об этом мистер Говард, он не почувствовал бы себя польщенным, но так и было на самом деле. Эмма рассталась с возлюбленным столь недавно, что едва ли испытывала острую потребность в его обществе; в настоящее время ей для душевного спокойствия было довольно сознания, что ее любят. Треволнения и муки неизвестности миновали, на смену им пришли покой и умиротворение, и больше, кажется, ей ничего не требовалось.

Сэму тоже было что рассказать Эмме. Он побывал в Чичестере, повидался с Пенелопой и ее мужем, составил план своего будущего заведения и питал самые радужные надежды. Если он, помимо уже имеющейся суммы, сможет раздобыть еще пару тысяч фунтов, ему не составит труда стать хозяином уютного дома и процветающего дела. В любом случае даже тех перспектив, которые в скором времени сулила брату Пенелопа, было достаточно, чтобы укрепить дух и вселить бодрость.

Глава XVI

На следующее утро к Эмме явилась с визитами целая череда знакомых. Одной из самых первых и самых радостных была мисс Миллар. Она пришла сразу после завтрака вместе с Сэмом, чтобы провести с мисс Уотсон весь день, и выразила живейшее удовольствие новой встречей с подругой.

– Вы и представить себе не можете, – сообщила Энни, – как жестоко я скучаю почти с тех самых пор, как вы уехали. Влюбленность – глупейшая вещь на свете. Раньше, когда Джордж уставал от дел и сбегал из конторы, он был рад моему обществу, и мы с ним, когда бы я ни захотела, могли читать или гулять. С тех пор все изменилось, и если братец хотя бы раз в неделю удостаивает меня вниманием, то нынче я воспринимаю это как огромную честь. Клянусь, любовь – прискорбнейший недуг.

– Говорят, он заразен, – засмеялась Эмма.

– О, я не верю, – со всей серьезностью запротестовала Энни. – Надеюсь, я не подхвачу эту болезнь, которая приводит меня в ужас. Прошу прощения у тех присутствующих, которые помолвлены, но лично я считаю, что влюбленные люди просто смешны.

– Вы можете определить сей недуг с первого взгляда? – добродушно полюбопытствовала мисс Бридж.

– Да, полагаю, что могу. К счастью, он не оставляет отметин, и по выздоровлении человек становится столь же приятным, как раньше. Однако печально, что молодые люди постоянно подвергаются опасности заразиться. Надеюсь, вам удастся уберечь Эмму от той атмосферы, в которой мы очутились.

– А что, теперь она хуже, чем два месяца назад, когда я уезжала отсюда? – осведомилась Эмма, втайне улыбаясь рассуждениям юной приятельницы.

– Поживем – увидим, – ответила Энни. – Будь здесь кто‑нибудь, в кого можно было бы влюбиться, уверена, вы оказались бы в опасном положении.

– А что, меня вы в расчет не принимаете? – осведомился мистер Бридж. – Я холостяк, так почему же я не могу претендовать на звание опасного человека?

– Вы, дорогой мистер Бридж, помолвлены со мною. Надеюсь, вы не забыли, что давным-давно обещали жениться на мне, – лукаво прищурилась Энни.

– Я польщен тем, что вы помните о нашей помолвке, юная леди, однако удивляюсь, что вы так долго храните мне верность. Полагаю, вы чем‑то похожи на Беатриче^[36].

– Нет, у меня никогда не было возлюбленных, над которыми можно было бы насмехаться, за исключением мистера Альфреда Фримантла. Он точный слепок с «верного влюбленного» из стихотворения сэра Джона Саклинга^[37], вернее, похож на него постоянством, однако, увы, не остроумием. Герой стихотворения заявляет нечто вроде: «Влюблен я целых трое суток, а то и дольше продержусь!», в точности не припомню.

Сэм отвернулся от окна и без ошибок продекламировал строки, упомянутые Энни. Девушка была поражена.

– Откуда вы их знаете? – спросила она.

– Я читал Саклинга, – последовал ответ.

– Мне казалось, вы хирург, мистер Сэмюэл Уотсон, – промолвила Энни, все еще пребывая в изумлении. – Не сомневаюсь, что вы хорошо разбираетесь в анатомии и тому подобных вещах, но не ожидала от вас знакомства с любовной поэзией.

– Мисс Миллар, чему вы приписываете мое мнимое невежество – недостатку вкуса или времени?

– Не хочу вас обидеть, но мне казалось, что у хирургов несколько иные пристрастия. Я-то полагала, к вам следует обращаться по поводу вывиха или перелома, но не с провалами в памяти.

– Вы полагали, что я в силах вылечить сломанный палец, но не сумею помочь с подзабытыми стихами; что я могу исцелить вас, но неспособен напомнить нужную строку, не так ли?

– Пожалуй. Вот почему я теперь потрясена и не знаю, когда смогу оправиться, – вызывающе ответила Энни.

– Мне известно ваше сильное предубеждение против врачей, – с улыбкой заметил мистер Бридж. – Вы решили, что один экземпляр может служить образчиком всех прочих.

– Чудесно! – воскликнул Сэм. – Больше всего на свете я люблю сталкиваться с предвзятыми людьми: с ними так приятно спорить. Добротные, сильные предубеждения – чудесная вещь: они весьма часто меняют цвет и окраску! Мне нередко доводилось наблюдать, как человек неосознанно переходит от глубокой неприязни к решительному одобрению, попутно уверяя, что никогда не изменит своего мнения.

– Должно быть, вы подразумеваете мужские предубеждения, мистер Уотсон, – живо подхватила Энни. – Женщины гораздо более последовательны. Я терпеть не могла врачей, хирургов и аптекарей с пятилетнего возраста, когда мистер Морган угостил меня какими‑то bonbons^[38], от которых мне стало дурно. С тех пор я всегда относилась к докторам с недоверием.

– Я нисколько не удивлен, – серьезно заметил Сэм. – Такая обида непростительна и вполне заслуживает вашего неизменного и неослабного презрения ко всему лекарскому сословию. После такого нельзя допускать, чтобы вашу неприязнь называли предрассудком!

– Ваш брат всегда так дерзок с молодыми женщинами? – спросила Энни, обращаясь к Эмме. – Кажется, он решил со мной поссориться. Дурной нрав у него от природы?

– Право, не знаю, – ответила Эмма, – я мало с ним знакома и ни разу не видела, как он разговаривает с другими барышнями. Вы считаете недостаток самообладания необходимым для его ремесла качеством?

– О нет, я не настолько глупа, – рассмеялась Энни. – Доктор обязан быть необычайно обходительным и вкрадчивым, он должен уметь с легкостью скрывать истинное положение дел под покровом слащавых улыбок и медоточивых речей.

Беседу прервало появление других посетителей. Эмма, долго гостившая в замке Осборн у самой леди Гордон, была обречена сделаться в Кройдоне весьма популярной личностью. Дружба с женой баронета и, как поговаривали, ухаживания брата последней почитались необычайными заслугами. Отчет о визите лорда Осборна в Кройдон передавался из уст в уста; такой поступок мог иметь только одно объяснение. Все прежние Эммины знакомые уже видели ее баронессой и только теперь начали понимать, какой очаровательной девушкой всегда ее считали. Они ни за что на свете не откажутся навестить эту милую, прелестную Эмму Уотсон, они так рады снова ее видеть и так хотят, чтобы она подольше оставалась среди них! Скоро в Кройдоне наступят веселые денечки. С появлением трех мисс Уотсон здесь все стало совсем по-другому.

Среди визитеров оказались и Эммина невестка с племянницей. Эмма была искренне рада видеть малышку, которая прильнула к ней и попросила поскорее вернуться, потому что нынче ее совсем ничему учат, как учила когда‑то добрая тетушка.

– Моя дорогая Эмма, – воскликнула Джейн, – как я рада снова встретиться! И какой у тебя цветущий вид! Клянусь, теперь я начинаю понимать, почему мистер Морган однажды усмотрел меж нами сходство. Надеюсь, ты осталась со своими добрыми друзьями из замка в тесных отношениях. Как очарователен молодой лорд Осборн! Ни капли высокомерия и спеси. Кажется, он сразу почувствовал себя со мной непринужденно – впрочем, когда люди принадлежат к одному кругу, им, разумеется, легко найти общий язык. Не могу утверждать, что его милость был знаком с моим дядюшкой, сэром Томасом, но он очень напомнил мне тех молодых людей, которых я привыкла видеть в дядином доме.

Миссис Роберт умолкла, и Эмма, сочтя нужным сказать что‑нибудь в ответ, но не имея ни малейшего понятия, чего от нее ожидают, отважилась лишь осведомиться, как поживает Роберт.

– Мистер Уотсон? О, полагаю, неплохо! Впрочем, сегодня утром я его не видала, ведь они с Элизабет рано позавтракали. Полагаю, он как‑нибудь тебя навестит, если сможет, но, право же, Эмма, ты должна переехать к нам. У нас полным-полно комнат, и, если к тебе приедут подруги, мы с легкостью разместим и их тоже. Я охотно потеснюсь ради твоего удобства, дружочек.

– Я очень признательна, но в настоящее время вынуждена отклонить твое предложение, – ответила Эмма, стараясь вложить в голос побольше теплоты.

– Нет-нет, я и слышать ничего не желаю! Ведь мы твои ближайшие родственники, и при определенных обстоятельствах вполне естественно ожидать одобрения и покровительства именно от нас. Каждая молодая женщина имеет право рассчитывать на семью, поэтому ты обязательно должна вернуться к нам.

– Я в самом деле вынуждена буду отказаться, Джейн, – твердо заявила Эмма, – по крайней мере, сейчас.

– Право, дорогая, я не потерплю отказа и непременно приготовлю комнату для тебя и еще одну, когда понадобится, для твоей подруги леди Гордон. Ты говорила, что оставила лорда Осборна в замке?

Эмма, разумеется, ответила отрицательно.

– Право, у его милости изумительные для такого юнца манеры, – продолжала миссис Уотсон, – весьма изысканные и аристократичные! Поверь, я редко встречала подобную утонченность. Ну, не красней, голубушка, – добавила она, притворяясь, будто понижает голос, – здесь кроме нас с тобой никто ничего о нем не знает.

– Тогда позволь же мне воспользоваться этим и сменить тему, – нашлась Эмма. – Поговорим о чем‑нибудь более занимательном.

– Ба, голубушка! – рассмеялась Джейн. – Ужасно подозрительно, что ты предпочитаешь не говорить о его милости. Впрочем, если тебе это не по душе, я больше ничего не скажу. Я ни за что на свете не стала бы досаждать тебе, дорогая сестрица. Какое на тебе миленькое платье! Без сомнения, это выбор леди Гордон?

– Право же, нет, – улыбнулась Эмма, – но, полагаю, мисс Бридж помнит, как выбирала его для меня в Бёртоне.

– Какие капоры нынче в моде, Эмма? – осведомилась Джейн. – Свадебный капор Элизабет, на мой вкус, – настоящее уродство. Не то чтобы я претендовала на звание арбитра (хотя считается, что вкус у меня есть), но, смею сказать, она напрасно не последовала моему совету. Не всегда можно составить о себе беспристрастное суждение, и не каждому дано понимать свои недостатки, так что я не удивлена. Так какие же головные уборы сейчас носят?

Эмма попыталась вспомнить и описать шляпки, которые видела на празднике у леди Гордон, но миссис Уотсон объявила ее описание неудовлетворительным, пожалела, что ее самой не было в замке, и выразила удивление, что Маргарет не пришло в голову взять невестку с собой. Джейн не сомневалась, что для миссис Мазгроув это не составило бы никакого труда. К тому же, учитывая, сколькими благодеяниями ее осыпала Джейн и какую огромную роль сыграл в ее замужестве Роберт, это самое малое, что она могла сделать, чтобы выказать признательность и отплатить за былое покровительство.

Эмма попыталась извиниться за Маргарет, но, к счастью, прежде чем она исчерпала свое красноречие, Джейн сообразила, что пора откланиваться.

Не успела миссис Роберт покинуть комнату, как Сэм отошел от окна, где прятался в продолжение всего визита невестки, и воскликнул:

– Боюсь показаться слишком недобрым, но эта женщина выводит меня из терпения больше всех остальных кройдонцев, вместе взятых!

– Остальные кройдонцы бесконечно признательны вам, – усмехнулась Энни Миллар, подходя к нему. – Значит, мы все вместе раздражаем вас меньше вашей невестки? Позвольте же мне, сэр, как представительнице местного света, в знак благодарности склониться перед вами в поклоне. – И она присела в насмешливом реверансе, причем вид у нее при этом был необычайно обворожительный.

– Тебе должно быть стыдно за такие слова, Сэм, – пожурила брата Эмма. – Я уверена, что Джейн старалась быть очень любезной.

– Да, но любезной с кем? С Эммой Уотсон или с некоей будущей баронессой? – скривился Сэм.

– Зачем мне вдаваться в чужие соображения или приписывать кому‑то корыстные намерения? Возможно, если бы лорда Осборна не существовало, Джейн вела бы себя точно так же.

– Очень сомневаюсь, – упорствовал Сэм.

– Ваш брат не замечает всей глубины своей предвзятости, – заявила Энни Миллар. – Не спорьте с ним, он того не заслуживает.

– Мисс Миллар сердится на меня за негласное порицание кройдонцев, – парировал Сэм, – но я осведомлен, что она росла не здесь, и никогда не считал ее местной жительницей.

– Но что вы знаете о Кройдоне, если составили столь нелестное мнение о его жителях? – спросила Энни. – Не думаю, что у нас злословят или угодничают больше, чем в других городках.

– Я много слыхал о вас от двух своих сестер, особенно от Эммы, которая ярко живописала ваши повадки. Несколько месяцев назад меня подробно ознакомили с вашим неодолимым предубеждением против несчастных хирургов.

– О, значит, вы с Эммой переписывались, верно?

– Ну конечно, переписывались. Разве вы не стали бы писать своему брату, мисс Миллар?

– Может, и стала бы, но вряд ли он стал бы читать мои послания, особенно если бы я писала поперек написанного!^[39] Джордж не любит писем.

– А вы любите?

– О да! Я мечтаю прочесть Эммины письма к вам. Уверена, это было бы весьма поучительно. Ведь она пишет умные письма?

– Я привык считать их поучительными и умными, но, возможно, дело в том, что я всего лишь хирург, и от меня нельзя ожидать ни вкуса, ни здравомыслия, – с насмешливым самоуничижением ответил Сэм.

– О, пожалуй, в данном отношении вы не лишены ни того, ни другого. Ваше восхищение Эммиными письмами, несомненно, тому доказательство.

– Даже несмотря на то, что я хирург?

– Да, даже несмотря на то, что вы хирург.

– И хотя вы никогда не читали писем моей сестры, восхищение ими вызывает ваше безоговорочное одобрение?

– Ах! Вы слишком умны для меня. Вам хочется заставить меня противоречить самой себе или нечто в этом роде, но доказать мою неправоту вам не удастся, поскольку я не стану с вами спорить.

– Не говорите «не стану», скажите «не смогу», – не без ехидства предложил Сэм. – Женщины не умеют спорить, они умеют лишь чувствовать и выражать свои чувства.

– Не следует ли из ваших слов, мистер Сэмюэл Уотсон, что мужчины превосходят нас в спорах лишь потому, что не умеют чувствовать?

– Мы умеем чувствовать, однако не чувства управляют нами, а мы управляем чувствами. А у дам все наоборот, к тому же вы всегда видите лишь одну сторону вопроса, – объявил Сэм с беспримерной прямолинейностью.

– Да, некоторые ваши чувства более чем очевидны, – парировала Энни. – Презрение к женщинам, например.

– Презрение, мисс Миллар? Право же, нет! Вы ко мне несправедливы, если так полагаете. Однако, может быть, вам представляется, что это свойство объясняется моим ремеслом?

– Мне определенно кажется, что презрение ожесточает душу, – бросила Энни, отворачиваясь и кладя конец разговору.

Было условлено, что в этот день все обитатели дома священника будут обедать у Милларов, и теперь всем, кто не принадлежал к числу оных, пришла пора возвращаться домой, чтобы подготовиться к обеду. Элизабет Уотсон, ее брат и мисс Миллар вышли на улицу вместе. Элизабет взяла Сэма под руку, Энни шла по другую сторону от нее. Молодые люди проделали весь путь, не обменявшись ни единым словом, а поскольку дом Милларов находился ближе, чем жилище Роберта Уотсона, у дверей своего дома Энни оставила брата с сестрой.

– Что ты думаешь об Энни Миллар? – нетерпеливо осведомилась Элизабет, когда они с Сэмом двинулись дальше. – Разве она не очаровательна?

– Да, очень милая девушка, – тихо ответил он.

– О, Сэм, – продолжала Элизабет, – я так хочу, чтобы она тебе понравилась! По-моему, она тебе очень подходит. Ее приданое составит двадцать тысяч фунтов, и я уверена, что она заслуживает гораздо большего внимания, чем Мэри Эдвардс.

В простодушном стремлении к благополучию брата Элизабет ни на минуту не задумалась о том, что избирает испытанное средство настроить его против мисс Миллар, ведь ничто так не содействует предубеждению, как похвалы сестры, тогда как наилучший способ вызывать у мужчины интерес к любой молодой женщине – это оскорбить ее или придраться к ней. Верный своим мужским понятиям, Сэм, разумеется, ответил:

– Если измерять достоинства мисс Миллар в фунтах, ты права, однако я не вижу, чтобы она превосходила Мэри Эдвардс в чем‑либо еще.

К счастью, они уже приблизились к цели своей прогулки, и Сэм, удостоверившись, что сестра благополучно доставлена домой, вернулся в жилище Джорджа Миллара.

Вечер выдался очень веселым, потому что вся компания пребывала в прекрасном настроении, хотя над некоторыми ее членами, как выразилась Энни, нависло грандиозное событие. Впрочем, задумчивость была не в характере Элизабет; невзгоды ее не печалили, хотя и радости не слишком заметно отражались на ее настроении. Она была вполне довольна ожидающим ее будущим и взирала на грядущую судьбу безо всякого трепета. После обеда, когда дамы вернулись в гостиную, Элизабет, которой не терпелось объявить о помолвке младшей сестры, спросила мисс Миллар, не кажется ли ей, что Эмма сильно изменилась со времени последнего визита в замок Осборн. Энни ответила, что та заметно посвежела, повеселела и похорошела, но в остальном осталась прежней.

– Значит, у вас нет подозрений, что Эмма влюбилась? – смеясь, спросила старшая мисс Уотсон.

– Я ничего такого не замечаю, – с серьезным видом ответила Энни, оглядывая Эмму с головы до ног и даже взяв с каминной полки свечу, чтобы поярче осветить лицо подруги. – Не вижу никаких признаков. Умоляю, Элизабет, не пытайтесь выдвигать такие необоснованные обвинения! Стыдитесь своих инсинуаций!

– Что ж, тогда в свое оправдание я должна сообщить вам, Энни… Так я скажу, Эмма? Или ты стесняешься правды? – многозначительно улыбаясь, спросила мисс Уотсон.

– Только не говорите, что она помолвлена с этим лордом Осборном! – взмолилась Энни, в ужасе отшатываясь. – Вы же не собираетесь подтвердить слухи, которые так усердно распространяют мисс Дженкинс и миссис Уотсон и которые заставили мисс Морган и мисс Фентон сегодня навестить Эмму? Это невозможно!

– Дорогая Энни, – со спокойной улыбкой промолвила Эмма, – этот лорд Осборн, как вы его называете, – очень достойный молодой человек, и я не сомневаюсь, что он способен сделать счастливой любую женщину, которая придется ему по сердцу.

– Вот как? Что ж, очень на это надеюсь, коль вы собрались за него замуж, – грустно отозвалась Энни с таким скорбным видом, что Элизабет невольно расхохоталась. – Но после того, как вы станете леди Осборн, мы больше вас не увидим.

– Смею заметить, что вы заблуждаетесь, – возразила Эмма, – и все же поверьте, что я никогда не метила в супруги лорда Осборна, поэтому ваши тревоги беспочвенны.

– Значит, вы с ним не помолвлены? Вы свободны? О, какая радость! Я была уверена, что это неправда! – с восторгом вскричала Энни.

Эмма покосилась на Элизабет и предложила:

– Закончи же свой рассказ.

– Что ж, Энни, мне жаль ронять свою сестру в вашем мнении, но, поскольку рано или поздно вы все равно узнаете и, кажется, уже вполне готовы к тому, чтобы принять печальную весть, я вынуждена сообщить вам: Эмма действительно помолвлена, только не с лордом Осборном. Он, знаете ли, не единственный мужчина на свете.

– Эмма выходит замуж?! – удрученно протянула Энни. – Значит, я тоже безнадежна. Следующее, что я услышу, – новость о собственном обручении. Никто из нас не избежит этой участи. Дорогая мисс Бридж, а вам‑то как удалось?

– Я не советовала бы вам желать моей судьбы, дитя мое, ибо меня постигло горькое разочарование, – призналась старая леди с необычайным спокойствием.

– Дорогая мадам, – почтительно произнесла Энни, беря мисс Бридж за руку, – тысячу раз прошу у вас прощения, но, поверьте, я ничего не знала, иначе не стала бы шутить на эту тему.

– Мое милое дитя, это случилось слишком давно, чтобы причинять мне боль, – сказала мисс Бридж, наклоняясь к Энни и гладя ее по блестящим волосам, – однако я не думаю, что вы пожелали бы купить мое нынешнее спокойствие подобной ценой, испытав то, что выстрадала я.

Последовала пауза, которую нарушила миссис Тернер:

– Что ж, Элизабет, ты наконец назовешь нам имя жениха твоей сестры? Кто он и что он? Мне не терпится узнать подробности.

Элизабет рассказала все, что знала, а когда добавила, что недавно лорд Осборн отдал мистеру Говарду богатый приход, Эмма призвала всех признать, что лорд Осборн очень достойный молодой человек.

– Только потому, что в его распоряжении имеются богатые приходы? – возразила Энни. – Полагаю, это не его заслуга.

Эмма промолчала, но Элизабет не сдержалась:

– О! Но вы должны понимать, что лорд Осборн был влюблен в Эмму, а поскольку он сам не смог стать ее мужем, с его стороны было весьма великодушно предоставить сопернику доход, а значит, и возможность жениться на Эмме.

– Элизабет! – с упреком воскликнула младшая мисс Уотсон.

– Эмма пытается отмолчаться, – продолжала ее сестра. – Я не могу выудить из нее признание в том, что лорд Осборн просил ее руки, но если и не просил, то, уверена, лишь потому, что предложение мистера Говарда Эмма приняла раньше, чем его милость успел к ней посвататься.

В этот момент в гостиную вернулись джентльмены, поскольку ни один из троих, кажется, не желал предпочесть дамам бутылку, и Энни занялась чаем. Сэм подошел к чайному столу, который стоял чуть в стороне, и предложил свою помощь. Девушка не приняла и не отклонила ее, однако явно смешалась. Молодой хирург не мог понять, сердится мисс Миллар или досадует, и спокойно стоял рядом, изучая ее лицо и помогая ей всякий раз, когда она просила налить воды из висевшего над спиртовкой изящного серебряного чайника, место которого ныне занимает современная бульотка^[40].

Немного погодя, покуда остальные были поглощены чаепитием и беседой, Энни подняла голову и не без смущения произнесла:

– Я должна извиниться перед вами, мистер Уотсон, за неучтивое замечание, которым я завершила наш сегодняшний разговор. Мне стыдно думать, что я была так непростительно груба.

– Право, мисс Миллар, я не обиделся, поскольку и раньше был знаком с вашим мнением. Полагаю, извиняться скорее следует мне, ибо я, хоть и ненамеренно, заставил вас думать, будто питаю презрение к женщинам. Я не заслуживаю подобного обвинения, но, вероятно, неправильно выразился, коль скоро навел вас на такую мысль.

Энни невольно подумала, что даже хирурги бывают очень хороши собой, а их тон и манеры могут свидетельствовать о совершенной искренности. Словом, несмотря на свое ремесло, Сэм Уотсон ей нравился.

– Поверьте, мистер Уотсон, я никогда не стала бы обвинять вас в чем‑либо подобном, – заявила она после минутного раздумья. – Полагаю, мы можем объявить амнистию, простив друг другу былые обиды, и заключить соглашение о перемирии.

– Пусть это будет мирный договор, – шутливо предложил он, – трактат о вечном мире.

– Нет, – покачала головой Энни, – это слишком большая ответственность. Я наверняка снова поссорюсь с вами, а нарушать мирные договоры не годится. Знаете ли вы, что в детстве я бывала особенно непослушной после того, как обещала быть хорошей девочкой? Давайте ограничимся четырехчасовым перемирием, а по истечении этого срока посмотрим, стоит ли его возобновлять.

– Пусть так, – улыбнулся Сэм, – если вы полагаете, что это самый надежный – или самый приятный – путь. Значит, в школе вы были непослушной девчонкой?

– О, я вечно попадала в переделки и была сущим наказанием для учительниц. – Воспоминания заставили девушку улыбнуться. – Обычно они важно качали головами и уверяли, будто не знают, что со мной станется: из меня никогда не выйдет толку, я ведь такая ленивая, строптивая, озорная и дерзкая (и притом веселая и счастливая)! Я всегда умела взять над ними верх.

– И чему же вас учили в школе, можно осведомиться?

– Сперва играть в волан и скандировать алфавит, потом танцевать (мне нравилось) и вышивать крестиком и полукрестиком (я состряпала великолепный образец, как‑нибудь покажу). Затем я выучилась писать и читать, потому что мне пообещали книгу сказок. Следующим делом я освоила уравнения, за что получила в награду «Историю сэра Чарльза Грандисона» в семи томах. Не знаю, научилась ли я еще чему‑нибудь, кроме как командовать подружками, задабривать учительниц – да, и писать письма.

– Что ж, по-моему, вы учились в очень хорошей школе. Если у меня когда‑нибудь будут дочери, я тоже отправлю их туда. Я в восторге от тамошней системы преподавания.

– Да, думаю, школа была преотличная. Разумеется, я не научилась ничему стоящему, зато изучила многое, о чем лучше было бы умолчать: когда собирают вместе тридцать или сорок девочек, там можно навидаться и подлости, и хитрости, и коварства. Однако я полагаю, что это обычное дело, ведь так заведено на протяжении многих поколений, и я не знаю, стали ли женщины хуже, чем были прежде, до того как начали притворяться учеными. От нас не ждут, что мы будем состязаться с леди Джейн Грей или королевой Елизаветой, а в противном случае, смею предположить, мы навлекли бы на себя лишь презрение и насмешки. Поистине, верно говорят, что женщины ленивы и легкомысленны. Таково наше место в этом мире.

В ее голосе послышалась насмешка с горечью пополам, и Сэм не знал, что ответить.

– Вы придали разговору такой поворот, что я вынужден заявить протест: это нарушает наше перемирие, – заметил он. – Не мешайте шутки с серьезными речами. Я снова поспорю с вами, если что‑нибудь отвечу, поскольку не понимаю, что вы имеете в виду.

– Тогда будем считать это шуткой, чтобы вы не подумали, будто я и вправду недовольна своим положением в обществе, а покамест передайте мне чашку мисс Бридж, чтобы я налила ей еще чаю.

«Какая странная девушка, – подумал Сэм. – Любопытно, какого она мнения обо мне?»

«В конце концов, для хирурга он, право, совсем неплох, – подумала Энни. – Жаль, что у него такая ужасная профессия. Он поистине достоин сожаления».

С этими чувствами оба сели играть в карты, после чего, конечно, уже не разговаривали наедине до тех самых пор, когда настала пора расходиться.

Глава XVII

Неделя, предшествовавшая свадьбе Элизабет, показалась тем, кого это непосредственно касалось, чрезвычайно короткой. Каждый день совершались увеселительные прогулки, а вечерами все собирались у каких‑нибудь добрых знакомых. В ту пору никто не пользовался большей популярностью, чем будущая миссис Джордж Миллар; поскольку соседки не смогли воспрепятствовать ее браку с богатым пивоваром, они преисполнились решимости извлечь из этого обстоятельства как можно больше удовольствия. В итоге было устроено несколько чаепитий, чтобы познакомиться с братом невесты и попрощаться с ее сестрами, а также побольше разузнать об их планах и видах на будущее. Мистер Сэмюэл Уотсон, подающий надежды красавец с обходительными манерами и, вероятно, свободным сердцем, представлял немалый интерес, а поскольку предполагалось, что Эмма помолвлена и больше уже не даст повода для ревности, ей тоже было позволено считаться необычайно милой и привлекательной особой. Таким образом, кройдонцы не упустили ни единой возможности выразить лестное мнение обо всех Уотсонах и наладить с ними хорошие отношения.

Джейн не особенно огорчалась из-за того, что все искали общества двух ее золовок и деверя, не оставляя ни единого свободного денька для визита к ней. Ей куда больше нравилось, когда ее саму ежевечерне приглашали в гости, ведь если она не могла затмить соседей изысканностью своих приемов, то предпочитала вообще ничего не устраивать, а так как Роберт сделался весьма прижимист, женушке с трудом удалось вытянуть из него хоть какие‑то деньги, чтобы купить очень нарядные платье и капор, в которых она собиралась появиться на свадьбе.

На всех этих вечерах, где Миллары, разумеется, постоянно виделись с Уотсонами, Сэм по-прежнему обретался около Энни, но наиболее благоприятные возможности для встреч предоставляли им долгие прогулки по сельской округе. Тут Сэм всегда становился кавалером мисс Миллар, и они непрерывно пререкались и смеялись. Казалось, жизнерадостность девушки столь же неистощима, как и выносливость; Энни была способна, безумолчно болтая, пройти пешком несколько миль, не испытывая ни умственной, ни телесной усталости, и частенько изматывала всех своих спутников, кроме Сэма. Поэтому неудивительно, что, когда Сэм окружил ее неусыпным вниманием и беспрестанным весельем, она, в свою очередь, нашла, что он восхитительный собеседник, бесконечно более интересный, чем все ее прежние знакомцы. О его ремесле речи больше не заходило: мисс Миллар совершенно позабыла про лекарство и смотрела на Сэма лишь как на очень приятного компаньона.

Вполне естественно, что во время многочисленных приемов Эмма снова столкнулась с мистером Морганом, и столь же естественно, что эта встреча пробудила у нее неприятные воспоминания. В первые мгновения обстановка не позволила доктору решиться на нечто большее, чем вежливый поклон, но, когда рядом с мисс Уотсон освободилось место, а мистеру Моргану как раз случилось очутиться поблизости, он без колебаний воспользовался случаем и примостился возле нее.

Поведение его было свободно от всякой сдержанности и замешательства: кажется, он ничуть не конфузился и не стыдился. Возможно, мистер Морган просто не знал, что их имена, объединенные молвой, стали предметом скандальных пересудов, – так на мгновение почудилось Эмме, но потом, припомнив подробности, девушка поняла, что он не мог остаться в неведении. Тогда его бесцеремонность рассердила Эмму, но в конце концов она пришла к выводу, что доктор поступает мудро, ведь спокойная беседа с таким видом, будто ничего плохого не случилось, менее всего возбуждает внимание окружающих.

Несмотря на всю невозмутимость и вежливость Эммы, мистер Морган чувствовал, что ее отношение к нему изменилось, и не питал надежды вернуть доверие девушки, однако мысль о том, что мисс Уотсон, в отличие от остальных дам, взирает на него с холодной неприязнью, уязвляла тщеславие этого джентльмена, ибо в глубине души он не мог отказать ей в превосходстве над всеми теми, чье обожание и восхищение постоянно сопровождало его и сделалось привычным.

Если мистер Морган не мог вернуть ее дружбу, то хотел по меньшей мере пробудить в ней какие‑то чувства и вновь заставить ее улыбаться как прежде, искренне и открыто. С безупречным тактом, обеспечившим ему половину популярности, доктор затронул тему, способную скорее всего затронуть Эммино сердце: он начал хвалить ее брата. Знакомство с мистером Сэмюэлом Уотсоном доставило доктору огромное удовольствие, и он был если не поражен, то, безусловно, приятно удивлен, обнаружив в молодом человеке столь замечательные достоинства. Сэм совсем не похож на мистера Роберта Уотсона – нет, он, мистер Морган, не может польстить своему доброму другу подобным сравнением. Ему редко доводилось видеть двух братьев, столь несхожих между собою. Однако манеры младшего брата выше всяких похвал: этот юноша обязательно найдет свое место в жизни. Его, вероятно – нет, без сомнения! – ожидает успех. Во взгляде мистера Сэма сквозят ум, сила духа и благородство. Посему мистер Морган не преминул подробно расспросить юношу о видах на будущее, с дружеским участием вникнул в его намерение обосноваться в Чичестере и дал несколько полезных советов.

Эмма, несмотря на отвращение к собеседнику и решение в будущем не допускать даже видимости взаимной дружбы, обнаружила, что против воли рассуждает с горячностью и воодушевлением. Она тотчас взяла себя в руки, и по лицу у нее пробежала тень досады, что не укрылось от мистера Моргана. Привыкший изучать настроения и склонности пациенток, доктор умел быстро улавливать малейшие проявления чувств, что позволило ему довольно верно оценить душевное состояние мисс Уотсон. Но когда он продолжил разглагольствовать на ту же тему, надеясь еще раз побудить Эмму к проявлению чувств, его ждало жестокое разочарование: проронив в ответ нечто банальное, девушка встала и отошла. Подобное поведение свидетельствовало о явной неприязни и глубоко уязвило доктора, ибо он оказался не готов к отпору. Мистер Морган остался сидеть на месте и, ни с кем больше не заговаривая, погрузился в размышления о том, есть ли у него шансы восстановить свое влияние на Эмму.

Он был отлично осведомлен о скандале, знал, чту передавали шепотом об их прежней близости, однако нынче дело предстало в благоприятном свете: Эммина репутация была полностью очищена, и, по его мнению, ей уже не нужно было проявлять холодность и держаться от него на расстоянии. Если мисс Уотсон, как поговаривали, помолвлена, то у нее нет причин избегать доктора, если только – и эта мысль привела мистера Моргана в восторг, – если только на самом деле Эмма не отдает предпочтение ему, отчего теперь и боится оказаться в его власти. Это объяснило бы все ее поведение: и бегство в Бёртон, и помолвку, и нынешнюю отчужденность, которые можно было свести к одной-единственной причине. Когда мистер Морган стал размышлять над подобным толкованием Эмминых поступков, его тщеславие преступило всякие пределы, и он уверился, что мисс Уотсон вполне способна на такую силу духа и твердость намерений. Другие женщины, которым он нравился, сами вешались ему на шею, Эмма же придерживалась прямо противоположной линии поведения, что вполне соответствовало его представлениям о ее характере. Если так, то, проявив известную ловкость, он, конечно, сумеет вернуть себе былое влияние. И в качестве первого шага доктор решил подружиться с младшим из ее братьев. Знай мистер Морган, что Эммино презрение к нему и горячая любовь к мистеру Говарду поставили на его пути двойной заслон, он, возможно, избавил бы себя от бесплодных усилий.

В конце недели затеяли устроить нечто вроде цыганского табора в находившемся неподалеку живописном парке, который в отсутствие хозяина нередко служил местом подобных развлечений. Изначально мистер Морган не удостоился приглашения, но, проведав о приготовлениях, он появился у дома Джорджа Миллара перед самым отъездом компании и стал сокрушаться, что у него больше не будет времени повидаться с Сэмом. Миссис Тернер, выступавшая в роли дуэньи, немедленно пригласила доктора сопровождать их, заметив, что «в подобных случаях чем больше народу, тем веселее».

Народу и без него собралось немало: миссис Тернер, двое Милларов, четверо Уотсонов, поскольку миссис Роберт Уотсон тоже поехала, взяв в сопровождающие вместо супруга, не пожелавшего покинуть контору, Альфреда Фримантла; две кузины Джейн, молодые особы, прибывшие накануне, чтобы почтить своим присутствием свадьбу Элизабет, мисс Бридж, а также несколько кройдонских девиц. Общим счетом без мистера Моргана их было четырнадцать, но, поскольку большинство составляли дамы, доктора охотно приняли в компанию, по крайней мере некоторые, хоть и не та, чьей благосклонности он добивался.

Нет нужды вдаваться в подробности размещения по экипажам. Во всяком случае, повозок было несколько, и каждый мог выбрать себе место по вкусу. Сэм был возницей крытого ирландского шарабана, среди пассажиров которого, разумеется, числились Энни Миллар и Эмма Уотсон, а также миссис Роберт Уотсон и две ее юные кузины, довершившие компанию и не оставившие пространства для других седоков. Но одна из девиц, недовольная тем, что может претендовать лишь на пятую часть внимания джентльмена, неожиданно отказалась от своего места в пользу мистера Моргана, чтобы насладиться ролью одной из двух пассажирок в одноколке, которой правил Альфред Фримантл. Ничто так не соответствовало желаниям мистера Моргана, как эта неожиданная удача, выпавшая на его долю. В поездке он был замечательно весел, но прежде того – рассудителен и тактичен. Для начала доктор занялся приезжей особой и стал разыгрывать роль радушного местного жителя. Он стремился произвести хорошее впечатление, не навлекая на себя притом никаких подозрений. В его манерах не было и намека на двусмысленность, а в обращении с мисс Холл не наблюдалось ничего похожего на флирт; с остальными же он был столь безукоризненно корректен, словно ему нашептывал сам лорд Честерфилд^[41].

Энни не заметила нового седока, так как была слишком поглощена возницей. Тот также безраздельно отдавал ей все свое внимание, и, если бы не спокойная, смышленая лошадь и удивительно ровная и прямая дорога, может статься, поездка внезапно завершилась бы под какой‑нибудь живой изгородью, ибо Сэм был гораздо больше занят дамой, сидевшей позади него, чем дорогой впереди. Однако ни мисс Холл, ни Эмма на возницу не жаловались. Последняя сидела напротив мисс Миллар и забавлялась ее бойкой болтовней. Неожиданное соседство с мистером Морганом, сосредоточившим все внимание на своей визави, нисколько не смущало ее, и она отнюдь не желала скорейшего завершения столь приятной поездки.

По прибытии в парк седоки шарабана выяснили, что бо́льшая часть компании их опередила, и, поделившись на группы, разбрелась по берегу искусственного озера, на котором предполагалось устроить увеселительную лодочную прогулку. Вследствие этого пятеро опоздавших были предоставлены сами себе, пока не прибыли остальные, что наконец позволило составить план предстоящих развлечений. Местом встречи избрали изящный лодочный сарай, стоявший над озером в окружении елей, откуда открывался живописный вид на высокий лесистый противоположный берег.

Мисс Холл, что тогда было еще большей редкостью, чем ныне, умела рисовать, и карандаши оказались у нее наготове. Однако она терпеть не могла, когда наблюдали за ее работой, и бесцеремонно потребовала, чтобы остальные четверо спутников удалились. Сэм, не желая оставлять сестру в обществе одного только мистера Моргана, пошел вместе с нею, мужественно отказавшись от соблазнительной возможности совершить приятную прогулку вдвоем с Энни Миллар, что послужило доказательством безграничной братней преданности. Вероятно, мисс Миллар не оценила это самопожертвование в полной мере и была не так благодарна Сэму, как Эмма. Мистер Морган, который, исходя из очевидного интереса Сэма к Энни, тоже рассчитывал на иной расклад, разумеется, был разочарован. Он старался держаться поближе к Эмме, готовый воспользоваться первой удобной возможностью для сближения. В таком виде компания и двинулась вперед, бредя куда глаза глядят и почти не уделяя внимания окружающим ландшафтам, поистине великолепным. Вследствие этого все четверо лишились мест в лодке, ибо, когда суденышко было готово, оказались вне поля зрения своих спутников, и те не стали их дожидаться. Намечавшееся плавание совершенно улетучилось из памяти четверки, и первое, что напомнило им о нем, была сама лодка, привлекшая их внимание, когда они достигли вершины небольшого холма, откуда открывался вид на водную гладь у подножия.

Сэм выразил надежду, что мисс Миллар не огорчена прискорбным недоразумением. Энни ответила, что ей самой все равно, однако она весьма сожалеет, что мисс Уотсон оказалась лишена обещанного удовольствия. Мисс Уотсон, со своей стороны, придерживалась мнения, что они очутились в более выгодном положении: кажется, лодка переполнена, и тесниться, как горошины в стручке, не имея возможности шевельнуться и даже повернуть голову, чтобы полюбоваться пейзажем, куда как хуже, чем с удобством рассиживать на привольном зеленом бережку.

– В подобных случаях, – заметил мистер Морган, – все зависит от компании. Неподходящий собеседник способен испортить даже самый прекрасный пейзаж на свете.

– Весьма справедливо, – тотчас согласилась Энни, – но разве можно этого избежать? Нельзя же сказать неприятному соседу: «Подите прочь, вы меня сердите и раздражаете!» Приходится лишь вежливо улыбаться и втайне страдать.

– Вы, верно, способны улыбаться в раздраженном настроении, – сказал Сэм, – а вот я нет. Доволен я или зол – это сразу видно.

– Вот как? – прищурилась мисс Миллар. – Мне, право, жаль это слышать. Я-то надеялась, что мрачные взгляды и унылый вид – ваша привычная манера держаться, отнюдь не указывающая на жестокие страдания, которыми, видимо, следовало бы объяснять ваше поведение на самом деле.

– Я уверен, что моя наружность в точности отражает чувства, – твердо ответил молодой человек.

– Прекрасно, тогда я дам волю воображению и придумаю какую‑нибудь романтическую причину, оправдывающую вашу сумрачность. Вы, вероятно, оплакиваете усопшего пациента, кончину которого сами же и ускорили своими хирургическими манипуляциями.

– Думаю, вам не стоит шутить на подобные темы, – серьезно заметил Сэм, а когда мисс Миллар с удивлением воззрилась на него, добавил: – Простите мне некую вольность. Я совсем забыл, с кем разговариваю.

Энни притихла и опустила голову, так что капор скрыл ее лицо. Сэм с тревогой косился на нее, желая знать, обиделась ли она или смолкла по иной причине. Мистер Морган приметил их перепалку. Он не мог точно определить, какие чувства испытывает сейчас Энни, но был убежден: если бы в эту минуту свидетелей рядом не было, между молодыми людьми произошла бы очень нежная сцена.

И доктор продолжил разговор, сообщив, что через пару месяцев, когда осенние краски прибавят пейзажу разнообразия, тот будет еще красивее. Темная, плотная летняя зелень, по его словам, всегда напоминает ему о трауре, так она мрачна. Он обращался к Эмме, и той пришлось ответить. Ей было нечего возразить против любви мистера Моргана к осенним оттенкам, за исключением того, что близость зимы придает им налет печали, которого они сами по себе лишены.

– Однако осеннюю грусть превозмогают надежды на возвращение весны, – заявил доктор. – Мы покорно переносим разлуку с зеленью, зная, что она возродится вновь в прежнем великолепии. Насколько выше в этом отношении неодушевленная природа и наша любовь к ней, чем человеческая дружба, внимание и уважение.

– Я этого не нахожу, – возразила Эмма.

– Разве можно сказать, возродится ли угасшая дружба, расцветут ли опять увянувшие надежды? Зимние холода неизбежно минуют, не оставив следа, но гибельное дыхание враждебности, тлетворные кривотолки, смертоносная клевета – скажите мне, мисс Уотсон, если сможете, как от них исцелиться?

– Я не знаю иных средств, кроме терпения и чистой совести, – ответила Эмма.

– Да, чтобы справиться с тем, о чем я говорил, без терпения, право, не обойтись: когда лицо, раньше встречавшее тебя улыбкой, ныне с угрюмым видом отворачивается, когда руку, некогда с готовностью протягиваемую, теперь тотчас отдергивают, когда добрые слова, прежде исходившие из самого сердца, сменяются неторопливыми, сдержанными рассуждениями, обдающими холодом, – когда видишь все это, – продолжал мистер Морган, понижая голос, но вкладывая в него многозначительную вескость, – и знаешь, что в этом ледяном омертвении чувств повинны злая молва и пагубные наветы, на что тогда остается рассчитывать, какой весны ждать? И можно ли уповать, что юная дружба вновь возродится и расцветет?

– Надо надеяться на это, если только дружбу не погубит нечто более страшное, чем смертельное дыхание зимы. Продолжая вашу аллегорию, мистер Морган, скажу: если растение дружбы безвозвратно вянет, то причина, должно быть, в корнях, иначе оно непременно ожило бы.

– Полагаю, – заметил доктор после минутной паузы, – что мои чувства глубже и прочнее, чем у большинства людей.

– Ваши чувства, мистер Морган? – изумленно перебила его Энни Миллар. – Я и понятия не имела, что вас беспокоит нечто подобное. Когда вы впервые открыли, что у вас есть чувства?

– Разве я давал вам повод сомневаться в этом? – многозначительно осведомился тот.

– Честно говоря, хоть мы давно знакомы, я никогда не бралась исследовать природу или полноту ваших чувств по отношению к какому бы то ни было предмету. У меня имелось некое общее представление о том, что чувства у вас есть, но какого именно свойства, я бы сказать не решилась, разве что исключила бы из числа ваших главных достоинств постоянство. Впрочем, я готова расписаться в полном своем неведении касательно этого вопроса, – неведении, в коем повинна я одна, ибо оно обусловлено полным безразличием и равнодушием.

– Едва ли вам нужно напоминать мне об этом, мисс Миллар, – отозвался мистер Морган с насмешливой смиренностью. – Я прекрасно знаю, что вы слишком безразличны ко мне, чтобы мои чувства удостоились хотя бы мимолетного внимания с вашей стороны.

С этими словами он отошел, поднялся на уступ, находящийся неподалеку, и сделал вид, что всецело поглощен созерцанием пейзажа, но на лице его ясно читалась борьба обиды с гордостью.

– Мистер Морган задет, Энни, – прошептала Эмма. – Вы были слишком суровы.

– Во всяком случае, он хочет, чтобы мы так думали, – так же тихо ответила та, – но это одно лишь притворство, лицемерие… В этом человеке нет ничего настоящего.

– Мне мистер Морган скорее нравится, – объявил Сэм. – Он, кажется, очень расположился ко мне, и я обязан ему за интерес, который он проявил к моим видам на будущее, и за полезные советы, данные мне.

– Он порекомендовал тебе жениться, Сэм? – уточнила Эмма.

– Я не советовался с ним на сей счет. Это не тот вопрос, который требует чужих советов.

– Браво, мистер Уотсон! – воскликнула мисс Миллар. – Весьма решительный настрой! В самом деле, сей вопрос не имеет никакого значения, и потому вы должны руководствоваться лишь собственным опытом, так что ваше намерение отвергать любые советы, без сомнения, весьма разумно и достохвально.

– Вы полагаете, что в данном случае я не способен принять самостоятельное решение?

– Я скажу вам то же, что только что говорила мистеру Моргану о своем неведении и безразличии к этой теме. А теперь вы тоже можете уйти, чтобы прогуляться с другой стороны холма – или, если считаете, что так будет живописнее, встаньте рядом с вон тем сердитым господином.

– Нет, мисс Миллар, ваше неведение и безразличие меня не оттолкнут. Скорее я попытаюсь просветить и заинтересовать вас.

Эти слова, произнесенные вполголоса, казалось, ошеломили Энни. Она густо покраснела, поднялась с берега, на котором они сидели, отошла к находящимся неподалеку кустам и попыталась сорвать в живой изгороди несколько цветов шиповника. Сэм несколько минут наблюдал за девушкой, а потом, заметив, что, когда она потянулась за цветком, ее вуаль зацепилась за колючие ветки, тотчас вскочил и через мгновение оказался рядом, чтобы помочь ей выпутаться.

Эмма не захотела последовать за ними: она решила, что будет мешать, и надеялась, что через несколько минут они вернутся. Тем временем мистер Морган оглянулся и, увидев, что мисс Уотсон осталась одна, подошел к ней. Вид у него по-прежнему был обиженный и печальный, и Эмма великодушно признала доктора более чувствительным человеком, чем он заслуживал на самом деле.

– Эта неугомонная девчонка… – начал было мистер Морган, но осекся.

– Вы не должны обращать внимания на слова мисс Миллар, – мягко посоветовала Эмма. – Порой Энни говорит не подумав, но я уверена, что она не злая, даже когда кажется чересчур суровой.

– Мисс Миллар меня не удивляет, я привык к ее замашкам. Они никогда не меняются. Что действительно повергает меня в изумление и причиняет боль, так это ненадежность дружбы и обманчивость расположения. Хотя чему тут удивляться? В конце концов, человеческий разум так подвержен заблуждениям, так склонен к недопониманию, так предрасположен к переменчивости и непостоянству!

Эмма решила не отвечать, в душе желая скорейшего возвращения брата и Энни, которые забрели дальше, чем она ожидала, и скрылись из виду. Мистер Морган был разочарован молчанием собеседницы и, сменив тему, полюбопытствовал, долго ли она пробудет в Кройдоне. Эмма сказала, что останется здесь только до свадьбы сестры, которая, как ему известно, состоится совсем скоро.

– Могу я спросить, – продолжал доктор, – куда вы направитесь после того: вернетесь в замок Осборн?

– Определенно нет. Не думаю, что вообще туда вернусь. Супруги Гордон сняли дом по соседству с владениями сэра Уильяма. Если я и навещу их, то только там.

– Тогда где же вы поселитесь?

– Полагаю, на первое время в Бёртоне, у мисс Бридж.

– Я уверен, что вас, с вашими дарованиями, образованностью, вкусом и тонкой чувствительностью, нельзя обрекать на существование скромной, безвестной компаньонки при пожилой особе, похоронившей себя в захолустье.

– В жизни бывают и более трудные обстоятельства, более неприятные собеседники, более тягостные положения, мистер Морган, – с горячностью возразила Эмма.

– Простите, если мой интерес к вам заставил меня переусердствовать в выражении своих чувств. Я не могу отречься от прошлого и предать забвению все, что, как я когда‑то льстил себя надеждой, было между нами.

Эмма не нашлась с ответом, потому что не знала, как истолковать слова доктора. Мистер Морган с минуту помолчал, после чего продолжал:

– Значит, слухи оказались ложными? Поговаривали, что с замком Осборн вас скоро свяжут еще более тесные узы, чем ныне; короче говоря, что молодой лорд, отдав должное достоинствам, которые украсили бы и более высокий титул, пожелал взять вас в жены.

– Я не помолвлена с лордом Осборном, если вы это имеете в виду, – спокойно ответила Эмма.

– Мне и впрямь показалось странным, что такой неотесанный и грубый молодой человек, почти дикарь, сумел оценить столь драгоценное сокровище, а главное, завладеть им.

– Вынуждена просить вас, мистер Морган, чтобы, упоминая имя лорда Осборна, вы использовали более уместные выражения, не оскорбляющие моего слуха. Прошу вас помнить, что я многим обязана этой семье и не могу беспрекословно выслушивать оскорбления в адрес ее главы. Впрочем, должна признаться, я не усматриваю причин, которые позволяли бы вам делать как Осборнов, так и меня предметом вашего настойчивого интереса. Вы не обладали и не обладаете никакими правами, дающими оправдание столь дерзкому любопытству, и я вынуждена просить вас прекратить допрос.

Эмма сделала несколько шагов, высматривая брата и подругу, возвращения которых она с таким нетерпением ждала. Однако их нигде не было видно, и, когда девушка остановилась, ее спутник опять оказался рядом.

– Как я несчастен, – тихо проговорил он. – Такова моя участь: постоянно оскорблять тех, к кому я испытываю глубочайший интерес, и оказываться непонятым всякий раз, когда дело касается моих чувств. Внимание, товарищество, дружеское рвение постоянно выводят меня за пределы, предписанные холодным этикетом и условностями, и я вызываю у окружающих неприязнь, которая прямо‑таки убивает меня. Сейчас вот и вы на меня сердитесь. Неужто я совершил непростительный грех?

– Я не сержусь, – сухо возразила Эмма, – однако должна попросить вас больше не касаться в разговорах личных тем. У нас нет ни общих мнений, ни интересов, и я налагаю полный запрет на все темы, связанные с чувствами.

– Черствая, жестокосердная девушка! – воскликнул мистер Морган, но, увидев, что Эмма решительно направилась в сторону лодочного сарая, где, по ее расчетам, уже должны были собраться остальные, поспешил догнать ее и, зашагав рядом, продолжал тихим, но прочувствованным голосом: – Мисс Эмма Уотсон, почему вы отвергаете мои предложения дружбы и заверения в почтении? Почему избегаете меня, как опасного врага? Вы не верите моему слову или я ответствен за глупые сплетни никчемных бездельниц? Не я ли предостерегал вас от них? Зачем же тогда вымещать свое разочарование на мне? Или я чем‑то обидел вас лично? Что я сделал? Вы не хотите говорить, пытаетесь меня избегать… Нет, вы меня все‑таки выслушаете! – вскричал доктор, хватая девушку за руку. – Вы ответите мне, клянусь небом! Кто опорочил меня в ваших глазах?

– Мистер Морган, отпустите меня! Разве это достойно? Разве по-мужски добиваться ответов на дерзкие вопросы при помощи принуждения? Отпустите мою руку! Говорю вам, я не желаю ни слушать вас, ни отвечать вам!

– Эмма, я был неправ… – проговорил джентльмен, умерив тон, но, вместо того чтобы отпустить ладонь девушки, стиснул ее обеими руками. – Мне следовало лучше знать вас. Я понимаю, что у вас на сердце и в душе…

– Отнюдь, сэр, иначе вы не удерживали бы меня тут и не заставляли выслушивать подобные речи. Отпустите меня, я вам приказываю!

– Эмма, ваше сердце вам больше не принадлежит. Я прав? Вы любите!

– А если и так, разве это ваше дело? – парировала она.

– Мое, именно мое и ничье более! Ведь вы любите меня! Опровергните это, если сможете.

– Какая возмутительная наглость! – воскликнула пораженная Эмма.

– Нет, отнюдь не наглость, Эмма. Вы прекрасны в своем презрении, но не стоит презирать меня. Я ровня вам и по рождению, и по воспитанию, и по вкусам, и по уму – и счастлив, что обладаю состоянием, которого вам недостает. Я тоже люблю вас и прошу стать моей женой. Вы совершили то, что не удалось ни одной другой женщине: ради вас я даже готов надеть на себя ярмо супружества, столь велики мои любовь и восхищение. Я сказал достаточно. Теперь вы можете осмелиться признаться в чувствах, которые так долго лелеяли в своем сердце, – признаться в любви, которую я так давно угадываю в ваших опущенных глазах и застенчивой улыбке. Девичья скромность больше не заставит вас молчать – говорите же, моя Эмма! Осчастливьте меня речами, которые я так жажду услышать!

С этими словами мистер Морган подался к мисс Уотсон, кажется вознамерившись обнять ее за талию, но она, воспользовавшись этим, вырвала свою руку, отпрянула и, бросив на него взгляд, полный испепеляющего презрения, отчеканила:

– Да, вы действительно сказали достаточно, мистер Морган, чтобы побудить меня ответить напрямик, и я отвечу. Не знаю, что за извращенные рассуждения заставили вас убедить себя, будто я вас люблю, однако, надеюсь, вы все же поверите, когда я скажу, что питаю к вам совершенно противоположное чувство, и добавлю, что люблю другого и помолвлена с ним!

Теперь настал черед мистера Моргана отшатнуться. На лице у него отражались недоверие и горькое унижение пополам с попыткой изобразить безразличие и презрение.

– Помолвлены? Не может быть! Эмма, вы меня обманываете. Это откровенная ложь! – воскликнул он.

– Я вынуждена просить вас оставить меня, – надменно промолвила девушка. – Я не привыкла общаться с теми, кто обвиняет меня во лжи. Дорогу я смогу найти сама.

Объявив доктору о своей помолвке, Эмма тотчас зашагала прочь и теперь тешила себя надеждой, что направляется к лодочному сараю, но, поскольку они с собеседником успели спуститься в низину и очутиться на тропинке, петляющей среди зарослей, здания видно не было.

– И ради этого, – вскричал мистер Морган, – я смиренно просил вашей руки, чего раньше не слышала от меня ни одна женщина?! Чтобы быть униженным и отвергнутым? Лживая девчонка! Истинное отродье слабого и вероломного пола! Вы внушили мне, что любите меня, чтобы потом с презрением отвергнуть! – С этими словами он снова приблизился к Эмме, и на лице у него появилось злобное выражение, до смерти напугавшее девушку. Морган заметил ее испуг. – Нет, не шарахайтесь от меня, я не настолько безумен, чтобы причинить вам вред. Вас защищает закон, вы в безопасности. Своей свободой я не рискну даже ради всех суррейских девиц, вместе взятых. Но я должен высказаться…

Однако он больше ничего не успел произнести, так как позади них послышались торопливые шаги, и в следующее мгновение рядом с мисс Уотсон очутился ее брат.

– Милая Эмма, десять тысяч извинений! Прости, что я тебя оставил. Поверь, я не хотел, просто… просто… Энни Миллар меня убедила. Но как только мы повстречали тех, к кому она смогла присоединиться, я сразу бросился обратно и обнаружил, что тебя уже нет. Я очень сожалею. Ты на меня не сердишься?

– Нет, – мягко ответила Эмма, – но я очень рада, что ты вернулся, дорогой Сэм.

Молодой человек почувствовал, как дрожит ее рука у него на локте, и, заглянув сестре в лицо, увидел, что она очень бледна.

– Ты слишком долго шла одна, милая Эмма, – с нежностью сказал он. – Тебе необходимо опереться на мою руку. Я страшно сожалею. Почему Морган тебе не помог?

Он оглянулся, но вышеупомянутого джентльмена, свернувшего на другую тропинку, уже и след простыл. Эмма попыталась что‑то сказать, но не смогла выдавить из себя ни слова и вместо этого лишь разрыдалась, оказавшись, к безграничному изумлению Сэма, на грани истерики. У молодого человека хватило здравомыслия не требовать немедленных объяснений, и он ограничился тем, что усадил сестру на траву, снял с нее капор и перчатки и поддерживал до тех пор, пока она не успокоилась.

Затем Сэм попросил рассказать, что произошло. Эмма ответила, что она ужасно глупая. Возможно, она и заслуживает такого эпитета, согласился Сэм, но только в том случае, если откажется объяснить свое поведение. Эмма пообещала, что позднее откровенно поведает обо всем, если сейчас брат вернет ей капор, позволит привести себя в порядок и проводит к остальной компании.

Сэм не смог отказать сестре в этих весьма разумных просьбах, и они вместе вернулись к лодочному сараю, подойдя туда одновременно с остальными, вследствие чего отсутствие среди них мистера Моргана ни у кого не вызвало удивления.

Вскоре вернулся и доктор, невозмутимый и довольный; таким образом в поведении обоих недавних спорщиков не промелькнуло ничего, что могло бы привлечь внимание окружающих и заставить их заподозрить из ряда вон выходящее событие. Для девушки послужило некоторым утешением, что она имеет дело с законченным лицемером, который ни словом, ни поступком не выдаст неудобную тайну.

Глава XVIII

После обеда Сэм снова отвел Эмму в сторонку и не успокоился до тех пор, пока не выпытал у нее все подробности происшествия. Он заставил сестру в точности припомнить каждое сказанное слово и предположил, что в действительности доктор вел себя в двадцать раз хуже, пока Эмма не поклялась, что все было именно так, как она рассказала.

Эмма была ужасно расстроена, что открылась брату, ибо не смогла заставить Сэма ни признаться, что он думает, ни пообещать выкинуть случившееся из головы. Вместо того чтобы обнадежить ее, молодой человек то посмеивался и отделывался уклончивыми ответами, то хмурился и решительно стискивал зубы, то называл ее глупой девчонкой и просил не лезть в вопросы, которые ее не касаются. Эмма уверилась, что Сэм что‑то замышляет, и опасалась, что он потребует от мистера Моргана объяснений или извинений и это непременно повлечет за собой ссору, которая закончится вызовом на дуэль. К компании она вернулась в подавленном настроении.

Здесь тем временем разыгралась шумная сцена. Альфред Фримантл и мистер Морган, накачавшись за обедом плохим вином, пытались уговорить кого‑нибудь из молодых леди прокатиться с ними в лодке, привязанной у берега. Обе мисс Холл и миссис Роберт Уотсон громко возражали против этой затеи, однако явно намеревались, для виду немного поломавшись, согласиться.

Альфред Фримантл обвинял дам в трусости, которую они, само собой, отрицали.

– Тогда идемте! – крикнул мистер Морган, хватая миссис Уотсон за руку и увлекая ее вниз, к воде. – Идите и докажите, что вы мне доверяете!

Джордж Миллар повернулся к Сэму и тихо произнес:

– Морган пьян. Вы не хотите запретить своей невестке с ним кататься?

– Я не могу повлиять ни на нее, ни на него, – холодно возразил Сэм. – Пожалуй, у вас скорее получится отговорить Джейн.

Джордж последовал за миссис Уотсон и, задержав ее, стал что‑то шептать на ухо. По-видимому, его увещевания возымели действие. Джейн ненадолго задумалась, после чего, повернувшись к остальным, заявила:

– Пожалуй, Джордж Миллар прав. Сразу после обеда это совсем некстати. Я не поеду кататься.

– Раз ты отказываешься, Джейн, – сказала мисс Холл, – то и мы с сестрой не рискнем кататься без дуэньи. Это совершенно неприлично.

– По-моему, вы поступили мудро, – тихо заметила мисс Бридж.

– Я знаю, в чем дело! – воскликнул Альфред. – По-вашему, мы не управимся с лодкой, но вы сейчас увидите, что сильно ошибаетесь. Я не пьян, что бы вы там ни думали. Мы поплывем без вас!

И Фримантл последовал за Морганом, который уже влез в лодку. Они оттолкнулись от берега и немного прошли на веслах. Вскоре их окликнули две другие молодые леди, спросив, куда они направляются. Мистер Морган ответил, что у них есть намерение высадиться на маленьком островке, чтобы выкурить по сигаре, и пригласил дам присоединиться к ним. Девицы согласились и, вопреки предостережениям остальных, настояли на своем решении. Джентльмены вернулись, чтобы взять девушек на борт, и, как только те сели, Альфред для собственной забавы стал раскачивать лодку, чтобы напугать пассажирок. Если бы девицы сидели спокойно, им бы ничто не грозило, но они, перепугавшись, вскочили и вцепились в молодого человека. Все втроем они навалились на планшир, вследствие чего лодка тотчас же перевернулась.

Разумеется, остальная компания первым делом выразила свое сострадание дружным воплем. Двое джентльменов, оставшихся на берегу, одновременно бросились в воду, и им без особого труда удалось спасти обеих дам, поскольку несчастный случай произошел близ берега, на мелководье. Альфред Фримантл тоже вынырнул и побрел к берегу, на который вскарабкался в самом жалком виде.

Девицы возбудили всеобщее сочувствие, и в первый момент никто, кроме Эммы, не вспомнил, что в лодке был еще и четвертый человек. Она же не сводила глаз с того места, где доктор погрузился под воду, и с ужасом видела, что он так больше и не появился.

– А что с мистером Морганом? – крикнула она.

Услышав это имя, все обернулись, оторвав взгляды от насквозь промокших страдалиц, вокруг которых столпились. Со всех сторон послышались восклицания:

– Верно, Морган!

– Он утонул.

– Он тонет!

– Боже правый!

– Сделайте что‑нибудь!

– Позовите на помощь!

– Бегите за лодочниками!

– Уотсон, мы должны его найти! – крикнул Джордж. Прежде, чем он закончил фразу, Сэм уже снял сюртук. – Но осторожнее, – предупредил Миллар, – доктор мог попасть в омут или запутаться в водорослях: дно очень грязное.

– Кто‑нибудь видел, где он ушел под воду? – громко спросил Сэм.

Эмма постаралась указать точное место, где исчез врач, и, затаив дыхание, наблюдала, как два джентльмена снова и снова ныряли под воду в поисках пропавшего. Шляпа мистера Моргана плавала неподалеку, но сам он исчез. Кто‑то позвал лодочников, которые после долгих проволочек принесли багры и, когда удалось перевернуть лодку, сделали все возможное, чтобы найти пропавшего, но, по-видимому, не слишком рассчитывали на успех. Лодочники сообщили, что место здесь гиблое: неподалеку от берега есть глубокий омут, в который, вероятно, и угодил тот джентльмен. Много лет назад тут произошел похожий случай, после которого бывший владелец усадьбы вообще запретил выходить на воду; его сын несколько лет назад снова разрешил катания на лодках, но никто не удивится, если теперь он снова наложит запрет.

Лодочники еще долго строили всякие предположения и догадки, прежде чем их остановили, ибо все присутствующие были слишком потрясены, чтобы говорить. И пострадавшие в происшествии, и его очевидцы неотрывно наблюдали за усилиями работников, одни в неподвижной растерянности, другие в сильном возбуждении. Казалось невероятным, что тот, кто еще недавно был полон жизни и воодушевления, кто являлся одним из них и давно принадлежал к городскому обществу, мог так внезапно, так неожиданно исчезнуть, не оставив после себя никаких следов. Это была ужасная гибель – у всех на глазах, да к тому же совершенно нелепая. На протяжении долгого времени царило гробовое молчание, свидетельствовавшее о крайней подавленности присутствующих. Затем, когда все уверились, что мистер Морган действительно утонул, послышались истерические рыдания и вопли. Особенно надрывались две девицы, ставшие непосредственной причиной несчастного случая; потрясенные своей причастностью к трагедии, дрожавшие от холода и ужаса, совершенно подавленные, теперь они требовали внимания тех, кто еще сохранил хоть каплю здравомыслия и самообладания. К счастью, в этот момент объявили, что экипажи поданы, и единственное, что оставалось сделать для несчастных, поскольку помощи ждать было неоткуда, – это закутать их во все плащи и накидки, какие только сыщутся, и побыстрее доставить обратно в Кройдон.

Ни Джордж, ни Сэм не согласились покинуть берег озера, пока оставалась надежда найти хотя бы тело, однако они настояли, чтобы их сестры немедленно вернулись домой, поскольку сами предполагали после окончания поисков отправиться в трактир на окраине парка и обсушиться там перед возвращением в Кройдон. У Эммы хватило присутствия духа предложить, чтобы первый, кто вернется домой, отправил в трактир экипаж с запасом сухой одежды.

Элизабет, Эмма, Энни и мисс Холл вернулись домой в шарабане, который еще утром доставил их, веселых и беспечных, в парк и которым теперь вместо Сэма правил лакей мисс Бридж. По дороге девушки почти не разговаривали, и те немногие слова, что были произнесены, не касались рокового события. Оно случилось слишком недавно и слишком потрясло их, чтобы о нем говорить. Эмме, после сегодняшнего разговора с мистером Морганом, оно представлялось неописуемо ужасным. Взаимное раздражение, в котором они расстались, выказанное доктором недоброжелательство и явное намерение напиться, вероятно, чтобы заглушить разочарование и скрыть досаду и унижение, – все это всплывало в памяти живым укором совести мисс Уотсон. Зачем она говорила с такой неприязнью и ожесточением? Возможно, будь ее ответ чуть мягче, прояви она меньше презрения и больше сострадания, мистер Морган остался бы жив. Их яростный спор теперь казался ей кошмарным сном. Негодование Сэма, ее опасения за брата и, наконец, внезапное исчезновение мистера Моргана под водой – все это промелькнуло с такой быстротой, что теперь представлялось неправдоподобным.

Эмма твердо решила для себя одно: никогда больше не участвовать в больших увеселительных прогулках. В столь пестрой компании настоящее веселье невозможно, и на ее памяти подобные мероприятия всегда становились прелюдиями к каким‑нибудь несчастьям.

Она была несказанно рада, когда опять очутилась под кровом мистера Бриджа, в предоставленной ей комнате, где можно было без посторонних помех предаться размышлениям, отдохнуть и выплакаться. Бедняжка была так измучена, что, когда наконец смогла сесть и дать волю обильным слезам, испытала величайшее облегчение, какое только можно вообразить.

Сэм, вернувшись в город, на несколько минут заглянул к священнику, чтобы повидаться с сестрой. Уже стемнело, свечи не были зажжены, поэтому Эмма отважилась спуститься в гостиную.

– Есть новости? – спросил мистер Бридж.

– Никаких, – покачал головой Сэм, затем пересек комнату, приблизился к сестре и прошептал ей на ухо: – Эмма, ты отомщена!

Девушка содрогнулась и ничего не ответила.

Глава XIX

Следующий день внес приятные перемены в направление Эмминых мыслей. Она задумчиво прогуливалась по лужайке под старыми деревьями и не заметила, как кто‑то приблизился к ней и внезапно обнял за талию. Ей пришлось покорно стерпеть несколько весьма бесцеремонных поцелуев, которыми осыпал ее возлюбленный, как обычно, ухитрившийся застать Эмму врасплох.

– Как вы меня напугали! – воскликнула она, пытаясь высвободиться. – Я подам на вас в суд за нападение.

– Вы плакали, Эмма?! – встревожился Говард, внимательно глядя на нее. – Почему у вас покраснели глаза?

– Лучше не спрашивайте, иначе услышите неприятную правду.

– Нет, я буду спрашивать, и вы обязаны мне ответить! – с горячностью возразил молодой человек. – Я не могу позволить вам плакать, не зная причины.

– А если причины нет, что тогда? – шутливо осведомилась Эмма.

– Тогда я буду вынужден стереть следы слез с ваших щек наилучшим из известных мне способов.

И тут Эмма, наконец облегчив себе душу и рассеяв сомнения Говарда, во всех подробностях поведала о вчерашней поездке и ее трагическом завершении; не обошлось, конечно, без почти беспрерывных отсылок к предыдущим событиям, объяснений и сведений о самом мистере Моргане, относительно чего Говард до этого момента пребывал в глубоком неведении. Распространение клеветы на Эмму, поездка лорда Осборна с целью опровергнуть навет и хлопоты, которые хозяин замка предпринял ради девушки, произвели на молодого священника неизгладимое впечатление, и он почувствовал острую неприязнь к Кройдону, где об Эмме судили столь превратно. Разумеется, Говард ни на секунду не допустил, что его возлюбленная повинна в происшедших событиях или что она обошлась с мистером Морганом чересчур сурово. Напротив, он счел, что Эмма всегда была слишком снисходительна к нему, но эта ошибка проистекала из редкой доброты, вынуждающей девушку попустительствовать недостаткам и слабостям окружающих, ярким примером чего служила Эммина привязанность к самому Эдварду.

Мистер Говард в свой черед тоже пожелал сообщить кое‑какие новости – хоть и не столь трагичные, однако немало разочаровавшие его. Дом приходского священника в Карсдине пребывал в таком плачевном состоянии, что лорд Осборн предложил полностью перестроить его, чтобы превратить в удобное и благоустроенное жилище. А до тех пор Эмма оказывалась без подходящего пристанища, ведь жених опасался, что свадьбу придется отложить по меньшей мере на несколько месяцев, вместо того чтобы сыграть ее немедленно, как он надеялся. Вынужденная задержка немало огорчала молодых людей. Эмма лелеяла надежду, что уже осенью войдет хозяйкой в обжитой дом, и оба изо всех сил старались внушить себе и друг другу, что дожидаться, покуда мистер Говард обзаведется домом, чтобы принять невесту, куда как неблагоразумно и нецелесообразно. Но пусть сами они и преуспели в подобных рассуждениях, убедить друзей влюбленным не удалось. Напротив, все единодушно сочли необходимость отсрочки большим преимуществом, ибо когда двое молодых людей хотят пожениться, их близкие нередко стараются дать им время подумать. Я также далека от мысли, что в подобном деле следует торопиться. Принимая во внимание молодость Эммы, которой не исполнилось и двадцати лет, и кратковременность ее знакомства с Говардом – всего полгода, – отсрочка даже на целый год никоим образом не повредила бы их будущему счастью. Вполне естественно, что мистер и мисс Бридж тоже разделяли эти воззрения; полагаю, они оба так настоятельно уговаривали мисс Уотсон, что в конце концов ей пришлось уступить и согласиться подождать еще год, тем более что Эммина уступка, добавили они, вовсе не помешает им через пару месяцев изменить мнение, если для этого появится какой‑либо повод.

Что касается временного пристанища для Эммы, то мисс Бридж отмела все затруднения, заявив, что ее дом всегда открыт для мисс Уотсон и она относится к девушке не иначе, как к своей приемной дочери. Любые протесты мистера Говарда оказались тщетными. Мисс Бридж была тверда в убеждении, что мисс Уотсон лучше провести весь год в ее доме, и заверяла, что ничего иного не приемлет, так что молодой человек в отчаянии даже заподозрил, будто мисс Бридж препятствует их браку с одной лишь целью: оставить Эмму при себе.

Впрочем, прежде чем противные стороны, притязавшие на Эммино общество, смогли договориться, дело приобрело новый оборот благодаря вмешательству младшего из братьев Уотсонов. Ему в чичестерском доме требовалась хозяйка, к тому же, напомнил он, уже давно было условлено, что до замужества сестра будет жить у него. Эмма с готовностью согласилась, и таким образом все наконец устроилось. Она должна была уехать с Сэмом в Чичестер сразу после свадьбы Элизабет и оставаться там, как выразился молодой человек, «до тех пор, пока они не устанут друг от друга».

На это Говард согласился куда охотнее: Чичестер находился гораздо ближе к Карсдину, чем Бёртон, что давало возможность часто навещать невесту. Кроме того, молодой священник с присущей ему проницательностью предположил, что Сэм вскоре захочет поставить во главе своего хозяйства другую особу и недолго будет довольствоваться обществом сестры, а потому, когда эта перемена случится, вероятно, будет только благодарен будущему зятю за освобождение от обязанностей, кои он на себя принял. Помимо того, Говард считал, что отъезд из Кройдона пойдет Эмме на пользу и она избавится от тягостных воспоминаний, которые, как он заметил, до сих пор преследовали ее. Теперь он начал понимать, какие страдания бедняжка претерпела в злосчастном городке, и не мог не желать, чтобы она никогда больше не возвращалась туда. Правда, сама Эмма с этим, конечно, не соглашалась, когда вспоминала, что Кройдон станет домом Элизабет.

Свадьба, состоявшаяся на той же неделе, прошла очень тихо: гибель мистера Моргана навела на весь город уныние, от которого не удалось оправиться в одночасье. Никому не хотелось веселиться без доктора, всем его недоставало. Поэтому церемония была самая простая, к великому разочарованию миссис Уотсон, которая провозгласила, что едва ли ей стоит надевать свое красивое новое платье, когда в церкви ее почти никто не увидит. Впрочем, Джейн несколько утешилась в своем горе, когда вспомнила, что после свадьбы платье покажется не менее красивым и еще более интересным, а значит, возвращая поздравительные визиты, она сможет предстать в необычайном великолепии.

Когда все закончилось и миссис Джордж Миллар с мужем отбыла из Кройдона в Лондон, который прежде ни разу не посещала, Эмма нежно попрощалась с Энни Миллар и вернулась в дом священника, чтобы подготовиться к отъезду. Сэм на несколько минут задержался у Милларов, но только для того, чтобы спросить у Энни, по-прежнему ли она считает браки глупой затеей, как утверждала ранее.

– Теперь мое мнение изменилось к худшему, – ответила она. – Церемония не только глупая, но и очень печальная. Когда этот кошмарный день наконец завершится, я буду очень счастлива.

– И что же показалось вам сегодня хуже всего? – спросил Сэм, по-прежнему не спеша уходить.

– О, это ужасное прощание! – тотчас воскликнула Энни. – Не выйди Элизабет замуж, вы остались бы здесь в ожидании этого события, ведь мы были так счастливы всю прошлую неделю! А теперь вы уезжаете и забираете с собой Эмму!

– Не позволите ли мне польстить себе мыслью, что вы сожалеете о моем отъезде?

– Смею предположить, вы обойдетесь и без моего позволения. Мужчины считают само собой разумеющимся, что женщины всегда безутешно оплакивают разлуку с ними, – вызывающе ответила Энни.

– Я, разумеется, не питал подобных надежд, мисс Миллар. Знаю, что мое ремесло роняет меня в ваших глазах и вы не можете не радоваться моему отъезду.

– Честное слово, вы выставляете меня весьма многоумной девицей! Когда это я придиралась к вашему ремеслу или выражала желание, чтобы вы были не тем, кем являетесь? Сама бы я никогда не выбрала профессию хирурга, но разве это причина ненавидеть тех, кто на такое решился? Или вы воображаете, что, покуда не продемонстрируете свое мастерство на мне или в моем присутствии, я буду возражать против вашего выбора?

– Я бы скорее предпочел, чтобы вы относились к моему занятию с отвращением, но не с равнодушием, мисс Миллар.

Энни лишь опустила глаза и покраснела, затем, протянув молодому хирургу руку, торопливо проговорила:

– Прощайте, мне пора! – И, к его великому разочарованию, ушла.

Если Сэм и был обескуражен столь внезапным завершением беседы, то пребывал он в этом состоянии недолго – до того момента, как его сестра, поселившись в Чичестере, получила первое письмо от Энни, ибо в послании содержались самые лестные намеки и воспоминания и часто упоминалось имя Сэма, причем в тоне, который доставил ему немалое удовольствие.

Эмма примирилась и с замужеством Пенелопы, когда увидела, как хорошо ей подходит нынешнее положение. Хотя зять не вызывал у нее особенного восхищения, однако настолько превосходил Тома Мазгроува по всем статьям, что она сочла сестру весьма удачливой по сравнению с Маргарет. Близкие Пенелопы приняли мудрое решение и забыли все плохое, что было до ее замужества. Это самое обычное дело: почти всегда находится нечто, о чем необходимо забыть, и, если бы родня всех супружеских пар следовала этому примеру, в мире было бы куда больше согласия, чем ныне.

Не прошло и трех месяцев с водворения Эммы в Чичестере, как случились два события, внесшие изменения в ее планы. Одним из них, как предвидели мистер Говард и многие другие, была помолвка Сэма и Энни и подготовка к их скорой свадьбе. Другое оказалось куда более неожиданным.

Эммина тетушка, чье стремительное и опрометчивое замужество лишило племянницу дома, возмущенная неразумным и беспринципным поведением своего молодого мужа, внезапно покинула его и добилась развода, а поскольку она сохранила право распоряжения своими доходами, то ее супруг остался с тем, чего и заслуживал: брак по расчету не поспособствовал его обогащению. Миссис Макмэхон вернулась в Англию, написала Эмме, а затем и приехала к ней, пришла в восторг от Сэма с мистером Говардом и от всего, что узнала об их прошлом, настоящем и будущем. Она сделала Эмме роскошный свадебный подарок деньгами и нарядами и заявила о намерении завещать свое состояние младшим племяннику и племяннице. Пока же почтенная дама арендовала в Карсдинском приходе элегантное поместье и настояла на том, чтобы свадьба Эммы и Эдварда состоялась немедленно и молодожены поселились у нее на то время, пока для них не будет подготовлен дом священника. Требование тетушки было слишком приятным, чтобы долго противиться ему, и не успели Эмма и мистер Говард отпраздновать годовщину своей первой встречи, как стали мужем и женой.

Сожалели ли молодожены о том, что мисс Бридж заставила их отложить свадьбу, или о том, что миссис Макмэхон ее ускорила, предоставляю судить моим читателям. Я же довольствуюсь тем, что выполнила свой долг, подробно и достоверно описав случившееся.

Следует упомянуть еще об одном важном обстоятельстве, а именно о том, что после Эмминой свадьбы лорд Осборн поступил волонтером в заграничный полк, несколько лет воевал на Пиренейском полуострове и спустя десять лет после отказа Эммы вернулся в Англию в сопровождении жены, очаровательной юной испанки, в которую влюбился потому, что ее темные глаза напомнили ему глаза миссис Говард. Однако он забыл об этом сходстве задолго до того, как добрался до замка Осборн, и никто из видевших миссис Говард, которая навестила супружескую пару, а также самого барона, всецело преданного молодой леди Осборн, ни на мгновение не допустил бы мысли о подобных истоках его любви.

Мне больше нечего добавить ни о ком из этих людей, и я лишь надеюсь, что все, кто прочтет мое повествование, проникнутся убежденностью в том, что благоразумие, кротость и здравомыслие помогут обрести друзей в самых неблагоприятных обстоятельствах; однако брак сам по себе, если он заключается без искренних чувств и побуждений, не может считаться надежным рецептом земного счастья.

Примечания

1

Бальный танец, где танцующие располагаются напротив друг друга. –Здесь и далее примеч. пер.

(обратно)

2

Промах, неверный шаг (фр.).

(обратно)

3

Разновидность глинтвейна, которую готовят из вина (обычно портвейна) с добавлением горячей воды, лимонов или апельсинов, специй и сахара.

(обратно)

4

Как положено (фр.).

(обратно)

5

Деталь женского гардероба в виде легкой полупрозрачной манишки, накидки на платье или блузки.

(обратно)

6

Глубокое кресло с высокой спинкой и на низких ножках.

(обратно)

7

Двадцать одно (фр.) – карточная игра.

(обратно)

8

Имеется в виду «Жизнь Сэмюэла Джонсона» – биография знаменитого английского лексикографа, литературного критика и писателя С. Джонсона (1709–1784), написанная в 1791 году шотландцем Джеймсом Босуэллом (1740–1795).

(обратно)

9

Пятерки (fives) – игра в мяч, родственная французской жё-де-пом, сквошу и теннису.

(обратно)

10

Любовном послании (фр.).

(обратно)

11

Лишней (фр.).

(обратно)

12

Знатной дамы (фр.).

(обратно)

13

Цитата из пьесы Джона Мильтона «Комос» (1634). Сабрина – речная нимфа, к которой взывают с просьбой о спасении от чар заколдованной дамы.

(обратно)

14

Франкирование предполагает нанесение штемпеля, наклеивание марки или другой способ защиты корреспонденции.

(обратно)

15

Шумиху (фр.).

(обратно)

16

Розовом цвете (фр.).

(обратно)

17

Обязанностей (фр.).

(обратно)

18

Сборник «Придорожные цветы» (Common Wayside Flowers) принадлежит перу чрезвычайно плодовитого английского поэта и писателя Томаса Миллера (1807–1874).

(обратно)

19

Сердечные дела (фр.).

(обратно)

20

Элиту (фр.).

(обратно)

21

Крайний предел, высшая точка (лат.).

(обратно)

22

Публичное покаяние (фр.).

(обратно)

23

У. Шекспир. Генрих IV. Ч. I, сц. 3.

(обратно)

24

Доме, хозяйстве (фр.).

(обратно)

25

Праздник на природе (фр.).

(обратно)

26

Блеск (фр.).

(обратно)

27

Галантного кавалера, ухажера (искаж. фр.).

(обратно)

28

Чиста и безукоризненна (фр.).

(обратно)

29

Растерзана в клочья (фр.).

(обратно)

30

Праздник (фр.).

(обратно)

31

Строка из стихотворения «Сокровища пучины» английской поэтессы Фелиции Доротеи Хеманс (1793–1835).

(обратно)

32

Строка из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай», книга восьмая.

(обратно)

33

За неимением лучшего (фр.).

(обратно)

34

Баллада шотландской поэтессы Каролины Нэрн (1766–1845) о неудачном сватовстве.

(обратно)

35

Вполголоса (ит.).

(обратно)

36

Имеется в виду героиня пьесы У. Шекспира «Много шума из ничего», которая насмехается над юношей Бенедиктом, но в итоге выходит за него замуж.

(обратно)

37

Джон Саклинг (1609–1641) – английский поэт и драматург. Ниже процитированы строки из его стихотворения «Верный влюбленный».

(обратно)

38

Конфетками (фр.).

(обратно)

39

Популярный обычай писать поперек написанного, то есть сначала исписывать лист по горизонтали, а потом по вертикали или по диагонали, поверх написанных строк, так что в результате текст приобретал вид решетки, был обусловлен дороговизной почтовых отправлений, стоимость которых зависела от веса.

(обратно)

40

Сосуд для кипячения воды, напоминающий самовар, но снабженный спиртовой горелкой.

(обратно)

41

Филип Дормер Стэнхоуп, граф Честерфилд (1694–1773) – британский аристократ и государственный деятель, автор назидательных «Писем к сыну», включающих в себя множество рекомендаций по части этикета и светского поведения.

(обратно)

Оглавление

Часть первая

  Глава I

  Глава II

  Глава III

  Глава IV

  Глава V

  Глава VI

  Глава VII

  Глава VIII

  Глава IX

  Глава X

  Глава XI

Часть вторая

  Глава I

  Глава II

  Глава III

  Глава IV

  Глава V

  Глава VI

  Глава VII

  Глава VIII

  Глава IX

  Глава X

  Глава XI

  Глава XII

  Глава XIII

Часть третья

  Глава I

  Глава II

  Глава III

  Глава IV

  Глава V

  Глава VI

  Глава VII

  Глава VIII

  Глава IX

  Глава X

  Глава XI

  Глава XII

  Глава XIII

  Глава XIV

  Глава XV

  Глава XVI

  Глава XVII

  Глава XVIII

  Глава XIX