Тайный сад в Париже (fb2)

Тайный сад в Париже [litres][A Secret Garden in Paris] (пер. Михаил Борисович Левин) 1609K - Софи Бомон (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Софи Бомон Тайный сад в Париже

La fleur est courte, mais la joie qu’elle a donnée une minute, n’est pas des ces choses qui ont commencement et fin.

На мгновение расцветает цветок, но радость, которой наполняет он минуту, – не из тех ли вещей, что ни начала, ни конца не имеют?

Поль Клодель

Sophie Beaumont

A SECRET GARDEN IN PARIS

Глава первая

Рассвет только брезжил сквозь шторы, но сна у Эммы Тейлор не было уже ни в одном глазу. Она проснулась час назад и как ни старалась не открывать глаз и ни о чем не думать, сон не возвращался.

Оставив наконец надежду снова заснуть, Эмма встала, набросила на плечи старомодный бархатный халат, который одолжила ей Матти́, босиком подошла к окну и раздвинула шторы.

Окно спальни выходило в раскинувшийся за домом сад, и в розоватом золоте раннего утра его буйно разросшаяся зелень казалась неуловимо волшебной. Сад не был велик, но когда-то и на этой паре сотен квадратных метров умещалось довольно красоты. Мягкая трава, на которой так приятно сидеть, у стены большая глициния – ее было видно еще даже сейчас, – а также кусты роз и гортензии. Тщательно ухоженные клумбы пестрели цветами с ранней весны до поздней осени. В саду были и съедобные растения вроде помидоров и пряных трав. Этот сад был гордостью и радостью деда Эммы, Алена, но деда уже два с половиной года не было, и сад постепенно приходил в запустение, зарастал сорняками и высокой травой. Чтобы снова привести его в порядок, потребовалось бы немало труда. У бабушки Матти на это просто не хватило бы сил.

Открыв окно, Эмма вдохнула свежий утренний воздух.

Через высокую стену сада доносились звуки пробуждающегося Парижа. К этим звукам она уже почти привыкла, хоть и прилетела с другой стороны земного шара всего неделю назад и еще не отошла от смены часовых поясов. Это был целый коктейль из механических шумов: на бульварах начиналось утреннее движение, на ближайшей станции метро рокотали поезда, шуршали шины проносящихся по улице машин, приглушенно стучали двери фургонов, доставляющих товары в магазины, а временами слышался отдаленный вой сирен полиции или скорой. Но в эту ткань вплеталось переливчатое пение птиц – дроздов, камышовок, малиновок, рябинников и крапивников, – сливающееся в рассветном хоре. Их было слышно, но не видно: они прятались в саду и в листве окрестных деревьев. В голове у Эммы возникла картинка из прошлого: ее мать еще маленькой девочкой стоит у этого же окна, слушая пение птиц.

К горлу подкатил ком, и Эмма уже хотела было отвернуться, но тут ее внимание привлекло мелькнувшее внизу яркое рыжее пятно. «Осенью здесь соизволил поселиться мсье Леру, – сказала ей Матти в самый день приезда, – но твердого распорядка у него нет, и когда он покажется, заранее неизвестно».

– Бонжур, мсье Леру, – шепнула Эмма вслед рыжей белке, мелькнувшей в траве и исчезнувшей в кустах.

Мсье Леру – господин Рыжик. Бабушка частенько давала имена мелким зверькам. Что-то в ней было детское, в Матти, что-то умилительное и ясноглазое.

Эмма не помнила их первой встречи: когда французские бабушка и дедушка приехали в Австралию, ей было три года. Это был их единственный приезд. А сама Эмма была в прекрасном старинном доме деда и бабки, приткнувшемся на тихой улочке в седьмом арондисмане Парижа, всего два раза.

Когда ей было семь лет, ее отчим Пэдди убедил мать, Коринну, навестить родителей – так Эмма попала в Париж первый раз. Из трех этих похожих на сон недель Эмма запомнила не так много: уютный дом со множеством лестниц, медленную улыбку и медленную речь деда, экстравагантные манеры и одеяния бабушки, совершенно отличные от строгой элегантности матери, и элегантную мать. Еще Эмма запомнила, как каталась на пони и пускала игрушечные деревянные кораблики в Люксембургском саду, недалеко от дома, как бабушка рассказывала о статуе танцующего фавна – а Эмма слушала ее с восторгом. Помнила божественные пирожные из местной кондитерской – таких шоколадных эклеров она не ела ни до ни после, – помнила катание на метро и маленький зоопарк в Ботаническом саду. Помнила, как играла в домашнем садике, а рядом дедушка выпалывал сорняки.

А потом они вернулись домой, в Австралию. Время шло и шло. Незаметно закончилось детство, а в Европу они так больше и не ездили. У Матти открылась болезнь сердца, и летать ей стало затруднительно, так что в Австралию бабушка с дедом тоже не приезжали. Переписывались – Эмма обязательно писала письмо на Рождество, – и перезванивались на дни рождения, но не более того. В детстве Эмма не особенно интересовалась отношением матери с родителями, а позже, если у нее и возникали вопросы насчет французского прошлого матери, вслух она их не задавала. Так что дед и бабка остались приятными, но не слишком четкими образами в воспоминаниях Эммы о первой поездке в Париж. Она не ощущала особой потребности снова с ними увидеться… А может быть, некоторая отстраненность матери от родителей повлияла на Эмму больше, чем она сама осознавала.

Как бы там ни было, но снова Эмма попала в Париж только два с половиной года назад – на похороны деда Алена. Прилетела вместе с матерью, и они остались в городе на десять дней. Это было тяжело, и не только из-за печального повода.

Пэдди не мог приехать из-за работы, Эмму Коринна тоже не хотела брать с собой, но в этот раз Эмма уперлась. Она не могла точно сказать, почему мать согласилась: то ли неуступчивость дочери застала ее врасплох, то ли она оказалась уязвимей, чем позволяла себе признать. Утрата отца – это серьезное событие, какими бы сложными ни были отношения, и печаль Коринны была искренней. Эмма надеялась, что теперь отношения между матерью и бабушкой переменятся к лучшему, но увы: по приезде во Францию оказалось, что старые стены стоят высоко и прочно. Коринна старалась не огорчать мать, но было видно, что это стоит ей усилий, и Матти наверняка тоже это видела, хотя ни разу не упрекнула дочь.

Иногда казалось, будто жизнь у матери по-настоящему началась только тридцать два года назад, когда она ступила на землю Австралии или когда через несколько месяцев встретила Пэдди. Коринна довольно охотно говорила о своей жизни в Австралии до и после рождения Эммы. Про детство она тоже иногда рассказывала, но годы ее отрочества и период до отъезда из Франции оставались для Эммы закрытой книгой, а ответом на ее вопросы было лишь молчание. Об отце Эммы мать никогда не говорила ничего, кроме того, что с ним у нее не сложилось.

Эмма всегда воспринимала Пэдди как родного отца. Он был с ней с самого ее младенчества – надежный, добрый, веселый, полный любви. Любви к ней и к ее матери, а все остальное было неважно. Но теперь…

Она отвернулась от окна, и взгляд ее упал на фотографию на каминной полке. Черно-белый снимок матери, еще совсем юной, лет семнадцати. Она лежала в высокой траве и смеялась, подпирая подбородок ладошками. Ее голову украшал венок из ромашек. Красивая картинка, но глаза у Эммы наполнились слезами.

– Эмма? – донесся с порога голос бабушки, неожиданно для такой миниатюрной женщины глубокий и сильный. – Не спишь, ma chérie? Я подумала, в такое холодное утро неплохо было бы согреться горячим шоколадом.

Эмма сморгнула слезы.

– Звучит заманчиво, Матти, – сказала она.

На самом деле для майского утра было не так уж и холодно, но Эмма усвоила, что бабушка у нее frileuse – мерзлячка. Сама Эмма предпочла бы кофе, но его она выпьет и потом, а пропускать утренний ритуал не хотелось. Ей нравилось смотреть, как Матти хлопочет возле кастрюльки, предназначенной для горячего шоколада, и болтает о всякой всячине, давая возможность Эмме присоединиться к разговору, когда захочет.

В такие минуты Эмма осознавала, как много упустила. А еще понимала: она правильно поступила, что наконец приехала.

* * *

А на другом берегу Сены бежала по тихим зеленым улицам Шарлотта Мариньи. В наушниках у нее играл специальный парижский плейлист для пробежек: эклектичная смесь классических парижских песен – Пиаф и Брель – и щепотки французского рока старой школы, вроде Джонни Холлидея и Мишеля Полнарева. А еще, просто для смеха, Ça plane pour moi^[1], забавная и привязчивая панковская песенка Пластика Бертрана. Шарлотта помнила, как в детстве подпрыгивала от радости, когда старший брат-подросток Николя впустил ее в свой музыкальный мир. Это чудо одного хита имело во Франции культовый статус, но теперь Николя давно перерос и его, и ту выкрашенную в блонд прядь волос, которую носил в то время в честь любимого певца. Теперь у него была какая-то солидная работа в Европейском парламенте в Брюсселе, и он говорил о ней так самодовольно, что Шарлотта о ней и не спрашивала. Сейчас она остановилась у их общей тетки Жюльет в шестнадцатом арондисмане. Сама Жюльет поехала в Прагу повидаться со старым другом – как подозревала Шарлотта, бывшим любовником. Тетка явно поняла, что у Шарлотты что-то произошло, потому что предложила племяннице оставаться у нее сколько понадобится, но допытываться, отчего Шарлотте так внезапно потребовалось уехать из дома, не стала.

Солнце уже взошло, и город пробудился по-настоящему. Вовсю работали булочные, и каждый раз, когда их двери открывались и выходили покупатели со свежим багетом под мышкой или круассанами в руках, на улицу волной выливались теплые аппетитные запахи. Рабочие утренних смен выстраивались в очереди возле окошек кафе – взять с собой чашечку черного кофе и выпить ее по дороге на работу, – а киоски и лавочки еще только готовились к открытию. Свернув в переулок, Шарлотта оказалась у реки, где гуляли с питомцами собачники да пробегал иногда такой же джоггер. У набережных тихо плескалась серебристо-серая вода, да случайный кораблик вдалеке медленно пыхтел куда-то по своим делам. Шарлотта остановилась перевести дух и глотнуть воды из бутылки, висевшей у нее на поясе. Поглядела на другой берег – и на миг снова поддалась очарованию этого города. Когда-то это был ее город, место, где она родилась и выросла.

Но уже много лет ее домом был Лондон. Там она вышла замуж, вырастила детей, основала очень успешное предприятие по ландшафтному дизайну. Этот город она со временем полюбила – совсем иначе, чем Париж, но почти так же сильно.

«Этот парижский плейлист – сплошная ностальгия», – подумала она, делая последний глоток и убирая бутылку. А вот лондонский плейлист – это воплощение деловой жизни и уверенности в своей работе, в своем браке, в своих детях…

Перед ее внутренним взором промелькнуло лицо, и Шарлотта чуть не застонала от слишком знакомой ей боли и замешательства. Сильнее вдавив наушники и добавив громкости, она снова пустилась бежать, еще быстрее, чем раньше, словно стараясь обогнать свои мысли.

Впервые за много-много лет Шарлотта Мариньи понятия не имела, что ей делать.

* * *

В нескольких станциях метро от Шарлотты Ариэль Люнель тоже перешла на бег и успела вскочить в стоявший на платформе поезд. Вагон был уже набит людьми, и Ариэль понадеялась, что пот, стекавший по шее ей на спину, не будет слишком сильно пахнуть. Ouf, зато хоть на работу не опоздает, а детей в школу выпроводит как обычно. А Полина – она переводчица и работает из дома.

Как правило, Ариэль не доводила дело до такой спешки, но почему-то именно сегодня у нее не сработал будильник, и дальше все пошло наперекосяк. Одинокой работающей матери двух энергичных деток и так нелегко организовать повседневную жизнь, да еще, по сути дела, не у себя дома. Сестра никогда и слова не сказала об этом их вторжении в ее тихую и упорядоченную квартиру, но иногда во взгляде у Полины мелькала затаенная усталость, и Ариэль начинали мучить угрызения совести.

Она была от всей души благодарна Полине, ведь ради нее сестра снова отставила в сторону собственную жизнь. Когда не стало родителей, Полине было всего двадцать, но она энергично и самоотверженно заменила тринадцатилетней сестре и отца, и мать. Двадцать пять лет спустя, когда Людовик погиб в автокатастрофе и Ариэль, потрясенная его гибелью, узнала еще и про гору долгов, которые муж втайне от нее наделал, Полина предложила Ариэль с трехлетними близнецами поселиться у нее. Для уплаты долгов Ариэль пришлось продать почти все, что имело хоть какую-то ценность. Больше всего ей было жалко любимую цветочную лавку, которую она открыла еще задолго до замужества. А еще пришлось съехать из большой квартиры, которую они снимали в четвертом арондисмане.

Квартира Полины в восемнадцатом находилась на приличном удалении от теперешней работы Ариэль – она управляла одной из лавочек на цветочном рынке на острове Сите, – зато она хотя бы вносила свой вклад в оплату квартиры и текущие расходы, и даже на угощения еще немножко оставалось. Квартира была разумного размера, с двумя спальнями, плюс маленький кабинет, в котором сделали комнату для Ариэль. Близнецам пришлось жить в одной комнате, но им нравилось, хотя по характеру они были очень разные: Алиса – открытая и порывистая, Луи – помягче и посдержанней.

Медленно прошел год, потом другой, и жизнь вошла в эту новую колею. Три года спустя после смерти Людо Ариэль все еще по нему тосковала, но горе смягчилось, его острота прошла, оставив лишь тупую ноющую боль. Рожденные от него дети освещали ее жизнь. А управление магазином мсье Ренана на цветочном рынке, на которое она согласилась временно и, в общем, за минимальную зарплату, не только превратилось в постоянную работу, но и стало куда лучше оплачиваться и приносить удовлетворение, которого Ариэль поначалу даже не ждала.

Это было не то же самое, что держать собственный цветочный магазин, но и здесь были свои приятные моменты, да и напряжение, надо признать, было меньше, чем в собственном бизнесе. Тем более что мсье Ренан предоставил ей практически полную свободу. Была только одна проблема – и касалась она даже не самого магазина, а…

Двери поезда открылись, люди высыпались на платформу. Но дальше поезд не поехал – видимо, что-то случилось. Ариэль оставалась только одна станция, и она решила выйти здесь. Если прибавить шагу, она все равно успеет до открытия.

К несчастью, толпа оказалась гуще, чем на первый взгляд, и, когда Ариэль наконец добралась до моста на остров и поспешила к рынку, она увидела, что Жак Велла уже на месте и без необходимости хлопочет у своей витрины. Увидев ее, он приподнял брови и многозначительно постучал по циферблату часов.

Она оставила его жест без внимания, небрежно кивнула в знак приветствия и поспешила к своему магазину. Удовольствие от начала дня уже омрачилось раздражением. Ну почему этот человек все время к ней цепляется?

Глава вторая

Накануне смерти Коринны Эмма была на выезде, на съемках для «Торнтонз» – в этой компании по торговле предметами искусства и антиквариата она работала менеджером по цифровым СМИ. В разгар съемки великолепного и очень редкого набора керамики Клариссы Клифф, найденного на чердаке местного дома, Эмме позвонили из сиднейской больницы. Медсестра сообщила, что мать ее зовет, что она сильно возбуждена и хочет сказать дочери нечто важное, и хорошо бы, если бы Эмма поскорее завершила съемку и вернулась в Сидней.

Ехать ей было часа три, но судьба распорядилась иначе. Эмму задержала автомобильная авария на шоссе, и в больницу она попала только через пять часов. Медсестра встретила ее с посеревшим лицом: у Коринны случился обширный инсульт, она была без сознания.

Мать умерла на следующий день. И хотя онкологический диагноз Коринны не оставлял надежды и Эмма была готова к чему-то такому уже не первый месяц, неожиданность произошедшего ошеломила. На фоне глубокого горя ощущалось едва заметное облегчение: наконец-то страдания матери прекратились. Но было и еще одно чувство, которое грызло ее до сих пор. Мать хотела сказать ей что-то важное, а она не дала ей такой возможности. Не твоя вина, твердил ей Пэдди, и разум подсказывал, что он прав. Но в сердце прочно поселилось чувство вины. Если бы она только добралась быстрее! Эмма не сомневалась, что мать хотела сказать ей что-то о прошлом, может быть, даже открыть тайну, что так долго хранила: личность ее биологического отца.

Пэдди понятия не имел, что хотела бы Коринна сказать дочери или кто был ее биологическим отцом – потому что ни того ни другого Коринна ему никогда не рассказывала. «И мне так было лучше», – сказал он ей с грустной честностью.

Единственная зацепка, которая была у Эммы, – та давняя фотография матери в высокой траве. Она в тот день стояла у Коринны на больничной тумбочке, будто приготовленная как реквизит для рассказа.

Этой фотографии Эмма никогда раньше не видела, а Пэдди видел только однажды. «Она сказала, что это снято во Франции, перед ее отъездом сюда, – пояснил он. – Не в Париже, а где-то в деревне, на каникулах».

Его слова определенно подтверждал фон фотографии – луг с церковью или остроконечной башней на заднем плане. И еще надпись на обороте незнакомым почерком – не принадлежащим Коринне. Написано было просто un jour de printemps – весенний день. Кто это написал, Пэдди тоже не знал, да и вообще ничего больше не знал. «Ты же помнишь, какая она была, – добавил он. – Если она не хотела чего-то говорить, то просто не говорила».

Эмма отлично это знала. Как ни любила Коринна свою дочь, человеком она была замкнутым, даже скрытным. Поэтому тот факт, что она была готова открыться, был удивителен вдвойне, и Эмма никак не могла перестать об этом думать.

Через четыре недели после похорон она поехала в Париж погостить у бабушки. На этом настояла сама Матти, инстинктивно понимавшая, что внучке сейчас нужно побыть с нею, в том доме, где выросла Коринна. Пэдди тоже поддержал идею и велел Эмме о нем не волноваться, потому что за ним присмотрят его три энергичные сестры. И они, и их семьи все эти последние месяцы были для Пэдди источником силы.

В Париже, в доме Матти, у Эммы с самого начала возникло ощущение, что все правильно. В прошлый раза Эмма пыталась быть посредницей в непонятной ситуации, из-за чего возникала неловкость, но теперь ее не было: жить у бабушки было и комфортно, и абсолютно естественно. Эмма легко влилась в ее легкий и мирный распорядок дня, и ей казалось, будто она собирает утерянные нити своей первой поездки в Париж, во время которой она начала ткать свои отношения с Матти – еще более драгоценные тем, что продержались так долго. Сегодня после легкого завтрака – кофе и свежий багет с маслом и джемом – Эмма пошла с Матти на местный рынок и по магазинам. Бабушку тут явно хорошо знали и радостно приветствовали в людных лавках и киосках.

В первый их совместный выход Матти с гордостью представляла каждому свою внучку, и через неделю Эмма была уже полноправной местной жительницей – с ней здоровались, называли по имени, спрашивали, как дела.

Это было так похоже на их с Пэдди субботние походы по магазинам – в захолустном городке, где прошло ее детство, он часто останавливался поболтать со встречными. Когда Эмма об этом сказала, Матти улыбнулась и ответила:

– Париж, по сути своей, – это несколько деревень, которые слились в одну. И каждому из нас, как любому сельскому жителю, уютнее всего в своей. Такова человеческая натура.

«Не у всех», – подумала Эмма, вспомнив, как сухо и деловито делала покупки мать. С Эммой и Пэдди она по субботам не ходила – говорила мужу, что эти вечные остановки и пустой треп для нее невыносимы. Она знает, говорила она, что Пэдди, любимый врач этой дружной общины, должен проявлять интерес к делам каждого из своих пациентов, но она, Коринна, работает в системном управлении местного совета и не обязана проявлять интерес, которого не испытывает. Пэдди с улыбкой отвечал, что он не притворяется, но Коринна лишь иронически приподнимала бровь. Интересно, каково же ей было ходить тут с разговорчивой матерью? Наверное, не очень.

С другой стороны, Коринна ведь состояла в браке с человеком, социальный темперамент у которого был точь-в-точь как у ее живущей за полмира от нее матери, и брак был счастливым.

Очень сложными бывают люди.

Еще один парадокс: хотя Коринна уже не считала Францию родиной, она тщательно проследила, чтобы дочь научилась не только говорить, но и читать, и писать по-французски. И слава богу, потому что в общении с Матти французский был необходим – бабушка говорила только на нем. И как же много они в те первые дни разговаривали! Матти любила слушать рассказы Эммы о детстве, а внучка, перебирая фотографии из старого семейного альбома и давние детские рисунки, заслушивалась рассказами о детстве матери. Матти когда-то работала иллюстратором и до сих пор время от времени вела дневник, в котором вместо записей были рисунки. Ее блокноты были заполнены набросками Коринны в детстве – как она играет, читает, спит. Эти бытовые моменты из жизни матери трогали Эмму до глубины души.

Но пока что Матти только вскользь упомянула о случившемся тридцать два года назад отъезде Коринны из Франции. Она уверила Эмму, что никакой крупной размолвки между ними перед этим не было. Родители знали, что Коринну тянет посмотреть мир. Знали, что она едет в Австралию по рабочей визе и пробудет там около двух лет. Но они и понятия не имели, что их дочь беременна.

На самом деле Коринна и сама этого не знала, потому что месячные у нее часто запаздывали и в целом не отличались регулярностью. О своей беременности она узнала только в Австралии, через месяц после приезда, когда сходила к врачу. А родителям сообщила о рождении дочери, только когда Эмме исполнилось три месяца. Почему – Эмма точно не знала. Может быть, Коринна боялась, что они будут убеждать ее сделать аборт. Или уговаривать вернуться. А может, просто была не готова рассказывать.

Шло время. Пэдди взял на себя ее финансовую поддержку, и она осталась в Австралии. Коринна не разорвала связь с родителями: они вели достаточно регулярную переписку, иногда перезванивались, но ясно дала им понять, что живет она теперь в Австралии.

И постепенно такое положение дел стало привычным.

* * *

За простым, но очень вкусным ланчем – жареная рыба с травами, купленными на рынке – разговор вскоре принял интригующий оборот. Матти спросила Эмму о работе в «Торнтонз», и Эмма сказала бабушке, что получила работу случайно: сотрудники фирмы набрели в соцсетях на ее посты о находках, сделанных в антикварных лавках и благотворительных магазинах. А Матти вдруг улыбнулась и сказала:

– Знаешь, Ален когда-то держал магазин, где продавались всякие такие вещи.

Насколько было известно Эмме, дед практически всю жизнь проработал в газетной типографии.

– Впервые слышу. А когда это было?

– За пару лет до нашей свадьбы. Там мы и познакомились, в конце шестидесятых. Мне было двадцать пять. Я в тот день ходила к реке на этюды и набрела на его магазинчик – это недалеко отсюда. – У нее заблестели глаза. – Восхитительное было место. Каждый квадратный миллиметр набит необычной стариной, которую он собирал по всей Франции, а единственным посетителем оказалась я. Мы разговорились, и очень скоро я поняла, что он самый интересный мужчина, какого мне доводилось встречать, а еще – что он не имеет ни малейшего понятия о рекламе. И я предложила ему, что возьму это на себя.

Матти хитро улыбнулась, и Эмма представила себе бабушку такой, какой видела ее на старых фотографиях: жизнерадостная молодая женщина в сапогах и в мини, подведенные темные глаза из-под полуопущенных ресниц разглядывают необычную лавочку и ее владельца. Тогда она еще не знала, что этот красивый и душевный парень станет любовью всей ее жизни. Теперь волосы у Матти из угольно-черных стали серебристо-белыми, но глаза от этих счастливых воспоминаний сверкали не хуже, чем в юности.

– Я сделала ему серию листовок в стиле поп-арт и раздала в тех местах, где часто бывали люди моего возраста. – Она пожала плечами. – Соцсети наших времен, так сказать.

– И помогло? – спросила Эмма, приятно пораженная этим внезапным погружением в бабушкину молодость.

– Привело к нему целую волну новых клиентов, в основном молодежи. Но мало у кого из них были лишние деньги, так что они по большей части ошивались там и вели философские беседы или жаловались на неудачи в бурных любовных делах. Ален не возражал. – На миг ее лицо омрачила грусть. – Он всегда был рад послушать людей и о людях.

Эмма сжала бабушкину ладонь:

– Папи́ всегда был добрым.

Папи́ – так по-французски называют дедушку, и Эмма всегда его так называла. Но женский эквивалент, мамми́, смущал ее созвучием с английским ма́мми – мамочка, так что она стала называть бабушку Матти́ – сокращение от Матильды.

– И это мне о нем лучше всего запомнилось. – Эмма выглянула в окно. – И еще как он работает в саду, а я смотрю.

Матти проследила за ее взглядом.

– Ален всегда любил что-нибудь выращивать. В нашем первом доме сада не было – это была тесная маленькая квартирка. Но когда Коринне исполнилось три года, мой дядя неожиданно оставил мне дом с этим вот тайным садом. Вот так у Алена сбылась сокровенная мечта. – Она посмотрела на Эмму. – Знаешь, во Франции есть пословица: Tout le monde a son jardin secret.

«У каждого есть свой тайный сад», – перевела про себя Эмма. А вслух спросила:

– Как в той книге?

Матти посмотрела недоуменно, и до Эммы с опозданием дошло, что бабушка вряд ли читала «Таинственный сад» Фрэнсис Ходжсон Бернетт. Это же английская классика, а не французская.

– Прости, – сказала она. – Я думала, ты про ту книгу, которую я очень любила в детстве. А что это означает?

– Свое собственное место, – ответила Матти. – Мирное убежище, где можно спрятаться и где на тебя ничто не давит. Оно может быть даже в мыслях, где ты хранишь воспоминания и мечты, или это может быть твое любимое занятие – вроде дневника или моих блокнотов. Это может быть какая-то тайна – запретная любовь или двойная жизнь… А бывает и реальное место, которое для тебя очень много значит. – Матти посмотрела в окно. – Для Алена этот сад был и убежищем, и способом самовыражения. Но вот почему… – Она замолчала, и Эмма увидела неожиданно блеснувшие в ее глазах слезы. – Я не смогла по-прежнему ухаживать за ним после смерти Алена, несмотря на то… на то, что это разбивало мне сердце.

– Матти!

Эмма крепко обняла бабушку.

После ланча Матти всегда уходила в свою комнату отдохнуть, на час или два предоставляя Эмму самой себе. В первый день она, измученная перелетом, свалилась сама. В следующие два дня шел сильный дождь, так что Эмма посвятила время изучению дома и теперь очень хорошо его знала. На первом этаже располагались выходящие в сад кухня и прачечная, гостиная, столовая и еще маленькая комнатка, бывшая когда-то кабинетом, а теперь превращенная в библиотеку. На втором этаже – ванная комната и три просторные спальни, самая маленькая из которых сейчас не использовалась, но была аккуратно обставлена. И наконец, по крутой узкой лестнице, по которой Матти больше не поднималась, можно было взойти на третий этаж, в мансарду, где когда-то располагалась chambre de bonne^[2], или комната прислуги, а сейчас остались только два сундука, набитые переложенным нафталином старьем, да внушительная коллекция паутины самых разнообразных видов. Еще в доме был отдельный чулан. Этот дом, полный картин, книг, полинявших, но все еще прекрасных ковров и сильно потертой мебели, был уютен, как бывают только старые и любимые дома.

Но в последние пару дней погода стояла солнечная и приятная, так что Эмма выходила пройтись – в первый день на бульвар Сен-Жермен и в Люксембургский сад, где, к ее удовольствию, все так же пускали кораблики дети и громоздился на пьедестале счастливый танцующий фавн. Во второй день она направилась в Латинский квартал с его очаровательным хаосом переулков.

Сегодня она решила пройтись по киоскам букинистов на набережных Сены – идти до них было всего ничего.

И именно там, с удовольствием бродя вдоль прилавков, она увидела эту книгу.

Обычный том в твердой обложке с очень простым заглавием: Petit guide pratique du jardinage. «Краткое практическое руководство садовода».

Книга с симпатичными черно-белыми рисунками была издана в Париже в 1897 году и содержала разделы, касающиеся деревьев, кустарников, цветов, овощей и фруктов. Но купила ее Эмма не поэтому: на форзаце был вклеен книжный знак, гласивший: «Памяти нашей любимой сестры Жанны-Мари Мерлен дю Боск, родившейся 2 октября 1895 года и скончавшейся 20 августа 1918 года на двадцать третьем году жизни».

В этом простом, но трогательном посвящении звучала такая любовь и такая скорбь, что Эмма невольно вспомнила о своей недавней утрате. «Наверное, Жанна-Мари была садовницей», – подумалось ей. Родные хотели почтить ее память и напомнить о ее короткой жизни книгой, которую она любила. Именно в этот момент, вспомнив разговор с бабушкой, Эмма поняла, чем она теперь займется.

Она восстановит дедушкин сад. А руководить ею будет эта книга.

Глава третья

Ясная погода вывела на улицы толпы людей, и Шарлотта уже жалела, что не стала возвращаться на метро. Она ездила на другой берег давать интервью для радиопередачи, которую создал ее старый знакомый. Программа называлась Au Vert des Prés, дословно – «К зелени лугов», однако в названии имелась игра слов: фамилия создателя была Овер, а жил он в Сен-Жермен де Пре в шестом арондисмане. Когда-то это была деревушка за стенами средневекового Парижа, втиснувшаяся между тогдашними лугами левого берега.

До отъезда из Лондона Шарлотта слушала предыдущие эпизоды программы, рассказывавшей о садах и садовниках Парижа в разные века. Вводный эпизод был построен вокруг воображаемой прогулки в садах известного с шестого века аббатства Сен-Жермен-де-Пре, увиденной глазами святого покровителя садовников Сен-Фиакра – ирландского монаха седьмого века. Тот переехал в Бри, область к северу от Парижа, и разбил там знаменитые овощные и травяные огороды. Передача оказалась живая и захватывающая, и Шарлотта тут же прослушала следующие два эпизода: один про писателя семнадцатого века Шарля Перро, автора знаменитых «Золушки» и «Спящей красавицы», который добился открытия сада Тюильри – первого общественного сада в Париже, а второй состоял из нескольких историй, подслушанных на цветочном рынке на острове Сите. Поэтому Шарлотта, рассказав в интервью о том, как парижские сады вдохновили ее работу в Лондоне, решила вернуться пешком, потому что этот путь лежал мимо цветочного рынка, где она уже давно не бывала.

Цветочный рынок, недавно переименованный в Le Marché aux Fleurs Reine Elizabeth II в честь покойной королевы, в основном функционировал в двух павильонах из стали и стекла, построенных в девятнадцатом веке. Они находились на правобережной стороне острова, но и вне этих павильонов по набережной было рассыпано множество уличных киосков. Войдя в один из павильонов, Шарлотта нырнула во влажный приглушенный мир – переплетение узких проходов между киосками и прилавками. Каждая из лавочек выглядела так, будто была сверху донизу устлана ковром из цветов и растений. Кроме этого, в них продавался садовый инвентарь и украшения для сада. В это плодородное время года цветы представали во всей красе, и зевак с покупателями здесь было хоть отбавляй.

Петляя в толпе, Шарлотта глядела на сцены рыночного быта под обрывки бормотания на множестве языков: вот пожилая французская пара спорит с кислолицым мужчиной о цене букета нарциссов, группа оживленных американцев рассматривает выставку кактусов к явному удовольствию приветливой владелицы лавки, прилично одетая корейская семья фотографируется на фоне цветущих гортензий, а одна женщина с сильным славянским акцентом никак не может выбрать для себя подходящий вариант садового орнамента, все сильнее испытывая терпение владельца киоска.

Неспешно шагая по рынку и наблюдая все эти сцены, Шарлотта наткнулась на цветочный магазин в конце павильона, который тут же привлек ее взгляд. Ароматные весенние цветы вроде пионов, жонкилей, сирени, душистого горошка и магнолии были размещены на прилавке так умело, что создавали почти идеальную гармонию цвета и формы. Давно уже Шарлотта не видела ничего подобного этой естественной красоте, созданной с таким искусством

Сбоку, разговаривая с покупателем, стояла невысокая женщина в темно-зеленом безрукавном фартуке поверх джинсов и простой белой блузки. К Шарлотте она стояла спиной, и поэтому видна была лишь масса каштановых кудрей. Но когда женщина обернулась, Шарлотта увидела, что фартук эта миловидная круглолицая дама подобрала под цвет глаз. И хотя она не была блондинкой в пышном белом платье и не держала в руках волшебной палочки, чем-то она напомнила Шарлотте ту кукольную фею, что когда-то в лучшие времена украшала верхушку рождественской елки у нее дома, в Лондоне.

– Madame? Je peux vous aider?^[3]

Шарлотта очнулась. Голос у женщины был ясный, ровный, с отчетливо заметным средиземноморским акцентом – вероятно, она была родом из Прованса.

– Я э-э-э… хотела бы узнать, можете ли вы предложить цветы в подарок для любимой тетушки.

Зачем она сказала такую глупость? Любые цветы, купленные сегодня, наверняка завянут к возвращению Жюльет. Но женщина улыбнулась и ответила:

– Как прекрасно, когда у человека есть любимая тетушка! Она присматривала за вами в детстве?

Шарлотта покачала головой:

– Она часто уезжала, весь мир объездила. Но я всегда была рада ее видеть. И она обязательно привозила нам с братом что-нибудь этакое, с ароматом дальних стран.

Ничего такого она говорить не собиралась. И с некоторым смущением заметила, что мужчина, с которым продавщица разговаривала до того, все еще маячит рядом.

Лицо цветочницы озарилось искренней радостью:

– Как вы, наверное, радовались!

В этот момент у Шарлотты в кармане дзынькнул телефон. Сообщение.

Шарлотта не стала бы реагировать, но сейчас это послужило предлогом оборвать этот беспредметный разговор.

– Простите, я должна ответить, – соврала она и поспешила к выходу.

Сообщение было от Эйдана, ее помощника.

Шарлотта, извини за беспокойство. Я по поводу миссис Браунинг.

Шарлотта тяжело вздохнула. Миссис Браунинг – именно так, без фамильярностей! – была мэйферской ведьм… то есть вдовой, помешанной на садоводстве, однако все ее знания о ландшафтном дизайне поместились бы на половине блокнотного листка. У нее всегда была масса идей по переделке сада так, как она прочитала в журнале, пусть даже вопреки всем существующим условиям. Еще она воображала, что у нее природный талант дизайнера, а профессионалам нужно только чуть-чуть подрихтовать ее идеи. У Шарлотты уже был долгий опыт и навык с ней обходиться, но Эйдану еще ни разу не доводилось разбираться с ее капризами самостоятельно.

Шарлотта быстро набрала ответ:

Привет, Эйдан. Что там у тебя?

Она опять хочет все переделать ☹. Вот так. (Прилагалось фото шикарного тропического сада). Боюсь, я тебя подвел.

Шарлотта, встревоженная этими словами, набрала номер Эйдана:

– Что стряслось?

– Я помню, ты говорила: ей надо внушить, что маленький штришок эффективнее крупных перемен. – Пауза. – Но… я сделал ошибку, сказал, что ей надо подобрать что-то такое, что ее вдохновляет, и мы точно могли бы это для нее сделать…

Шарлотта вздрогнула, как от укола.

– Окей, и что она сказала?

Ей представились пальмы, водопады, миниатюрные джунгли с тиграми. С миссис Браунинг вполне станется предложить тигров.

– Н-ну… – Слышно было, что говорить Эйдану не хочется. – Боюсь, она сказала, что на самом деле ей хочется вот эту жуткую птичью купальню, что на картинке. Которая в форме фламинго.

Шарлотта не смогла сдержать смеха – облегчение мешалось с весельем.

– Ох ты господи!

– Прости, Шарлотта, – сказал Эйдан. – Понимаю, что это насмерть загубит все, что ты для нее сделала, но…

– Не бери в голову, Эйдан. Учитывая, что она могла бы захотеть, это еще марципанчик. Давай сделай ей этого фламинго. Он ей очень быстро надоест, а ты нормально все сделал и никак меня не подвел.

– Ты правда так думаешь?

Слышно было, как его отпускает напряжение.

– Абсолютно.

– Ну, спасибо тебе! – радостно ответил он. – Камень с души. Да, хотел спросить, как там твоя тетя?

Шарлотта на секунду зажмурилась. Это она наврала своим работникам – чтобы скрыть причину своего внезапного отъезда.

– Спасибо, получше.

После разговора Шарлотта осталась стоять на месте в полном раздрае. Честно ли она поступила, оставив все на Эйдана? Она уехала и не занимается клиентами и работниками каждый день. Не бросила ли она их на произвол судьбы? Не будет ли ее отсутствие вреднее для дела, чем она себе представляла?

«Прекрати, – велела она сама себе. – Ты ему сказала, что он справился, и это правда. Да, он звонил ради моральной поддержки, но поступил он правильно. Так что не надо лезть в каждую мелочь. Не воображай проблем там, где их нет, только потому, что на самом деле ты не можешь заставить себя думать о той настоящей проблеме, которая…»

– Мадам, у вас все в порядке?

Она обернулась к рыжей цветочнице, которая смотрела на нее с тревогой, и неловкость положения придала ей собранности.

– Мне надо идти, – сказала она жестко и поспешно, не оглядываясь, устремилась к ближайшей станции метро.

Глава четвертая

Когда Ариэль вернулась за прилавок, Даниэль ее ждал.

– Мобильные телефоны – зло, – сказал он, качая головой. – Люди забывают, как себя вести.

Весь прошлый год Даниэль Обан регулярно ходил на рынок покупать цветы. Ариэль познакомилась с ним и прониклась к нему симпатией. Хороший человек, вежливый, сдержанный и в чем-то старомодный, хотя выглядел он ненамного старше ее. Еще он хорошо умел слушать и никогда себя не выпячивал. И вообще, редко говорил о себе прямо.

– Она не хотела грубить, – возразила Ариэль. – Просто была огорчена.

Даниэль глянул на нее. Откуда ты знаешь? – было написано в его глазах, но вслух он этого не сказал, и Ариэль знала, что не скажет. Вместо этого он осторожно спросил:

– Мне стало интересно: что бы вы предложили для ее тети?

Ариэль улыбнулась и обернулась к витрине. Выбрала сперва один цветок, потом другой, третий, пока не набрала семь стеблей.

– Ее тетя путешествовала по всему миру, так что я бы выбрала семь видов цветов – обозначающих семь морей и семь континентов. Но каждый из них должен что-то значить сам по себе, означать что-то важное и для дарящего, и для того, кто получит подарок.

Она стала указывать на каждый цветок по очереди:

– Розовая гвоздика символизирует родственную любовь. Лилия долин – радость. Синий василек – храбрость. Белый пион – благодарность. Красный мак напоминает нам, чтобы ценили каждый миг этой хрупкой жизни. Белый тюльпан – новые путешествия. И космея – ее имя означает космос, весь мир.

Он покачал головой:

– Экстраординарно! Честно говоря, я…

Он запнулся, и тут подошла группа туристов, что-то на ходу обсуждая, и Ариэль пришлось отвлечься. Даниэль помахал ей на прощание рукой и скрылся. Ей было жаль, что он решил уйти, но она не обиделась, зная, что таково его обыкновение. Ему было неуютно среди людей всюду – кроме, как она слышала, музея Клюни, где он работал историком ботаники, специализируясь на Средних веках.

Разобравшись с бормочущими туристами, Ариэль поставила цветы, что показывала Даниэлю, в вазу с водой, которая всегда была у нее наготове. На рынке сегодня выдался хлопотливый день, и это, слава богу, значило, что Жак Велла не придет и не бросит на ее витрину критический взгляд – он никогда этого не делал при покупателях. И уж тем более в присутствии мсье Ренана. На самом деле с хозяином Ариэль Велла был само очарование. И это несмотря на то, что его прошлогоднее предложение купить магазин отверг именно мсье Ренан, а не Ариэль. Может быть, он думал, что завоюет сердце хозяина Ариэль? Шансов на это не было ни единого, но, к несчастью, у этого человека, помимо непривлекательности, было еще одно свойство.

Назойливость.

Глянув на вазу с цветами, Ариэль снова обратилась мыслями к женщине, которую видела утром. Стильная короткая стрижка, неброский макияж и изящная одежда – она казалась истинной парижанкой, элегантной и уверенной в себе, но Ариэль заметила у нее в глазах тень и понимала, что не все у нее так гладко.

Жаль, что эта женщина не пробыла здесь чуть подольше. Не увидела этих цветов. Их простая красота хоть на миг да подняла бы ей настроение, а такой миг дорогого стоит. Ну что ж! Раз так, цветы поедут со мной домой, и я подарю их Полине.

Потому что, если не считать кругосветного путешествия, все остальное в значении цветов сестре вполне подходило.

Через несколько часов, когда она вышла с работы с цветами в руках и, слава богу, без прощальных реплик Велла, мобильник пискнул сообщением от Полины.

Можешь прихватить по дороге домой что-нибудь вкусненькое из трэтьера? И хорошего бордо.

Ариэль улыбнулась:

Легко. У нас праздник?

Если бы! У нас неожиданные гости, а жаркое, которое я для нас приготовила, не резиновое. ☹

Ариэль нахмурилась над телефоном:

И кто это?

Грандье.

У Ариэль засосало под ложечкой. Родители Людо! Они не заглядывали уже почти полгода. Последний раз быстренько заехали за два дня до Рождества, завезли подарки для детей. Со свекрами у Ариэль никогда не ладилось: они не понимали, зачем их сын выбрал ее себе в жены. Сирота, куда более скромного происхождения, чем они, и ни высшего образования, ни даже желания его приобрести. Кроме того, у Ариэль не было une bonne situation^[4] – то есть престижной и хорошо оплачиваемой работы. И акцент, на их вкус, слишком южный. А что совершенно их скандализовало, так это то, что она даже фамилию мужа после свадьбы не взяла!

Ничего из этого, конечно, не говорилось вслух – но все было понятно по покровительственному отношению и брошенным вскользь замечаниям, которые уязвляли Ариэль. Но она терпеть не могла ссор и поэтому никогда не отвечала. И вообще, она хотела ладить с родителями своего любимого Людо. Он лишь небрежно говорил, чтобы она не обращала на их подколки внимания, потому что они ведут себя так со всеми, даже с ним. Это, кстати, была одна из причин, по которым он шел на такие финансовые риски: создать видимость богатства, чтобы приглушить родительскую критику в свой адрес и подладиться под их представление об успехе.

А когда Людо не стало, Ариэль стала значить для своих свекров еще меньше, хотя внуки, родная кровь, в любом случае заслуживали их внимания. Но, как видно, не слишком большого.

Так зачем они сегодня явились? От их великолепного старого деревенского дома в провинции Шампань было два часа езды, и в Париж они выбирались редко. Тем более что Париж стал, по словам Виржини, «не тот, что раньше». Что бы это ни значило.

Ариэль решила позвонить сестре.

– Полина, что там у вас?

– Погоди, – шепнула Полина, потом Ариэль услышала, как сестра говорит: – Извините, это по делу. Я сейчас вернусь. – Потом она снова заговорила в трубку. – Так, я на кухне, тут можно говорить.

– Они сказали, зачем приехали? – спросила Ариэль и быстро метнулась в сторону трэтьера, который должен был быть еще открыт.

– Сказали, что приехали повидаться с тобой и с детьми и, кажется, были недовольны, когда тебя не оказалось дома. Сейчас разговаривают с детьми и ждут тебя.

Ариэль попыталась представить себе, как супруги Грандье ведут разговор с двумя шестилетками, но воображение ей отказало.

Ясно было, что Полина думает о том же.

– Pauvres gamins, – сказала она с чувством. – Бедные дети. – Чуть понизив голос, она добавила: – Мне пришлось пригласить их на ужин. Я ждала, что они как всегда откажутся, а они – вот ужас! – согласились.

– Все нормально. – Ариэль глянула на витрину с закусками. Трэтьеры предлагают множество хороших готовых блюд, которые дома нужно только разогреть. Существуют они с восемнадцатого века, и хотя всякие «замороженные продукты» и «еда навынос» вторглись на их территорию, классические трэтьеры все еще работают.

– Справимся. Я принесу вкусненького.

– А я пока покормлю детей, а потом они сбегут к себе в комнату, – сказала Полина.

– Отличная мысль. Ладно, до скорого.

Через несколько минут Ариэль вышла из лавки, держа в руке пакет с вкусным грузом: на закуску – пирожки со спаржей и тартар из лосося, филе перепелок с соусом из красной смородины и маринованными овощами в качестве основного блюда, а на десерт – фисташковый мусс с белым шоколадом и нежные кружевные бисквиты. «Так, а еще дома есть сыр и хлеб, и я могу на скорую руку состряпать салат», – с оптимизмом подумала Ариэль. Она несколько перебрала с едой, но бог с ним. Тьерри и Виржини – это всего лишь предлог, а угощение будет для Полины и для нее самой. А уж как детям понравится десерт!

Но когда она вошла в квартиру с полными руками еды, вина и цветов, радостное настроение стало быстро испаряться. Лицо у Полины было напряженное, а дети не вышли радостно ее встречать, что было необычно.

– Они все еще у себя в комнате, – сказала Полина, словно читая мысли Ариэль, и взяла у нее пакеты.

Комната детей была ближайшей по коридору, перед гостиной, где обосновалась чета Грандье. Луи и Алиса оба лежали на Алисиной кровати, склонив светловолосые головы над большой книгой с картинками. Это была одна из книжек про слона Бабара, которые дети обожали, когда были еще совсем маленькими. Но в прошлом году они пошли в школу и заявили, что про Бабара – это для самых маленьких, и книжки были сосланы на верхнюю полку. А сейчас они вновь рассматривают такую. В утешение?

При виде Ариэль лица у них засияли.

– Мама! – вскрикнули дети, слезая с кровати и устремляясь к ней.

– Привет, милые. – Она сгребла их в охапку. – Очень рада вас видеть.

– И мы тоже! – ответил Луи, глаза его сияли.

– Мы по тебе скучали, – сказала Алиса, прижимаясь сильнее.

– Как сегодня в школе было?

– Хорошо! – ответили они хором.

И это был искренний ответ – школа им и правда нравилась. На этот счет Ариэль могла не волноваться.

– А знаете что? – спросила она. – Я тут принесла отличный десерт, и мы скоро будем его есть, и…

– Мы не хотим уезжать с гран-маман и гран-папа! – перебила ее Алиса с напряжением в голосе, а Луи кивнул.

Грандье требовали, чтобы дети называли их этими старомодными словами – гран-маман и гран-папа.

– Куда уезжать? – переспросила Ариэль с беспокойством.

Но они не ответили, так что она поцеловала обоих в лоб, сказала, что скоро вернется, и направилась в гостиную, где Тьерри и Виржини пили из бокалов «Чинзано» и закусывали орешками из пакета.

– Ах, Ариэль! Bonsoir^[5], – сказал Тьерри, встал и поцеловал ее в щеку.

– Bonsoir. Вы давно в Париже? – спросила она, а Виржини подставила ей щеку.

– Вчера приехали. Забронировали очень милый отель в третьем арондисмане, – ответила Виржини с легкой самодовольной улыбкой. – Мы подумали, Ариэль, что впереди длинные выходные, и, может быть, детям захочется поехать к нам погостить. – Конечно, и тебе тоже, – добавила она, будто только сейчас сообразила, – если работа тебя отпустит.

Эти слова она произнесла с интонацией, предполагающей, что принимать это дополнение не надо, но опять же – ничего необычного в этом не было.

Необычным было само приглашение. Ариэль редко приглашали в дом Грандье и при жизни Людо, а уж после его смерти – ни разу. И что-то еще во взгляде Виржини ее беспокоило.

Чувствуя, как по коже от неловкости бегут мурашки, она сказала:

– Это очень любезно, но у нас уже есть планы на…

В этот момент вошла Полина:

– Ужин готов, – объявила она.

Но ни Ариэль, ни Грандье ей не ответили.

Виржини произнесла с натянутой улыбкой:

– Тогда прошу тебя пересмотреть эти планы. Нам это будет очень приятно.

Неужели они правда хотят провести время с нею и с детьми?

– Спасибо, – ответила она, чувствуя, что совсем сбита с толку. – Я дам вам знать.

– Вот и хорошо, – быстро сказал Тьерри.

Но Виржини, не обращая на него внимания, с решительным выражением лица продолжала:

– И это будет хорошей возможностью для детей привыкнуть к…

Тьерри бросил на нее предостерегающий взгляд – но было поздно.

Беспокойство Ариэль достигло пика.

– К чему привыкнуть? – спросила она резко.

Виржини подобралась.

– Детям почти семь. Пора подумать об их будущем. О школьном обучении.

На этот раз вмешалась Полина:

– В каком смысле о школьном обучении? У них в школе все идет отлично.

Виржини бросила на нее успокаивающий взгляд.

– Мы знаем, что для тебя, учитывая все обстоятельства, сейчас затруднительно было бы платить за хорошую школу, – обратилась она к Ариэль, – так что мы готовы помочь. И даже оплачивать обучение полностью, если надо – правда, Тьерри?

Тьерри слегка кивнул:

– Правда.

Ариэль нахмурилась:

– Очень щедрое предложение, но нет никакой нужды…

– Еще мы думаем, что детям полезно было бы иметь больше пространства, чем здесь, – перебила ее Виржини. – А рядом с нами есть очень хорошая школа. И вот наше предложение: дети поступают туда и в течение учебного года живут с нами. За все платим мы.

Полина ахнула, но Ариэль была безмолвна.

– И ты тоже можешь приехать и жить с нами, – произнес Тьерри с ноткой тревоги в голосе, бросив взгляд на жену. – Понимаешь, в нашем положении мы можем много предложить, и мы действительно хотим для наших внуков всего самого лучшего. И для тебя, Ариэль, – поспешно добавил он.

Теперь все смотрели на Ариэль.

Она чувствовала, как из нее наружу рвется ярость, но сумела сказать:

– Нет.

– Но почему нет? – не сдавалась Виржини. – Ведь не может же тебя устраивать вот такая… – она презрительно-снисходительным жестом обвела гостиную, – такая ограниченная жизнь с ограниченными перспективами для детей.

– Прекратите, прошу вас.

– Подумай, – сказал Тьерри. – Ведь нет необходимости решать прямо сейчас.

Ариэль хотелось заорать, бросить им прямо в самодовольные рожи не только это мерзкое предложение, но все пережитые ею унижения, их прошлое безразличие к внукам, их представления о правильной жизни, ради которых так изворачивался Людо, – все вместе. Но она сумела овладеть собой и лишь сказала вежливо:

– Извините, но я думаю, что вам лучше будет уйти прямо сейчас.

Глаза у Виржини вспыхнули, руки затряслись.

– Запомни, Ариэль! – прошипела она. – Они дети нашего сына столько же, сколько и твои, и у нас есть полное право…

Ее прервал муж, мягко взявший ее за локоть.

– Перестань, милая. Вернемся к этому разговору, когда все успокоятся. – Он обернулся к Ариэль и Полине: – Что ж, тогда до свидания.

Полина коротко кивнула и проводила их до двери, но Ариэль не сдвинулась с места. У нее в ушах еще звенели слова, сказанные Грандье. Даже при всем их бесконечном эгоцентризме, как могли они вообразить, что она согласится на такое предложение? Будь жив Людо, осмелились бы они предложить подобное? А вот, может, и осмелились бы, мелькнула тусклая мысль, а он, может быть, им бы и уступил. Ариэль сжала кулаки. Нет, она бы никогда такого не допустила!

Полина вернулась и обняла сестру.

– Ты как, нормально?

– Кажется, нет, – сказала Ариэль шепотом. И тут ей стукнула в голову догадка, от которой она в шоке уставилась на сестру. – Я ведь только сейчас сообразила, что дети – боже ты мой, дети! – решили, что их увезут!

Она бросилась в комнату близнецов, распахнула дверь.

– Гран-маман и гран-папа уехали, – сказала она, и от того, как с любимых маленьких лиц сразу исчезла тревога, у нее кольнуло в груди.

Крепко их обнимая, она спросила, стараясь говорить весело:

– Вы голодные?

Они закивали.

– Вот и хорошо, потому что мы с тати́ Полиной накупили и наделали столько еды, что нам нужна в помощь пара голодных детей – особенно если учесть вкуснейший десерт!

Глава пятая

В воскресный полдень по всему Парижу зазвонили колокола, а Эмма и Матти были у мессы в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре. В священном просторе величественного старинного храма под его великолепными синими, красными и золотыми сводами слова священника будто плыли в той выключенной из времени безмятежности, в которую погрузилась Эмма. Потом Матти и Эмма пошли ставить свечки в память о матери и деде Эммы, и в этом действии было больше утешения, чем печали – в отличие от разговора с Пэдди, который состоялся у Эммы накануне.

Он позвонил из сиднейского аэропорта, где вместе с сестрами ждал рейса в Коломбо. Это был исходный пункт его восьмидневного тура по Шри-Ланке – путешествия, которое очень хотела совершить Коринна. Эмма знала, что потому Пэдди туда и поехал – он хотел отдать дань уважения ее желанию. Они поговорили, и Эмма рассказала отчиму о своем плане восстановления сада, который он, как заядлый садовод, горячо одобрил. И говорить с ним было приятно, но, когда разговор закончился, Эмма заметила, что плачет. Это Пэдди вспомнил, как мать листала проспекты турфирм, и в этот момент ему изменил голос.

Но сегодня Эмма была уже спокойнее, и когда они с Матти устроились на обед за уличным столиком соседнего ресторана, она сказала:

– А угадай, Матти, что я сегодня буду делать?

Матти улыбнулась:

– Что-нибудь энергичное, свойственное молодости.

– Помнишь книжку по садоводству, которую я как-то принесла от букиниста?

Матти кивнула. Она тоже предалась сентиментальным воспоминаниям, как Эмма, и сказала, что книга была из тех, которые понравились бы Алену.

– Ну так вот, я стала читать ее и подумала, что можно было бы начать делать то, что там написано. – Она перевела дух. – Я бы хотела начать расчистку сада папи́ и… – увидев выражение лица Матти, она запнулась. – Если ты не против.

– Эмма, я совсем даже не против! И сознаюсь, я задумывалась, зачем тебе эта книга… – Бабушка замялась. – Я знала, что должна была больше сделать для сохранения сада, но меня хватало только на то, чтобы поддерживать порядок в доме… На сад не хватило бы ни здоровья, чтобы возиться самой, ни средств, чтобы кого-нибудь нанять.

– Милая Матти, не надо ничего объяснять. – Эмма сжала ее руку. – Я и так все понимаю. Считай, что я твой личный садовник. Можешь давать мне указания, что и когда надо сделать.

– Этим всегда занимался Ален, – ответила Матти. – И я понятия не имею, что там нужно делать. – Печальное выражение лица вдруг сменилось оживлением. – Так что даю тебе мое благословение делать все, что пожелаешь.

Эмма чмокнула ее в щеку.

– Я буду делать самые простые вещи – все равно ни на что другое у меня не хватит умения. И ничего слишком дорогого, обещаю! Хотя, может, и куплю еще растений. Ты не знаешь, где это лучше всего делать?

– На цветочном рынке на острове Сите, – не задумываясь ответила Матти. – Ален постоянно покупал там у человека по фамилии Ренан, который унаследовал дело от своего отца. – Она оживилась, глаза у нее заискрились. – Не знаю, есть ли он там сейчас, но магазинов там полно и цены вполне разумные.

– Идеально, – сказала Эмма. – Ты со мной поедешь? Мне понадобится совет.

– Мы с тобой как двое слепых, нащупываем в темноте дорогу! – засмеялась Матти. – Но я с удовольствием поеду с тобой куда захочешь.

После восхитительного обеда из спаржи в уксусе, стейков с кровью под соусом мадейра и шоколадного мусса они вернулись домой. Матти, как всегда, ушла к себе, а Эмма сделала чашку кофе, чтобы засесть с ней за планирование своих садовых работ. Но с полным обедом в полуденную жару беда та, что мысль о сиесте манит неотразимо, и даже кофе не в силах ее прогнать. На пять минут, сказала себе Эмма, наконец-то поддаваясь лени и укладываясь на диван. Она закрыла глаза, покой старого дома опустился на нее низким убаюкивающим гулом, и она сама не успела заметить, как заснула.

Разбудил ее внезапный звук, и она резко села.

Шея у нее вспотела, веки саднило. Эмма подняла лежавший на полу телефон. Три часа дня!

Она проспала больше часа.

Послышался скрип открываемой двери, голоса, и она поняла, что ее разбудило: в дверь кто-то позвонил.

Эмма поднялась и стала нашаривать ногами туфли, чтобы успеть скрыться наверху, пока ее не заметили, но Матти уже вводила посетителя в коридор.

Перед Эммой стоял мужчина, высокий и широкоплечий, с карими глазами под копной темно-каштановых, почти черных волос. На вид ему было лет тридцать пять. Он определенно был красив и обладал каким-то небрежным изяществом, напомнившим Эмме молодого Грегори Фитусси – одного из ее любимых французских актеров. Их взгляды встретились, и Эмма первая отвела глаза, смущенная, даже сконфуженная.

– А, Эмма, вот ты где! – сказала Матти. – Это Марк-Антуан. Он недавно вернулся в Париж и заглянул меня проведать. – Она указала на картонную коробочку. – И принес моих любимых пирожных-макарунов.

Эмма понятия не имела, кто такой этот Марк-Антуан, но бабушка говорила так, словно она должна была его знать.

– Матти, – сказал Марк-Антуан, – кажется, твоя внучка с луны свалилась…

Tomber de la lune означает «понятия не иметь, что происходит». И это было правдой. Только вот сам он, судя по всему, явно знал, кто она такая.

Матти зажала себе рот рукой:

– Ой! Марк-Антуан – внук Алена, от его первого брака с Вивьен Фрей, знаешь?

Эмма знала о первом браке деда и даже краем уха слышала фамилию его бывшей жены, но абсолютно не подозревала, что у Алена были от этой самой Вивьен дети и внуки.

Она не успела собраться с мыслями, как Марк-Антуан плавно вступил в беседу:

– На самом деле я ему не внук. Я даже не приемный внук – скорее, почетный. Моя бабушка, когда выходила за Алена, была вдовой с девятилетней дочерью. Эта дочь и есть моя мама Клер. Брак не продлился долго, но расстались они по-дружески, и Ален поддерживал с ними отношения, особенно с моей матерью.

– Ага, – сказала Эмма, просто чтобы что-нибудь сказать.

Может быть, подумала она, отвлекаясь от этого неожиданного поворота событий, мать никогда ей не рассказывала об этом необычном родстве, потому что не была знакома ни с Клер, ни с ее сыном. Но Матти, увидев выражение ее лица, пояснила:

– Клер много лет регулярно нас навещала, и мне она очень нравилась. Чудесная девочка, – добавила она с нежностью, обращаясь к Марку-Антуану.

Он в ответ тронул Матти за плечо.

– И она тоже очень тебя любила. Вы с Аленом украшали нашу жизнь. – Он повернулся к Эмме: – Очень грустно было услышать о смерти твоей матери.

– Спасибо, – ответила Эмма, проглотив подступивший к горлу ком.

– Марк-Антуан не был знаком с Коринной, – пояснила Матти, – но много о ней от меня слышал. И про тебя, и про твоего отчима. Пожалуй, больше, чем хотел бы.

Марк-Антуан издал звук вежливого протеста, но Эмма успела заметить, как понимающе улыбнулись его глаза, и с приступом неожиданной досады подумала, что ему, небось, забавно знать о ней так много, когда она не знает о нем практически ничего. А еще он показался ей каким-то слишком самоуверенным.

– Ладно, – сказала Матти, – давайте уже не будем стоять в коридоре. Чаю, наверное, с пирожными. Да?

Эмма буркнула что-то насчет привести себя в порядок и устремилась в ванную, стараясь на ходу переварить только что услышанное.

Значит, так: пусть с Коринной Марк-Антуан знаком не был, но ясно, что мама была знакома с его матерью. И все-таки Коринна никогда даже мимоходом не упоминала Клер. Может быть, ей не нравилось, что отношения отца с его первой женой продолжаются? Не нравилось молчаливо-мягкое согласие на это ее матери? А может, они с Клер просто не поладили.

Но тут ей пришла в голову еще одна мысль: а почему его не было на похоронах Алена? Будь он там, Эмма бы наверняка его запомнила.

Спустившись вниз и отчаянно стремясь чем-нибудь себя занять, чтобы скрыть волнение, она вызвалась приготовить чай. Матти и Марк-Антуан, не переставая болтать, накрывали на стол. Не связанные узами крови, они говорили как близкие люди, и Эмму внезапно кольнула ревность. Да, чистая ревность, и она это понимала. Точно так же она понимала, насколько неразумно испытывать к нему неприязнь только на том основании, что он знает Матти уже много лет, а она, Эмма, лишь начинает ее узнавать. Но справиться со своими чувствами она не могла. Едва только она начала думать, что стала выстраивать с бабушкой совершенно особые отношения, и вдруг этот чужак тоже предъявляет права на место в сердце Матти. Они даже были похожи друг на друга своей броской смуглой внешностью.

И оба походили на ее родную мать, но совсем не были похожи на саму Эмму с ее серо-голубыми глазами и русыми волосами (которые она однажды выкрасила во все цвета радуги), с веснушками на носу (которые она когда-то пыталась замазать, а сейчас перестала обращать на них внимание). В детстве люди, не знавшие, что Пэдди – ее отчим, говорили, будто она похожа на него – только потому, что цвет глаз и волос у них был немного похож. На самом деле похожа на него она не была – не больше, чем на мать или на ее родителей. Эмма задумывалась, не от биологического ли отца она унаследовала свои черты, но понимала, что спрашивать об этом мать не стоит.

Из хаоса нелегких мыслей ее вывела Матти:

– Эмма, я как раз рассказывала Марку-Антуану, что ты решила восстановить сад, и он думает, что это очень стоящая мысль.

«Можно подумать, мне его резолюция нужна», – мысленно ощетинилась Эмма. Однако ответ ее прозвучал спокойно:

– Я так или иначе постараюсь его восстановить. В садоводстве я разбираюсь не очень хорошо, но помню, какой прекрасный сад был у папи́.

– Он может снова стать прекрасным, но по-другому, – сказал Марк-Антуан, встретив ее вызывающий взгляд с непроницаемым выражением лица. – Более… современным, возможно? Так, чтобы тебе легче было его поддерживать, – обернулся он к Матти, – даже когда у тебя здесь не будет помощников.

– Хорошо было бы, – согласилась Матти, бросив быстрый взгляд на Эмму и Марка-Антуана. – Но решить нам нужно уже сейчас.

«Нам? – подумала Эмма. – В смысле, Марк-Антуан тоже в деле? Ну уж нет. – Она почувствовала, как внутри снова поднимается жар. – В моем проекте его не будет».

– Сперва его надо привести в порядок, и на это уйдет какое-то время, – заметила она сухо, разливая чай по чашкам.

– Да, конечно, но… – начал было он, но Матти тут же его перебила:

– Ты к нам в Париж насовсем? В смысле, на этой своей новой работе?

Он улыбнулся:

– Разъездов все равно будет довольно много, но в основном я буду жить в Париже. И смогу видеться с тобой чаще.

– Марк-Антуан долго работал в одном нью-йоркском банке, – объяснила Матти.

Будто Эмма об этом спрашивала.

Стараясь прикрыть гримасу – могла бы и сама догадаться, что он банкир! – Эмма взяла макарун и надкусила. Ух ты!

Пирожное оказалось восхитительным.

– А у тебя как, Эмма? – спросил он, то ли правда не замечая, то ли делая вид, что не замечает выражения ее лица. – Матти мне сказала, что ты оставила работу, чтобы сюда приехать. Впечатляет.

Эмма пожала плечами:

– Не совсем так. Я накопила вполне приличную сумму, к тому же работаю у моего прежнего работодателя на фрилансе. Давно уже, еще даже до того, как мама… – Она запнулась. – В общем, я на этой работе уже давно, и теперь мне пора двигаться дальше. Мне нужны новые горизонты, новые задачи.

– И ты думаешь найти их здесь?

Он смотрел с такой уверенностью во взгляде, что не сорваться на него казалось Эмме задачей со звездочкой. Ничего, она справится.

– Возможно. Но сейчас для меня важнее всего быть вместе с Матти.

Бабушка просияла и погладила Эмму по руке.

– И для меня это тоже важнее всего, моя милая. Я так рада, что ты приехала и что мы наконец-то можем друг друга узнать. Хотя и…

Глаза ее наполнились слезами.

Эмма взяла ее за руку.

– Я знаю, – сказала она, чувствуя легкий укол вины.

Не стоит тратить время на словесный спарринг с этим человеком; сейчас есть вещи поважнее.

Он взглянул на нее, и в глазах у него она заметила странное, не до конца ей понятное выражение.

И почти в ту же секунду он поднялся, скрипнув по полу стулом.

– Ты не возражаешь, Матти, если я выйду на минутку в сад? Просто освежить себе память.

– Конечно, не возражаю, мальчик мой, – ответила она. – Может быть, Эмма могла бы составить тебе компанию. Наверное, она больше может тебе рассказать, чем я.

– Если ей угодно, – сказал Марк-Антуан, на секунду опередив ответ Эммы:

– С удовольствием.

«Мы оба врем», – мрачно подумала Эмма, выходя первой.

Осматривать сад с Марком-Антуаном оказалось не то что бы приятным занятием. Они обменивались неловкими репликами об обрезке дичающих деревьев, расчистке подроста и срезании неудержимого плюща, а Марк-Антуан все всматривался в сарай, где лежали затянутые паутиной инструменты. Обходя сад, он смотрел вокруг себя оценивающим взглядом, будто измерял его, и это снова заставило Эмму ощетиниться. Но, к ее облегчению, о модернизации он ничего не говорил.

Ей не хотелось вступать с ним в перепалку, потому что было видно: бабушка его ценит. Но ни вмешиваться, ни тем более командовать Эмма ему не позволит.

Наконец, слава богу, он взглянул на часы – элегантные винтажные «пьяже». Ну конечно! Дорогой ретро-шик – именно то, что должен носить такой человек, подумала она, грубо игнорируя тот факт, что и сама бы не стала возражать против таких часов в стиле ретро.

– К сожалению, у меня скоро деловая встреча, – сказал он, но в голосе у него ни капли сожаления не слышалось. – Очень приятно было познакомиться.

Он протянул руку, Эмма ее пожала, пробурчав аналогичную неискреннюю любезность и радуясь, что он не сделал обычный для француза la bise – то есть не расцеловал ее в обе щеки.

Глава шестая

Свой внезапный отъезд в Париж Шарлотта объясняла по-разному. Своим сотрудникам она сказала, что едет пожить у старой тетушки, которая, поясняла она многозначительно, в последнее время не очень хорошо себя чувствует.

Но детям, которые очень любили Жюльет и сильно взволновались бы из-за ее болезни, она такого сказать не могла. Поэтому им она объявила, что едет снова смотреть парижские сады и искать идеи для новых дизайнов. И это даже отчасти была правда.

Например, сейчас она шла в музей Карнавале в Маре. Этот музей, расположенный в двух старинных особняках, был самым старым музеем Парижа и потому был посвящен истории города. Шарлотта знала, что недавно в музее провели радикальную реконструкцию, в том числе омоложение садов, относящихся к регулярному французскому стилю. И теперь музей, как она прочла, мог похвастаться более современной интерпретацией этого классического стиля. Ей было очень любопытно узнать, что же это означает.

Она достаточно долго прожила в Англии, чтобы считать сад французского стиля – с его гравийными дорожками, геометрическими узорами и выстроенными в ряд растениями – несколько негостеприимным, хотя и, несомненно, элегантным. В Англии она сразу переняла традиционное английское представление о саде: уютно разросшаяся зелень, тихие уголки, деревенские скамейки и радостно перемешанные цветы. Еще ее забавляло, что французские карикатуры изображают англичан холодными и чопорными, а английские карикатуры изображают французов разболтанными и отвязными, хотя садоводческие традиции двух стран прямо противоречили этим стереотипам. Но не надо слишком уж сильно обобщать, подумала она, выходя из метро на станции «Сен-Поль». Сады у англичан часто выстроены по линейке, а у французов так же часто встречаются уютные. У ее тети сад как раз из таких, а у свекров – как в прежние времена: жесткий и подтянутый, ни одной травинке не дозволено торчать в сторону. При этом сад совсем не обязательно отражал характер владельцев. Родители Тома всегда относились к ней хорошо, даже с теплотой. Но они, видимо, не замечали, что происходит с их сыном, а она не могла заставить себя открыть им глаза.

На самом деле она и сама не могла бы точно сказать, когда до нее дошло, что у них с Томом что-то не так. В столь долгом браке двух таких разных личностей бывали и взлеты, и провалы, но их глубокая взаимная любовь и наличие трех детей помогали пережить случавшиеся время от времени кризисы. Раньше они умели обсуждать возникающие вопросы, пусть даже требовалось некоторое время и терпение, чтобы разговорить Тома и узнать, что его не устраивает. Так что когда он замолчал, Шарлотта сперва не стала беспокоиться. Еще и на работе как раз образовалась жуткая запарка, и ей было не до того. Когда же она наконец спросила его, в чем дело, он вполне охотно ответил, что дело в очень большой нагрузке на работе – он работал старшим менеджером в преуспевающем кадровом агентстве. И еще, добавил он, слегка улыбнувшись, не сразу удается привыкнуть к тому факту, что теперь, после отъезда их младшего сына Джейми в университет, их гнездо опустело. Том всегда принимал большое участие в жизни детей и на работе тоже выкладывался на совесть, так что Шарлотту его объяснения устроили. Но время шло, а настроение у него все не улучшалось, и она тревожилась день ото дня все сильнее. Наконец она предложила: раз он не хочет говорить с ней, то, может быть, согласится побеседовать с профессионалом? Но Том так энергично отверг эту идею, что Шарлотта сразу перестала настаивать.

После этого он сильно ушел в себя. Ходил каждый день на работу, не пил, приходил вовремя, не срывался на Шарлотту.

Она знала, что он не встречается с другими женщинами – к своему стыду, она установила за ним слежку. Он ходил из дома на работу и обратно, день за днем, день за днем. Но хотя физически он был с ней, на самом деле его не было – ни в каком существенном смысле. Если их навещали дети или его родители, он делал над собой усилие, но как только они уходили, от него оставалась одна пустая оболочка.

Любимый муж превратился в чужого человека, общавшегося с ней лишь в случае крайней необходимости. О сексе остались только далекие воспоминания.

Перспектива идти домой после работы стала вызывать у Шарлотты такой ужас, что она начала задерживаться в офисе. Но прежнее удовольствие от работы как-то вылиняло, усталость пропитала весь ее дневной распорядок, она стала более рассеянной, менее дисциплинированной и…

Хватит!

Остановившись перед витриной маленького одежного магазина, она подумала, что приезд сюда был сродни бегству…

«Сосредоточься на том, что происходит здесь и сейчас, – велела она себе. – Вон с витрины к тебе взывает этот красивый вышитый топ, хотя он и не из той породы, что ты обычно носишь – во всяком случае, сейчас. Ну так и пусть это “сейчас” катится к чертям, – решила она, толкая дверь магазина. – Хочу вернуться в то время, когда все было проще, когда были только я, Париж, молодость и беспечность».

Ее кольнула совесть: неужто она правда хочет перечеркнуть свою жизнь, забыть о любимых детях, работе, приносящей столько радости, о долгих годах любви с Томом? Нет. Но ей нужна была передышка. И еще вот этот топ, прямо сейчас.

Шарлотта примерила его и улыбнулась себе в зеркале. В этом топе она и уйдет, сказала она продавщице, и еще кое в чем, что она успела себе подобрать: в ретро-броши, которая понравилась бы ей лет в девятнадцать. Тогда украшения делали из настоящих камней, и дизайн у них был неброский. Такой была и эта брошка в виде морского конька, утыканная поблескивающими прозрачными и зелеными стразами. Продавщица, пробивая товар на кассе, улыбнулась:

– Новый образ на весну, мадам?

– Почему бы и нет? – небрежно ответила Шарлотта.

Улыбка продавщицы стала шире:

– Ну да. Всем нам такое нужно время от времени, да?

– Да, – ответила Шарлотта, чувствуя какое-то странное, но восхитительное освобождение, будто все ее обязанности, вся ответственность разом с нее свалились. Будь ей девятнадцать, она бы сейчас пошла в кафе с подругами, а не в музей в одиночестве. К горлу у нее вдруг подкатил ком: захотелось зайти к кому-нибудь из этих подруг и повспоминать старые добрые времена.

Но всех их разбросала жизнь.

Как только Шарлотта вышла из магазина, у нее тут же просигналил телефон, возвращая ее к реальности. Пришло сообщение от дочери, Элизы.

Привет, мам, думаю выбраться в Париж на следующие выходные, ты еще там будешь?

Шарлотта задумалась. Может ли она в самом деле так надолго покинуть Лондон? Но потом она вспомнила о том, что ждет ее дома, и сама не заметила, как набрала ответ:

Обязательно. Тут еще много кого и много чего не видела.

Потом добавила:

Тети Жюльет сейчас нет в городе, буду только я.

Элиза ответила:

Знаю. Она мне написала. Поедет в Прагу, оттуда в Краков, может быть, и в Будапешт. Сказала, навестить старых призраков.

Что ж, подумала Шарлотта, развеселившись, Элизе тетя рассказала больше, чем ей самой. Но у этих двоих всегда было некоторое complicité – интуитивное взаимопонимание. Она уже собиралась ответить, когда от Элизы пришло еще одно сообщение.

Еще она сказала, что тебе может быть неуютно одной.

Шарлотта опять почувствовала в горле ком.

Все нормально. Но я очень рада буду тебя видеть.

Я тоже. Тогда до скорого, целую, мам.

На глаза Шарлотте навернулись слезы.

И я тебя.

Еще секунду она постояла, листая эту переписку. И как скрыть от дочери свой душевный раздрай? Ладно, есть еще шесть дней, чтобы пробиться сквозь чащу болезненных мыслей и спутанных чувств и прийти к какому-нибудь решению. В такой ситуации, как сейчас, долго находиться нельзя.

Можно ли еще спасти отношения с Томом или надо начинать думать о разводе, как ни болезненна одна мысль о нем? Шарлотта умела работать в сжатые сроки – от них ее действия становились только эффективнее, а мысли прояснялись. Значит, за шесть дней она решит, стоит спасать ее брак или нет. А тогда она будет знать, что делать дальше.

Решительно проигнорировав злорадный голосок в мыслях, вякнувший: «Ага, как же!» – она снова двинулась в путь и вскоре дошла до музея. Теперь не до пустых мечтаний про беззаботные девчоночьи посиделки в кафе – приходится быть такой, какая она сейчас, то есть зрелой, уверенной в себе женщиной, профессионалом своего дела. Женщиной, которая решила пойти туда, где можно найти новые мысли.

И она их найдет.

Глава седьмая

Мысль посетить «Карнавале» принадлежала Полине. Близнецам в школе дали домашнее задание: узнать побольше о временах, когда Париж назывался Лютецией – в галло-римский период. Можно было бы посмотреть информацию в интернете, но, когда Полина предложила сходить в музей, Ариэль с радостью согласилась. Она знала, что сестра так отвлекает ее от переживаний по поводу стычки с Грандье. Ее всерьез волновало, что они могут снова пойти в атаку, и эта мысль не давала Ариэль спать по ночам. Но прошло несколько дней, свекры никак не проявлялись, и она попыталась задвинуть мысль о них на задворки сознания.

Экскурсия в выходной определенно должна была этому способствовать.

Кроме того, воскресенье – единственный полный выходной Ариэль – выдалось погожим. Сперва они устроили пикник на площади Вогезов, а оттуда уже пошли в «Карнавале», благо он был рядом. Ариэль бывала в этом музее и запомнила его как приятное и тихое старое здание с длинными коридорами и историческими экспозициями в бесчисленных залах.

Сейчас жалюзи были открыты, что, казалось, одновременно подчеркивало красоту здания и облегчало восприятие захватывающих зигзагов истории Парижа. Сад во дворе тоже изменился. Раньше у него был более официальный вид – элегантный, но, возможно, излишне чопорный. Гравийные дорожки, длинные батареи клумб с правильными цветочными рядами и бонсайные кусты, ровные, как солдаты в строю. Центральные клумбы из подстриженных карликовых самшитов, напоминающие ковры с печатным рисунком. Ариэль нравилась эта выпуклость живой ирландской зелени.

Сегодня она все еще была на месте и взрывалась глубиной цвета, глянцевые листья самшита блестели на солнце. Но были и перемены – несколько смягчилась жесткость: гравий уже не доминировал, ковры живой зелени были подстрижены не так строго, и их обрамляли цветущие растения с розовыми, фиолетовыми и белыми лепестками. Им было позволено куститься и разрастаться свободнее, чем раньше. Внутреннюю стену сада оплели ползучие зеленые лианы. Кое-где стояли кофейные столики, и в саду ощущалась атмосфера отдыха. Сад оставался элегантным, но больше не требовал от посетителей непременного восхищения. Скорее, он приглашал гостя помедлить, перевести дыхание, осмотреться.

Вот так, например, как эта женщина в зеленом топе. Она была так поглощена этим занятием, что от топота близнецов по дорожке у себя за спиной даже вздрогнула. «Это же она! – подумала Ариэль. – Та женщина, что хотела цветы для тетушки». Сегодня она выглядела иначе в топе с вышивкой и яркой брошкой, но это точно была она.

– Простите, – сказала Ариэль, пока Полина устремилась за близнецами. – Мы не хотели вас беспокоить. Дети бывают такие непоседливые, и…

– Все в порядке, – прервала ее женщина с вежливой улыбкой. – Какими бывают дети, я знаю… – Она замолчала, присмотрелась к Ариэль, явно узнала ее и едва заметно порозовела. – А, здравствуйте!

– Здравствуйте, – отозвалась Ариэль и обвела рукой сад. – Я первый раз здесь после реконструкции.

Женщина моргнула.

– И я тоже. Я… – Она запнулась, подобрала слова. – Я подумала, что могу почерпнуть здесь какие-то идеи.

– Для своего сада? – улыбнулась Ариэль.

Женщина пожала плечами.

– Может быть. – Она пристально взглянула на Ариэль и добавила: – А каково ваше мнение?

– Я думаю, здесь стало очень красиво, и…

– Нет, я хочу сказать, что вас здесь поражает прежде всего? Какой элемент вы бы хотели воспроизвести?

Захваченная врасплох, Ариэль оглянулась на изящные водопады зелени, что струились вниз по стене, потом посмотрела на зеленые клумбы, на цветущее растения, почти залезающие на гравийные дорожки.

– Первое, что мне бросается в глаза, – это то, что сад обрел равновесие с самим собой. В смысле, – поспешно добавила она, увидев, как изменилось выражение лица собеседницы, и решив, что плохо выразила свою мысль, – он ощущался почти застывшим в своей формальности. Теперь он не то чтобы стал совсем неформальным, потому что такого вообще не может быть, и нельзя ожидать от него, чтобы он избавился от них, – она жестом указала на роскошные живые ковры, – но он нашел точку равновесия между двумя этими состояниями. Или, – добавила она с улыбкой, – ее нашел тот, кто все это проектировал.

Ее собеседница медленно кивнула.

– Я думаю, вы совершенно правы.

– А тот один элемент, который я бы хотела позаимствовать, – продолжала Ариэль, – для моего собственного сада, если бы он у меня был… Это было бы не какое-то конкретное растение или дизайнерское решение. Я бы хотела повторить ощущение, что время остановилось, как… – она сделала рукой неопределенный жест в воздухе, будто ловя образ, – как если бы это был сад Спящей красавицы в первый год ее волшебного сна. Замок спит, а сад пока еще бодрствует.

Женщина вновь посмотрела на нее пристально:

– Какой необычный взгляд!

– Простите, – смутилась Ариэль. – Вы, наверное, ждали от меня какого-то практического указания, а я…

– А вы подарили мне вдохновляющую мысль, – ответила женщина и протянула руку. – Шарлотта Мариньи, ландшафтный дизайнер. В Лондоне.

– Ариэль Люнель, – представилась Ариэль, пожимая протянутую руку. Чтобы скрыть смущение – полезла давать советы профессиональному дизайнеру! – она небрежно добавила: – Я, как вы знаете, продаю цветы. В Париже.

Шарлотта рассмеялась:

– Ну нет, этим ваша работа не ограничивается! – И она быстро добавила: – И простите меня за тот случай. Ну, что я ушла так сразу. У меня возникла проблема на работе.

– Ничего страшного, я понимаю. – Ариэль была уверена, что там была проблема посерьезнее, но это было не ее дело. – А как выглядят сады в Лондоне?

– Там очень много красивых общественных садов вот вроде этого, – ответила Шарлотта. – Но я думаю, частных садов больше, чем в Париже, хотя некоторые из них совсем крошечные. – И вдруг она улыбнулась: – Вряд ли это полезная информация. Вы бывали в Лондоне?

Ариэль покачала головой:

– Хотелось бы когда-нибудь, да вот… – Она кивнула на как раз шедшую к ним Полину, твердой рукой ведшую перед собой близнецов. – Вряд ли удастся в ближайшее время.

– Это ваши дети?

Ариэль представила детей, и ей было приятно, что Шарлотта Мариньи знает, как с ними обходиться. Их зачаровала ее брошка в виде морского конька, и она сняла брошку и дала им с ней повозиться. При этом она совершенно не обращалась с ними свысока. Полина вопросительно глянула на сестру, но вслух ничего не спросила, пока Шарлотта не попрощалась и не ушла, оставив Ариэль свою визитную карточку. Лишь тогда Полина обернулась к сестре:

– Так. Кто это такая и что это вообще было?

Ариэль объяснила и добавила:

– Это было в тот день, когда приезжали Тьерри и Виржини… – Она посмотрела на близнецов, которые, обо всем забыв, отслеживали путь божьей коровки, ползущей по листику.

– Я рада, что сегодня с ней поговорила. Она выглядит как-то повеселее.

Полина выразительно покачала головой:

– Умеешь же ты завязывать дружбу с печальными незнакомками!

Глава восьмая

Воскресным вечером после легкого ужина, пока по телевизору не начался старый эпизод из любимого сериала Матти про инспектора Барнаби, Эмма снова вытащила старый семейный фотоальбом. На сей раз она искала фотографии сада. И нашла несколько – в основном в качестве фона, но была и парочка фото, где сад оказался в фокусе. Кроме того, Матти показала ей несколько чудесных акварелей своей работы, на которых был изображен тот же сад.

Так что теперь, прохладным, но солнечным утром понедельника, Эмма, одетая в самую заношенную футболку и старый комбинезон Алена (к счастью, дед был низеньким и худощавым, так что комбинезон даже почти на ней не болтался), стояла в саду и разглядывала разложенные в ряд инструменты, которые она недавно вынесла из сарая и почистила. Была там ржавая, но прочная тачка, вилы и лопата, секатор, который сперва заедал, но капля масла чудесным образом его преобразила, и пара древних садовых перчаток. Все они принадлежали деду, и пустить их в дело теперь было правильно.

После внимательного чтения нескольких глав Petit guide pratique du jardinage^[6] и поисков на различных сайтах, смутно припомнив пару фраз Пэдди о садоводстве, Эмма набросала план наступления. Она решила, что наилучшим способом воплотить ее проект в жизнь будет разделить сад на участки. И тщательно вычищать каждый участок до конца, а только потом браться за следующий.

Что ж, за работу!

Эмма расправила плечи, взялась за рукоятки тачки и покатила ее к большой старой глицинии, оплетавшей стену, с которой она решила начать. Хотя ствол окружали сорняки, крепость дерева в столь почтенном возрасте означала, что оно выжило. Среди раскидистых ветвей даже повисло несколько гроздьев ароматных фиолетовых цветов.

Выпалывая сорняки, Эмма бросала их в тачку и отвозила на участок, который предназначила для растительных отходов. Она решила действовать поэтапно: начать с того, что казалось самым легким участком, возле глицинии, и продвигаться в порядке возрастания трудностей и по мере приобретения опыта. Тем временем она планировала записывать, какие из растений выжили, а каких может не хватать. Для этой цели она засунула в верхний карман комбинезона блокнот и карандаш. Эмма решила, что потом, в конце, у нее может появиться еще какая-нибудь хорошая идея, что делать дальше.

Если действовать по этому плану, все будет сделано быстро. Меньше всего ей хотелось давать Марку-Антуану повод возникать со своими советами и давить ей на психику.

Увы, природа смотрела на этот вопрос иначе. Эмма полагала, что сорняки будет сравнительно легко выполоть с помощью секатора, вил и лопаты, а может, даже и собственными руками в перчатках. Но густая поросль дала бой покруче, чем Эмма рассчитывала. На первом участке хотя бы не было разросшихся розовых кустов со злобными колючками, как на других. Но Эмма знала, что должна быть пара кустов гортензии. Помнится, дед говорил, что гортензии – растения волшебные, потому что у них цветы могут менять окраску. Освобождать их от сорняков-оккупантов было огромным удовольствием.

Тщательно пройдясь по первому участку, Эмма нашла одну гортензию. Вторая, как ни прискорбно, похоже, не выжила. Очистить пространство вокруг найденного куста, дать этому страдальцу возможность вздохнуть – это для Эммы был истинный триумф.

Кроме того, Эмма обнаружила еще три-четыре растения поменьше, которые тоже выжили. Это была ее вторая победа. На взгляд Эммы (хоть и не слишком профессиональный), они не выглядели как сорняки, хотя точно она этого и не знала. Что ж, у нее еще будет возможность это выяснить.

Но вскоре после первых маленьких побед стало ясно, что работа в саду куда сложнее, чем казалось на первый взгляд. Дело было не только в том, чтобы здесь вырвать из земли стебель, там что-то срубить, а где-то еще что-то выкопать, чтобы выжившие растения снова могли вздохнуть. Да, некоторые сорняки сдавались легко, но другие упорно цеплялись за жизнь. Так было с жесткими стеблями, отдаленно напоминавшими то ли гусиную, то ли дворовую траву (так ее звал Пэдди). Как она называется по-французски, Эмма понятия не имела. «Придется целый новый вокабулярий выучить», – мрачно подумала она. Наконец, в саду было полно остро жалящей крапивы, от которой Эмме уже не раз досталось.

Но хуже всего был этот чертов плющ, что расползся из своих живописных гнезд на задней стене дома по всему саду. Избавиться от него было трудно, потому что стоило обнаружить его крадущуюся, как зеленый вор, плеть и убрать ее, как под ней сразу же обнаруживалась еще одна, и еще, и еще. А при попытке найти, откуда они растут, плети попросту уводили в разные стороны.

Эта зараза даже глицинию пыталась задушить!

Но Эмма продолжала работать: вырывать с корнем, рубить, потеть, ругательски ругать плющ на чем свет стоит, ругать себя за то, что дома не слушала разглагольствования Пэдди о садоводстве, и снова себя – за негативные настроения. А ведь она думала, что готова к этой работе! Ха. Ни черта она не знала.

Матти заглянула к ней через пару часов после начала работы и принесла стакан воды и маленький бокал гренадина со льдом.

– Тебе нужно сделать перерыв и съесть что-нибудь сладкое для восстановления энергии, – ответила она твердо, когда Эмма заявила, что воды ей будет достаточно.

Так что Эмма послушалась и выпила сперва воду, а потом гренадин. И то и другое залпом. После этого ей действительно стало лучше.

– Отлично поработала, выглядит уже почище, – похвалила Матти, оглядев обработанную делянку. «Скорее, как мясник прошел», – подумала про себя Эмма, но вслух сказала:

– По крайней мере, несколько растений я спасла. Но работа займет больше времени, чем я думала.

– Садоводство – оно такое, любил говорить Ален, – улыбнулась Матти. – Оно подчиняет тебя своему собственному счету времени. Эмма, я хотела бы вытащить сюда стул, мой альбом и карандаши – ты не против?

– Конечно нет. Но я же наверняка сейчас выгляжу как перемазанное старое пугало. Ты же не собиралась меня сейчас рисовать?

Матти улыбнулась, в глазах мелькнули искорки.

– Перемазанное старое пугало – чудесная натура, – сказала она и ушла в дом, чтобы почти сразу вернуться с кухонным стулом и блокнотом.

Сперва Эмма все время ощущала на себе бабушкин взгляд, но постепенно это чувство проходило. Матти рассказывала истории о саде, в том числе о том, как пятилетняя Коринна решила, будто под лозой глицинии живет эльф. Она всегда оставляла для него еду, даже по паре своих любимых печенюшек.

– Истинная жертва с ее стороны, – заметила Матти, – но как же рада она была узнать, что эльф исчез! Конечно, мы ей не сказали, что на самом деле это был вовсе не эльф, а молодая крыса, устроившая себе под глицинией гнездо.

В нормальной ситуации такой рассказ растрогал бы Эмму до слез, но сейчас, работая в этом самом саду под жарким солнцем, она чувствовала совсем другое. Эмма представляла себе свою маму в детстве, в саду, представляла, как та выходит, предлагая эльфу печенье, и у нее потеплело на сердце. В этот миг сильнее окрепли ее решимость восстановить сад и ощущение правильности этого поступка.

Вскоре Матти ушла в дом готовить обед, а Эмма тем временем расчистила маленькую полянку, собрала сорняки в тачку и уже была готова отвезти их в кучу к остальным, как вдруг краем глаза заметила рыжий сполох в опавшей листве.

– Мсье Леру! – шепнула она в восторге и замерла, стараясь не шевельнуться, а белка прыгала вокруг, явно не смущаясь ее присутствия. Это было потрясающе красивое создание – рыжий мех блестел, пышный хвост плавно двигался, перетекал, словно ртуть, – так быстро, что у Эммы даже голова закружилась.

Вдруг белка застыла, и ее темные глаза уставились прямо на Эмму. С пронзительным звуком зверек метнулся в траву, только его и видели.

Эмма глубоко вздохнула, и это был вздох радости. Раньше она пожалела бы, что при ней нет телефона, чтобы снять фото или видео, а теперь порадовалась, что оставила его на кухне. Как можно передать эту радостную стремительность? На экране осталось бы только размытое пятно.

Она постояла еще секунду в надежде, что белка появится снова, потом вывалила сорняки в кучу и стала медленно обходить расчищенный участок, делая пометки в блокноте. На голом клочке земли, который был когда-то клумбой, она увидела вылезшую на поверхность луковицу. Стала заталкивать ее обратно в землю и заметила еще несколько. Эмма понятия не имела, что это за луковицы – нарциссы, ирисы, тюльпаны? – но было ясно, что их здесь надо оставить. Она сделала соответствующую пометку в блокноте.

И тут Эмма увидела другую коричневую луковицу. Но когда до нее дотронулась, намереваясь затолкать в почву, как все прочие, то поняла, что это не луковица, а что-то потверже. Поскребла этот предмет с одной стороны и увидела другой цвет – тускло-серебряный. Значит, это металл. Но не монета – слишком выпуклый предмет.

Надо будет его потом отчистить и посмотреть, что это такое.

Опустив металлический предмет в карман, Эмма отвезла тачку и инструменты обратно в сарай. На сегодня ей хватит.

Вернувшись в дом, она увидела, что Матти уже накрывает на стол. Из кухни шел божественный аромат. Эмма знала, что на обед будут жаренные на гриле тулузские колбаски с горчицей, большая миска салата и свежий хлеб – идеальное сочетание.

– Через пять минут будет готово, – улыбнулась Матти.

Эмма тщательно вымыла руки и лицо, а потом отмыла и найденный в саду предмет, насколько смогла. Это оказалась маленькая серебряная подвеска в форме розы, а ушко, когда-то соединявшее ее с цепью, было сломано.

– Смотри, Матти, что я нашла! – Она протянула бабушке подвеску. – Серебряная роза!

Матти при виде этого предмета тихо и сдавленно ахнула.

– Это Кориннина подвеска. Ей тогда было шестнадцать или семнадцать лет. – Бабушка перевела взгляд на Эмму, глаза у нее блестели. – Помню, она купила ее, когда ездила с лучшей подругой на каникулы, и та тоже купила такую же. Когда подвеска потерялась, Коринна повсюду ее искала, такую суматоху устроила! И она, и мы все с ума сходили, пытаясь догадаться, где она может быть. А она все это время лежала в саду! На самом деле это не роза, а пион – тогда это был ее любимый цветок.

– Не знала. – Коринна никогда не говорила дочери о своей любви к этим ароматным махровым красавицам. По опыту Эммы, мать предпочитала европейским цветам местные, австралийские. – А ты не думаешь, что мама купила подвеску тогда же, когда была сделана та фотография?

– Возможно, – ответила Матти, – но не наверняка. На той фотографии она ведь без подвески? А по возвращении Коринна носила ее все время, пока не потеряла.

– Может, она сфотографировалась раньше, чем купила подвеску, – предположила Эмма. – Ты говорила, что подруга та же самая? Помнишь, как ее звали?

– Дай подумать. – Матти нахмурилась, потом лицо ее прояснилось. – Да, вспомнила. Это была Шарлотта, Шарлотта Мариньи. Я ее помню – она пришла к нам, когда случилась Чернобыльская катастрофа, и очень волновалась за свою тетю, которая тогда была в Швеции. Ну, из-за радиоактивного облака. Они с Коринной какое-то время были очень близки и купили одинаковые подвески с пионами, когда ездили отдыхать с родственниками Шарлотты.

– А ты не знаешь, они поддерживали контакт? Хотя бы пока мама не уехала из Франции?

– Не думаю, – пожала плечами Матти, возвращая Эмме подвеску. – Но наверняка не знаю.

Они сели есть, но Эмма все время прокручивала у себя в голове эту историю. Мать никогда не упоминала Шарлотту Мариньи, но об этих последних годах во Франции они вообще не говорили. Может, они с Шарлоттой рассорились или просто постепенно разошлись еще задолго до того, как Коринна уехала? Возможно, это вообще никак не связано с тем, о чем хотела рассказать ей мать. Но если между подругами что-то произошло – что-то настолько серьезное, что Коринна предпочла уехать, – то это может быть первой серьезной зацепкой в разгадке тайны.

Так что надо попытаться найти эту давнюю мамину подругу.

Глава девятая

Жесткий график иногда кажется хорошей идеей. Но если подчинить ему всю жизнь, а не только работу, разум восстает. Каждый раз, когда Шарлотта пыталась что-нибудь запланировать, в голову ей приходили мысли о погоде, вспоминалась какая-то ерунда, увиденная в соцсетях или услышанная в магазине. Шарлотта решила записывать свои мысли, будто для отчета, приводя аргументы за и против, но едва она разделила лист бумаги на две колонки, как в голове зазвучал ласково-насмешливый голос: «До чего же приятно избавляться от эмоций, аккуратно распределяя их по столбикам!» Это был голос ее отца, и Шарлотте стало грустно. Она вдруг почувствовала себя очень глупо, так что разорвала лист и отправилась на пробежку.

Было раннее утро понедельника.

После пробежки Шарлотта приняла душ, переоделась и устроила себе марафон по старым универмагам на бульваре Осман. Раньше она признавала шопинг лишь с какой-то конкретной целью. Купить новые туфли. Новую блузку. Украшения. Косметику. Книги. Подруги всегда шутили, что не стоит брать Шарлотту на воскресный шопинг – если не хочешь закрыть вопрос всего за два часа. И вот теперь она ходила по «Галери Лафайет» и «Прентен» и делала все то, что, видимо, так любят делать другие: перебирала, бродила, лениво осматривала стойки с одеждой. А иногда одного осмотра оказывалось мало, и тогда в дело шла кредитная карта. В результате Шарлотта выбрала себе пару круглых солнечных очков «Миу-Миу» в черепаховой оправе, изящный бежево-кремовый кожаный пояс «Ласель», набор косметики «Кларенс» и шелковую блузку «Макс Мара» идеального темно-апельсинового оттенка. Шарлотта позволила себе следовать собственным порывам, и это было приятно. Обедая в «Брассери» в «Прентене», вытянув ноющие ноги, она испытывала душевный подъем не только из-за нехарактерного для себя спонтанного шопинга: это был знак, что она отбросила осторожность к чертям и теперь перед ней откроется новый путь.

Но продержалось это чувство лишь до тех пор, пока в метро она не проверила телефон и не увидела письмо от Эйдана. Она открыла его со смутной тревогой. Однако никаких проблем вроде бы не было. Миссис Браун успокоилась, рабочие установили это угробище-фламинго, а женщина, заменившая главного бухгалтера Ширин, ушедшую в декрет, пришла и подтвердила даты. И наконец, заканчивал он, «я сегодня в кафе столкнулся с Элизой. Она сказала, что ты остаешься в Париже еще на недельку. Это правда?»

Если они сравнят, что она говорила каждому из них про свой неожиданный отъезд, то поймут, что она соврала обоим.

Закрыв почту, она отправила Эйдану эсэмэску:

Письмо твое получила. Похоже, ты со всем разобрался. Да, я тут задержусь. Ты не против?

Ответ пришел почти сразу:

Конечно. Мы справимся. Но у тебя все в порядке?

Вполне. Спасибо, что спросил.

Без проблем, – ответил он. – Ты там береги себя.

Он явно был не так напряжен, как в прошлый раз, и это было хорошо. Но правда ли все так хорошо? А вдруг он скрывает проблемы, о которых не решился ей сообщить? Если без нее там вообще все разваливается?

«Так, Шарлотта. Прекрати немедленно!» – скомандовала она себе.

* * *

Во вторник утром после бессонной ночи (вызванной в основном избытком выпитого красного вина) Шарлотта решила, что она выбрала неверный подход к этим жестким срокам. Заставлять мозг искать решение – контрпродуктивно.

Однажды на званом ужине, где они были с Томом, один из гостей, успешный романист, поделился своим открытием: всю работу, определяющую, что будут дальше делать персонажи, сказал он, совершает его подсознание, которое он назвал «помощник Гарри».

– Только его нельзя торопить, – добавил он, широко улыбаясь. – Любая попытка подстегнуть его с верхнего этажа приводит к полному радиомолчанию.

«Верхний этаж» – так он называл свой разум, сознание.

Шарлотте это тогда показалось неубедительным выпендрежем, но, видимо, для самого автора теория была рабочая, потому что все его романы становились бестселлерами.

– Слышишь, Гарри? – сказала она вслух. – Я уже дошла до того, что обращаюсь к тебе, понимаешь? Вынуждать или подгонять тебя я не стану, но только помни, ради бога, что живем мы на взятом взаймы времени.

Встряхнув головой в ответ на собственные абсурдные речи и радуясь, что рядом никого не оказалось, Шарлотта допила кофе и направилась к метро – она собиралась в Версаль. Она уже целую вечность не была в его обширных садах, но иногда краем уха слушала популярную радиопередачу Алена Баратона, который работал в этих садах еще с 1981 года.

Сейчас ей вспомнился один из недавних эпизодов передачи, где упоминалось последнее дополнение к садам Версаля: le Jardin du Parfumeur, Сад Парфюмера. Тогда Шарлотта сделала мысленную пометку: в нем я хочу побывать.

В сады, в отличие от дворца, пускали бесплатно, так что у кассы останавливаться не пришлось. Шарлотта сразу прошла по длинной гравийной дорожке, обсаженной подстриженными деревьями – вглубь, мимо зрелищных террас и больших фонтанов, мимо тихих уголков и мягкой зеленой травы. Когда-то, на школьной экскурсии, они с еще одной ученицей сумели отстать от класса и спрятаться здесь.

Сегодня здесь было точно так же пусто. В ветвях пели птицы, и синело небо над головой. Еще чуть-чуть – и можно было бы представить себе, что это загородное имение, что она идет к зданиям Трианона. Когда-то это было тихое и скромное убежище королевской семьи, удаленное от интриг двора. Именно здесь и был разбит Сад Парфюмера. Созданный при сотрудничестве современной парфюмерной фабрики и садовников Версаля, он подчеркивал важность растительных ароматов, напоминал, что профессия парфюмера, веками бывшая жемчужиной в короне нации, зародилась именно в Версале.

Сад был тщательно продуман и разделен на три секции: «сад диковинок», заполненный необычными и пахучими растениями, «под деревьями» – тропинка вдоль японских вишен и пахучих кустов сирени и жасмина, и «тайный сад» – тенистое огороженное убежище, где росли орхидеи, розы, лавр и гигантские лилии.

Особенно Шарлотту тронул участок сада со специально подобранными растениями, чей аромат был известен как «неуловимый». Хотя живые растения имели богатый и насыщенный аромат, выделить его эссенцию было невозможно, и для духов его приходилось воссоздавать искусственно. Среди прочего здесь были фиалки, гвоздики, сирень и пионы. Все эти цветы были очень популярны, и Шарлотта размещала их в садах своих клиентов – и у себя тоже.

Но она до сих пор не смогла раскрыть их тайны: аромат этих цветов разливается в воздухе лишь от живого растения, умирая вместе с ним, и это веками доводило парфюмеров до белого каления. В этом было что-то поразительное, что-то такое, что невозможно было взять в толк. Какой-то жизненно важный урок, быть может?

К концу дня, вымотанная многочасовой и многокилометровой, хотя и очень приятной прогулкой вокруг Версаля, а также поездкой обратно в набитом поезде, где стоять ей пришлось добрую часть пути, Шарлотта наконец вернулась в дом Жюльет. Отперев дверь и войдя, она увидела, что автоответчик стационарного телефона, который Жюльет не разрешила снять – «на всякий случай», – мигает. Подумав, что звонить могла сама Жюльет, Шарлотта нажала кнопку прослушивания и услышала незнакомый молодой голос. Женщина говорила по-французски свободно, хотя и с легким акцентом.

– Бонжур, мадам Мариньи! Простите за неожиданный звонок, но я надеюсь, что вы сможете мне помочь. Меня зовут Эмма Тейлор, я из Австралии и сейчас живу в Париже у бабушки, мадам Матильды Ленуар. Я надеялась, что вы сможете связать меня с вашей племянницей Шарлоттой, которая, как мне кажется, была подругой детства моей матери, Коринны Ленуар. Это очень много для меня значило бы. Со мной можно связаться по телефону…

Шарлотта нажала на паузу и уставилась на аппарат, ощущая, как по коже головы бегут мурашки.

Школьной подругой, с которой она сбежала с экскурсии по Версалю, была как раз Коринна Ленуар.

Перемотав сообщение к началу, Шарлотта снова включила воспроизведение, и память начала разворачивать перед ней картины прошлого.

Глава десятая

Мсье Ренан навещал магазин каждую четную среду утром: поболтать с Ариэль о том, как шли дела в прошедшие две недели, посмотреть на новые цветы, заглянуть в книги и обменяться жизнерадостными приветствиями с клиентами.

Появлялся он всегда гладко выбритый и безупречно одетый, с коробкой восхитительного печенья в руках. Печенья было куда больше, чем они вдвоем съедали за утренним чаем или кофе, а остатки Ариэль уносила домой, Полине и детям. Иногда он приходил один, иногда – с дочерью, Ромен Винье, которая работала в парижской мэрии – центральном органе, надзирающем за жизнью столицы. Ариэль не очень хорошо представляла, что она там делает, но складывалось впечатление, что работа была важная. Иногда Ромен бывала очень утомительной, но, когда речь шла о ее отце, которого она явно обожала, сердце у нее реагировало правильно. И с Ариэль она всегда разговаривала дружелюбно, хоть и любила с апломбом предлагать весьма наивные идеи относительно ведения бизнеса. В такие моменты мсье Ренан заговорщицки подмигивал Ариэль, словно просил не обижаться.

Сегодня он пришел с Ромен, а значит, надо было достать ее любимый зеленый чай и вскипятить чайник. Ариэль же и мсье Ренан будут пить дымящийся кофе из соседнего кафе, и начнется обсуждение, подкрепленное изысканными пирожными. Потом, когда прибудут покупатели, мсье Ренан и Ариэль вернутся к прилавку и будут с ними беседовать, а Ромен останется внутри и будет загружать фотографии на странички в соцсетях, которые завела для магазина.

Ариэль испытала облегчение, когда мсье Ренан отверг идею поручить Ариэль ведение соцсетей: у нее и без того было полно работы. Для Ромен это было необъяснимо: Ариэль, мол, моложе ее на годы и не понимает, что соцсети – это современный путь к успеху! Ариэль вежливо улыбалась и невнятно отвечала, дескать, у людей могут быть блестящие новизной инструменты, а их все равно тянет к личному общению. А что может быть более личным, чем выбирать цветы на день рождения, на похороны, на свадьбу, а то и просто для собственной радости? Ромен скептически приподнимала брови, но не могла отрицать очевидное: подход Ариэль привлекал покупателей.

Как обычно, пока мсье Ренан проводил время у прилавка, Велла будто случайно зашел сразу после открытия. Он подчеркнуто вежливо поздоровался с мсье Ренаном и осыпал Ромен преувеличенными комплиментами – видимо, думал, что так сможет втереться к ним в доверие. Ариэль могла бы ему объяснить, что это не сработает: мсье Ренан смотрел на усилия Велла с иронической неприязнью, а Ромен, опалившая крылышки неудачным браком с лживым бабником, с которым в конце концов развелась, подозрительно относилась ко всем мужчинам, в особенности к тем, кто пытался ей льстить. Так что, как ни старался Велла, понравиться ни одному из них он не мог, и сегодняшний день не стал исключением.

Среди утренних покупателей были мужчина, покупавший цветы для жены по случаю ее выхода на новую работу, женщина, желавшая узнать цену цветов к свадьбе, еще женщина с заплаканными глазами, заказавшая похоронный венок, пара туристов из Японии – те ахали над пионами и купили букет в номер в отеле, и наконец Даниэль Обан. Он появился чуть раньше половины десятого, слегка запыхавшись, светло-русые волосы растрепались. Хотя было видно, что он торопится, он сказал, что подождет, пока обслужат других покупателей. Ариэль видела, как он стоит и делает вид, будто рассматривает цветы, и ей показалось, что он на грани срыва. Но она не могла ничего сказать, пока не ушел последний покупатель, а после этого к Обану обернулся мсье Ренан:

– Ну и как, мсье Обан? Выбрали для себя идеальный цветок на сегодня?

Видимо, от его слегка поддразнивающего тона Даниэль слегка покраснел и поспешно ответил:

– Да-да. То есть, в смысле, я решил. Вот эти, пожалуйста.

Он указал на букет цветов, которые по-французски называются маргаритки, а по-английски – ромашки.

Мсье Обан приподнял бровь:

– Цветы скромные, но красноречивые. Как вы думаете, Ариэль?

Она улыбнулась:

– Невинность, надежда и новое начало… идеальные цветы для молодой матери – или для кого-то, кто открывает в жизни новую главу. Я угадала, для кого они, мсье Обан?

В присутствии своего хозяина она всегда обращалась к нему официально.

Даниэль снова покраснел.

– Нет-нет, – забормотал он, – у меня сегодня выступление в музее в обеденный перерыв, а цветы – это вроде реквизита. А то, что вы сказали – насчет их смысла, – так это очень хорошо укладывается в мою тему.

– И о чем же вы будете рассказывать?

– О значении сада в одном иллюстрированном манускрипте пятнадцатого столетия, – торжественно произнес Даниэль. – Я сравниваю символику сада в манускрипте с символикой гобелена «Дама и единорог» в Клюни и рассказываю, как все это может соотноситься с современной жизнью. Давно уже подумывал об этой теме как о материале для статьи, но потом решил, что широкой публике тоже может быть интересно. – Обычно серьезное лицо Даниэля осветилось улыбкой. – А сегодня решил, что мне понадобится реквизит.

Он показал на ромашки.

– Тогда я рада, что вы нашли то, что нужно, – тепло сказала Ариэль. – Звучит очень интересно. Мне бы хотелось узнать об этом больше, когда у вас будет время.

Даниэль глянул на нее и сказал поспешно:

– А вы бы не хотели прийти сегодня послушать? – Увидев выражение ее лица, тут же добавил поспешно: – Но я понимаю, простите. Вы же наверняка будете очень заняты.

– Мне так жаль, что я не… – начала Ариэль, но ее перебил мсье Ренан, сказав «нет» таким твердым тоном, что оба они замолчали.

– Нет, – повторил мсье Ренан. – Она не будет очень занята. Сегодня я встану за прилавок с одиннадцати тридцати и буду стоять за ним до пятнадцати ноль-ноль. И никаких возражений, мадам Ариэль Люнель, – добавил он, предупреждая протест. – Я знаю, что это довольно долго, но этот старик еще не забыл, как надо себя вести. – Лицо его озарила лукавая улыбка. – А если мне понадобится помощь, приставлю к работе Ромен. Отличный будет материал для следующей ее истории.

– Это какой же материал? – спросила Ромен, выходя из глубины магазина.

– Мы с тобой, дорогая моя, – сказал ей отец, – сегодня работаем в магазине с обеда и до конца дня, а эти двое тем временем будут беседовать о скрытых смыслах цветов в Средние века или вообще о чем захотят. Ты не возражаешь?

– Хорошо, папа́, – ответила Ромен, с некоторым удивлением переводя взгляд с Ариэль на Даниэля, а потом снова на отца. – Я, правда, планировала сводить тебя в один хороший ресторан. Говорят, там все по последней моде.

– Тьфу на хороший ресторан! – фыркнул мсье Ренан. – Куда как веселее будет, если ты закажешь нам из кафе жамбон-бер и мы поедим прямо тут, в киоске – как в твоем детстве. Помнишь?

У Ромен вдруг заблестели глаза.

– Помню, – сказала она. – Папа́, ты прав. Так будет куда веселее.

Отец нежно тронул ее за руку:

– Именно. Значит, договорились.

– Очень уж вы властный человек, мсье Ренан, – не выдержала Ариэль и покачала головой. – Но и очень добрый.

Даниэль просиял:

– Спасибо! Надеюсь, моя лекция вас не разочарует.

– А вы, молодой человек, – твердо сказал мсье Ренан, – бросьте все эти ваши «но» и «если». И еще один совет…

– Да? – неуверенно произнес Даниэль.

– Не стискивайте так эти маргаритки, друг мой, иначе им всерьез понадобится вода – еще до того, как они станут у вас гвоздем программы.

На задорную улыбку старика невозможно было не ответить.

* * *

Через два часа Ариэль быстрым шагом шла по мосту к музею Клюни, что располагался в десяти минутах ходьбы от ее работы. Войдя внутрь, она направилась прямо в зал, посвященный в данный момент «Даме с единорогом» – жемчужине коллекции музея средневекового искусства. Ариэль уже видела эти шесть больших шпалер, но сегодня особенно остро почувствовала таинственную силу этого шедевра.

Она прочитала табличку на стене с пояснением, что шпалеры датируются приблизительно 1500-м годом, рисунок создан в Париже, а шерстью и шелком его выткали искусные фламандские художники. Шпалеры описывают пять чувств и еще шестое, точный смысл которого остается скрытым. На всех шпалерах изображены золотоволосая дама, чистой белизны единорог и лев на задних лапах – оба на расстоянии вытянутой руки, – а также целый сонм зверей и птиц помельче. Все это на идиллическом фоне аккуратного сада, украшенного цветами и фруктовыми деревьями, будто стоящими на часах по обе стороны полотна.

Даже просто глядя на них, Ариэль ощущала, будто попала в иное измерение, где нет места тревогам, где можно отложить не дающую покоя мысль: если Грандье пока не выходили на новый контакт, это не значит, что они отступились – просто они планируют свой следующий ход. Ариэль еще немного подышала покоем, а потом стала пробираться сквозь публику к тому залу, в котором обещал быть Даниэль.

Когда она вошла, он был один и нервно настраивал проектор компьютера. Ромашки стояли в вазе сбоку. Увидев Ариэль, он заулыбался:

– Спасибо вам, что пришли. Не знаю, сколько еще будет людей – о мероприятии объявили в самую последнюю минуту, так что, может быть, вся публика будет состоять из вас одной. Надеюсь, что вы не будете возражать.

– Вовсе нет, – сказала она, – я буду считать, что мне повезло.

Она хотела добавить еще что-нибудь, но в комнату струйкой потянулись первые слушатели. Шепотом пожелав Даниэлю удачи, Ариэль нашла себе место и села, ожидая, пока комната заполнится. Она никогда не слышала его лекций и понятия не имела, насколько ей будет интересно. Она только надеялась, что ее присутствие не помешает его презентации.

Но ей не о чем было волноваться. Вскоре стало совершенно ясно, что Даниэль в своей стихии и говорит о том, что любит и в чем хорошо разбирается. Начал он с того, что поднял ромашки и сказал:

– Люди всегда находили смыслы в растениях, в садах. Вот, например, эти цветы, как я сегодня узнал, могут символизировать надежду и добрые пожелания для тех, кто переворачивает в жизни новую страницу. – Он посмотрел на Ариэль взглядом человека, у которого есть с ней общая тайна, и она почувствовала, как на душе у нее стало теплее.

– И в Средние века, – продолжал Даниэль, – люди были такими же. Они искали в окружающей обстановке символы – как ищем их и мы. А главным символом надежд и новой жизни были сады.

Вернув ромашки в вазу, он щелкнул проектором и показал первый слайд с узорным заглавием манускрипта.

– Я начну не с «Дамы с единорогом», которую, полагаю, почти все вы уже видели, а с книги, о которой вы, быть может, не знаете. Она из собрания национальной библиотеки Франции. Текст принадлежит известному средневековому писателю Пьеру д’Альи, но художник неизвестен. Книга называется Le jardin de vertueuse consolation – «Сад добродетельного утешения». В ней мы видим чудесный пример фантастической, игровой природы средневекового искусства, – сказал он, показывая на первые буквы заглавия книги. Им был придан вид садовых шпалер, на которых расположились головы драконов и суровые бородатые лица. Увеличив изображение, Даниэль продолжал: – Посмотрите на этого дракона наверху. Он заглатывает морковку? Или птицу? Или, быть может, – он усмехнулся, – садовые ножницы?

Под тихий смех аудитории он перешел к следующему слайду.

Ариэль ахнула, и не она одна: экран заполнила виртуозно иллюстрированная страница, изображающая даму с четырьмя служителями. Дама приветствовала старую женщину в воротах какого-то сада, и вся картина была заключена в декоративную рамку, заполненную изображениями плодов, цветов и птиц.

– Как видите, – Даниэль показал на каллиграфическую надпись прямо под этой сценой, – вам сообщают, что вы входите в сад добродетельного утешения. А теперь послушаем слова, которые встречаются в этой книге дальше и которые сообщают нечто о природе этого сада.

Оставив картинку на экране, он взял блокнот и прочел из него:

– Из этой почвы рождаются травы смиренной медитации, деревья высокого созерцания, цветы честной беседы, плоды благословенного совершенства. – Подняв глаза, он тихо добавил: – Видите ли, эта книга написана как религиозная, но я думаю, что конкретно эти слова созвучны и нашему мирскому веку. Их автор для меня не только религиозный человек, но еще и человек, возлюбивший сады. Может быть, он и сам садовник. А еще я интуитивно чувствую, хотя доказательств нет, что он передавал потомкам свое понимание сада как места для размышлений и утешений – в помощь тем, кто в печали, и тем, у кого душа в смятении.

Даниэль закончил. Наступила тишина, и Ариэль почувствовала в горле ком. Но его речь тронула не ее одну. Он и сам, казалось, тоже не остался равнодушен. Может быть, потому и остановился, что не был уверен, что голос у него не дрогнет. Через минуту Даниэль заговорил снова:

– И есть в книге еще и другие слова, совсем иные, менее созерцательные, но исполненные радости, которые, я думаю, многие из нас могут узнать. – Он снова поднял блокнот и с улыбкой прочел: – «Зеленеет трава, цветут цветы, бросают тень деревья, зреют плоды, играют фонтаны, поют птицы, и радуются друзья». Разве это не прекрасно? Эти слова будто говорятся ради удовольствия их произносить – они как песня. Будто сам автор не может их удержать… и, быть может, когда он их писал, то поглядывал в окно на живое изобилие природы, а может быть, помнил его еще по прошедшей весне. Точно мы этого никогда не узнаем. Но автор обращается к нам через века, и мы его понимаем. Есть в этом глубокая радость, и эту радость мы вносим в свою жизнь. Я знаю одного человека, – продолжал он, – пчеловода, которого вдохновили подобные манускрипты, и он создал сад по образцу садов тех времен, когда скромная пчела воспринималась как символ вдохновения – потому что она облетает цветы и собирает нектар, волшебно превращающийся потом в мед. И точно так же поэт или художник преобразует простую мысль в нечто, воплощающее сладость жизни. Именно это мы увидим, войдя в сад «Дамы с единорогом».

Он продолжал свою речь, слайды сменились на изображения шести шпалер, а он увлекал слушателей рассказом о каждом из элементов сада и их возможном значении. Но Ариэль отвлеклась: ее мысли вертелись вокруг только что произнесенных им слов и выражения его лица, когда он вычитывал эти слова из книги – книги, о которой она никогда раньше не слышала, но которую – она знала – теперь никогда не забудет.

Глава одиннадцатая

– Эмма, скорее сюда! – позвала Матти из гостиной, где по телевизору передавали утренние новости. Оставив посуду, Эмма повиновалась.

– Какого… – начала она, но осеклась, увидев, кого интервьюируют на экране.

– Скажите, мсье Гюго, – жизнерадостно спрашивал репортер, – каково это – быть самым молодым директором за все время существования парижского отделения «Аврора интернейшнл» – центра всех операций компании в Европе?

– Я чувствую, что мне оказано огромное доверие, – без запинки ответил Марк-Антуан. – И за это доверие я очень благодарен совету директоров.

– Некоторые могли бы сказать, что совет директоров пошел на риск, назначив на эту важнейшую должность такого молодого человека. Что вы на это скажете?

– Я все-таки не юноша, – сказал Марк-Антуан, приподняв бровь с юмором. – Если забыть о том, что в тридцать четыре вам как будто снова исполняется шестнадцать.

Матти засмеялась:

– Отличный ответ на такой дурацкий вопрос.

Эмма молча кивнула и подумала, что у него наверняка более чем достаточно опыта ухода от прямых вопросов.

– «Аврора интернейшнл» создала себе внушительную репутацию в области этичных инвестиций задолго до того, как это стало популярным, – вещал репортер. – Но сейчас на это поле желает вступить большинство финансовых институтов. Как вы планируете поддерживать конкурентоспособность компании?

Марк-Антуан едва заметно улыбнулся:

– Вы же не ждете, что я стану выдавать наши секреты? Но позвольте вас заверить, что мы останемся впереди всех прочих.

– Новое назначение подразумевает, что вы будете теперь жить в Париже. Вам не жаль будет оставлять жизнь в Большом яблоке^[7]?

Марк-Антуан улыбнулся:

– Я родился и почти все детство прожил в Париже, у меня здесь остались родные, и этот город я люблю.

– И последний вопрос, мсье Гюго. У всех директоров, как правило, есть намерение оставить свой след в истории. Какой след надеетесь оставить вы?

Марк-Антуан тихо засмеялся:

– Вам не кажется, что для этого вопроса еще слишком рано? Сейчас я думаю о том, как выполнить свою работу. Вместе со своей командой.

Репортер поблагодарил его, Марк-Антуан наклонил голову с некоторым оттенком царственности, и оба исчезли с экрана, где начался уже следующий сюжет.

– Вот так, – сказала Матти, выключая звук. – Я за него очень рада. Работал изо всех сил, даже, может быть, чересчур. Кажется, в Нью-Йорке у него и жизни-то не было, кроме работы. Надеюсь, теперь, когда он вернулся в Париж, сможет несколько расслабиться.

– Не думаю, что на должности такого рода можно расслабляться, – возразила Эмма.

Да и не выглядит он так, подумала она. У него честолюбие крупными буквами через весь фасад. Даже имя это выдает. Фамилия величайшего французского писателя Виктора Гюго, а имя – как у древнеримского военачальника. Приходится быть достойным таких помпезных обозначений. Но Эмма сильно сомневалась, что вся его жизнь в Нью-Йорке сплошь состояла из работы. Наверняка не обошлось без целой череды гламурных подружек, таких же лощеных, как и он сам.

– Полагаю, что ты права, – сказала бабушка и перевела взгляд на Эмму. – Во всяком случае, я позвоню его поздравить. И если не возражаешь, можно на днях пригласить его на обед или на ужин. Готовить я буду сама.

Эмма заметила легкую тревогу на лице Матти и тут же усовестилась.

– Конечно, не возражаю, Матти! – Она сжала бабушкину ладонь. – И рада буду приготовить ужин, если ты согласна. – Она подмигнула: – Говорят, что я неплохо это делаю.

– И это чистая правда, милая, – ответила Матти. Эмма после своего приезда готовила уже два или три раза. Блюда из ее репертуара выходили правильными и очень нравились Матти. – Но ты и так наработалась в саду, и тебе тоже надо отдохнуть. Я приготовлю что-нибудь простенькое, но впечатляющее. То, что точно понравится Марку-Антуану. – Она просияла. – Пойду ему позвоню.

– А я пойду закончу мыть посуду после завтрака.

«Отдыхать – последнее, что я буду делать, – думала она, моя посуду, – если мне придется болтать за столом с этим типом. Или, того хуже, слушать его разглагольствования о важности работы в каком-то там инвестиционном банке. Поправка: банке этичных инвестиций. – Эмма скривилась. – Такие вообще существуют?»

Вытащив телефон, она вбила в поиске «Аврора интернейшнл». Прочитала несколько новостных заметок и была вынуждена заключить, что «Аврора интернейшнл» действительно, похоже, из тех самых редких птиц. Ей не удалось найти даже малейшего намека на скандал. Но банк есть банк, и предположительно он наживается на…

– Ну вот, Марк-Антуан придет к обеду в субботу, – сказала Матти с порога без предисловий, – потому что ему надо будет лететь в Берлин и он вернется только в пятницу вечером.

«Так он у нас еще и субботу заберет», – Эмма ощутила укол досады.

– Мне что-нибудь для тебя купить?

– Да нет, не надо, – ответила Матти слегка рассеянно. – Мне еще нужно продумать меню. Купить можно будет завтра.

– Ладно. Ну, я оденусь и пойду обратно в сад.

Матти покачала головой:

– Ты себя переутомляешь, дорогая моя Эмма. Работаешь каждый день начиная с понедельника, а ведь уже четверг, тебе нужен перерыв. Почему бы тебе не прогуляться сегодня по Парижу? А в саду поработаешь во второй половине дня, если это так уж необходимо.

Я не против работы, мне она в радость, хотела сказать Эмма, но ответила неожиданно сама для себя:

– Может, мне и правда нужно сделать перерыв. Могу заехать на цветочный рынок и проверить, есть ли еще тот магазин, про который ты рассказывала.

– Прекрасная идея, – отозвалась Матти. – И передай от меня привет мсье Ренану, если его увидишь.

– А не хочешь поехать со мной и сама ему все передать? – предложила Эмма, но Матти покачала головой.

– Не сегодня, милая. Засяду с кулинарной книгой и буду составлять меню для субботнего обеда.

* * *

Через час Эмма вышла из метро всего в нескольких шагах от цветочного рынка. Лишь раз взглянув на старинные чугунные фонтаны и выставку саженцев рядом с очаровательными павильонами, она сразу же поддалась обаянию этого места.

Ей казалось, будто она приехала в буколическое убежище старого мира где-то далеко от современного города. Зайдя в первый павильон, она с удовольствием пошла по проходу, останавливаясь там и сям, чтобы сделать снимок, и с колоссальным удовольствием рассматривая красочные ряды цветов в горшках и букетах. Некоторые из них она знала – тюльпаны, гиацинты, сирень, лилию долин и, конечно, гортензию и пионы, но было и много других цветов, о которых она понятия не имела.

На крюках висели декоративные корзины, витрины украшали изящные или китчевые садовые орнаменты, а также повсюду стояли пакеты с семенами, которые можно было перебирать. Некоторые магазины явно не жалели денег на оформление витрин – кое-где можно было увидеть канделябры, стеклянные абажуры и фонарики из цветной бумаги, свисающие с потолка.

Эмма и понятия не имела, что магазинов будет так много, а ведь это был только первый из павильонов! Как тут найти лавку мсье Ренана? Она не спросила бабушку, какой конкретно павильон ей нужен – если этот магазин вообще еще существует. Звонить Матти было нельзя – как раз сейчас у нее была сиеста. Казалось, проще всего спросить у какого-нибудь продавца. А если при этом еще что-нибудь купить, то вероятность ответа на вопрос повышается.

Остановившись у ближайшего прилавка, она выбрала пару садовых перчаток – старые уже истрепались и скоро наверняка протрутся до дыр. Эмма расплатилась и спросила:

– Вы случайно не знаете, здесь еще работает мсье Огюст Ренан?

Владелец, мрачный мужчина средних лет, до того едва ли оторвавший взгляд от телефона, поднял на нее глаза и обронил:

– Не так, чтобы это было заметно.

Эмма несколько опешила.

– Да, понимаю…

Она ничего не понимала, но что еще можно было ответить?

Он пожал плечами:

– Старик наполовину отошел от дел, и всю работу за него теперь делает эта самая Люнель. Ну, считается, что она делает работу, только вот не знаю… – Заметив выражение лица Эммы, он резко оборвал свою речь и буркнул: – Последний перед выходом.

– Спасибо.

Эмма вежливо улыбнулась и пошла в указанном направлении, с удовольствием удаляясь от этого человека с его непонятно почему презрительной манерой.

Но Эмма обо всем забыла, стоило ей подойти к прилавку мсье Ренана. На рынке она видела много красивых витрин, но эта явно превосходила остальные. Она была украшена слоистыми узорами пышных цветов, среди которых Эмма узнала несколько по-настоящему великолепных розовых пионов, благоухавших сильнее остальных.

Продавщица с рыжими кудрями поливала цветы из лейки с длинным горлышком. Увидев Эмму, она улыбнулась:

– Бонжур!

– Бонжур, – отозвалась Эмма. Ей понравилось яркое лицо этой женщины и ее умные глаза. – У вас действительно самая красивая витрина на рынке, мадам.

Женщина была польщена:

– Спасибо. – Поставив лейку, она спросила: – Могу я быть вам чем-нибудь полезна?

Эмма рассказала про Алена, который всегда приходил в этот киоск, и женщина, представившись как Ариэль Люнель, менеджер мсье Ренана, сказала, что спросит его.

– У мсье Ренана исключительная память, и не сомневаюсь, что он вспомнит вашего дедушку, если тот был постоянным покупателем.

– Спасибо, – ответила Эмма. – На самом деле, я пытаюсь восстановить дедушкин сад, и пока я только расчищаю его и пропалываю, но посадить что-нибудь мне тоже хочется. Может быть, вы могли бы мне что-то посоветовать?

Лицо Ариэль осветилось улыбкой.

– Я совсем не эксперт, но буду очень рада, если смогу вам помочь. Как это прекрасно – восстановить сад любимого деда!

Пришла очередь Эммы просиять:

– Спасибо! Я думала сегодня купить каких-нибудь семян. Что бы вы предложили?

– Космея, чернушка и ветреница, – без раздумий ответила Ариэль. – Очень красивые, и их легко вырастить. И месяца не пройдет, как у вас уже будет прекрасная клумба.

– Идеально. – Эмма достала телефон и показала Ариэль фотографии растений, которые она нашла в саду, но определить не могла. – Они не цветут, и я не знаю, кто они такие.

Ариэль посмотрела снимки.

– Вот это георгин. Это гелиотроп. А это, – она показала на картинку, где была парочка сморщенных ростков с маленькими листьями, – это пионы.

Эмма была в восторге. Она знала, что дед выращивал пионы, но не думала, что они выжили.

– Правда?

– Безусловно. Могут скоро зацвести, но только если оправятся от нашествия сорняков. С виду они вполне здоровые, так что даже если не зацветут в этом году, то на следующий – наверняка. Понимаете, пионы – растения очень необычные. Живут до ста лет.

– Ого! А этим сколько, как по-вашему?

Ариэль вновь взглянула на фото.

– Точно не скажу. Когда ваш дед разбил этот сад?

– Лет пятьдесят назад, наверное.

– Если тогда же он посадил пионы – это могут быть они.

«То есть они цвели еще тогда, когда мама была младенцем», – подумала Эмма ошеломленно.

– А если я захочу посадить еще, можно сделать это сейчас? – спросила Эмма.

– Сейчас – нет, надо будет подождать до осени. И еще несколько лет, пока они зацветут. Иногда четыре-пять. – Ариэль улыбнулась. – Так что запаситесь терпением.

– Я начинаю понимать, что садоводство – не та область, где можно ждать немедленных результатов.

– Очень верно! – засмеялась Ариэль.

Тут Эмма заметила идущую к ним группу людей.

– Не буду больше отнимать у вас время, – сказала она, – но кроме семян могу я купить у вас еще и цветы? Смешанный букет тех, что вы для меня определили, по крайней мере, те, которые у вас тут есть… и еще гортензию, потому что ее я тоже спасла.

Лицо Ариэль снова осветилось той же красивой улыбкой:

– У меня сейчас нет гелиотропа, но в принципе да.

Уходя с рынка, сжимая в руке букет, который собрала Ариэль – пастельно-синяя гортензия, молочно-белый георгин и несколько из тех великолепных розовых пионов, – Эмма чувствовала себя на подъеме. Было очень приятно знать, что есть кто-то, к кому можно прийти за советом, особенно если это такой симпатичный человек.

Тут у нее в кармане завибрировал телефон.

Звонили с номера, который она не узнала, и Эмма решила не снимать трубку. Если это не спамер, он оставит голосовое сообщение. И действительно, через пару секунд зуммер оповестил ее о новом голосовом сообщении. Эмма нажала на прослушивание.

– Здравствуйте, – сказал по-французски женский голос. – Я Шарлотта Мариньи, и, насколько я понимаю, вы звонили моей тете. Можете перезвонить мне на этот номер?

Голос говорил быстро, уверенно, и у Эммы зачастил пульс.

С тех пор, как она отыскала номер Жюльет Мариньи, прошло два дня. Жюльет, оставив дипломатическую службу, стала писательницей и путешественницей. Существовали обзоры ее книг, пара журнальных интервью, но нигде не было ни слова о племяннице по имени Шарлотта – до тех пор, пока Эмма не наткнулась на одну публикацию в конце журнала. Это была фотография: группа жизнерадостных людей поднимает бокалы на фоне теплицы. Подпись гласила: «Сад известной писательницы мадам Жюльет Мариньи в шестнадцатом арондисмане Парижа послужил на этой неделе площадкой для необычного мероприятия – известная Парижская кулинарная школа анонсировала свою последнюю новинку, службу кейтеринга. На фотографии слева направо: Сильвия Морель, владелица Парижской кулинарной школы, Дамьен Арти и Кейт Эванс, помощницы мадам Морель. Далее – Жюльет Мариньи и ее племянница Шарлотта, по чьему проекту разбит сад».

Это стало для Эммы последней зацепкой при выборе номера из нескольких «Мариньи, Ж.» в телефонном справочнике.

Она сделала глубокий вдох, нажала на вызов номера, с которого ей только что звонили, и стала ждать. После пары гудков прозвучал отрывистый вопрос:

– Да?

– Я Эмма Тейлор, дочь…

– Я знаю, кто вы, – ответила Шарлотта Мариньи, не резко, но явно желая пропустить церемонии. – Вы дочь Коринны.

– Да. Моя мать – Коринна – умерла полтора месяца назад. От рака. – Эмма сглотнула ком в горле – слова дались ей нелегко. – У нее был рак, и последние полгода она была серьезно больна.

– Очень вам сочувствую, – сказала Шарлотта Мариньи совсем другим тоном. Французское слово désolée, которое она употребила, показалось Эмме куда сильнее, чем английское «соболезную» – не формальность, а искреннее сопереживание. – Печальное для вас время. Рак – жестокая болезнь.

На глазах у Эммы выступили слезы, она замолчала, не в силах ничего произнести. Шарлотта осторожно спросила:

– Эмма, вы здесь?

– Да. Я… простите. Спасибо за ваши добрые слова, мадам Мариньи. И за то, что перезвонили.

– Называйте меня Шарлотта. Простите, что не перезвонила раньше, но на меня навалилось очень много хлопот. Я в Париже по делу, все время были деловые встречи.

– Понимаю, – сказала Эмма, перевела дыхание и заговорила снова. – Это может прозвучать странно, но я практически ничего не знаю о жизни мамы до ее переезда в Австралию. Она никогда не рассказывала. Бабушка смогла мне кое-что рассказать, но еще она упомянула, что вы с мамой дружили, и я подумала, может быть, вы еще что-нибудь знаете и можете поделиться… – Она смешалась, слегка встревоженная молчанием собеседницы, и быстро добавила: – Но я пойму, если вам не хочется.

– Нет, все нормально, Эмма, – наконец отозвалась Шарлотта. – Буду рада рассказать, что помню. Но, наверное, лучше будет встретиться лично.

Эмму затопила волна облегчения.

– Ох, это было бы здорово.

– Как насчет того, чтобы встретиться завтра в три часа в Люксембургском саду, возле большого бассейна, где дети пускают кораблики – знаете?

– Конечно, знаю! Идеальное место.

– Значит, договорились. Я буду в красном жакете.

– Отлично, а я… то есть я еще не знаю, в чем буду, но я буду вас искать. И очень, очень ждать встречи.

«Наконец-то», – подумала Эмма в приливе радостного волнения.

Наконец-то она поговорит с человеком, который может пролить свет на тайны ее матери. Она подумала о серебряном пионе и о настоящих пионах в дедовом саду.

Тогда это был любимый цветок матери…

По спине у Эммы пробежал холодок. Ей казалось, будто кусочки мозаики начали становиться на место.

Глава двенадцатая

Шарлотта сперва не знала, как ответить на оставленное Эммой сообщение. На самом деле ей надо было обдумывать будущее, а не совершать ненужный круиз в прошлое. Да, странно было, что сообщение пришло в тот самый день, когда она впервые за много лет подумала о Коринне. Но это было всего лишь совпадение, в жизни их полно. Все-таки, подумав, она решила, что в ее ситуации ей стоит отвлечься, а то подсознание уперлось и никак не хочет помогать.

Смерть Коринны Ленуар искренне ее огорчила, и воспоминания нахлынули вновь.

После того трепа в версальском саду, когда они удрали от скучного гида, девушки стали проводить время вместе, много разговаривали, слушали музыку и ходили на вечеринки. Даже однажды вместе ездили отдыхать на каникулах – когда родители Шарлотты пригласили Коринну в дом, который снимали на плоскогорье Морван в Бургундии. Девушки были очень разными: Шарлотта – открытая и общительная, Коринна – сдержанная и иногда нелюдимая, но они очень хорошо относились друг к другу. Коринна была во многих отношениях неповторима: необщительная, но не застенчивая, с острым, даже беспощадным умом, который позволял ей держаться в школе наособицу. Даже забияки и мачо-сексисты никогда ее не задирали. Еще она была ослепительно красива, но никогда на этом не играла и не старалась этого скрывать. Брат Шарлотты, Николас, сказал однажды, что у нее air de Joconde – аура Моны Лизы, и она очаровывает мальчишек, да и девчонок тоже.

Но сама Коринна, кажется, не очаровывалась никем.

Пока на тех каникулах не встретила Паскаля. Шарлотта могла бы ее предупредить, что дело кончится слезами, но Коринна не стала бы слушать. Она всегда жила по принципу «все или ничего», и если что-то решала, то уже не отступалась, что бы там ни было. Так было не только с Паскалем, но и вообще во всем. Было у нее убеждение, что родители ее уникально и невыносимо занудливы и неадекватны, хотя Шарлотте они казались вполне приличными – в отличие от ее собственных. Для большинства подростков родители – жуть, отстой или и то и другое, но Коринна вывела эту мысль на совершенно новый уровень.

Шарлотта поморщилась, вспомнив их последний разговор.

Хотя «разговор» – не то слово. Скорее, это была безобразная ссора. Примерно через год после окончания школы. Начавшись с глупого бестактного замечания, ссора вспыхнула быстро: когда девушки вышли из школьного мирка в большой мир, различие их характеров стало резче. Шарлотте надоела воинственная бескомпромиссность Коринны типа «пленных не брать», а Коринна больше не могла терпеть пофигизма Шарлотты – «легко пришло, легко ушло». Но взорвалась тогда не Коринна, а Шарлотта.

* * *

Встретиться в Люксембургском саду Шарлотта решила не случайно. Хотя она и не была здесь несколько лет, в детстве ей очень нравился сад, да и ее собственные дети тоже остались от него в восторге, когда семья приезжала в Париж на каникулы. Это действительно был «увеселительный сад» классического образца, где каждый мог найти что-то для себя – от великолепных цветов до катания на пони, от красивых прудов и ручьев до теннисных кортов и статуй. Шарлотте всегда бывало там спокойно.

Она дошла до центральной площади, когда ее окликнули. Обернувшись, она увидела женщину лет тридцати, одетую в свободный цветастый топ, синие джинсы и кроссовки. Привлекательное лицо, свежее и с естественной улыбкой, хотя в этой улыбке сейчас чувствовалось больше волнения, чем радости. Дочь Коринны определенно была хорошенькой, но не очень походила на мать и не обладала ее ошеломительной красотой. Не было у нее той же пышной массы волнистых темных волос, тех же карих глаз в обрамлении длинных ресниц, полных розовых губ, а главное – не было той неуловимой ауры, что окружала Коринну.

– Вижу, мой красный жакет помог, – сказала Шарлотта по-английски, протягивая руку. – Эмма, я полагаю?

– Да, это я, – ответила Эмма несколько нервно.

Они пожали друг другу руки.

Эта девушка точно не похожа на Коринну, подумала Шарлотта. По крайней мере, на ту Коринну, которую помнила Шарлотта. Та никогда не смущалась.

Они медленно пошли вокруг площади, и Шарлотта спросила:

– Так почему бабушка вам обо мне рассказала?

Не совсем то начало, которое она планировала, но сойдет.

– По двум причинам. – Эмма остановилась, покопалась в кармане джинсов и вытащила какой-то предмет, блеснувший на солнце. – Я работала в саду у Матти – у бабушки то есть – и нашла вот это.

Она протянула предмет Шарлотте.

– Когда я показала это Матти, она сказала, что у вас тоже есть такой, что вы его купили, когда были с мамой на каникулах, и что в юности вы были лучшими подругами. Но я до тех пор никогда не слышала… – Она запнулась, но Шарлотта договорила за нее.

– Вы никогда обо мне не слышали, потому что Коринна вам не говорила, – сказала она спокойно, вертя на ладони серебряный пион.

– Мама вообще мало говорила, – сказала Эмма, будто оправдываясь. – Во всяком случае, о прошлом.

– И даже вашему отцу? – спросила Шарлотта. Бог ты мой, она ж совсем забыла об этих подвесках-пионах. А куда она дела свой? Потерялся, наверное, в многочисленных переездах.

– Нет. По крайней мере, я про это не знаю. И на самом деле он мой отчим. Так Матти была права? У вас тоже был такой?

Шарлотта кивнула.

– Мы с Коринной купили их на рынке во время каникул. Мы отдыхали с моими родными на Морване, в Бургундии. Нам тогда было семнадцать. Лето перед баком.

Бак, или бакалавриат, – так назывался выпускной экзамен во французской школе.

– Я не особенно любила подвески, но Коринна убедила меня ее купить. Думаю, она хотела сделать приятное Паскалю. – Она уловила вопросительный взгляд Эммы. – Бабушка вам не рассказывала, потому что она этого не знала. В том киоске, где мы купили подвески, продавцом был Паскаль Ламартин. Где-то на полгода старше нас, местный – точнее, жил там с тех пор, как его семья переехала туда примерно за пару лет до этого. Морван – местность очень сельская и дикая, с обширными природными лесами и далекими холмами. Там много мелких ферм, которые держат люди, покинувшие город ради простой сельской жизни.

– У нас в Австралии их называют «уехавшие к деревьям».

– Хороший термин, – улыбнулась Шарлотта. – Надо будет запомнить. Вот такие и были эти Ламартины. Они жили на мелкой ферме возле деревни с названием Сен-Жан де ля Форе. Разводили коз и кур. У них было свое место на рынке, они продавали там яйца и сыр, а еще украшения, которые делал отец Паскаля. Паскаль должен был помогать в работе с живностью и присматривать за местом на рынке. – Она тихо засмеялась: – Но он не особенно старался. Очень городской был мальчик, его тянуло обратно к яркому свету.

– И мама в него влюбилась?

– По уши. Но и он в нее тоже. Они были почти неразлучны. В то лето мы все трое шатались вместе, иногда с одним из деревенских приятелей Паскаля, местным парнишкой по имени Эрик. Он совсем не был похож на Паскаля, слегка нескладный, тихий, но оказалось, что у нас с ним есть общий интерес – природа, о ней мы и говорили. Никакой романтики между нами не возникло, и нас это вполне устраивало. Вот так оно и было какое-то время, а потом каникулы закончились и мы вернулись в Париж. Звонить Паскалю Коринна не могла, потому что у Ламартинов в доме не было телефона, а мобильных в те дни еще не придумали. Так что она послала ему письмо. И ждала ответа целую вечность, а его не было. Она решила, что письмо затерялось, и написала снова. Он по-прежнему не ответил. Тем и кончилось.

– Вы уверены?

Напряженное выражение лица Эммы вдруг напомнило Шарлотте Коринну.

– Абсолютно. Она перестала о нем говорить, и когда я сказала, что без него ей будет гораздо лучше, что здесь полно интересных парней – ух, какой я получила суровый взгляд! До того я подумывала связаться с Эриком и спросить, не знает ли он, что там случилось, но после этого поняла, что лучше в это не лезть.

Она вернула Эмме серебряный пион.

– Эту подвеску она потеряла почти сразу, как мы вернулись в Париж, еще до того, как все это полыхнуло. Очень была расстроена, что куда-то его засунула.

– Матти мне говорила, – сказала Эмма. – Но про Паскаля она не знала.

– Знала только я, если не считать Эрика. Не думаю, что даже родители Паскаля знали или придавали этому значение – детьми они не очень интересовались, – мои родители тоже не были в курсе. Мой брат Ник уже учился в университете и на эти каникулы куда-то уехал. Мы с Коринной могли делать практически все, что хотели, лишь бы возвращались вечером домой. Ну и, как вы знаете, в этом возрасте мало кто родителям что-нибудь рассказывает. Так что ее скрытность не показалась мне странной.

– Вы сказали ей, что без него ей будет гораздо лучше. То есть вам он не нравился?

– Нормальный был парень, и очень собой хорош. – Шарлотта пожала плечами. – Но слегка показушник. Несколько инфантильный, наверное. Я тогда, без всякого сомнения, считала себя очень взрослой, хотя на самом деле тоже была девчонкой. Но для девушки с таким характером и такой целеустремленностью, как у Коринны, – ну, я просто чувствовала, что он неподходящая для нее пара.

– И вы уверены, что они больше никогда не виделись?

– Мне ничего такого не известно. Но она никогда больше о нем не упоминала. – Шарлотта глянула на Эмму и вдруг вернулась к началу разговора: – Вы сказали, две вещи. Одна из них – вот этот пион. А вторая?

Эмма заморгала.

– А? А, да. Вот это. – Она вынула телефон, немного в нем покопалась и протянула Шарлотте. – Оригинал у меня дома. Снято где-то во Франции, на каникулах. Она оставила мне этот снимок, но я его никогда раньше не видела. А вы? Это снимали вы или кто-то другой на тех каникулах, когда она познакомилась с Паскалем?

Шарлотта вгляделась в черно-белый снимок молодой красавицы, и сердце ее кольнуло настоящей острой скорбью.

– Какой красивый портрет! У меня тогда был фотоаппарат, но этот снимок сделала не я и никогда раньше его не видела. Может быть, это снято на Морване, хотя определить трудно. Но могу точно сказать, что это другое лето. Тогда у Коринны были волосы до талии, а здесь – до плеч, как и у вас. Она ничего вам не объясняла?

Лицо Эммы исказилось страданием.

– Нет. Она умерла прежде, чем смогла бы что-то объяснить.

Шарлотта осторожно спросила:

– А на обороте нет никакой надписи?

– Вот только это, – ответила Эмма, открыв следующий снимок, и Шарлотта увидела написанные от руки слова:

Un jour de printemps.

– Вы не узнаете почерк? – спросила Эмма с надеждой. – Это не мамин, тут я уверена.

Шарлотта всмотрелась:

– Нет, к сожалению.

– Это не может быть рука Паскаля?

– Я никогда не видела его почерка. Простите.

– Ничего. – Она снова перевела взгляд на Шарлотту. – А после школы вы с мамой поддерживали контакт?

Этого вопроса Шарлотта и боялась, но знала, что ответить на него надо со всей возможной честностью.

– Какое-то время да. Но однажды мы крупно поссорились – по моей вине, боюсь, – и дружба кончилась. – Увидев в глазах Эммы вопрос, Шарлотта объяснила: – Началось по глупости, после едкого замечания Коринны про одного парня, с которым я тогда встречалась. Я привыкла к ее резким суждениям о людях, но на этот раз по-настоящему взбесилась. В конце концов, я в свое время не высказывалась о Паскале. Ну а дальше все как-то быстро произошло. – Шарлотта вздохнула. – Потом я об этом пожалела и попыталась загладить вину. Она меня выслушала, но сказала, что лучше нам будет больше не видеться. Вот так все и кончилось.

После долгого молчания Эмма сказала:

– Наверное, тяжело вам было.

– Было, – ответила Шарлотта, сглатывая ком в горле. – Но – и пусть это звучит ужасно – было и своего рода облегчение. Наша дружба себя исчерпала. – Она посмотрела прямо на Эмму. – Я с нежностью вспоминаю о вашей матери и жалею, что дружба окончилась именно таким образом. Но у нас были разные мечты, разное мировоззрение. Какое-то время это не имело значения. А потом стало важно.

– Понимаю, – сказала Эмма и едва заметно улыбнулась. – Мама явно просто ускорила процесс. Она не терпела ничего делать наполовину.

Шарлотта в ответ печально улыбнулась:

– Вы правы. – И, подчиняясь порыву, сказала: – Послушайте, Эмма, если вы захотите знать еще что-нибудь, я буду рада снова с вами поговорить. Вы здесь надолго?

– На несколько месяцев. Это очень приятно – жить у Матти и наконец знакомиться с ней как следует.

Шарлотта заметила тень, пробежавшую при этих словах по лицу Эммы, словно невысказанным остался целый мир сожалений. Но ответила только следующее:

– Я лишь пару раз видела вашу бабушку, но мне она показалась очень обаятельной. А ваш дед – какой у него был красивый сад! Я сейчас ландшафтный дизайнер, и я все еще помню, как отлично он использовал площадь.

У Эммы загорелись глаза:

– На самом деле я сейчас много работаю у него в саду. Папи́ не стало два с половиной года назад, и Матти оказалось трудно ухаживать за садом. Он сильно зарос, так что я пытаюсь его расчистить и восстановить. – Она замялась. – Я знаю, что вы очень заняты, но, может быть, вы могли бы как-нибудь на него взглянуть? Наверняка Матти будет рада вас видеть, ведь она до сих пор помнит рассказ о вашей лихой тетушке.

Шарлотта засмеялась:

– Тетушкой Жюльет мы все гордимся. Она вела блестящую и захватывающую жизнь, хотя мне потом говорила, что это было совсем не так весело, как мне кажется. В общем, я буду рада к вам забежать и повидаться. На этих выходных нормально?

«Да, конечно», – сказала Матти, когда Эмма ей позвонила. Они договорились, что Шарлотта на следующий день придет на обед вместе с дочерью Элизой, которая к тому времени должна была уже приехать. Эмма предупредила, что с ними будет обедать друг семьи, но развивать тему не стала. Сказала только, что зовут его Марк-Антуан.

Прощаясь, Эмма сказала:

– Я очень рада нашему знакомству и рада, что еще немножко узнала о маме. Для меня это очень много значит.

Шарлотта была тронута.

– Тогда я тоже рада, – просто ответила она.

Эмма ушла, а Шарлотта смотрела ей вслед и вспоминала времена, когда они с Коринной были подругами. Это было очень давно, но теперь ее снова наполнило сожаление о том, как они расстались. У них с Коринной не было бы шансов восстановить отношения, сколько бы ни прошло времени. Но у Шарлотты появилась возможность помочь Эмме, и это, возможно, примирит ее с прошлым. Ее, а еще Эмму. А кроме того, подсказал циничный внутренний голос, это очень удобное средство отвлечься от собственных проблем.

Глава тринадцатая

Обычно по субботам Ариэль с утра брала детей с собой на работу. В субботу ей надо было выходить только на полдня, потому что после обеда и в воскресенье в магазине работала воскресная помощница Корали Феррейра. Если Ариэль брала детей с собой на рынок, они не скучали по ней, да и Полина получала передышку. С момента их переезда к ней Полина практически была для близнецов вторым родителем. Ариэль иногда беспокоилась о том, что взвалила на сестру слишком тяжелое бремя и лишает ее личной жизни. Но Полина лишь фыркала и говорила, что поставила личную жизнь на паузу. А теперь, живя с Ариэль и детьми, добавляла Полина, она стала куда счастливее, чем раньше. Даже если такая жизнь сильно ее утомляла.

Но Ариэль, несмотря на это, знала, что сестре иногда приятно получить в свое распоряжение целое субботнее утро, пройтись по магазинам или посидеть с книжкой на солнышке в парке, и чтобы никто не отвлекал. Да и дети тоже любили приходить к Ариэль на работу, обсуждать цветы, соревноваться, кто знает больше растений, и просто проводить с матерью время. И несмотря на неизбежную скептическую гримасу Велла, присутствие этих ясноглазых детей в лавке субботним утром никак не отпугивало покупателей, скорее наоборот. Мсье Ренан даже шутил, что близнецов надо бы взять на зарплату. Но вместо этого он организовал то, что они оценили намного больше: постоянный заказ в ближайшем кафе гренадина или оранжина в высоких бокалах, которые приносили вскоре после открытия киоска. С ними также приносили кофе для Ариэль и круассаны, и этот второй завтрак – потому что дома они успевали съесть только по тосту с вареньем – делал раннее начало дня очень привлекательным.

Но сегодня Луи с Алисой пребывали в мрачном настроении. Проснулись они поздно, жаловались, когда Ариэль раздраженно велела им одеваться побыстрее, и не перестали бурчать даже в метро. Приехали они к самому открытию, и Ариэль, которая плохо спала ночью, была не в настроении и дальше слушать эту чушь. Она велела детям зайти внутрь и сидеть тихо, пока не принесут второй завтрак. Приводя все в порядок до прихода покупателей, Ариэль слышала, как близнецы ворчат друг на друга, но решила не обращать на это внимания. Иногда родительские обязанности требуют оглохнуть и ослепнуть, и это как раз был такой случай.

По выходным в магазине обычно бывала запарка из-за большого наплыва туристов. Некоторые приезжали целыми автобусами из Великобритании, Германии или Бельгии, заглядывали и туристы-одиночки из более отдаленных мест. В основном они просто бродили по рынку, но некоторые что-то покупали, а другие – таких было больше – просто задавали вопросы и делали снимки. Захаживали и парижане, покупавшие цветы по разным поводам. Однако в основном постоянные покупатели в субботу не приходили, разве что иногда заглядывал Даниэль Обан.

В тот день после его лекции они пошли на обед в кафе музея и болтали про цветы и манускрипты. Он подробнее рассказал ей про пчеловода, которого упоминал на лекции. Это был человек по имени Франк, державший небольшую ферму в долине Шеврез к юго-востоку от Парижа. Он приходил на одну из прошлых презентаций Даниэля и загорелся идеей переменить свой подход к делу.

– На самом деле в нем это всегда было, – сказал Даниэль, – просто когда он услышал мое выступление и увидел манускрипты, то осознал, чего хочет.

Потом разговор свернул на другие темы. Единственное, что она знала о нем из их прошлых разговоров, это что он приехал из Лориена в Бретани, в двадцать лет много путешествовал, а карьеру историка ботаники выбрал тринадцать лет назад – в тридцать, что для ученого было сравнительно поздно.

Кроме этого Ариэль очень мало знала о прошлом Даниэля, а о его частной жизни – вообще ничего. Но в тот день за ланчем она узнала нечто такое, что ее удивило: вот уже пять лет он состоял членом одного сообщества – в Париже таких несколько, – занятого созданием jardins partagés (коллективных садов) на месте пустырей и заброшек. В отличие от огородных участков, которые встречаются только на окраинах, эти коллективные сады существовали и в центральных районах Парижа.

Это ее тронуло – она представила себе его долговязую фигуру в рабочем комбинезоне, а мягкие руки ученого, глубоко зарывшись в землю, пытаются уговорить упрямый росток стоять ровно. Даниэль, как всегда, не выпячивал свою роль в обустройстве коллективного сада, но чувствовалось, что эта работа была для него источником радости и гордости. Не удивительно, что в своем выступлении он говорил о радостях садоводства так искренне и тепло.

Но вот на рынок хлынула первая волна покупателей, и Ариэль отставила эти мысли в сторону.

Она как раз работала с энергичной группой туристов из США, когда увидела, что к ней идет Шарлотта в сопровождении молодой женщины – судя по сходству, ее близкой родственницы.

– Ариэль, это моя дочь Элиза, – представила девушку Шарлотта. – Она на несколько дней прилетела из Лондона.

Дети, спрятавшиеся под прилавок в какой-то игре, высунули головы.

– Привет! – сказала Элиза.

Близнецы посмотрели на нее неуверенно, но потом оба заулыбались.

– Привет! – ответили они.

– А мы маме помогаем цветы продавать, – сказал Луи.

– Хотите купить? – подхватила Алиса.

Элиза засмеялась:

– Наверное, – сказала она. – Мам, мы хотим?

По-французски она говорила бегло, лишь с едва заметным английским акцентом.

Шарлотта, глядя на детей, улыбалась.

– Спасибо, что напомнили. – Дети просияли, и она обратилась к Ариэль: – Нам бы букет цветов в память моей близкой подруги юности. Любимые цветы у нее были пионы, но мы хотим их подарить ее матери и дочери. Дочь живет в Австралии, но сейчас гостит у бабушки в Париже…

– Дочь вашей подруги случайно зовут не Эмма? – перебила Ариэль.

Шарлотта и Элиза вытаращили глаза.

– Как вы… – начала Шарлотта.

– Она приходила сюда пару дней назад, – пояснила Ариэль, – просила совета насчет сада своего деда. Он был у нас постоянным покупателем, еще когда тут распоряжался мсье Ренан – мой наниматель. О смерти матери она не говорила, но по ее глазам я поняла, что она скорбит.

– Коринна умерла недавно, еще молодой, – тихо сказала Шарлотта.

Ариэль вздохнула. Да, задание было весьма нетривиальное.

– Память, любовь, утешение, душевные связи – вот из таких элементов будет состоять наш букет. Красные и белые пионы в середине выразят вашу общую любовь к Коринне, а вокруг них – синие незабудки и белые розы, знак утешения и памяти. Букет получится в цветах французского флага, и, если не ошибаюсь, австралийского тоже. Да, и британского, поскольку вы живете в Лондоне.

У Шарлотты заблестели глаза – она была растрогана.

– Да, это будет красиво. Спасибо, Ариэль.

– А откуда вы знаете, что символизируют все эти цветы? – спросила Элиза, настроенная более по-деловому.

– Я давно с ними работаю, – ответила Ариэль, – и мсье Ренан, мой хозяин, многому меня научил. Но главное – слушать цветы и чувствовать, что они могут сказать людям…

Она вдруг умолкла – при виде двух знакомых фигур, идущих к ней, горло стиснул спазм.

Знакомых, но не слишком желанных.

Сначала они держались возле стенда Велла, но сейчас направлялись прямо к ней, обходя группу туристов.

– Я очень прошу вас меня простить, – сказала Ариэль поспешно, – но этот букет я соберу вам позже. Вас это устроит? Могу сделать к одиннадцати часам.

– Тогда мы вернемся к этому времени, – сказала Шарлотта, несколько удивленная резкой переменой в поведении продавщицы.

Ариэль страшно расстроила собственная ненамеренная грубость по отношению к чудесным покупательницам, но стоило ей перевести взгляд на быстро приближающуюся пару, все ее тревоги нахлынули на нее вновь.

– Виржини, Тьерри! – сказала она, растягивая губы в улыбке. – Какой сюрприз!

– Полина сказала нам, что ты здесь, – объяснила Виржини тоном прокурора, – а твой коллега, – она мотнула головой в сторону Велла, – сказал, что ты взяла детей с собой на рынок.

«Не сомневаюсь, что сказал», – подумала она мрачно, вслух же ответила:

– Им здесь нравится.

– Гм… да… но мы подумали, что могли бы сегодня провести день с детьми и с тобой, – предложил Тьерри с осторожной улыбкой.

Ариэль уставилась на него. Как он вообще может думать, что она будет рада провести с ними день после того, что они ей предлагали?

Дети, услышав голоса бабушки с дедушкой, быстро спрятались опять в глубине магазина. Но ястребиные глаза Виржини их заметили, и она явно готова была брать прилавок приступом, чтобы вытащить их наружу. Тем временем туристы, направлявшиеся к магазину, наконец до него дошли и уже толпились вокруг, восклицали и задавали вопросы. Чете Грандье пришлось отступить. Как только место освободилось, они тут же вернулись, но дети снова скрылись в кладовой. Ариэль начала собирать букет для Шарлотты и Элизы, и это помогло ей сохранить спокойствие, когда Виржини раскрыла рот и сказала:

– Ты больше не думала над тем, что мы тогда обсуждали?

Ариэль очень старалась, чтобы голос у нее звучал ровно:

– Мне не показалось, что это было обсуждение.

На щеках у Виржини запылали красные пятна, глаза сделались колючими. Заметно сдерживаясь, она сказала:

– Как хорошая мать, ты понимаешь, конечно, что не можешь обеспечить детям адекватный уровень жизни? Жалованье у тебя маленькое, ты вынуждена жить у сестры…

– Я живу у сестры по собственному выбору, – отрезала Ариэль, собирая букет и пытаясь сосредоточиться на красоте цветов, а не на словах Виржини.

– И у тебя нет ни родителей, которые могли бы тебе помочь, – напирала Виржини, – ни шансов на карьерный рост, поэтому следовало бы…

– Мы просто хотим облегчить тебе жизнь, Ариэль, – перебил ее Тьерри.

У Ариэль засосало под ложечкой. Отчего это совсем нет покупателей? Почему так быстро рассеялась толпа? Не хочет она оставаться наедине с этим двуглавым ужасом!

– Ты не можешь обеспечить им то, что им полагается, – не сдавалась Виржини. – То, что можем мы, что было у самого Людо.

Наконец Ариэль подняла голову и посмотрела свекрови прямо в глаза.

– У самого Людо, – повторила она едко. Слова, которых она никогда раньше не говорила, вырвались сами. – Да, у него было все – кроме самого важного на свете.

Она увидела, как побледнел Тьерри. Он был так потрясен, что Ариэль на миг даже пожалела о сказанных словах. Но тут Виржини совсем взъярилась:

– Да как ты смеешь? Ты, которая ничего и ни о чем не знаешь, и уж тем более о нашем сыне? О нашем сыне, которого ты настраивала против нас! Только не вышло у тебя ничего!

– Виржини! – попытался урезонить ее Тьерри, но она его не слышала.

– И ты на себя посмотри, Ариэль! – шипела Виржини. – Так грызешь себя за то, что проводишь с детьми мало времени, что даже таскаешь их с собой на работу в эту грязь, и одно лишь небо знает, какие тут ползают мерзкие твари. Что же это за мать такая, что так обращается с собственными детьми?

– Такая мать, что я жалею, что у меня такой не было, – внезапно произнес чей-то голос, и все разом обернулись на говорящего. В пылу перепалки никто и не заметил, как к прилавку подошел Даниэль. – Такая мать, с которой этим прекрасным детям очень повезло, – продолжал он, подходя ближе и не сводя с Грандье взгляда, которого Ариэль еще никогда у него не видела. От него опешила даже Виржини – хотя и ненадолго. Глядя на Даниэля с ненавистью, она взревела:

– А вы кто еще такой, мсье, что встреваете в частный разговор?

– Это не разговор, а попытка раздавить собеседника, – ответил он. – Следует понимать разницу, мадам.

Говорил он вежливо и мягко, но в глазах у него была сталь.

– Ну-ну, – попытался вставить слово Тьерри, – не будем переходить на подобный тон, это совершенно не нужно. Мы только…

Но никто не обратил на него внимания. Виржини переводила взгляд с Ариэль на Даниэля и наконец сказала:

– А, понимаю. Это твой друг.

– Да, это мой друг. – Ариэль намеренно сделала вид, будто не поняла, что подразумевает Виржини. – А вы – нет. И не были никогда, хотя когда-то я этого очень хотела…

Она сама удивилась, что у нее перехватило горло.

– Ты не понимаешь, – начал Тьерри. – Мы никогда не хотели…

Тут она не сдержалась:

– Я знаю. Не хотели видеть меня в вашей распрекрасной семье!

– Я совершенно не это имел в виду… – начал Тьерри, но Ариэль уже больше не могла сдержаться.

– Вы еще хуже, чем она, вы никогда не говорили того, что думаете. Уходите, пожалуйста, уходите оба!

Виржини явно была готова и дальше плеваться оскорблениями, но Тьерри взял ее за локоть и повлек прочь, бросив напоследок через плечо непроницаемый взгляд на Даниэля и Ариэль. Вскоре чета Грандье скрылась из виду.

– Как ты себя чувствуешь, Ариэль?

В голосе его было столько участия, что она чуть не расплакалась, но сдержалась и ответила:

– Не очень, но спасибо тебе за помощь.

Он кивнул, чуть порозовев, к нему вернулась его обычная застенчивость:

– Не за что.

– Прости, что тебе пришлось стать свидетелем такого.

Даниэль махнул рукой:

– Да не за что тут извиняться. Рад, что смог быть тебе полезным.

– Ты очень помог, – заверила его Ариэль. – Я должна объяснить, в чем тут дело, но сейчас мне нужно побыть с детьми. Не знаю, сколько они слышали, но…

– Тогда иди, – сказал он. – А объяснять ты ничего не обязана, разве что если сама захочешь.

Ариэль почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы. Она знала, что он ее понял. Двинулась было внутрь, к детям, но обернулась.

– А можно мы с детьми завтра придем посмотреть на твой коллективный сад?

Даниэль просиял:

– Это будет для меня величайшей радостью.

Глава четырнадцать

Накануне, после нескольких часов поисков в Гугле, Эмма легла поздно. Первый запрос – «Паскаль Ламартин Сен-Жан де ла Форе Морван» – результата не дал. Просто «Ламартин» и «Морван» – опять ничего. Запрос «Паскаль Ламартин» выдал четыре профиля в соцсетях, но ни у одного из людей возраст не совпадал с тем, который должен был быть у разыскиваемого ею Паскаля. И ни у одного не обнаружилось никаких связей с Морваном.

Она попробовала ввести запрос «Сен-Жан де ля Форе, Морван». Ей открылась коротенькая страница в Википедии, сообщавшая, что этот небольшой хуторок на Морване возник в раннем средневековье, а население веками убывало, пока наконец на хуторе почти никого не осталось. Помимо обычной карты местности на странице также имелась размытая фотография – россыпь каменных домов и деревенский колодец. И больше про Сен-Жан де ля Форе – ничего.

Поиски по слову «Морван» привели ее на страничку этого региона, включавшую следующие разделы: история (в том числе теория о том, что название региона как-то связано с реальным королем Артуром); экология (большой национальный парк); населенные пункты; обычаи; демография; туризм; местные новости и так далее. Но никаких упоминаний о Ламартинах.

Такой скудный улов раздосадовал Эмму, привыкшую находить в Интернете информацию почти на любую тему. В отчаянии она даже запустила поиск гугл-объективом по фотографии матери в высокой траве, стараясь поставить в фокус шпиль или башню вдалеке и вопреки всему надеясь, что геолокация сработает. Естественно, все было напрасно – поиск выдавал смехотворные варианты вроде Иглы Клеопатры в Париже.

Эмма смотрела на эти бесполезные результаты, и неожиданно ее окатила волна горечи, на глазах выступили слезы. Ее так обрадовала и взволновала встреча с Шарлоттой, она уже думала, что вот-вот – и найдется то, что хотела ей тогда сказать ее бедная мама, а сейчас ответ был еще дальше, чем тогда. Наконец, устав от слез и долгой работы за экраном, Эмма закрыла ноутбук и пошла спать.

Наутро она проснулась с головной болью и ощущением песка в глазах. После душа и пары таблеток парацетамола стало лучше, и она пошла на кухню. Бабушка сидела за столом и готовила майонез, а возле ее локтя лежал список покупок. Надо было еще пройтись по магазинам, купить на рынке овощи и сыр, в местной rotisserie – жареную картошку, в boulangerie – свежий хлеб, а у местного мясника, владельца куриной фермы, заказали цыплят зернового откорма и свободного содержания. Основным блюдом должны были стать эти самые цыплята, зажаренные до золотистого совершенства и поданные в собственном соку с лимоном, чесноком, солью, перцем и тарагоном. На гарнир Матти решила подать жареный картофель и сезонные овощи; какие именно, она планировала определиться уже прямо на рынке. Еще она хотела подать две закуски: копченого лосося с огуречным салатом и крутые яйца под домашним майонезом, а после главного блюда – еще зеленый салат и сыр. Шарлотта обещала привезти пироги. Воистину пир. Простой, но роскошный, как сказала сама Матти.

– Бонжур, Матти! – Эмма чмокнула бабушку в волосы. – Тебе чем-нибудь помочь?

– Передай соль и перец, – попросила Матти, делая последний оборот мешалкой и удовлетворенно разглядывая светло-желтую эмульсию из желтка и оливкового масла. Взяв у Эммы мельнички с солью и перцем, она добавила немножко того и другого.

– Теперь осталось только отнести в холодильник и аккуратно туда поставить. Яйца я уже сварила, охлаждаются.

Эмма закрыла миску с майонезом пищевой пленкой и сунула в холодильник.

– Матти, ты великолепна! Я чувствую себя бесполезной.

Бабушка погладила ее по руке:

– Можешь сделать этот свой восхитительный уксусный соус. А еще можешь принести все домой с рынка. Потом надо будет нарезать помидоры, вымыть латук, выложить лосося и яйца и разложить по тарелкам. И накрыть на стол. А прямо сейчас можешь сделать мне чай, а себе чашку кофе. Хватит для тебя пока работы?

– Хватит! – засмеялась Эмма.

– Я так рада, что ты связалась с Шарлоттой, – вдруг сменила тему Матти.

Эмма вновь ее поцеловала:

– И я рада. – Она перевела дыхание и сказала: – А можно спросить у тебя одну вещь, Матти?

– Все что хочешь, милая, – улыбнулась Матти.

– Почему мама не была близка с тобой и с папи́? – Эмма осеклась. – Прости. Наверное, это не то, о чем тебе хочется говорить, но просто я не понимаю.

Матти подалась вперед и коснулась ее руки.

– Я очень даже хочу об этом говорить, деточка. Но не знаю, смогу ли объяснить. Дело в том, что Коринна смотрела на мир не так, как мы с Аленом. Мы очень ее любили, но нам не всегда было легко ее понять. Она бывала очень контрастной, видела мир черно-белым, с самого детства – оттенки серого ее смущали. Но по-настоящему трудно ей стало в подростковом возрасте. Мне кажется, она страдала от ощущения, что не может органично встроиться в мир, и для самозащиты стала нетерпимой и высокомерной – и с нами, и с другими. Мы старались с ней ладить, насколько могли, – и это, быть может, была наша ошибка. Но конфликтовать с ней было бы, наверное, еще хуже. – Матти вздохнула. – Уезжая, Коринна уже не была так зла и презрительна, как в отрочестве, но и общительнее не стала. Ее отъезд в каком-то смысле был облегчением и для нас. Мы думали, что путешествие в Австралию пойдет ей на пользу, что она вернется с иным мировоззрением…

Что было дальше, Эмма знала. Коринна не вернулась в Париж, смягчив свои взгляды под влиянием времени и расстояния. Вместо этого через несколько месяцев, когда вся ее связь с родителями свелась к одному краткому звонку, известившему их о ее благополучном прибытии, и нескольким почтовым открыткам, Коринна сообщила им о трех коренных переменах в ее жизни: она родила ребенка, она встретила Пэдди, и она не собирается возвращаться.

– И как вы восприняли новость о моем рождении?

– Как ты, думаю, понимаешь, это было потрясение. Мы даже понятия не имели о том, что она беременна, никогда не видели никого из ее молодых людей, до Пэдди она ни о ком не говорила. А что он не может быть твоим отцом, мы знали, по времени не выходило. Так что весть о тебе была и радостной, и тревожной, потому что мы не знали, как она справится, и хотели помочь. Но она велела нам не волноваться, заверила нас, что у нее и у тебя все хорошо, и послала нам твою фотографию. Не могу тебе передать, в каком мы были восторге.

Эмма знала, о какой фотографии идет речь. Лысый ясноглазый младенец в детском кресле; она стояла в серебряной рамке на полке в гостиной.

– Коринна ясно дала понять, – продолжала Матти, – что не хочет отвечать на вопросы, и мы поняли. Мы были рады, что она регулярно информировала, как ты растешь. Мы приехали в Австралию, когда тебе было почти три года, – такая радость! Очевидно было, что в Австралии Коринна куда счастливее, чем была во Франции, так что мы, хоть визит наш и был кратким, вернулись с куда более легким сердцем. А потом приехали уже вы, и ты была таким прекрасным, любознательным и радостным ребенком – передать тебе не могу, как мы оба были счастливы.

– Я тоже была рада, – сказала Эмма срывающимся голосом, – и очень жалею, что не уговорила маму приехать еще. Надо было съездить, навестить тебя и папи́, когда я стала жить отдельно, пока он еще…

Она не смогла договорить – ее душили слезы.

– Милая моя, – сказала Матти, беря ее за руку, – ты была ребенком, не тебе было это решать. Мы знали свою дочь и приняли ее такой, какой она была, – пусть иногда нам и хотелось, чтобы что-нибудь было по-другому.

Бабушка поглядела Эмме прямо в глаза.

– А потом… ну, вот сейчас ты здесь, и для меня это огромная радость, больше даже, чем ты можешь себе представить. И я знаю, что Ален прямо сейчас улыбается нам оттуда. Так что не надо ни о чем жалеть, дорогое мое дитя, и не думай, что тебе нужно как-то исправлять прошлое. Мы с твоей матерью установили друг с другом мир, и мы с тобой не должны позволять поздним сожалениям и всяким «если» портить то, что мы обрели сейчас.

«Чувствовать, что ты не вписываешься, и желать начать все заново в новой стране – это понятно, – подумала Эмма. – Но зачем тебе надо было напускать холод, отмораживаться от людей, которые тебя любят? И почему ты не могла любить обе страны – ту, в которой родилась, и ту, которую выбрала, когда выросла?» Сама Эмма, так недолго здесь пробыв, уже чувствовала, что она-то это могла бы. «Но я не мама, – подумала она. – Мама очень сильно от меня отличалась. Раз уж мне надлежит как-то со всем этим смириться, то это надо сделать от всей души и с любовью, как Матти».

Она сжала бабушкину ладонь.

– А сейчас, – сказала Матти совсем другим тоном, – у нас полно работы, которая сама себя не сделает. Доедаем и идем на рынок?

* * *

Все было готово: стол накрыт, закуски и салат разложены на тарелках и в салатницах, зеленые овощи лежали в кастрюле, готовые к варке на пару, картошка из rotisserie стояла в тепле, белое вино – в холодильнике, курица запекалась в духовке. В гостиной для аперитива уже были выставлены на подносе стаканы, бутылки и закуски. Эмма не могла усидеть на месте и то и дело перепроверяла все снова и снова. Матти это забавляло.

– Зачем так нервничать, – сказала она. – Это всего лишь обед.

«Ты меня не обдуришь, – хотела сказать Эмма. – А все эти тщательные приготовления, которые мы ведем?» Но она и сама была собой недовольна: разве можно так нервничать от мысли, что к обеду придет Марк-Антуан? Какая разница? Вот разве что присутствие этого господина Важная Шишка за одним столом с давней маминой подругой вряд ли поможет Эмме больше узнать о маме. Он наверняка будет соловьем разливаться о своей новой блестящей должности, а им всем придется сидеть и слушать.

Вскоре пришли Элиза и Шарлотта. У первой в руках была большая коробка с пирогом, у второй – великолепный букет. После бурных приветствий и представлений Шарлотта вручила Матти букет, и та воскликнула:

– Какая совершенная красота! – В глазах у нее стояли слезы, она спрятала лицо в ароматные цветы, вдохнула. – Пионы. Ты не забыла.

– Это в честь Коринны, – сказала Шарлотта. – А остальные цветы означают утешение и память – она всегда будет в наших сердцах.

– Чудесный выбор, – сказала Эмма.

– А это не мы. Букет собрала для нас самая необычная флористка из всех, с кем меня сводила жизнь, – улыбнулась Шарлотта. – Думаю, вы ее знаете, Эмма, – это Ариэль Люнель.

– Конечно, знаю! – ответила счастливая Эмма.

Они только отнесли все на кухню – пирог убрали в холодильник, а букет поставили в вазу, которая должна была украсить гостиную, и тут в прихожей снова загудел домофон.

– Эмма, ты не могла бы?.. – попросила Матти.

И Эмма пошла – неохотно, но не желая эту неохоту показывать.

– Здравствуйте, – сказала она в микрофон. – Открываю.

– Даже не спросите, кто это? – послышался веселый голос Марка-Антуана.

– Вряд ли это необходимо, – отметила она деловым тоном. – Остальные все уже пришли.

– Остальные?

Он явно был озадачен.

Ну да, он же не знает про Шарлотту и Элизу, вспомнила Эмма.

– У нас еще двое гостей. Так что, впускать вас или нет?

Она тут же поняла, что это прозвучало грубо, но слово не воробей. Смутившись, она тут же нажала кнопку.

– Все в гостиной, – промямлила она, когда он вошел, – мы сначала выпьем по бокалу.

– Понимаю, – сказал он. – Тогда лучше возьмите это сразу.

Он передал ей бутылку охлажденного шампанского.

Голос его звучал ровно, но улыбки на лице не было.

– Я так понимаю, это для поздравления, – сказала Эмма, чувствуя себя по-дурацки. Надо было сразу его впустить и не усугублять положение всей этой болтовней.

– Спасибо, – ответил он, и после паузы добавил: – И очень хочу познакомиться с другими гостями.

На этот раз на его лице все же мелькнула тень улыбки.

Радуется ее смущению? Или тому, что не придется разговаривать с ней весь вечер?

– Здравствуй, дорогой мой Марк-Антуан! – Матти цвела улыбкой.

Он наклонился и расцеловал ее в обе щеки.

– Заходи, познакомься с Шарлоттой и Элизой. Эмма тебе про них сказала?

– В общем, да.

Он бросил на Эмму взгляд, который она предпочла не заметить.

– Эмма, деточка, ты не могла бы отнести эту бутылку на кухню, открыть и принести в гостиную вместе с бокалами для шампанского?

Эмма обрадовалась этой передышке: будет время собраться с мыслями. Ей надо успокоиться и не реагировать на Марка-Антуана так по-глупому. Присутствие этого человека не должно было бы ее раздражать, но его непринужденная и доброжелательная фамильярность с Матти слишком подчеркивала тот факт, что Эмма до сих пор не занимала в жизни бабушки такого же места, как и он. И это было обидно. Но не только в этом было дело. Что-то было в нем самом такое, что раздражало Эмму и заставляло все время ошибаться.

Да уж, обед обещал быть долгим.

Глава пятнадцатая

– Что за фантазия заставила родителей вашего отца дать ему такое имя! – Элиза покачала головой. – Неудивительно, что он его сменил.

– Он едва и фамилию не сменил, – сказал Марк-Антуан, – но сообразил, что, если тебя зовут Виктор Гюго, ты будешь мишенью для шуточек, а вот сама по себе фамилия Гюго звучит весьма достойно. Вот он и стал Роланом Гюго.

За последние полтора часа за столом уже обсудили широкий круг тем. Сперва вспомнили, когда Шарлотта последний раз была в этом доме – тридцать шесть лет назад, можете себе представить! Потом заговорили о Коринне, но с самой приятной стороны: Шарлотта вспомнила несколько школьных эпизодов, Эмма рассказала о своем детстве с мамой и Пэдди в австралийском городке. Потом Матти спросила Шарлотту о Лондоне и о том, как Шарлотта туда переехала. Разговор перетекал с темы на тему, и вот теперь после вопроса Элизы перешел на эксцентричного отца Марка-Антуана, возглавлявшего почтенную бельгийскую финансовую компанию.

– И имя летело впереди него? – спросила Шарлотта, кусочком хлеба собирая с тарелки остатки восхитительного соуса.

Марк-Антуан пожал плечами:

– Если говорить его словами, то да.

– А как бы сказали вы? – спросила Элиза.

Будь на месте дочери другая девушка, Шарлотта решила бы, что она флиртует – тем более что Марк-Антуан был явно достоин флирта. Но Элиза не флиртовала – слишком она была для этого прямолинейна. Если мужчина казался ей привлекательным, она ясно давала ему это понять. Жеманства в ней не было ни на грош. У дочери Шарлотты были свои амбиции. И свои идеалы.

Каникулярная стажировка в «Авроре интернейшнл» пошла бы на пользу и ей, и компании. Но Элиза инстинктивно умела избегать жестких продаж.

Она просто оставалась сама собой – с интересом к людям и умением сосредоточиться, и обычно люди на это отзывались. В том числе Марк-Антуан.

– Я бы сформулировал это так, – ответил он после небольшой паузы. – Ролан Гюго не из тех, кто позволит чему бы то ни было встать у себя на пути. Во что бы это ни обошлось.

– Некоторые сказали бы, что это черта любого хорошего бизнесмена, – заметила Элиза.

– Но не я. – Пауза. – Мы с Роланом не смотрим на вещи одинаково. Он никогда не был непременным атрибутом моей жизни. Его фамилию я ношу только потому, что ее носила моя мать.

Он это сказал спокойно, но твердо, давая понять, что дальнейшей дискуссии на эту тему не будет. Элиза поняла намек и сменила предмет.

Только тут Шарлотта перехватила взгляд Эммы на Марка-Антуана, исполненный явной неприязни. Но она была вполне уверена, что это не связано с только что сказанными им словами. Перед тем, как он вошел, Матти быстро объяснила Шарлотте, кто он. Наверное, Эмме нелегко было узнать еще одну вещь, которую мать от нее скрывала. Но ведь сам Марк-Антуан вряд ли в этом виноват?

Эмма встала убрать со стола, и Шарлотта взялась ей помочь, видя, что Марк-Антуан, Элиза и Матти сильно увлеклись разговором.

На кухне она негромко спросила по-английски:

– Ты не хочешь об этом говорить, Эмма?

Эмма стала складывать в раковину грязные тарелки и приборы, но, казалось, вдруг передумала. Вытащила тарелки, заткнула слив пробкой, открыла воду и добавила в нее моющее средство.

– Все-таки Матти нужна посудомойка, – сказала она. – Наверное, куплю ей.

– Эмма, брось. – Шарлотта взяла посудное полотенце. – Я же вижу, что здесь что-то происходит. Проговорить – это помогает.

Эмма опустила тарелки в мыльную воду, не глядя на Шарлотту. Кашлянула.

– Да просто я сегодня плохо спала. В голове не укладывается, что мама… она была такая сильная, в ней так кипела жизнь, и просто невозможно, что вот ее больше нет…

Она резко замолкла и стала так энергично мыть тарелки, что они застучали друг о друга.

– Прости, Эмма, – сказала Шарлотта, касаясь ее руки. – Я не собиралась лезть тебе в душу.

– Да нет, все нормально, – сказала Эмма, все еще не глядя на нее. – Дело не только в этом. Я еще… – Она запнулась, но потом договорила: – Я допоздна засиделась в Интернете, старалась найти Паскаля. И не нашла ничего даже отдаленно полезного. Это меня сильно расстроило.

– Паскаль был знаком с твоей мамой, когда ей было семнадцать. Но нет никаких доказательств того, что они поддерживали знакомство и дальше, и я не думаю, что он мог бы тебе много о ней рассказать. Так почему ты так сильно хочешь его найти?

Эмма оставила посуду, повернулась к Шарлотте лицом и тихо сказала:

– Когда мама приехала в Австралию, она уже два месяца была беременна. Мною.

Шарлотта уставилась на нее. Она помнила, что Эмма упоминала своего отчима, но думала, что ее биологический отец – тоже австралиец.

– Ты уверена?

– Что меня зачали здесь, во Франции? – Эмма через силу улыбнулась. – На сто процентов. В феврале мне исполнился тридцать один год. А мама приехала в Австралию за семь месяцев до моего рождения. Она не знала, что беременна, – добавила Эмма.

Теперь Шарлотта вспомнила. Коринна всегда жаловалась, что у нее нерегулярный цикл, еще в школе. Шарлотта тогда сказала, пусть считает себя счастливой – это значит, что месячные у нее приходят реже, чем у других девушек. Коринна только глянула на нее своим фирменным взглядом.

– Ничего себе был ей сюрприз.

– Представляю, – сухо согласилась Эмма. – В общем, она решила меня оставить. Но домой не вернулась. Матти она сообщила уже тогда, когда мне исполнилось три месяца. И даже тогда не сказала ни им, ни вообще кому бы то ни было, даже Пэдди – это отчим, – кто был мой отец.

– Боже мой, – ахнула Шарлотта.

Эмма невесело рассмеялась.

– Пэдди был лучшим отцом на свете, и все, что требуется от отца, делал, но все-таки…

– Эмма, – перебила ее Шарлотта. – Прости, но если твоя мать не говорила тебе, кто твой биологический отец, то, вероятнее всего, она и не хотела, чтобы ты об этом знала.

Глаза у Эммы вспыхнули:

– Раньше, наверное, да. Но к концу – нет. Я думаю, она хотела рассказать мне об этом перед смертью, вот почему приготовила эту фотографию – она связана с ним, кто бы он ни был. Мне покоя не дает, что я не успела услышать этого из ее уст. Вот почему еще я так хочу узнать правду. – Она посмотрела на Шарлотту взглядом прямым и немигающим, до невозможности похожая в этот миг на Коринну. – Да, я знаю, что с Паскалем она была знакома еще за три года до отъезда из Франции, но сейчас он – моя единственная зацепка.

Ответить Шарлотта не успела – в дверях возник Марк-Антуан.

– Не хотелось вас прерывать, но Матти послала меня проверить, все ли у вас в порядке, – сказал он. – Вам чем-нибудь помочь?

– Вроде бы нам ничего не надо, – начала Эмма довольно недружелюбно, но, перехватив взгляд Шарлотты, неохотно добавила: – Может быть, вы могли бы достать из холодильника пироги?

– Конечно, – ответил он, посмотрев на Эмму непроницаемым взглядом.

«Вот между ними-то уж точно искры летают, – подумала Шарлотта, – и не слишком доброжелательные». Но вслух сказала лишь:

– Эмма, скажи мне, где десертные тарелки и вилки, я тогда возьму их тоже.

– Они в… – начала Эмма, и одновременно с ней заговорил Марк-Антуан: – Вы найдете их в…

Оба резко замолчали. Затем Марк-Антуан сделал жест то ли извинения, то ли раздражения, достал пироги из холодильника и вышел из кухни.

Шарлотта смотрела на Эмму, сосредоточенно достававшую из буфета чудесные десертные тарелки с золотым ободком. С трудом удержавшись от комментария по поводу произошедшего, она вернулась к прежней теме:

– Вполне понимаю твое желание все выяснить. Послушай, я завтра на пару дней еду с Элизой в Нормандию, но в понедельник вечером вернусь. Если я могу тебе чем-нибудь помочь, ты только скажи.

Лицо Эммы сразу осветилось.

* * *

Когда с пирогами было покончено, все вышли в сад. Матти и Эмма с Шарлоттой обошли расчищенный Эммой участок – уже примерно треть всего сада. Он выглядел, как открытая рана – обнаженная земля, мертвые сорняки. Работы на других участках было еще порядочно, но Шарлотта легко могла представить себе, как будет выглядеть сад, когда закончится расчистка и начнется посадка растений. Почва в этом саду отличная, сказала она двум своим спутницам, земля рыхлая и хорошо дренирована, и можно даже судить о ее плодородности – сорняки здесь явно не бедствовали. На такой почве можно созидать, продолжала она, работать с ее потенциалом. Пусть не восстановить мечту Алена Ренуара, но отдать долг его памяти. Она выразила оптимизм относительно перспектив гортензии, подтвердила мнение Ариэль по поводу обнаруженных Эммой георгинов, гелиотропов и пионов и одобрила купленные семена. Особенно Шарлотту тронула старательность Эммы.

Тем временем Марк-Антуан и Элиза стояли у задней двери и болтали. Шарлотта не удивилась, услышав позже от дочери, что он посоветовал ей подать на стажировку в лондонском отделении «Авроры интернейшнл». Через некоторое время Марка-Антуана позвала Матти, и Шарлотта увидела, как Эмма моментально зажалась, но внешне вела себя цивилизованно, и, когда Марк-Антуан предложил ей свою помощь в работе, Эмма поблагодарила и пообещала иметь его в виду. Не особенно вдохновляющий ответ, но Марк-Антуан вроде бы не счел его за обиду. Он, естественно, понимал, что этот сад – любимое детище Эммы, и если у него хватит ума, то он будет держаться от сада подальше. А в том, что ума ему не занимать, у Шарлотты сомнений не было.

Глава шестнадцатая

Накануне Ариэль, закончив работу, отвела детей прямо домой. К счастью, с ними, по-видимому, все было хорошо – спрятавшись в кладовой, они не слышали ее перепалки с Грандье. А вот у нее самой нервы отнюдь не были в порядке. Она все прокручивала в голове эту сцену, и каждый раз ее трясло. Не вмешайся Даниэль, неизвестно, во что вылился бы конфликт, и Ариэль была от всей души благодарна ему за поддержку.

Услышав, что произошло, Полина прямо взъярилась. Она была готова подать против Грандье иск о преследовании, потому что, как она сформулировала, «они пришли к тебе на работу, они оскорбляли тебя в присутствии детей и еще одного взрослого свидетеля, они высказывали почти незавуалированные угрозы, и этого вполне достаточно для иска, закон для того и существует».

Ариэль только мотала головой:

– Я не хочу подключать закон, я не хочу, чтобы детей или Даниэля в это впутывали.

– Но их уже впутали! – отрезала Полина. – А в другой раз Даниэля может не оказаться рядом, чтобы послать Виржини и Тьерри подальше.

Ариэль понимала, что сестра формально права, но по сути – нет.

– Здесь я сама должна разобраться, понимаешь?

Полина пожала плечами:

– Если они опять появятся, я за себя не отвечаю.

Вид у нее был такой суровый, что Ариэль не смогла сдержать улыбку и обняла сестру.

– Они сто процентов побоятся являться к тебе снова. Ты им вот такое страшное лицо как состроишь!..

Полина взяла сестру за плечи и очень серьезно поглядела ей в глаза.

– Даже если ты не хочешь никуда о них заявлять, что-то все равно надо будет сделать, чтобы они не лезли. Денег у них намного больше нашего, связи куда лучше – и с них вполне станется сфабриковать историю, выставляющую тебя в дурном свете.

– Полина, прошу тебя, хватит об этом. Не хочу волновать детей, а мне надо подумать.

Остаток дня и вечер прошли достаточно спокойно, но ночью Ариэль целую вечность не могла заснуть. Мысли о том, что же она может сделать в такой ситуации, вертелись в голове по кругу, но ни одного реального решения на ум не приходило. Открытое сражение с Грандье лишь еще больше усложнило бы жизнь и ей, и детям.

Ариэль изо всех сил старалась не идти на конфликт, но с людьми вроде Грандье это, пожалуй, была неверная тактика. Если бы она дала им отпор раньше, еще при жизни Людо, может быть, они бы не пытались продавить ее сейчас.

Она металась и ворочалась, пока в глубине сознания у нее не мелькнула унылая мысль: быть может, Грандье в чем-то и правы.

Она не может дать детям все, что хотела бы.

Вроде того, что было в детстве у них с Полиной.

Простор, где можно побегать, близость природы, полей, лесов, моря. Не из эгоизма ли она держит их в Париже? Только потому, что ей нравится здесь жить, потому что здесь она встретила Людо, здесь у них появились дети, здесь они создали свой домашний очаг? Она не собиралась поддаваться желанию Грандье, чтобы семья переехала в Шампань, и уж точно не смогла бы позволить себе дом с садом в центральной части Парижа. Но если бы переехать подальше, в раскинувшиеся широко пригороды или в деревню неподалеку, можно было бы найти подходящее место. Это бы сразу сдуло Грандье паруса.

Но нет – эта мысль продиктована паникой. Дети здесь вполне довольны, она убеждается в этом ежедневно. Им нравится школа, нравится квартира. Нравится район – здесь у них полно друзей и есть много парков, в которых можно играть. Они не тоскуют по тому, чего у них нет. И она никому не позволит выгнать себя из дома. Из их общего дома. К тому же Ариэль знала, что чету Грандье ее переезд не остановит – они найдут к чему еще прицепиться. Ей всю жизнь придется давать им отпор.

Наконец Ариэль заставила себя заснуть. За завтраком Полина заметила у нее под глазами тени и предложила увести детей на прогулку, чтобы Ариэль могла отдохнуть дома. Однако это было последнее, что было нужно Ариэль.

– Я сказала Даниэлю, что мы приедем посмотреть его сад, и не хочу его подводить – тем более после того, что он вчера для меня сделал. И мне давно уже хотелось узнать, как устроен коллективный сад.

– Вот как? – Полина приподняла бровь, но больше ничего не сказала.

* * *

Ариэль сидела на скамье на солнышке, одним глазом поглядывая на вьющихся над кустом цветущего тимьяна пчел, а другим – на близнецов, увлеченно что-то копавших миниатюрными лопаточками, которые раздобыл для них Даниэль. Сам он был занят оживленным разговором с миниатюрной ясноглазой пожилой дамой, которую представил Ариэль как Меву. Именно она, судя по всему, здесь распоряжалась.

Коллективный сад был прекрасен – уединенное, но солнечное и зеленое местечко, отгороженное от окружающих серых зданий простой плетеной изгородью. Сад был разделен на две секции: в одной располагались длинные прямоугольные грядки, на которых росли съедобные травы, овощи и клубника, а другая часть, отделенная от первой кустами малины и ежевики, была отдана под цветы и прочие декоративные растения. Вдоль обеих частей у забора стояли высокие деревянные компостные баки. Имелись также сарай для инструментов и маленькая теплица, металлический бак с водой, увитый ползучими растениями, и тенистые уголки, где можно было сидеть и созерцать. В одном из таких и сидела Ариэль, наслаждаясь тихим отдыхом на солнышке после беспокойной ночи. Она не стала спорить с Даниэлем, который отверг ее предложение помочь и махнул рукой в сторону скамейки.

– Вид у тебя измотанный, – сказал он. – Отдохни, а детей предоставь мне. Я скоро приду и посижу с тобой, нужно только обсудить с Мевой график посадок.

Детям он показал грядку, которую нужно было подготовить для посадки помидоров, и предложил им помочь.

– А помидоры можно будет есть? – спросила Алиса.

Даниэль улыбнулся и сказал:

– Когда созреют.

Тогда Луи заметил:

– Это же будет только летом.

Даниэль кивнул:

– Ты абсолютно прав. Молодец!

И Луи просиял от гордости.

Сегодня Даниэль выглядел по-другому. Его линялая синяя шляпа должна была бы выглядеть смешно, но она смягчала угловатые черты его лица и подчеркивала ясную синеву глаз. Одет он был в свободную черную футболку, военного покроя штаны и ботинки на шнуровке. Раньше Ариэль видела его только в строгой рубашке и брюках, иногда в пиджаке или пальто. Сейчас, пока он что-то показывал детям, ей были видны его сильные загорелые руки и уверенный изгиб длинных пальцев. Ариэль невольно улыбнулась.

Она уже довольно давно поняла, что нравится ему, но сама не думала о нем в этом смысле, как бы ни намекала на это Виржини. Однако в последние дни многое переменилось, и теперь Ариэль понимала, что и у нее к нему не просто дружеские чувства. Что-то внутри нее медленно зрело, укрытое от чужих взглядов, – как набухает зерно в предчувствии весны.

И сейчас она была рада быть здесь, потому что здесь был и он. А значит…

– Мама, мама, иди посмотри!

Детские голоса вывели ее из задумчивости. Подойдя, Ариэль увидела: гордые своей работой дети стоят рядом с грядкой, которую они красиво выровняли и выкопали ямки под рассаду.

– Как ты думаешь, помидорам тут будет хорошо? – спросил Луи. – И нам дадут самые лучшие?

Ариэль взяла две детские ручки в свои.

– Да они такие большие вырастут, что полопаются от радости. И от сока.

– Вам надо будет приехать и посадить с нами рассаду, – сказала Мева, подходя к ним вместе с Даниэлем.

– Мама, можно, можно, да? – заверещали близнецы, и Ариэль кивнула, улыбаясь.

Она переглянулась с Даниэлем над головами детей и увидела чудо – его лицо будто озарилось изнутри. Сердце у нее дрогнуло. Ариэль знала, что он ее понял.

– А сейчас, – сказала Мева, острым взглядом оценив выражение их лиц, – я думаю, нам с Луи и Алисой надо осмотреть рассаду и проверить, готова ли она к скорой посадке.

Дети радостно побежали за ней в теплицу.

Ариэль с Даниэлем переглянулись, и он тихо сказал:

– Присядем?

– Да, – шепнула Ариэль. – Давай.

Они сели. Даниэль зачем-то снял шляпу, Ариэль разгладила юбку. Оба молчали, потом Ариэль начала:

– Даниэль, я…

Он поднял на нее глаза, и у нее перехватило дыхание. Как же он красив, и как она до сих пор этого не видела! А теперь увидела и не может глаз отвести.

Взяв его за руку, она поднесла ее к губам и нежно поцеловала.

– Ариэль! – сказал он, и голос его был полон восторга и какой-то уверенности. – Красавица Ариэль.

Он взял ее за руку, повернул ладонью вверх и поцеловал в ответ. Обнял ее за плечи, и она прильнула к нему. Они помолчали секунду, потом Ариэль подняла глаза и сказала:

– Даниэль, я не знаю, получится ли у нас что-нибудь – мы же ведем такую разную жизнь, – но в любом случае я хочу попытаться.

– Не передать, как я рад, – ответил он, – потому что я этого хочу больше всего на свете.

Наклонившись к ней, от снова поцеловал ее, на этот раз в губы, уверенно, и она ответила на поцелуй, отдаваясь нахлынувшему восторгу. Она ощущала на губах вкус его губ, тепло его тела всем своим телом, впитывала выражение его глаз. Казалось, этот поцелуй длился долго-долго, но на самом деле прошла едва ли секунда, прежде чем они отодвинулись, посмотрели друг на друга и засмеялись, изумленные, будто не веря тому, что произошло.

Ариэль услышала, что возвращаются дети, и выпрямилась, откинув волосы с лица.

– Ты будешь работать здесь весь день?

Он с улыбкой покачал головой:

– Для тебя я свободен в любую минуту.

– Тогда поедем к нам домой обедать. Обед будет простой – немножко холодных закусок и салат, но мы живем рядом, и…

– Меня не надо уговаривать, – перебил он и улыбнулся чуть насмешливо. – Это для меня честь.

И он отвесил ей легкий поклон.

Смех забурлил у нее в горле.

– Ты погоди с честью-то! Вот увидишь, какой у нас беспорядок, и тут же передумаешь!

Глава семнадцатая

Вдохновленная накануне словами Шарлотты, Эмма большую часть воскресенья проработала в саду, прервавшись только на час в обед. Для начала она вскопала на расчищенном участке клумбу и посадила семена, купленные у Ариэль. Неожиданно процесс оказался приятным – Эмме понравилось погружать руки во влажную землю, тщательно закапывая туда мелкие семена. Потом, следуя советам Шарлотты по возвращению к жизни спасенной гортензии, Эмма тщательно полила растение и слегка сбрызнула корни жидким удобрением из бутылки, найденной в сарае. Она прикупила еще компоста – для гарантии, что влага останется в почве. А после этого снова взялась за прополку и в процессе обнаружила два розовых куста, на одном из которых нашлись, как ни удивительно, три-четыре тугие завязи желтых бутонов.

Эмма усердно работала до четырех часов дня, а потом вышла Матти, вынесла поднос с чаем и домашним печеньем и строго приказала работу заканчивать. Эмма к тому времени уже выдохлась, но была очень довольна результатом. Она расчистила уже почти весь сад, и остался только участок возле искривленного суковатого дерева в углу. Сидя с Матти на траве, Эмма объяснила, что этот кусочек планирует оставить как есть, даже прямо с сорняками, потому что наверняка именно там живет мсье Леру: на дереве имелось дупло, идеально подходящее для маленького зверька.

Белку она не видела весь день, хоть и чувствовала, что за ней следят блестящие глазки – без страха, но с известной осторожностью.

Матти полностью ее поддержала:

– Даже поверить трудно, Эмма. Все, что ты сделала, чудесно – как будто наш сад долго прятался, а теперь вышел из укрытия и предстал перед нами.

Эмма смутилась:

– Так он же все время здесь был, только чуточку зарос…

– Чуточку, – отозвалась Матти с весьма иронической интонацией и махнула рукой в сторону высоких куч зеленого мусора. Небольшую его часть Эмма собиралась пустить на компост, но в основном – все-таки выбросить. – И что дальше, мой дорогой скромный садовник?

– Посадка, – сказала Эмма, взяла Матти за руку и повела по саду, показывая на растения, выжившие под покрывалом сорняков. Уцелели не только глициния, гортензия и розовые кусты, пионы, гелиотропы и георгины, но еще и жимолость у одной стены и куст остролиста. Были и луковицы, которые, как сказала Шарлотта, могли даже сейчас еще прорасти.

Но вскоре, можно надеяться, сообщила Эмма Матти, растений в саду станет куда больше – она посадила все, что намеревалась, в том числе еще пионы.

– И я спрошу у Шарлотты и Ариэль, что они еще рекомендуют, – добавила Эмма.

Матти улыбнулась:

– Судя по твоим речам, садоводство тебя зацепило.

– Похоже. И для меня это не меньший сюрприз, чем для всех остальных!

И это была правда. Работа оказалась нелегкая, жаркая и потная, мышцы болели. Кожа горела от ожогов крапивой, и Эмма не раз сама себя ругала, что вообще в это полезла. Но теперь, когда расчистка закончилась, ее охватил триумф. Эмма была совершенно уверена, что выжившие вопреки всему растения теперь обретут новую жизнь. И еще было у нее одно чувство: радостное ожидание результатов своего труда.

Усталая после тяжелого дня, она посмотрела старый эпизод «Инспектора Барнаби» только до середины и сказала Матти, что ей реально нужно пойти спать. Еще не было девяти вечера, но заснула она сразу, как только голова ее коснулась подушки.

На следующее утро, в понедельник, она проснулась рано. Безуспешно попытавшись снова заснуть, она встала и два часа просидела за ноутбуком, доделывая работу для «Торнтонз». До того она все откладывала ее завершение, но сегодня ощущала такой прилив энергии, что добавить финальные штрихи во все ролики было легко. Она создала их для специального аукциона – там выставлялись предметы, чья история была связана с Францией. Эмма придумала целую историю погони за сокровищами и разделила ее на мини-эпизоды, которые можно было постепенно публиковать на протяжении двух или даже трех недель, чтобы привлечь возможных покупателей. Ее собственные фотографии Парижа пригодились в качестве фона. Готовое видео Эмма отослала своему бывшему начальнику в «Торнтонз». Именно он время от времени подкидывал ей заказы. «Чтоб держала руку на пульсе», – пояснил он, не скрывая надежды на возвращение Эммы. Она-то точно знала, что не вернется, но окончательно эту дверь не закрывала. Плюс лишняя денежка, которая лишней не бывает.

Одевшись после душа, Эмма вышла в кухню, но там никого не оказалось. Было слышно, как в прихожей Матти разговаривает с кем-то по телефону. Судя по свежему багету и бриоши на столе, она уже вернулась из булочной. Эмма достала остальное – масло, джем, тарелки, чашки – и, пока бабушка заканчивала разговор, стала делать кофе и чай.

Все было уже почти готово, когда Матти вошла в кухню. Она улыбнулась Эмме, но как-то рассеянно.

– Доброе утро, как тебе спалось?

– Отлично. – Эмма поцеловала ее в щеку. – Немножко рано проснулась, но воспользовалась этим в положительном ключе…

– Эмма, – вдруг перебила бабушка, которая редко кого-нибудь перебивала. – Я только что говорила с Марком-Антуаном.

Эмма замерла.

– Ага, – только и сказала она.

– И я подумала… ну, это моя идея. Чтобы он поговорил с тобой.

Она взглянула на Эмму.

Эмма помнила его тогдашнее предложение – помочь ей расчистить сад. Видимо, по этому поводу он и звонил. Но ей не нужна была его помощь ни тогда, ни сейчас.

– А в чем дело? – спросила она, слишком поздно заметив, что голос у нее сделался тверже, чем она хотела.

– Это, в общем, сложно, – ответила Матти. – Но не могла бы ты сделать мне одолжение и поговорить с ним? Он объяснит лучше меня.

Заметив на лице бабушки тревогу, Эмма торопливо согласилась.

В прихожей она выждала секунду, сделала глубокий вдох и взяла трубку.

– Бонжур, Марк-Антуан.

– Бонжур, Эмма. – В его голосе слышалось некоторое удивление. Возможно, он не ждал, что она на самом деле подойдет к телефону. «Насколько же грубой и невзрослой он меня считает? Наверное, очень грубой и очень невзрослой», – подумала она, внутренне вздрогнув.

– Матти мне сказала, что ты хочешь со мной поговорить.

В его голосе послышалась легкая усмешка:

– Ну, на самом деле это она хотела, чтобы я с тобой поговорил.

– Хорошо, я слушаю.

– Я знаю одну очень приятную австралийскую даму по имени Элизабет Флинн, – начал он по-английски. В его речи слышался легкий американский акцент – не удивительно, он ведь несколько лет прожил в Штатах.

– Лиз – так она предпочитает, чтобы ее называли, – недавно завершила свою звездную карьеру. Она была руководителем проектов в большой лондонской компании по здравоохранению. Как я уже сказал, Лиз австралийка, но живет в Ирландии: ее муж Мартин – ирландский филантроп и потенциальный участник одного из наших общественных проектов.

– «Наши проекты» – ты, видимо, имеешь в виду ту компанию, где ты работаешь. Но при чем здесь я? – спросила Эмма не совсем дружелюбно.

– Можно я договорю?

– Да, пожалуйста. Давай.

– У Мартина весь день с нами совещания, а Лиз вроде как предоставлена сама себе. Она несколько лет назад была в Париже, все стандартные виды видела и повторяться не хочет. Шопинг ей тоже не интересен.

В тоне послышалась ирония, и Эмма ощетинилась.

– Далеко не все женщины фанатеют от шопинга, – ответила она ледяным голосом.

– Я знаю. – Он ни капли не смутился. – Но уверен, что парижский шопинг – вещь совершенно особенная, и не только для женщин.

Эмма вынуждена была признать, что он прав, но вслух этого говорить не собиралась.

– Вчера за ужином Лиз рассказывала о своем саде дома, в Австралии, и я ей сказал, что она должна посмотреть сады Парижа и цветочный рынок. А она ответила, что одной ей будет страшновато.

Эмма фыркнула:

– А про гугл-карты она не слышала?

Ей было понятно, к чему идет дело, но она и сама не ожидала, что ее это так заинтересует.

Марк-Антуан засмеялся. Очень приятным смехом, на удивление.

– Она говорит, что они всегда посылают ее не туда или перестают работать в самый ответственный момент. Понимаешь, Эмма, я ей этого не сказал, но подумал, нельзя ли…

– Нельзя ли найти такого человека, который взял бы ее за ручку и поводил по нужным местам, что осчастливит и ее, и ее мужа. А это, конечно, создаст благоприятную деловую атмосферу. Угадала?

– Да, – ответил он. – Но Лиз – по-настоящему приятная женщина, и обидно будет, если все свое время в Париже она проведет в номере отеля, глядя по телевизору передачи о садоводстве.

Тут уж настала очередь Эммы рассмеяться.

– Звучит как некоторое преувеличение. Но наверняка в твоей обширной сети контактов есть кто-то, кто сделает эту работу лучше меня?

– Я долго жил за границей и недавно вернулся. Моя сеть контактов, как ты ее называешь, совсем не так обширна. Уж точно не в этой области.

– Но я слишком мало знаю о садах! – возразила она.

– Важнее всего интерес, а у тебя его достаточно, – отмел ее возражение Марк-Антуан. И добавил, сменив тон: – Матти мне только что рассказала, какие чудеса ты уже сотворила в саду Алена, и я сам видел, с какой страстью ты бросилась его восстанавливать. Лиз не сможет на это не откликнуться.

Он сделал паузу и заговорил снова:

– И еще плюс: ты идеально говоришь по-французски, но при этом ты австралийка. Ей с тобой будет так комфортно, как не будет ни с одним французским гидом, каким бы знающим он ни был. Послушай, Эмма, если честно, то это Матти предложила тебя попросить. Но чем больше я об этом думаю, тем больше я с ней согласен.

Мысли у Эммы завертелись вихрем. Ей должно было быть неприятно из-за того, что Матти ее на это толкает, но ничего такого не было. Неожиданно ее тронуло сочувствие Марка-Антуана к неизвестной ей Лиз. Она и не думала, что он может быть так внимателен, – но теперь поняла, что для такого мнения не было оснований. Да, с Матти он знаком давно, относится к ней хорошо, тут все понятно. Но он ни капельки не сфальшивил с Шарлоттой и Элизой. Он слушал их, а не только говорил сам, и абсолютно не пытался доминировать в разговоре, как ожидала от него Эмма. С чувством неловкости девушка подумала: «Я была к нему несправедлива». А он явно чувствовал ее враждебность – не мог же не чувствовать? – но не ответил тем же. Справившись с этими мыслями, она предложила:

– А что если попросить Шарлотту? Она с дочерью в Нормандии, вернется вечером, но она отлично говорит по-английски, все знает про сады и тоже их любит. Она справится куда лучше меня.

– Мартин и Лиз улетают завтра утром, – ответил он негромко. – Так что, как видишь, Шарлотту мы ждать не можем.

Эмма повысила голос:

– Так, постой. То есть ты хочешь, чтобы я сделала это сегодня?

– Не то чтобы я хочу… то есть… – Он смешался. – Я прошу, это просьба. Понимаю, что просьба типа «все брось и сделай», но, если ты поможешь, я буду тебе очень благодарен. Ну и мы заплатим, конечно.

Он назвал цифру, и у Эммы глаза на лоб полезли. Поболтаться один день с Лиз по садам принесет ей в три раза больше, чем только что сданная работа. И это будет куда веселее, чем возиться с Торнтоновскими заказами. Вот только…

– Это плата за вредность?

Он удивился:

– Что ты имеешь в ви… а, понял. Хочешь узнать, не стерва ли она?

Старомодное слово. Эмма не сдержала улыбки:

– Да, я бы даже сказала – геморрой.

– И близко нет! Я же сказал, она очень милая женщина. Тебе понравится.

Эмма глубоко вздохнула.

– Окей.

– Правда? Ты согласна?

В его голосе слышалось облегчение.

– Это может быть интересно.

– Я тоже так думаю, – сказал он, и в его голосе ей снова послышалась улыбка. – Обидно, что мне-то весь день придется сидеть на совещаниях.

Эмма неожиданно почувствовала, как у нее перехватило горло.

– Но в этом вроде бы все и дело?

– Да, именно так, – ответил он.

Она дала ему свой номер, чтобы обговорить детали, и когда положила трубку, то с удивлением поняла неожиданную вещь: ее действительно обрадовал этот обмен любезностями. Мрачно встряхнув головой, она направилась в кухню, где ее ждала Матти, тщательно делая вид, будто ей не интересны подробности.

– Можешь не волноваться, я сказала ему «да», – заявила Эмма, не подумав, и покраснела. – В смысле, я…

Матти засмеялась:

– Я тебя поняла, деточка. Теперь сядь, сейчас я разогрею этот остывший кофе, а ты позавтракаешь и все мне расскажешь. Прости, что не дождалась тебя, слишком проголодалась.

– И хорошо, что не стала ждать, – сказала Эмма, разнимая оставшуюся бриошь и намазывая каждую половину маслом. – Значит, я устрою этой даме тур по садам Парижа. Поможешь мне выбрать, какие сады лучше посмотреть? И сама с нами пойдешь?

– Да на первый вопрос, нет на второй, – ответила Матти, подогревая кофе. – Одного сада мне вполне хватает, а целый тур по садам – это, пожалуй, слишком. А сейчас, если ты секунду подождешь, я кое-что принесу.

Когда Матти вышла, телефон у Эммы звякнул сообщением от Марка-Антуана.

Лиз в полном восторге,

написал он по-английски.

Встречай ее в вестибюле отеля «Кур де Вог», четвертый арондисман. Она будет в белой шляпе. И еще раз спасибо, Эмма.

Она ответила:

Все норм. Буду высматривать белую шляпу.

И, подумав, добавила:

Удачно вам с Мартином посовещаться.

А в ответ пришло:

Спасибо ☺ И тебе хорошего дня, à bientôt.

Ища отель на карте, Эмма поймала себя на том, что улыбается. Может, такую реакцию вызвал неожиданный смайлик.

Матти вернулась с блокнотом формата A4, карандашами, точилкой и потрепанной старой книжкой. Как уже знала Эмма, это был полный атлас Парижа – гугл-карты своего времени.

– Я думала, какие самые необычные сады вы могли бы посетить, – сказала Матти, – но список дает мало информации, так что я просто сделаю вам карту, которую вы возьмете с собой, и отмечу там эти сады. Начнем с того, который ближе всего к отелю этой дамы.

Глава восемнадцатая

Последний раз, когда Шарлотта была в Этрета, у нее было трое энергичных детей младше одиннадцати лет, бизнес, наконец взлетевший после многих лет тяжелой работы, великолепный муж и родители, которые всегда были рады ее видеть.

Это был прекрасный семейный отдых – пусть и не пляжный в строгом смысле слова, хотя дети и Том, который, казалось, вообще не чувствует холода, с энтузиазмом макались в холодные воды Рукава (а именно так переводится с французского Ла-Манш), известного в англоязычных странах как Английский канал. Тем временем Шарлотта и ее родители сидели, живо общаясь, на галечном пляже под сенью зрелищных обрывов и скальных выходов, прославленных великими художниками вроде Моне и Матисса. Они всей семьей бродили по живописному городку, где дети покупали смешные сувениры, ели вкуснейшие блюда, играли в домино и «Монополию» и читали книги из пестрого собрания на полках гостиницы выходного дня. В числе прочих там были и детективные истории автора, которого этот город тоже сделал знаменитым – Мориса Леблана, создателя джентльмена-грабителя Арсена Люпена.

Из дома открывался вид на обрывы и море, но в нем не было ни телевизора, ни интернета, и мобильники тоже не ловили сеть, так что Том и Шарлотта просто их отключили. И все эти десять дней семейство прожило в выключенном из времени пузыре.

Некоторые дни отмечались мелкими событиями: поход на рынок, приход рыбачьих судов, посещение музея Арсена Люпена, попытки зарисовать обрывы. Но в основном семейство легко вошло в регулярный режим ничегонеделания и общения только друг с другом.

Неудивительно, что у Элизы сохранились об этом такие теплые воспоминания, подумала Шарлотта, искоса глянув на дочь. Они сейчас шли по тому же самому галечному пляжу в тени столько раз увековеченных живописью обрывов. Ей тоже были дороги эти воспоминания, но сейчас к ним примешивалась горечь. Ее родители были далеко – уйдя на покой, уехали на Таити, откуда мать была родом, – а Том… Тот веселый парень, который крутил вокруг себя дочь и ее младшего брата Джейми, который уходил со старшим сыном Тео в долгие лесные походы за насекомыми, который радостно слушал воспоминания тестя с тещей, тот медленно разгорающийся, но страстный мужчина, любовь с которым была так хороша, что даже при воспоминании о ней по спине бегали искорки, – казалось, этот человек исчез, оставив в своей оболочке незнакомца. И боль от этой мысли снова так резко пронзила Шарлотту, что ей пришлось отвернуться и смотреть на море, сдерживая слезы.

– Мам! – тихо позвала Элиза. – Что-то не так?

– Нормально все, – ответила Шарлотта не до конца успокоившись. – Легкий укол ностальгии.

– Ох, мам! – Она давно стала называть мать этим словом, смесью английского и французского обращения, и это еще больше выбило Шарлотту из колеи.

Элиза взяла ее под руку, переплетя руки, и тихо спросила:

– Вы с папой разводитесь?

К ее ужасу, Шарлотта разрыдалась.

Очень, очень давно она не плакала. Даже в те долгие болезненные недели, когда Том у нее на глазах превращался в недосягаемого незнакомца, а ее представление о собственной жизни рассыпалось вдребезги. Теперь она всхлипывала у Элизы в объятиях, как безутешный ребенок. Элиза просто ее обнимала, и тепло ее говорило больше слов. Вот это было то, что Шарлотта любила в Томе – его теплая доброта, когда кому-то плохо, инстинктивное знание, когда говорить и когда молчать. Ей пришлось учиться этому искусству, а ему это было дано от природы. Только вот сейчас…

И от этой мысли она зарыдала сильнее.

Но постепенно буря миновала. Шарлотта сделала глубокий вдох.

– Прости, милая, – сказала она дрожащим голосом. – Вот уж чего тебе не надо было.

– Тут нечего прощать, – возразила Элиза, размыкая объятия и глядя прямо на мать. – Тебе не обязательно все время быть такой мужественной. От меня можно не закрываться. Я уже давно чувствую, что ты несчастна и что ваши с папой отношения уже совсем не те, что раньше. И то же чувствуют Тео и Джейми.

– Ты и с мальчиками об этом говорила? – спросила в ужасе Шарлотта.

Элиза пожала плечами:

– Мы о многом говорим, ты же знаешь. Они просто боялись затрагивать эту тему.

– И послали тебя как парламентера, – вяло улыбнулась Шарлотта.

Разве так было не всегда? Элиза – средний ребенок, посредник. Именно ее братья всегда посылали на переговоры с родителями, с бабушкой и дедушкой, с учителями.

– Никто меня не посылал, – ответила Элиза с большим достоинством. – Я решила, что пришло время, тем более что ты сейчас не дома. К тому же папа совсем очерепашился, мы до него не достучались.

Шарлотта вытаращила глаза.

– В смысле, он поступил, как черепаха, – объяснила Элиза. – Если на нее посмотришь, она втягивает голову и лапы под панцирь и прикидывается камнем. Можешь стучать по панцирю как хочешь, но черепаха куда терпеливее тебя, так что плюнь и уйди – чего она, собственно, и добивается.

Тон ее был небрежен, но глаза наполнились печалью, и Шарлотта почувствовала в горле ком. Взяв дочь за руку, она ответила:

– Именно так.

– Что с ним такое, мам? – задала вопрос Элиза.

Шарлотта покачала головой:

– Сама хотела бы знать, деточка. Но со мной он тоже включает черепаху. И это очень, очень тяжело переносить. Это на все влияет. Я уже не могу собраться, как могла когда-то.

Элиза сжала ее руку:

– И поэтому ты сейчас во Франции.

Шарлотта кивнула.

– Я надеялась на передышку.

Она очень беспокоилась, что будет, когда дети заметят. Но сейчас, глядя в любящие и обеспокоенные глаза дочери, Шарлотта почувствовала, что этот камень свалился с ее души. Что ей делать, было по-прежнему совершенно непонятно, но теперь ей стало намного легче.

– И отъезд дал тебе пространство для размышления? – Элиза снова продела свою руку Шарлотте под локоть, и они двинулись по пляжу.

– Недостаточно, чтобы прийти к какому-нибудь заключению, – честно ответила Шарлотта. – Но он дал мне возможность взглянуть на ситуацию со стороны. Особенно после встречи с Эммой и ее бабушкой, которые пытаются осмыслить вещи куда более серьезные… – Она вяло улыбнулась. – Но, в общем, я в растерянности.

– Мы с Тео и Джейми очень тебя любим, все мы, – ласково и тихо сказала Эмма. – И папу мы тоже любим, хотя сейчас на него злимся – он же не может не понимать, как с тобой поступает?

Шарлотта вздохнула, но промолчала, а Элиза продолжала говорить, и голос у нее слегка дрожал.

– Мы были бы очень рады, если бы вы смогли как-то с этим разобраться, и нам будет грустно, если вы расстанетесь, но мы не перестанем вас любить, вас обоих. Так что за нас не беспокойтесь.

Шарлотта остановилась. Не говоря ни слова, она повернулась к дочери, они обнялись и надолго так застыли.

Когда они двинулись дальше, то разговор их, по общему молчаливому согласию, перешел к материям более легким и веселым.

Глава девятнадцатая

Накануне перед уходом из сада Ариэль сообщила Даниэлю подоплеку вчерашнего инцидента с Грандье. Ей было важно, чтобы он знал историю целиком. Даниэль выслушал, обнимая ее за плечи, а потом сказал:

– Если я могу помочь – если ты этого хочешь, – я все сделаю. Все, что тебе будет нужно. – Секунду он помолчал, а потом добавил: – Я нечасто говорю с матерью – мы редко видимся с глазу на глаз, – но она блестящий юрист, специалист по семейному праву. Если в какой-то момент ты решишь пойти этим путем, я могу тебя с ней связать.

Чувствуя, как ширится в сердце радость, Ариэль потянулась к нему и поцеловала.

– Я наверняка тебя попрошу, если будет нужна помощь. Не буду мучиться от ложной гордости, Даниэль. Можешь быть уверен.

– Вот и хорошо, – улыбнулся он. – Я рад.

Даниэль поехал с ними домой. Они с Полиной сразу нашли общий язык и весь остаток дня трепались, пили чай, потом вино, играли с Луи и Алисой в настольные игры.

Он остался на ранний ужин из домашней пиццы, супа и салата, а потом уехал.

После его ухода Полина обернулась к Ариэль и сказала:

– Как твоя старшая и более опытная сестра даю тебе безоговорочное разрешение продолжать с ним встречаться. – Подмигнула и добавила: – А если надо будет посидеть с детьми, когда вы найдете менее людное место ради страстной ночи, буду рада сделать одолжение.

Ариэль покраснела и обняла ее:

– Как я рада, что он тебе понравился!

* * *

Даниэль сидел на табуретке в подсобке магазина, и они с Ариэль уплетали ранний обед из вкуснейших пан-баньятов – чудесная смесь из тунца, томатов, трав, артишоков и крутых яиц на ломте хлеба, маринованного в уксусе с анчоусовой пастой, с салатом нисуаз. Ариэль, сама родом из Прованса, любила пан-баньяты, и ее тронуло, что Даниэль их выбрал.

У них столько общего, подумала она, вопреки всем их различиям. Во-первых, оба они выросли не в Париже, но полюбили этот город, ставший для них родным. И у обоих было призвание, дело, для которого человек рождается на свет. В его случае – любовь к истории долгих взаимоотношений человека с растениями. В ее случае – любовь и понимание тех даров, что приносят в жизнь человека цветы. Да, разница между ними была колоссальная: у нее счастливое детство на юго-востоке, среди солнечных лавандовых полей, у него – одинокое на северо-западе, под неумолчный грохот атлантических волн. У него – неустанные скитания по свету в поисках истинной родины, у нее – удача найти любимое дело и свое место уже в ранние годы. Но различия лишь подчеркивали то, что их объединяло.

С Людо Ариэль всего этого не ощущала. На первый взгляд различия между ними не были так велики, но подразумевалось, что они имеют большое значение, и дело было не только во взаимоотношениях с его родителями. Людо, например, никогда по-настоящему не понимал страсти Ариэль к работе. Последнее время она даже задумывалась, что бы случилось, если бы она обнаружила катастрофические масштабы его долгов еще при его жизни. Пережил бы их брак такое потрясение? Ариэль хотелось думать, что да, но уверенности не было.

– Даниэль, – начала она, – можно спросить у тебя одну вещь?

– Спрашивай о чем угодно и когда угодно, – улыбнулся он.

– Опасные слова, – сказала она, улыбнувшись в ответ. – Ты же не знаешь, о чем я хочу спросить.

– Это неважно. Но если я не смогу ответить на твой вопрос, я тебе скажу. – Он взял ее за руку и подержал секунду. – Годится?

Ариэль кивнула:

– Я на это надеюсь, – сказала она. – Потому что между нами должны быть полное доверие и честность. А честность включает и понимание, что не на каждый вопрос мы должны отвечать. – Она сделала паузу. – Ты ведь сегодня не работаешь?

Он заморгал. Ясно было, что он ожидал чего-то совсем другого.

– Верно.

– Ты не хотел бы мне помочь?

Он уставился на нее:

– Здесь?

Спросить его было минутным порывом, и теперь Ариэль почувствовала себя глупо.

– Не волнуйся, – сказала она, – я знаю, даже когда ты не в музее, у тебя есть дела, просто я…

– Я с удовольствием помогу, – перебил ее Даниэль, глаза у него сияли. – Если ты считаешь, что мсье Ренан не будет против.

– Спрошу его прямо сейчас, – обрадовалась она и вскочила на ноги, – чтобы ты не волновался.

Вернулась Ариэль через минуту:

– Он сказал: тебе самое время начать быть полезным, вместо того, чтобы шататься вокруг да путаться у всех под ногами.

Даниэль засмеялся – тот счастливый смех, от которого ей так тепло стало вчера в саду.

– Так не будем же тогда откладывать исполнение воли хозяина!

Ариэль потянулась к нему, и они нежно поцеловались. Такая простая, даже банальная вещь, которую они сейчас обсуждали, казалась очень важной.

И романтичной – в самом неожиданном смысле этого слова.

* * *

Даниэль на удивление быстро разобрался, что нужно делать – а может быть, дело было в том, что он уже какое-то время наблюдал, как и что делалось в лавке. И очень кстати пришлась его помощь, потому что сразу после десяти появилась группа туристов из британского клуба садоводов, и все они энергично задавали вопросы, хотя не знали ни слова по-французски. Те несколько английских слов, которые знала Ариэль, не могли удовлетворить их запросов, а гид их как нарочно куда-то подевался. Но Даниэль стал с легкостью переводить их речи, и вскоре довольные туристы ушли с покупками, обещав рекомендовать магазин Ариэль всем своим друзьям и знакомым. Одна женщина из группы призналась Даниэлю, что прежде хотела оставить отрицательный отзыв о цветочном рынке на сайте Tripadvisor – из-за отталкивающей грубости одного владельца магазина, который обращался с ними как с дураками и пытался продать им то, что им не было нужно. И более того, сказала женщина, она слышала, как он бурчал себе под нос какие-то гадости по-французски.

Ариэль совершенно не удивилась, узнав, что этот человек – Велла. Когда члены садоводческого клуба ушли, она заметила, как он исподтишка поглядывает на ее магазин, переводя взгляд с нее на Даниэля и обратно. И уж конечно, дождавшись, когда толпа покупателей схлынет, а Даниэль отойдет выпить кофе, Велла неспешно подошел и выдал Ариэль скабрезную улыбку.

– Милая моя Ариэль, вы сегодня просто сияете, – заявил он. – Влияние этого красавца-новичка?

Ариэль никак не отреагировала, но он не отставал.

– Странно. Я раньше думал, он здесь покупатель. Мсье Ренан знает, что у него переменилась роль?

– Мсье Ренан полностью обо всем осведомлен, – ответила Ариэль холодно.

– Вот и чудесно, – лицемерно кивнул Велла. – И будем надеяться, что все в порядке, потому что в ином случае у мсье Ренана могут быть неприятности с дирекцией рынка. От всей души надеюсь, что этого не будет.

Ариэль напряглась.

– Большое вам спасибо за заботу, – сказала она, стараясь, чтобы ее слова прозвучали непринужденно, хотя на самом деле ей хотелось выплеснуть ему в наглую рожу содержимое компостного ведра. – Надеюсь, со своей стороны, что видео, которое сняла милейшая английская дама – о посещении ее группой вашего магазина, – тоже не пойдет дальше. Она не понимает по-французски, зато отлично понимаю я. И думаю, что дирекции нашего рынка было бы крайне интересно узнать, какого рода вещи вы говорите о своих покупателях, когда думаете, что они не понимают.

Это был блеф – никакого видео не существовало, но Велла этого не знал. Его реакция (цвет лица у него мгновенно изменился с пышно-розового на серый в яблоках) свидетельствовала о том, что Ариэль попала в точку. Велла посмотрел на нее взглядом, полным чистого яда, но выдавил из себя улыбку и сказал:

– Ну вы же понимаете, что я шутил, выпускал пар после тяжелого дня. Ничего не имею против наших соседей с той стороны Пролива, да и вообще не против кого из любой другой страны, совсем напротив.

– Ничуть не сомневаюсь, – холодно ответила Ариэль, – как и в том, что вы никогда не стали бы создавать проблемы коллегам – владельцам других торговых мест. Я восхищаюсь духом товарищества на нашем рынке и высоко его чту. Как, несомненно, и вы?

– Ну конечно, – промямлил он, – это и впрямь восхитительно. Ну, ладно, Ариэль, не буду вам мешать. Нам, работягам, отдыхать некогда, правда ведь?

Кивнув, он засеменил прочь.

Когда Даниэль вернулся, Ариэль передала ему слова Велла, и вид у него стал встревоженный.

– Может быть, мне стоит уйти? – спросил он. – Не хочу создавать проблем ни мсье Ренану, ни тебе.

– А ты и не создаешь. Это он создает, – возразила Ариэль мрачно.

– Но у вас и без того есть причины его опасаться. Ты не против, если я пойду и поговорю с ним?

– Нет! – ответила она резче, чем намеревалась, и увидела, как он вздрогнул. – Прости, Даниэль, я совсем не хотела на тебя рявкать. – Но, ради бога, не волнуйся. Он сейчас действительно меньшая из всех моих забот.

Раньше Велла никогда не пытался угрожать напрямую, подумала Ариэль, с тревогой припомнив, какой огонь ненависти горел у него в глазах.

Но пока она с ним разобралась, и вряд ли он попытается в ближайшее время что-нибудь такое повторить. Да и вообще на фоне беспокойства по поводу Грандье выпады Велла казались ей булавочными уколами.

Глава двадцатая

Эмма явилась в отель на десять минут раньше назначенного времени, но Лиз Флинн в белой шляпке уже ее ждала. Эмма ожидала увидеть что-то невзрачное, старомодное, серую мышку, про которую легко подумать, что ей страшно ходить по парижским улицам без сопровождения. Но навстречу Эмме вышла высокая жизнерадостная женщина в джинсах и белом хлопковом джемпере под легкой непромокаемой курткой. Поверх белокурого каре была натянута щегольская хлопчатобумажная шляпка. Своими синими глазами, сверкавшими из-под круглых очков в металлической оправе, она напомнила Эмме Сюзи – ее самую любимую из сестер Пэдди. Это впечатление только усиливалось жизнерадостной манерой Лиз. Она пожала Эмме руку и сказала, что совсем не ожидала такого счастья в последний свой день в Париже.

– Но этот Марк-Эй кому хочешь способен руки выкрутить, – добавила она, и Эмма даже не сразу сообразила, что «Марк-Эй» – это Марк-Антуан. Девушка усмехнулась и ответила, что тоже от него этого не ожидала.

– Но если они вдвоем с моей бабушкой возьмутся выкручивать руки, то шансов нет.

– Абсолютно, – подтвердила Лиз. – Но раз уж они выкрутили руки нам обеим и мы обе уже здесь, скажите, Эмма, вам действительно этого хочется?

До этой минуты Эмма уверена не была, но сейчас не сомневалась.

– Целиком и полностью. На самом деле я не представляю себе лучшего способа провести солнечный день в Париже.

– Я тоже, – согласилась Лиз, и ее облегчение было видно невооруженным глазом.

Эмма поняла, что ее собеседница на самом деле хотела посмотреть сады, но сомневалась, не вынужденно ли согласилась Эмма. То, что для Лиз это было важно, еще сильнее располагало к ней Эмму. Значит, Марк-Антуан был прав. Еще несколько часов назад этот факт вызвал бы у нее отторжение, но только не теперь. Теперь она даже… ну да, теперь она готова была признать, что была к нему несправедлива.

Открыв рюкзак, Эмма достала оттуда жесткий картонный бювар размера А3 с картой, нарисованной Матти для этой экскурсии.

– Моя бабушка – парижанка по рождению и воспитанию – вышла замуж за моего помешанного на садоводстве деда, а значит, ей знаком практически каждый мало-мальски стоящий сад в Париже. – Осторожно достав карту, она продемонстрировала ее Лиз. – Так что бабушка взяла на себя труд начертить для нас карту и создать маршрут, по которому мы сегодня пройдем.

– Ух ты! Можно?.. – выдохнула Лиз, протягивая руки к карте. – Какая красота! Нет, вы только посмотрите!

Она повела пальцем по изгибам карты, где текла река, по всем садам, которые рекомендовала Матти. Каждый был подписан и обозначен какой-нибудь подкупающей чертой: собачка, танцующая статуя, розовый куст с висящей среди цветов звездой, водопад… В каждый набросок Матти добавила чуть-чуть цвета и начертила на карте приметы – улицы, мосты, острова, реку – черными чернилами, а предлагаемый маршрут – синими.

– Правда же, уникальная вещь? – Эмма и сама была поражена, и не только красотой бабушкиной карты, но и скоростью, с которой та ее начертила, и тем, что все еще держала эти места в голове. – Бабушка долго работала художницей по рекламе.

– И это она нарисовала только ради нашей сегодняшней экскурсии? – Лиз в изумлении покачала головой. – А сама она с нами поехать не захотела?

– Нет, – ответила Эмма. – Матти – это моя бабушка – уже за восемьдесят, и хотя она почти все время очень активна, экскурсия на целый день для нее была бы утомительна. А карта действительно сделана в момент. Бабушка думала дать нам список, но решила, что карта будет полезнее.

– Еще бы. И ведь это куда приятнее, чем гугл-карты! Тем более что полагаться на эти проклятые карты никак не стоит.

Эмма подавила улыбку, вспомнив слова Марка-Антуана.

Но Лиз была права – так было намного, намного приятнее.

– Итак, если вы готовы, то в путь! – сказала она. – И вы не откажетесь быть нашим навигатором?

У Лиз загорелись глаза.

– Еще бы! Итак, поскольку наша первая остановка, похоже, очень к нам близко, это… э-э… Отель де Сюлли. Наверняка я произношу это название неправильно, но вы же меня поняли? Там набросок дверцы, а на ней что-то вроде старинного денежного мешка.

– Верно, – улыбнулась Эмма. – Мешок – потому что этот сад на территории старого имения, принадлежавшего герцогу де Сюлли, который был министром финансов у одного из величайших королей Франции, Генриха Четвертого, в самом начале семнадцатого века. Судя по воспоминаниям, выдающийся был персонаж, вроде своего хозяина. – Пока Матти рисовала карту, Эмма искала в сети информацию о каждом саде, и о каждом находила интересные подробности, которые тщательно записывала в заметки в телефоне. – А вот и та самая дверь.

Она повела Лиз в угол площади к скромно притаившейся там двери.

– Матти выбирала сады для нашей прогулки по двум критериям, – сказала Эмма. – Первый – у каждого из них есть своя история. А второй – сады эти в основном скрытые или тайные.

– Как в той книге? – спросила Лиз.

– Именно! – улыбнулась Эмма. – Так что это – наш первый тайный сад, о существовании которого не подозреваешь, пока вдруг… – она распахнула дверь, – его не увидишь.

– Ух! – сказала Лиз, когда они вошли в тихий садик. Тот был настолько похож на продолжение сада в центре площади Вогезов, что это сбивало с толку – за калиткой будто открывался зеркальный мир. Тем более что красивый особняк, на землях которого раскинулся сад, принадлежал к той же эпохе, что и окаймлявшие площадь здания. Эмма и Лиз бродили среди лишенного времени покоя, под ногами у них хрустел гравий дорожек, обрамленных зелеными квадратами подстриженного самшита, любовались великолепным вечнозеленым каменным дубом в углу сада. Затем они снова оказались снаружи и петляли по живописным улицам Марэ, пока не достигли следующей остановки на Рю-де-Розье. Этот сад, приткнувшийся чуть поодаль за домами, был обозначен на карте розовым кустом со звездой.

– Здесь перед Второй мировой нашли приют многие иммигранты-евреи из Восточной Европы, – объяснила Эмма, – а сад, в который мы сейчас пойдем, назван в честь учителя по имени Жозеф Миньере. Он преподавал в начальной школе в Марэ. Среди его учеников было много евреев, и, когда нацисты оккупировали Париж, Жозеф посвятил жизнь спасению своих учеников, а еще бывших учеников и их родных. Одних он прятал у себя дома, другим доставал фальшивые документы, чтобы они могли сбежать по ним в Испанию.

За этими разговорами Лиз и Эмма дошли до зарешеченного входа в скрытый сад. Удаленный от уличного шума, он представлял собой тихую смесь парка, общественного сада и прибежища роз, отличный от сада Сюлли настолько, насколько это было возможно.

– Этот мне нравится больше того, первого, – сказала Лиз, и Эмма с ней согласилась: хотя нельзя было не восхититься строгой элегантностью первого сада, этот манил, располагал к себе, был полон птичьего пения. Сад был подвижен, он напоминал, что это средоточие спокойствия и красоты выбрано для увековечения храбрости и человечности того, кто во времена ужаса и жестокости постоянно рисковал жизнью ради спасения других людей.

Они провели в саду довольно много времени. Лиз осматривала разные уголки, делала снимки и показывала цветы и другие растения, которые росли и у нее в саду – в Ирландии, в графстве Вексфорд. Потом они перешли к обсуждению восстановительных работ в саду Алена, и Лиз проявила искреннюю заинтересованность.

– Понимаете, я всей душой люблю свой сад, и он чудесно выглядит, но я очень хорошо понимаю вашу потребность вернуть что-то живое обратно к жизни! Так расскажите, какие у вас планы?

Обсуждение планов Эммы заняло приличную часть долгого пешего пути к следующему месту – Jardin des Arts, Саду Искусств Альберта Швейцера. Он был создан совсем недавно объединением трех отдельных садов в один и считался самым большим из созданных в Париже за последние десятилетия.

– Матти сказала, что в некотором смысле это самый новый сад в Париже, – сообщила Эмма, ведя Лиз мимо зеленого газона, увитой плющом стены и клумб с красивыми цветами. Среди цветов, как это ни удивительно, имелся куст «бутылочного ершика», покрытый ярко-красными шипастыми цветками – именно за них он и получил свое имя. – Жаль, что мой дедушка Ален уже его не увидит. Он был бы в восторге, узнав, что в Париже все еще появляются новые сады…

Этот сад Матти обозначила изображением резвящейся собаки – для них в этом саду идеальное место, сказала она. Очень скоро Лиз и Эмма действительно встретили одного весьма обаятельного персонажа с белой пушистой шубкой и черными пуговицами глаз. Собака бегала вокруг смеющейся пары, явно своих хозяев, абсолютно не обращая внимания на крики: «Нина, ко мне!».

– Это бишон-фризе, – сообщила Лиз Эмме. – Очень игривые, – добавила она, не сводя с собачки задумчивого взгляда, – но Марти предпочитает породы побольше. Наш Руди просто великолепен. Руди – немецкая овчарка, – пояснила она.

– А еще одну вы завести не можете? – спросила Эмма. – Я имею в виду – ваше имение в Ирландии с виду совсем не маленькое. – Лиз показывала ей фотографии в телефоне. – Так что вы явно можете не ограничиваться одной собакой.

Эмма не сказала: «Почему это ваш муж решает, какую собаку вам держать?», но определенно так подумала.

Лиз осталась серьезной, только глаза ее засмеялись за стеклами очков.

– Я вас понимаю, Эмма. Но в самом начале нашей семейной жизни Руди в прямом смысле был главной собакой в стае и новую собаку мог бы не принять. Он и ко мне отнесся без всякого восторга. Так что на эту тему я, как говорится, держу порох сухим и, когда наступит должный час, не промедлю.

Эмма почувствовала себя глупо. Лиз явно была не из тех женщин, что легко смиряются с подчинением супругу, и то, что она сказала, имело смысл. Животные ревнуют, как и люди. «Как я Марка-Антуана», – подумала Эмма и от этой мысли почувствовала себя неловко. Быстро отогнав ее, Эмма спросила:

– А как вы с Мартином познакомились?

– Вы не поверите – в саду! Ну, если точнее, то это был лондонский Гайд-Парк. Мой офис в Лондоне был прямо возле парка, и в обеденный перерыв я выходила пройтись, если погода была хорошая. В общем, в тот день я умудрилась обо что-то споткнуться и подвернула ногу, а Марти как раз проходил мимо. Он пришел мне на помощь, довел до скамейки, мы разговорились – с этого и началось. Романтично?

Лицо ее озарилось улыбкой и стало очень красивым.

– Безусловно, – улыбнулась в ответ Эмма. – Теперь я понимаю, почему вы так любите сады.

– А вот и мимо, – отмахнулась Лиз. – Сады я люблю с самого детства. Ладно, свою романтическую историю я вам рассказала, теперь хочу услышать вашу.

Эмма посмотрела удивленно:

– У меня ее нет. В смысле, я не в отношениях – ну, на данный момент.

– Ой, извините! – На лице Лиз комично смешались удивление и смущение. – Просто по тому, как он о вас говорил, я подумала…

– Нет! – отрезала Эмма, чувствуя, что краснеет. Ей не надо было спрашивать, кого Лиз имеет в виду. – Мы… мы едва знакомы и фактически состоим в родстве. То есть на самом деле нет… в общем, это все сложно…

Она растерянно замолчала.

– Сложно, понимаю. – Лиз бросила на нее взгляд, расшифровать значение которого было невозможно. – Это моя ошибка, Эмма. И мой длинный язык. Забудем, что я сказала. Куда мы теперь?

Эмма вспомнила теплоту в голосе Марка-Антуана во время их утреннего разговора. Неужели эти интонации значили больше, чем просто…

Нет, не может быть. Он был рад, что она согласилась на его авантюрный план, только и всего. И сообщения от него были дружелюбными, не более того, а у Лиз просто живое воображение.

Эмма сверилась с картой и объявила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Так, теперь нам через мост Мари вот сюда, – она показала на линию с соответствующей надписью, – на остров Сен-Луи. Там мы на время оставим сады и пообедаем в каком-нибудь бистро, потом заглянем в киоск со знаменитым мороженым «Бертийон», а оттуда через мост Сен-Луи можно попасть на остров Сите и цветочный рынок. Осмотрим его не торопясь. А потом…

– Окей, окей! – засмеялась Лиз. – Вот это самое «потом» оставим на потом. А сейчас – через мост и поесть. Я умираю с голоду!

Они взяли себе ланч из морепродуктов – великолепное ризотто из морского гребешка для Эммы и большую тарелку буйабеза для Лиз – и в два часа дня уже пробирались к магазину Ариэль сквозь толпу посетителей цветочного рынка. Тот насупленный тип, которого Эмма видела в прошлый раз, мрачно на них глянул, когда они, не задерживаясь, проходили мимо. Но Эмма не обратила на него внимания – ее взгляд был направлен на витрину Ариэль, украшенную великолепным орнаментом из розовых и голубых цветов. Идущая рядом Лиз ахнула:

– Вот это да! В жизни ничего подобного не видела.

Ариэль разговаривала с каким-то мужчиной. Увидев их, она приветливо улыбнулась:

– Эмма, привет! Рада вас снова видеть.

– И я вас, – ответила Эмма.

Она представила Лиз, которая очень неуверенно сказала несколько слов по-французски, потом Ариэль представила им своего собеседника – это был ее друг Даниэль, историк ботаники из музея Клюни. Лиз очень заинтересовалась и сразу задала Даниэлю несколько вопросов, на которые тот ответил по-английски.

Потом Лиз показала на витрину:

– А это восхитительно! У этого орнамента есть тема?

– Спасибо, – просияла Ариэль. – Тема есть. Это красота мая, выраженная в розовом и голубом.

Она стала рассказывать о цветах, а Эмма переводила. Вот огуречная трава с ее ярко-синими съедобными цветами, похожими на звезды; вот дицентра великолепная с жарко-розовыми и белыми колокольчиками цветов; бледно-розовые бальзамины рядом со светло-синими цветками льна; густо-розовые горицветы с бархатистыми серебристыми листьями; раструбы сапфирово-синих цветов горечавки и наконец скромное розово-синее великолепие гортензий.

– Невероятно! – покачала головой Лиз. – Никогда бы не подумала соединить друг с другом именно эти цветы. Но выглядит идеально. Вы не возражаете, если я их сфотографирую?

– Ни капельки. Ради бога.

– Спасибо. Эмма, вы не встанете на секунду на фоне этих цветов? – попросила Лиз. – Чтобы была какая-то перспектива, – добавила она, увидев выражение лица Эммы.

– Снимать надо Ариэль, это ее витрина, – начала было Эмма, но Ариэль только улыбнулась, качая головой, и указала на матово-розовое платье Эммы и светло-зеленые босоножки.

– Вы сегодня одеты как раз в те же цвета, что и на витрине.

К счастью, Лиз нужна была только пара фотографий с Эммой. Девушка рада была отойти в сторону, а Лиз продолжала снимать витрину во всех возможных ракурсах. Эмма и Ариэль стояли и смотрели, и Ариэль тихо сказала:

– Очень симпатичная дама. Ваша родственница?

– А, нет. Друг моего друга. – Не желая объяснять, кто этот ее «друг», Эмма поспешно добавила: – Я сегодня ее гид. Лиз из Австралии, равнодушна к памятникам, но любит растения и сады, так что я вожу ее по самым интересным местам. Моя бабушка нарисовала для нас карту, и, естественно, на ней есть цветочный рынок – вот он.

Она показала карту Ариэль, и та ахнула:

– Absolument ravissant! Просто великолепно!

Даниэль, до сих пор молчавший, наклонился, посмотрел на карту и широко раскрыл глаза.

– Бесподобно! – сказал он по-английски. – Какие поразительные детали. Карта садов – это чудесная идея.

– Вот именно, – согласилась Лиз, и они с Даниэлем начали оживленный разговор о картах, а Эмма стала обсуждать свой садовый проект. Ариэль была захвачена энтузиазмом Эммы, и Эмма, видя это, неуверенно спросила:

– Может быть, вы как-нибудь зайдете к нам взглянуть на сад? Я с удовольствием заплачу вам за потраченное время.

Ариэль с улыбкой ответила, что будет очень рада, и они обменялись номерами телефонов.

Вскоре Эмма и Лиз покинули цветочный рынок и доехали на метро до станции, ближайшей к Елисейским Полям и садам Тюильри. Ни в одно из этих мест они сегодня не собирались, но станция оказалась ближе всего к еще одному тайному оазису, известному под двумя названиями: Сад Швейцарской Долины и Сад Новой Франции.

Первое название, более старое, возникло потому, что на месте сада когда-то находился швейцарский павильон Всемирной Выставки тысяча девятисотого года. Второе название, официальное, было дано уже намного позже, после сноса павильона, в честь ранней истории Французской Канады, когда-то известной как Новая Франция. На карте Матти обозначила сад наброском водопада и мелким шрифтом написала название, придуманное ею самой: le jardin des escaliers poétiques – сад поэтических ступеней.

Так она назвала его потому, что попасть туда можно было, только спустившись по истертым и неровным каменным ступеням, втиснутым вплотную к необычной мраморной статуе великого поэта Альфреда де Мюссе. Винтовая лестница уводила к скрытой в парке красоте. Внизу казалось, что оставшиеся наверху шумные людные бульвары совсем исчезли, и посетитель попадал в тихий изумрудный мир, где слышалось только пение птиц, гудение пчел, тихое журчание струй да иногда тихие шаги такого же редкого гостя.

Эмма и Лиз шли по тенистым дорожкам, мимо гостеприимных скамеек, где можно было отдохнуть в созерцании, мимо копий греческих развалин, статуй давних мореплавателей и картографов Новой Франции, проходили под каменными арками и по резному пешеходному мосту, привлеченные манящим журчанием ручейка, что стекал по камням миниатюрными водопадами. Над водой нависали большие деревья, в это время года еще в полном великолепии своих зеленых одежд.

По пути Эмма немножко рассказала Лиз о начале освоения этой земли во времена Марии Медичи, которая семь лет правила Францией в качестве регента после потрясшего страну убийства ее мужа, отчаянного короля Генриха Четвертого – того самого, у которого герцог де Сюлли был министром финансов. Именно Мария Медичи создала эти сады как место для отдыха, и она же участвовала в проектировании Люксембургского сада на другом берегу реки.

– Сад Поэтических Ступеней с того времени изменился, но в нем сохранилось это ощущение иной эпохи, зеленый штришок совсем другого, прежнего города, куда как меньше теперешнего. За стенами, которых теперь тоже уже нет, сразу начинались леса и поля.

Они сели отдохнуть на скамейку лицом к воде. Внимая птичьему пению, они тихо обсуждали свой разговор с Ариэль и Даниэлем на цветочном рынке. Эмма купила там симпатичную брошку в виде цветущей гортензии для бабушки, а Лиз для своего дома в Ирландии приобрела нечто более существенное: три садовые скульптуры птиц и несколько пакетов семян. И конечно, приглашение всегда приходить в магазин, когда она будет в Париже. Что, как сказала Эмме Лиз, пока они сидели на скамейке, она обязательно сделает.

– Сегодняшняя прогулка – это совершенно новый для меня опыт, – добавила Лиз с чувством. – А если вы будете еще устраивать такие экскурсии, я знаю кучу народу, которых это заинтересует. У вас блестяще получается.

– Спасибо, – сказала Эмма, слегка смутившись, но очень польщенная. – На самом деле это Матти составила карту, которая меня вдохновила.

– Значит, вам следует заниматься этими экскурсиями вместе, – сказала Лиз, с наслаждением потягиваясь, прежде чем встать со скамейки. – Чудесная экскурсия и чудесная сувенирная карта. Что может быть лучше? Таких оригинальных прогулок по Парижу мне еще никто не устраивал. Народ в очередь выстроится!

– Вот слова истинного предпринимателя! – рассмеялась Эмма.

– Девочка моя, а почему нет? Не бойся мечтать – и мир будет мечтать вместе с тобой! – радостно провозгласила Лиз. – Куда мы теперь?

– Последняя остановка на нашем пути – Люксембургский сад, – сообщила Эмма. – Он не тайный, он на виду, но он совершенно особенный, и у него свои тайны. Вы там бывали?

– Ни разу, – сказала Лиз, – но жду с нетерпением. – Она показала на карту. – Танцующая статуя?

– И скоро вы увидите, почему она танцует, – улыбнулась Эмма.

Уже плывя с Лиз на речном трамвае «батобус», скользящем по глади реки к левому берегу, Эмма обдумывала ее слова. Лиз предложила это между прочим, просто радуясь удачному дню, но Эмма уже включила свой расчетливый мозг и видела, что идея неплоха. Может быть, после восстановления сада она об этом подумает. В конце концов, среди туристов полно людей, которые любят сады, а в Париже они особенно привлекательны. А уж как приятно будет работать вместе с бабушкой! Но захочет ли Матти? В конце концов, ей уже за восемьдесят. А смогу ли я на самом деле? Не так уж много я знаю о садах. Притворяться, что даю практическую информацию, – значит стать самозванкой. А вот Шарлотта могла бы. Или Ариэль. Но не я. Единственное, что я могу как следует, – это истории рассказывать.

Тут у Эммы загудел телефон – это звонила Матти.

– Привет, милая! – сказала бабушка. – Как там у тебя дела? Где вы сейчас?

– Чудесный получился день! И мы минут через двадцать будем в Люксембургском саду.

– Я думаю, что могла бы там с вами встретиться. Как тебе такая мысль?

– Это было бы чудесно! Лиз будет очень рада с тобой познакомиться, она в твою карту просто влюбилась. – Эмма понизила голос. – И я думаю, ей будет очень приятно услышать от тебя историю танцующего фавна!

– Тогда скоро встретимся у подножья этой статуи. – Слышно было, что Матти улыбается. – Да, еще Марк-Антуан сегодня ведет нас в ресторан у реки вместе с твоей дамой и ее мужем. Правда, чудесно? Жду не дождусь. – В голосе бабушки слышалось почти детское нетерпение. – Я уже давно никуда не ходила, даже прогуляться по набережным. С Аленом мы это делали достаточно часто, но одной было как-то слишком одиноко.

Что на это могла ответить Эмма? Что ей не особенно хочется идти в ресторан после целого дня на ногах? Что она могла бы уже давно погулять с Матти вечером у реки, а не ждать, пока их пригласит Марк-Антуан? И что она до смешного по-дурацки нервничает из-за перспективы новой встречи с ним?

– Звучит чудесно, Матти, – только и ответила она. – Тоже буду ждать с нетерпением.

Тут трамвай причалил, и Эмма с Лиз сошли на берег.

Глава двадцать первая

Несмотря на утренний эмоциональный взрыв Шарлотты, они с Элизой провели в Этрета приятный день – не такой, как когда-то, но очень похожий.

Они посетили музей Люпена, который оказался даже лучше, чем им помнилось, побродили по магазинам, совершили долгую прогулку вдоль обрывов. А сегодня, отдохнув и выписавшись из отеля, они пошли пообедать в превосходный местный ресторан. Там они заказали традиционную нормандскую трапезу с чудесным местным вином. Сначала подали мидий. Потом – курятину в соусе из сливок и кальвадоса для Элизы и кролика в сидре с грибами для Шарлотты. Дальше был зеленый салат и тарелка местных сыров, среди которых был знаменитый камамбер. Он оказался божественным – с тем отчетливым сливочным вкусом, в котором, по словам Элизы, слышался аромат цветущих нормандских лугов, где паслись коровы. Она стала настоящей гурмэ, подумала растроганная Шарлотта, глядя в сияющее лицо дочери, – а та поэтически распространялась о происхождении, терруаре, региональной специфике сыров.

Трапезу завершили яблоки, запеченные в масле с кальвадосом, и ликер бенедиктин. После этого мать и дочь почувствовали настоятельную необходимость пройтись и снова пошли на пляж. К этому времени поднялся слабый ветер, покрывший воду серебряным кружевом, но особенно холодно не стало.

Ни о Томе, ни о других непростых вещах разговор не заходил. Вместо этого, к некоторому удивлению Шарлотты, Элиза спросила о ее работе. Раньше никто из ее детей интереса к садоводству не проявлял. Но на Элизу произвел сильное впечатление магазин Ариэль, и у нее пробудился интерес к опыту матери в этой области. Может быть, впрочем, она завела этот разговор, лишь чтобы отвлечь Шарлотту от ее тревог. Но даже если так, подумала Шарлотта, с удовольствием отвечая на ее вопросы и вспоминая смешные случаи вроде фламинго миссис Браунинг, у нее получилось.

Они как раз повернули обратно, чтобы идти на станцию, когда телефон Шарлотты пикнул сообщением. Оно было от Жиля Овера: он сообщал, что у него вышла накладка с запланированным эпизодом, и вместо него он поставит интервью с ней, поскольку оно уже отредактировано и готово к выходу в эфир. Оно выйдет в восемь часов вечера.

Шарлотта несколько опешила – она не ожидала, что это будет так быстро. А Элиза была в полном восторге.

– Мам, это же классно! Обязательно скажу Тео и Джейми, и мы устроим событие, мы все – можно же сделать групповой разговор через мой телефон – мы все будем вместе слушать интервью на твоем телефоне! Возьмем бутылку шампанского и что-нибудь закусить…

Игнорируя вялые протесты матери, она сразу же написала братьям.

Они тут же с энтузиазмом ответили, и телефон Шарлотты запищал сообщениями:

Ни пуха ни пера, мам!

Жду с нетерпением!

У нее зашлось от любви к ним ко всем, к ее трем красавцам-детям, свету ее жизни, каким они всегда были и будут, что бы ни случилось…

Шарлотта с Элизой сели на скоростной поезд в Париж, и в половине восьмого, за полчаса до начала эфира, уже сидели за кухонным столом Жюльетт, глядя в телефон Элизы. Перед ними на столе стояла тарелка с закусками – колбаски, оливки, помидоры и хлеб – и бутылка шампанского. Элиза налила бокалы и создала видеоконференцию. Шарлотта увидела сыновей – они тоже сидели в одной комнате, у каждого бокал в руке, а на лицах – широченные улыбки. Элиза подняла тост за Шарлотту, которая никак не могла перестать улыбаться, хотя к глазам подступали слезы. Все заговорили одновременно, и радостный рокот молодых голосов смыл мимолетную грусть матери оттого, что в разговоре не участвует ее муж. У Элизы хватило такта этого не предложить.

За полминуты до восьми Шарлотта переключила телефон на радио, и все замолчали, услышав, как интеллигентный медовый голос Жиля Овера приветствует слушателей и читает отзывы о предыдущих эпизодах. Шарлотта вряд ли что-то из этого слышала, слишком она сейчас нервничала.

Секунды тянулись мучительно медленно, и наконец Овер объявил:

– А сейчас я очень рад представить вам нашу особенную гостью, эксперта по ландшафтному дизайну. В ее работе лучшее из французской и английской школ устройства садов, традиции обеих стран соединяются с воображением автора. Я с этой дамой знаком уже бог знает сколько времени – с тех пор, как был тележурналистом и работал в передаче, посвященной садам и паркам, – и знаю, как высоко ценят ее работу. Но еще я знаю, что вопреки всем этим восхвалениям в ней не заметно даже тени высокомерия. Горячо приветствуем Шарлотту Мариньи, парижанку по рождению, но жительницу Лондона! Видеть ее в моей передаче – это истинная радость!

– А для меня радость – быть здесь, Жиль. Огромное тебе спасибо, что ты меня пригласил.

Шарлотта нервничала. Они с Жилем говорили довольно долго, и она только смутно помнила все, что было сказано. А вдруг там было что-то такое, что неприятно поразит ее детей?

Но волноваться ей было незачем. Овер был умелым интервьюером. Он задал ей целую серию вопросов, которые давали ей возможность раскрыть конкретные темы – например, идеи и источники вдохновения. Однако он не забывал между делом затрагивать и прочие темы, в частности комментарии о работе других. Он задал и несколько личных вопросов – попросил вспомнить, как она выбрала такую работу. Все началось со стажировки в Затерянных Садах Хелигана в Корнуолле, где у нее зародилась идея открыть собственный бизнес. А еще она познакомилась там с Томом – его родители жили неподалеку. Когда она об этом говорила, у нее даже голос не дрогнул, но сейчас, слушая собственные слова, она почувствовала, как к горлу подкатил ком. Элиза тайком взяла ее руку и пожала.

Потом интервью перешло к другим темам: к трудностям, которые пришлось преодолевать вначале, к первым созданным Шарлоттой проектам – в том числе саду Жюльет. Сейчас ей казалось, что голос у нее звучит как-то неуверенно. Но после окончания передачи дети сказали, что она говорила тепло, увлекательно, достаточно гладко, чтобы было легко воспринимать, но при этом не слишком гладко – ее речь не казалась фальшивой или неискренней.

– На самом деле, мам, – сказал Тео, – ты говоришь так, будто все это легко и каждому под силу. Но любой твой слушатель был бы готов тут же на месте нанять тебя для переделки своего сада!

– Сто процентов, – подтвердил Джейми. – Слушай, мам, я тебя прямо сейчас найму, чтобы ты превратила наш жуткий клочок растресканного бетона с бурьяном в Эдемский сад!

– Придется тогда запаковать в чехол с инструментами волшебную палочку, – ответила Шарлотта, и все засмеялись. Тот жуткий бетон за домом, который снимал Джейми еще с тремя студентами, трудно было бы назвать не то что садом – даже задним двором.

Они еще довольно долго болтали, а когда закончили, Шарлотта вдруг почувствовала, что совсем выдохлась – словно адреналин в организме сработался весь. Элиза увидела это и встала убрать со стола, но сначала крепко обняла мать:

– Мам, ты была просто великолепна. Мы все тобой до невозможности гордимся.

Шарлотта молча обняла ее в ответ, чувствуя, как переполняется сердце. «Это мои дети, мои бриллианты», – подумала она. Хоть это, по крайней мере, у нее и Тома вышло правильно.

Глава двадцать вторая

До конца дня Велла к ним и близко не подходил, даже не смотрел в их сторону. Его усмирили, но Ариэль не знала, надолго ли. Сейчас это ее даже не интересовало.

Подходили покупатели, в основном французские туристы, а когда наступило затишье, появились Эмма и Лиз. Ариэль подумала, что Эмма сегодня как-то особенно красива. Ее силуэт на фоне розовых и голубых цветов, в простом розовом платье, с пышной волной пепельно-русых волос, золотисто подсвеченных солнцем, и почти васильковых глаз был как олицетворение мая, написанное импрессионистом. Так что Ариэль ничуть не удивилась, когда Лиз попросила разрешения снять Эмму на фоне цветов.

– Я потом вышлю вам снимок, – обратилась она к Ариэль, а Даниэль перевел. – Для соцсетей. У вас же есть какие-то странички?

Лиз ничем не показала своего удивления, когда Ариэль сообщила ей, что их аккаунт ведет дочь хозяина. Только сказала:

– Какая удачная организация! Она чувствует себя при деле, а вам не надо возиться с мелочами и можно действительно сосредоточиться на важном.

– Именно так, – улыбнулась Ариэль.

– Я тогда выложу снимок сама и отмечу ваш магазин, чтобы дочка хозяина смогла сделать репост, – сказала Лиз. Позже Ариэль убедилась, что женщина верна своему слову и что Ромен тоже не теряла времени – репост она сделала оперативно.

Да, разговор был приятен для них обеих. И хотя Лиз не стала настаивать, чтобы ее пригласили в сад познакомиться с создательницей этой чудесной карты, она определенно была довольна, что Эмма это предложила. Потом Эмма и Лиз ушли, а Даниэль остался помочь Ариэль обслужить вечерних покупателей, которые хоть и не могли сравниться с Эммой и Лиз, но тоже оказались вполне приятными людьми. К пяти вечера поток покупателей схлынул полностью, и можно было рано собраться и закрыть магазин точно вовремя. Глянув на магазин Велла, Ариэль с удивлением увидела, что он уже закрыт. А ведь он всегда хвастался, что именно он закрывает лавочку последним – будто это какое-то особое достижение.

Увидев, что она нахмурилась, Даниэль спросил:

– Что-то случилось?

Ариэль хотела сказать, что ничего, но передумала и поделилась своими наблюдениями.

– То есть это изменение привычного порядка? – спросил он.

Она кивнула:

– Это не в его характере. Он любит чувствовать свое превосходство, и уходить последним – его способ показать, что никто не работает так усердно, как он.

– Вероятно, ты подействовала на него сильнее, чем думала, – предположил Даниэль, – и он, устыженный, решил смыться домой.

– Возможно, – сказала Ариэль, не до конца убежденная. Она не верила, что Велла способен устыдиться. Может, разве что смутиться и досадовать, если его поймают на горячем. – В любом случае нет смысла думать об этом человеке. Может быть, сходим выпить, как ты и предлагал, прежде чем разойдемся по домам?

Она предупредила Полину, что может чуть задержаться.

У Даниэля засияли глаза:

– Идеально. Пойдем, покажу тебе мой любимый бар.

Бар находился не на острове, а напротив, на правом берегу, неподалеку от станции метро той линии, что довезет ее домой без пересадки. Ариэль подозревала, что это не любимый бар Даниэля, а просто он выбрал его, чтобы ей потом было легче вернуться домой. Очень предупредительный мужчина.

Они сели, заказали для нее мохито, а для него красное вино, и он сказал:

– Мне написал Франк, пчеловод из Шевреза. Я упоминал его тогда на лекции в Клюни, помнишь?

Она кивнула.

– Тот, который собирался устроить пасеку на основе твоих находок в средневековых текстах.

Он улыбнулся:

– Именно он. В общем, он пригласил меня навестить его в среду и посмотреть на результат его деятельности, а я и подумал: может, тебе было бы интересно тоже поехать?

– Ой, еще как! Но я уже взяла выходной завтра. – Ариэль еще раньше объяснила, что это день смерти Людо и они всегда куда-нибудь ездят в память о нем. – И просить еще один сразу же не могу.

Он сделал робкий вид:

– Но ведь это же не в рабочее время, это после работы, потому что я тоже не могу уйти раньше пяти вечера. А в четверг Франк будет в отъезде.

– Отлично. А это далеко?

– Вот в том и вопрос, – сказал он. – Его пасека примерно в полутора часах от Парижа. А Франк захочет провести нам полную экскурсию, и закончиться все может достаточно поздно. Кроме того, ночное вождение – не самый мой любимый род занятий. Так что я подумывал переночевать в ближайшей деревне – там отличный отель – и вернуться в Париж ранним утром, как раз на работу.

Ариэль нравилась идея посетить пасеку, но мысль провести ночь наедине с Даниэлем в чудесной сельской гостинице заставила сердце забиться чаще. Ей очень хотелось сказать «да», но как же дети? Если попросить Полину, сестра скажет, что Ариэль обязательно должна ехать, что она сама справится, одна ночь с детьми вообще не проблема и Ариэль более чем пора побыть женщиной, а не только матерью. И все это было бы правдой. Но все же, учитывая, что злонамеренные Грандье где-то рядом и что-то замышляют, не давало сомнениям рассеяться.

Даниэль заметил нерешительность на ее лице.

– Не обязательно решать сейчас, Ариэль, – сказал он ласково. – Дай мне знать в среду утром. И не бойся меня расстроить, если не сможешь поехать. Обещаю тебе, что никаких обид не будет, я тебя полностью пойму, и мы всегда сможем съездить в другой раз, когда Франк вернется.

– А надолго он уезжает?

– Думаю, на две-три недели. Какие-то долгие семейные каникулы. За пчелами присмотрят соседи. – Он взглянул ей прямо в глаза: – И не волнуйся, Ариэль. Дай мне знать, когда будешь готова. Я очень долго тебя ждал, – добавил он тихо. – Мне нетрудно подождать еще немного.

У Ариэль по коже побежали мурашки. «Но я не знаю, смогу ли ждать я, – поднялись от самого сердца слова, которые она не сказала. – Я хочу быстрее, как можно быстрее. Две-три недели – это, считай, вечность!»

Но вслух она произнесла лишь:

– Спасибо, что даешь мне время подумать, Даниэль. – Она взяла его за руку и поцеловала ее. – Обещаю, что не буду томить тебя ожиданием слишком долго.

Глава двадцать третья

Почти сразу после того, как Эмма и Лиз оказались в Люксембургском саду рядом с фавном, танцующим на фоне весенних цветов и широкой листвы деревьев, они увидели Матти. Выглядела она чудесно – в зеленом бархатном платье до середины икры, а сверху темный свободный жакет с принтом в виде маков. Густые серебристые волосы были собраны в узел, в ушах сияли красные капельки сережек, а губы были чуть тронуты темной помадой.

Эмма представила их друг другу, и бабушка с Лиз, несмотря на языковой барьер, вроде бы сразу друг другу понравились.

По просьбе Лиз Матти стала рассказывать историю танцующего фавна, а Эмма переводила.

Когда сядет солнце, все люди уйдут, закроются ворота садов, тогда – смотри! – спрыгнет с пьедестала танцующий фавн, заиграет свой веселый мотив, и спрыгнут тогда с пьедесталов другие статуи и вольются в танец, проходя по всему саду. Качаются в такт их танцу цветы, и рукоплещут им ночные птицы.

И если затаишься под одеялом, молча и не шевелясь, то услышишь флейту фавна, ведущего этот хоровод.

В детстве каждый раз, когда Матти это рассказывала, Эмма прислушивалась, стараясь услышать флейту. И не сомневалась, что слышит ее издалека, и эта иллюзия наполняла ее ощущением чуда. Даже когда она вернулась в Австралию, ей не раз казалось, что она слышит эту флейту. Слушать ее сейчас под бабушкин рассказ было по-настоящему волшебно.

Потом они пошли к Большому Бассейну, и Лиз вызвала Эмму и Матти на соревнование по запуску игрушечных яхт, которое Матти ожидаемо выиграла.

– Я пускала здесь лодки с самого детства, – сказала она, и глаза у нее смеялись, – и я настолько старше вас обеих, что до моего опыта вам еще жить да жить!

Вскоре Лиз ушла в отель, чтобы немного отдохнуть перед ужином, а Эмма и Матти остались в Люксембургском саду, уютно устроившись на зеленых металлических стульях под деревьями. Матти не хотела возвращаться перед рестораном домой, так что вскоре Эмма тоже уехала привести себя в порядок перед ужином. Она быстро приняла душ и переоделась в платье, купленное в винтажном магазине Мельбурна, которое у нее еще не было случая здесь надеть. Сиреневое шифоновое платье с широкой юбкой выглядело раритетом из пятидесятых годов, но Эмме оно шло. К нему она надела еще одну находку из того же магазина – вышитый бисером кремовый кардиган. Завершали наряд темные балетки и простой золотой медальон, унаследованный от матери. Чуть-чуть туши, немножко бронзовых теней на веки, чуть-чуть блеска для губ и два пшика «Мадемуазель» – духов от «Шанель», которые бабушка с опозданием подарила ей на день рождения, – и Эмма была готова.

Матти сидела на том же месте и рисовала в блокноте. Эмма заглянула ей через плечо – несколькими быстрыми штрихами Матти очень многое сумела сказать о саде и его посетителях. А в середине наброска, будто дирижируя всем вокруг, стоял танцующий фавн.

– Конечно же, он должен быть в центре, – объяснила Матти, – потому что напоминает нам: полагаясь на судьбу, доверяя моменту, мы открываем себя для радости.

Она посмотрела на Эмму:

– А ты, моя дорогая, выглядишь абсолютно неотразимо – прямо-таки как воплощение радости.

* * *

Ресторан, который выбрал Марк-Антуан, не был, как предполагала Эмма, заведением высшего разряда. Это оказалось непритязательное бистро с классической французской кухней. Из окна открывался прекрасный вид на реку, а находился ресторан всего в километре от Люксембургского сада. Матти и слышать не хотела о поездке на метро – слишком чудесный вечер, чтобы уходить от него под землю, объяснила она, – так что они медленно пошли по тихим узким улочкам, заглядываясь на витрины, останавливаясь возле достопримечательностей. Эмма снимала Матти на их фоне, сияющую и оживленную в весеннем наряде, счастливую от воспоминаний давних времен. Вот здесь у Алена в шестидесятых был магазин, и Эмма, слушая ее, будто своими глазами видела этот магазин, втиснутый в узкий промежуток между стенами и набитый неожиданными сокровищами. Ей представлялось, как ее дед отрывается от работы и видит черноволосую красавицу с уверенной улыбкой, держащую в руках блокнот.

Матти показывала на улицу, по которой они проходили:

– В подвале вот этого дома был джаз-клуб, мы ходили туда по выходным. Дымно и темно, но музыка была потрясающая. – Она взяла Эмму под руку. – А вот тут наша маленькая Коринна любила смотреть на проплывающие корабли. Ей тогда было пять или шесть. Она их считала и все хотела знать, куда плывет каждый из них. Мы ей рассказывали о них всякие истории, иногда – не ограничивая фантазии. Видишь вон того мужчину на набережной, что вынимает скрипку из футляра? Вот тут мы не раз танцевали с Аленом теплыми вечерами, даже иногда и без музыки.

Сегодня было в Матти что-то невероятно прекрасное, очень особенное, какой-то внутренний свет, от которого перехватывало дыхание, и Эмме хотелось идти с ней вот так, и чтобы это не прекращалось.

Но они уже подошли к ресторану, возле которого их ждал Марк-Антуан – непринужденно-стильный в пиджаке карамельного цвета поверх белой рубашки и темных чиносов. Он тепло обнял Матти и вопросительно глянул на Эмму. Она поняла, что он ждет ее шага, и, стараясь держаться так же непринужденно, как он, сказала:

– Я думаю, что мы уже достаточно хорошо знаем друг друга для bise?

– Я тоже так думаю, – ответил он, они расцеловались в обе щеки – и что-то переменилось для Эммы. «От него хорошо пахнет, бог ты мой, как хорошо, – подумала Эмма как в тумане, – и кожа у него такая мягкая и свежая там, где он недавно брился, и глаза смотрят прямо в мои, и выражение в них такое, что, если я еще хоть миллисекунду в них посмотрю, я пропала… а этого не должно быть. Не должно».

Она отступила на шаг, пытаясь овладеть собой, пытаясь не замечать искорку, мелькнувшую в наблюдательных бабушкиных глазах. Матти могла иногда казаться по-детски задумчивой и рассеянной, но от ее взгляда мало что ускользало. Взяв Марка-Антуана под руку, Матти спросила:

– Так что, мой мальчик, идем внутрь?

Они зашли в ресторан, где Лиз и ее муж Мартин – высокий и худощавый, с серо-стальными волосами, задумчивой улыбкой и милым ирландским акцентом – уже сидели у барной стойки. Увидев вошедших, супруги отсалютовали им бокалами. Приветствия, представления, еще по стаканчику, переход за столик у окна – все это помогло Эмме восстановить равновесие, и она вскоре влилась в беседу. А когда принесли заказанный ею «кир рояль», она с благодарностью припала к нему губами, радуясь, что теперь ей есть чем занять руки и не надо придумывать, куда их девать. Тем более что Марк-Антуан сел напротив нее, и ноги у него были такие длинные, что Эмме приходилось внимательно следить, как бы случайно его не коснуться. От одной мысли у нее мурашки по коже побежали. Нет, нет и нет! Это надо прекратить. Ну, да, он очень хорош, и еще этот взгляд… Но это же все глупость, правда?

Она вздрогнула – сидящая рядом Матти деликатно потянула ее за рукав.

– Милая, ты уже решила?

Эмма дико на нее уставилась, не понимая, о чем речь, но тут увидела перед собой меню и неловко улыбнулась:

– Ох, извини.

Стараясь не замечать выражения лица Лиз, она быстро выбрала себе еду. Выпила бокал белого вина и сразу за ним еще один. Голова у Эммы закружилась, она едва ли замечала, что ест (хотя еда была восхитительна: артишоковый мусс и потом превосходный стейк), и старалась вникнуть в приливы и отливы разговора. Ей не пришлось переводить для Матти, поскольку с этим отлично справлялся Марк-Антуан, и можно было не напрягаться… Ага, как же.

Наконец вечер стал подходить к концу. Заказали кофе и ликеры, беседа продолжалась. Потом Лиз и Мартин встали, извинились и сказали, что завтра им рано улетать и надо вернуться в отель на том берегу реки. Все обменялись bise, и Лиз с Мартином ушли.

– Я вызову такси и отвезу вас домой, – сказал Марк-Антуан, очень осторожно помогая Матти встать.

Она покачнулась, и Эмма впервые заметила, что у бабушки усталый вид. Но Матти решительно отказалась:

– Никаких такси. Вечер был так прекрасен, и я пока не хочу, чтобы он кончался. Хочу прогуляться вдоль реки, любоваться огнями на воде, смотреть на людей, как делали мы с Аленом. – Она поглядела на них по очереди: – А вы, молодые, со мной пойдете?

Они вышли из ресторана в по-прежнему прекрасный, хотя и несколько уже прохладный вечер, и Матти подставила руки, чтобы каждый из них взял ее под руку.

– Слегка зябко, и так мне будет чуть теплее, – сказала она. – Вы же знаете, какая я мерзлявая. – Марк-Антуан предложил ей свой пиджак, она отказалась. – Я в нем потеряюсь, – улыбнулась она. – Но можешь взять мою сумку, если хочешь.

Взявшись под руки, они пошли вместе вдоль Сены, серебристо-черной ленты в лунном сиянии. Даже в понедельник вечером на набережной было порядочно народу – влюбленные пары; приятели, устроившие ночной пикник и непринужденно болтающие; молодые родители, пытающиеся убаюкать младенца в слинге, человек, прогуливающий резвую собаку. Все кивали друг другу и говорили bonsoir. Идти приходилось медленно, подстраиваясь под шаг Матти, но это казалось правильным.

Нервы у Эммы перестали искрить, в голове прояснилось, и она почти успокоилась. Правильно Матти предложила пройтись, подумалось ей.

Они немножко посидели на скамейке, чтобы Матти отдохнула. Бабушка взяла их обоих за руку и прочувствованно сказала:

– Какой прекрасный вечер, дорогие мои! Большое вам спасибо.

И замолчала, глядя на реку, не выпуская их рук. Эмма и Марк-Антуан переглянулись у нее над головой, но ничего не сказали.

Вскоре Матти объявила:

– Идемте дальше.

Они помогли ей подняться и двинулись в путь. Но не успели они сделать и нескольких шагов, как вдруг Матти споткнулась и ахнула, будто задыхаясь. Потом стала оседать, валясь между ними. Глаза у нее закатились, и они только успели подхватить ее, чтобы она не упала.

Эмма не помнила, как это случилось, но она вдруг резко взяла себя в руки, не ощущая ни тени замешательства. Пэдди когда-то говорил ей, что может случиться с человеком, у которого слабое сердце, и показал ей, что надо делать.

Очень бледный Марк-Антуан беспрекословно слушался Эмму – помог уложить Матти на землю и вызвал скорую, сообщив, что обязательно нужен дефибриллятор, а Эмма опустилась на колени возле потерявшей сознание Матти, которой под голову подложили пиджак Марка-Антуана. Девушка проверила, дышит ли бабушка – та дышала, – и стала нащупывать пульс. Он был, но еле ощутимый и медленный. Эмма знала, что сердечно-легочную реанимацию делать нельзя – это принесет больше вреда, чем пользы человеку, который дышит сам. Оставалось только ждать и молиться.

Слава богу, что это был Париж, и слава богу, что они были в центре города. И слава богу, что машина скорой оказалась совсем рядом.

Парамедики подскочили через минуту – самую длинную в жизни Эммы – и сочли, что сердечный ритм у Матти достаточно стабилен, чтобы перенести ее в машину. Эмму и Марка-Антуана они с собой не взяли, но сообщили, в какую больницу ее отвезут. Увидеть Матти можно будет лишь после того, как врач ее тщательно осмотрит, на что могут уйти часы, объяснили они.

Матти казалась такой маленькой и хрупкой на каталке, когда парамедики ее увозили, что Эмма безумно за нее испугалась. Да, бабушку везут в больницу, но что, если она уже не придет в себя? Она старая, сердце у нее и без того больное. И в этот вечер она совсем себя не щадила. Что, если по дороге в больницу у нее случится инсульт или вдруг не удастся поддерживать стабильные пульс и давление? Что если…

– Поехали! – крикнула она. – За ними, прямо сейчас! И неважно как.

То странное спокойствие резко ее покинуло, словно потрясение от произошедшего наконец до нее дошло.

Эмма не могла справиться с дрожью.

Марк-Антуан обернул ее своим пиджаком, поднял с земли брошенную сумку Матти и повел Эмму вверх по лестнице.

– Эмма, все нормально. Я вызвал такси, оно сейчас приедет. Я с тобой.

В такси он накрыл ее своим пальто как одеялом и взял за руку. Она была благодарна ему за тепло, за то, что он рядом. Ее очень утешала мысль о том, что он тоже любит Матти и понимает, что бабушка значит для Эммы – потому что для него она значит столько же.

* * *

Отделение неотложной помощи было полно света, суматохи и шума, но была там и тишина, где в пустоте ожидания эхом бродил невысказанный страх. Ждать. Ждать. Матти у доктора, сообщили им. Частота сердечных сокращений стабилизирована, но она все еще без сознания, и ее обследуют, чтобы оценить ее состояние. Нет, видеть ее нельзя. Нет, пока нельзя сказать, когда будет еще что-нибудь известно. Очень хорошо, что они знали, что делать, когда это случилось, и хорошо, что ее привезли так быстро, но сейчас еще ничего не ясно. Лучше всего, сказали им, будет поехать домой. Оставьте контактную информацию, мы с вами свяжемся.

Но они не могли уехать. Сидели рядом на пластиковых стульях, пили ужасный кофе, брали со столиков старые журналы и тут же клали их обратно. Листали графический дневник Матти, все еще лежавший у нее в сумке, восхищались ее рисунками – не только набросками Люксембургского сада, но и живыми зарисовками людей, в том числе Эммы и Марка-Антуана, сценами будничной парижской жизни. А больше всего они говорили – вполголоса, отрывочно. О Матти. Об Алене. О доме и саде.

За это странное, вырванное из потока время Эмма много узнала о духовной связи между сидящим с ней рядом мужчиной и ее дедушкой и бабушкой. Они приняли в свое сердце растерянного мальчишку и его хрупкую мать и помогли им обрести мир и почву под ногами. Эмма больше не испытывала ни ревности, ни зависти, лишь обожание и восхищение тем, что сделали Матти и папи́. И глубокую благодарность к Марку-Антуану за то, что он оказался в их жизни, когда она была так далеко, что и не дотянуться…

Наконец сильно за полночь к ним вышла по-деловому краткая медсестра и сообщила, что Матти переведена из интенсивной терапии в обычную палату. Да, она все еще без сознания, но определенно уже вне опасности, хотя и нуждается в непрерывном наблюдении.

– Можете на несколько минут войти, – ответила сестра на вопрос Марка-Антуана, – но выйдите сразу же, как только я скажу.

Они вошли в тускло освещенную палату в конце коридора. Матти лежала там, неподвижная, очень бледная, в окружении трубок и мониторов. Эмма резко остановилась – это зрелище отбросило ее назад, в другую больничную палату, где после инсульта без сознания лежала ее мать – после инсульта, от которого уже не очнулась.

Марк-Антуан взял Эмму за руку и сказал тихо:

– Эмма, ничего страшного, ты не обязана заходить.

– Но я… я хочу, – ответила она сдавленным голосом, крепко вцепившись в его ладонь.

Они вошли.

Они сели рядышком на два мягких стула возле кровати, не сводя глаз с Матти, слушая ее тихое дыхание и жужжание мониторов, и Эмма слегка успокоилась. И вскоре уже рассказывала Марку-Антуану о своем детстве, о Пэдди, который любил ее как родную, о матери – любящей, но со сложным характером. Эмма рассказала, как в детстве приехала в дом к бабушке с дедушкой, и о том, как сейчас пытается раскрыть тайны прошлого Коринны.

– Хотя сейчас все это кажется такой ерундой, – выдохнула она.

Эмма расспрашивала Марка-Антуана о его матери – та умерла слишком молодой, как и у нее. Эмма узнала, почему два с половиной года назад он не приехал на похороны Алена – был возле смертного одра матери. А он рассказал, как мать растила его в одиночку, когда его отец бросил ее с грудным ребенком, как через несколько лет отец пытался отсудить его у матери на тяжелом судебном процессе, как они жили в Италии с бабушкой Вивьен до ее смерти – ему тогда было шесть, как вернулись во Францию. Именно тогда в его жизнь вошли Матти и Ален.

Они на миг замолчали и только глядели на Матти, пока не пришла сестра и не сказала, что им следует уйти.

– И не волнуйтесь, – добавила она сочувственно. – Она стабильна и вне опасности, насколько это сейчас возможно, но очнется она не скоро. Так что идите домой и отдыхайте. Когда она придет в себя, мы вам позвоним.

Они вышли из больницы в едва начинающее светлеть раннее-раннее утро, и Марк-Антуан нерешительно предложил:

– Я могу вызвать такси и забросить тебя домой, а позже встретимся здесь. Но, если тебе слишком тяжело возвращаться в пустой дом, можно было бы снять тебе номер в том же отеле…

Эмма мотнула головой:

– Нет, я домой. Но… – она глянула на него, – мне не хочется быть одной. Ты не против был бы… – Она не смогла договорить.

Он кивнул:

– Лягу в свободной комнате.

И вызвал такси.

В машине потрясение наконец дошло до Эммы как следует, и возле двери она уже еле стояла на ногах.

Марк-Антуан помог ей подняться по лестнице в спальню, разобрал постель, помог Эмме лечь все в том же шифоновом платье и накрыл ее одеялом. Потом подошел к окну и задернул шторы. Но когда он уже готов был уйти, она прошептала:

– Марк-Антуан, не надо. Останься, пожалуйста.

Он застыл, обратив к ней непроницаемое лицо.

– Прошу тебя, – сказала она. – Я не могу одна. И ты, мне кажется, тоже не хочешь одиночества.

– Не хочу, – ответил он тоже шепотом.

Присев на край кровати, он снял обувь, но раздеваться не стал и лег под одеяло рядом с Эммой. Она почувствовала, как ее окутывает мир и покой.

– Спасибо, – сказала она и хотела добавить еще что-то, но не успела и заснула так внезапно и глубоко, что даже сама этого не заметила.

Через несколько часов ее разбудил льющийся сквозь шторы солнечный свет. Эмма вспомнила события этой ночи, и у нее перехватило горло. Она посмотрела на все еще спящего Марка-Антуана. Безмятежное лицо, одна рука в коротком рукаве высунулась из-под одеяла. Очень интимный вид, но она знала, что в эту ночь они ничего не делали, только спали. И от этой мысли ее обдало теплом.

Быстро поднявшись, она взяла с ночного столика телефон и подошла к окну. Было семь утра. Значит, они проспали пять часов. Телефон почти разрядился, но ей удалось проверить сообщения и звонки. Все они были не из больницы.

Положив почти сдохший телефон на столик, она с облегчением вздохнула.

Потому что отсутствие звонков свидетельствовало об отсутствии перемен, а значит, состояние Матти не внушало тревоги. Тут раздался голос Марка-Антуана:

– Я свой телефон тоже проверил. Больница молчит.

Она обернулась с улыбкой:

– По-моему, это хорошо?

Он кивнул:

– Я тоже так думаю. Как ты сама, Эмма?

– Нормально. В каком-то смысле, – добавила она тихо.

– Понимаю.

Вчера в ресторане он выглядел безупречно. Сейчас темные волосы спутались, элегантный костюм измялся, на подбородке выступила щетина. Но Эмме казалось, что он никогда не был так великолепен, и сердце у нее дрогнуло. Тут он издал удивленный звук, и Эмма обернулась к окну посмотреть, что же он там увидел.

– Это мсье Леру! – воскликнула она в чистом восторге. – Правда, красивый? – Внизу прыгала белка, рыжий хвост вспыхивал на утреннем солнце. – Он уже давно здесь живет. Я его видела пару раз. По-моему, ему нравится, что я сделала в саду – только посмотри на него!

– Похоже на то, – ответил Марк-Антуан с этой своей чудесной улыбкой в голосе.

И как-то так вышло, что они, глядя на рыжего красавца, оказались в объятиях друг друга, и когда белка исчезла так же внезапно, как появилась, они не разняли рук, а подались друг к другу и слились в поцелуе, долгом, долгом, поцелуе…

– Я так хочу, – шепнула Эмма. – Марк-Антуан, как я хочу… а ты?

И он выдохнул:

– Да, Эмма, да! И я тоже.

И они стали раздевать друг друга, свалились на постель, сливаясь: кожа с кожей, губы с губами, переплелись в диком неукротимом порыве, в конце лишь тяжело дыша, смеясь и целуясь, и замерли довольные в объятиях друг друга, и тут же началось все снова, на этот раз очень нежно и медленно-медленно. Наконец они вытянулись поперек кровати, истощенные, счастливые, изумленные, улыбаясь друг другу.

– Я до вчерашнего дня думал, что ты меня терпеть не можешь, – сказал Марк-Антуан, кончиком пальца обводя контур ее лица. – И это был удар, потому что лично я в тебя влюбился с первого взгляда: ты стояла в коридоре такая прекрасная и неожиданная, босиком, с разметавшимися волосами.

– Любовь с первого взгляда? – сказала Эмма, не в силах оторвать взгляда от красивого лица, великолепного тела, от которых вся она вскипала желанием. – Ох, не верю я в такое.

Но она верила, конечно же. И знала, что бурная реакция при встрече с ним – немедленное предубеждение – вполне могла прикрывать не только ревность, но и другое сильное чувство, которого она тогда испугалась.

– И вовсе не было такого, что я тебя терпеть не могу, – добавила она лукаво. – Просто я думала, что ты самодовольный, смотришь свысока и задаешься.

– Тише, я это скрываю, – рассмеялся он. Прижал ее к себе и прошептал, поглаживая ее кожу и вызывая у нее целый табун мурашек: – А что вы думаете обо мне теперь, мисс Эмма Тейлор?

Она посмотрела на него, и у нее перехватило горло.

– Марк-Антуан… теперь мне кажется, что ты…

– Да? – улыбнулся он.

– Мне страшно говорить. Я все еще не уверена…

Он ждал, и взгляд этих красивых глаз не менялся ни на миг. И все же где-то в их глубине она видела намек на что-то вроде печали, что и заставило ее сказать в смелом, вызывающем, заполняющем сердце порыве, чтобы сомнений в ее чувствах у него не осталось:

– Не уверена, что хоть когда-нибудь смогу достаточно тобой насытиться.

Она услышала, как он выдохнул. Руки его медленно спускались по ее телу, и он сказал прямо ей в волосы:

– И не нужно. Потому что я точно знаю: мне тоже всегда будет тебя мало.

Прошло довольно много времени, прежде чем они разомкнули объятия и решили, что уже пора вставать, идти в душ и завтракать.

Марк-Антуан позвонил своей секретарше и сказал, что из-за срочных семейных дел прийти не сможет, так что и ей торопиться не надо. Идти в булочную было слишком лень. Эмма предложила поджарить на гриле вчерашний хлеб и сделать тосты с маслом и джемом, но Марк-Антуан ответил, что приготовит блины. И он, к ее восторгу, сделал все сам с начала и до конца: разбил яйца, взбил тесто и дал ему отдохнуть, пока они пили первую чашку кофе, потом выливал на сковородку и переворачивал блины с отработанной ловкостью. Она лишь смеялась и говорила, что это он делает напоказ и что это очень сексуально – когда мужчина умеет так готовить.

Он смеялся ей в ответ и поддразнивал, мол, от такой критики он может бросить блины и пусть сами себя жарят. Это было и чувственно, и дерзко, а блинчики вышли чудесные: с корочкой по краям, а серединка таяла во рту.

– Я много готовил, начиная с двенадцати лет, – рассказал Марк-Антуан, когда блинчики исчезли в мгновение ока. – Моя мать тогда уже часто была не в силах. Но блины меня научила жарить Матти, мне тогда было лет семь или восемь. Это было очень весело.

Тут у Марка-Антуана громко загудел телефон. Звонили из больницы.

Глава двадцать четвертая

Рано утром, как раз незадолго до того, как Элизе нужно было уезжать обратно в Лондон, Шарлотте позвонил Жиль Овер.

– Ты вчера слушала свое интервью, Шарлотта? – спросил он.

– Ага. Со всей семьей.

– И как?

– Им понравилось. Было здорово, Жиль. Ты сделал потрясающую передачу.

– Ну, это просто, когда интервьюируешь интересного человека, – ответил он, но было слышно, что он польщен. – Но я хотел тебе сообщить, что уже получил к передаче отличнейшие комментарии.

– Это здорово… – начала было она, но он не дал ей договорить.

– В частности, мейл от человека, который слушал интервью, и оно ему понравилось. Но дело в том, что он тебя вспомнил. В смысле, он был когда-то с тобой знаком. Сказал, что был бы очень рад снова с тобой связаться, дал мне свой номер и просил передать его тебе.

– Окей, – устало сказала Шарлотта. – Как его зовут?

– Сейчас, минутку. – Послышалось шуршание бумаги, потом щелчок мышки. – А, вот его письмо. Ламартин, Паскаль Ламартин. Говорит, что знаком с тобой по Сен-Жану.

Шарлотта замерла:

– Прости, как ты сказал?

– Ламартин, Паскаль, – повторил он неуверенно, – из Сен-Жана, где бы это ни было. Я правильно понял, что ты его знаешь?

Шарлотта выдохнула.

– Да, определенно знаю. Но мы уже очень давно не в контакте.

– Понимаю. Так вот его номер… тебе его дать?

– Дай, пожалуйста. Скинь сообщением.

– Не вопрос, – ответил он, явно стараясь сдержать любопытство. Шарлотта решила, что отредактированную версию ему вполне можно сообщить, и сказала:

– Паскаль – мой старый приятель, еще со школьных лет. Одна моя подруга недавно о нем спрашивала, так что будет очень удачно, если получится с ним связаться.

– Просто чудесно, – ответил Жиль с теплотой в голосе. – Связать старых друзей – это всегда хорошо.

– Абсолютно верно, Жиль. Очень здорово было снова увидеться, и огромное тебе спасибо за такое классное интервью. Я им действительно очень довольна.

– И я тоже. Сейчас отошлю тебе номер.

Когда пришло сообщение, Шарлотта сразу увидела, что номер у Паскаля не французский. Поискав код страны, она обнаружила, что это Венгрия. Но в этот момент как раз уходила Элиза, и у Шарлотты не было времени звонить Паскалю или Эмме. Только часа через два она набрала номер Эммы, чтобы сообщить ей о Паскале. Однако звонок сразу переадресовывался на голосовую почту. Поэтому Шарлотта просто отправила ей сообщение – мол, есть новая информация.

Прошло полчаса, но ответа все еще не было, и Шарлотта решила написать Паскалю. Будет, что пересказать Эмме, когда она наконец перезвонит.

Паскаль, привет, это Шарлотта Мариньи. Твой номер мне дал Жиль Овер. Давно не виделись, но я рада, что ты проявился. Вот это мой номер. Поговорим?

От всей души,

Шарлотта.

Теперь дело было за ним.

Но Шарлотта чувствовала себя на грани срыва. Вчера, после радиопередачи, она была счастлива, будто все беды кончились разом. А сейчас…

«Прекрати! – строго велела себе Шарлотта. – И не сиди как сыч в мрачных мыслях».

Превращая мысль в действие, она вышла из дома и пошла гулять по набережным. Наконец телефон загудел. Звонили с номера Паскаля.

– Шарлотта Мариньи.

– Шарлотта, это Паскаль. – Голос сразу показался знакомым, но при этом слегка изменившимся в интонациях. – Хорошо, что ты написала.

– Я тоже тебе рада, Паскаль, – ответила она и удивилась, поняв, что говорит искренне. – Я так понимаю, ты слышал мое интервью?

– Ага, классное. Может, ты будешь смеяться, но я последнее время увлекся садоводством. На любительском уровне, не профессионально, как ты. Очень приятно было услышать, что ты так преуспела.

Слова казались искренними, и они ее тронули.

– Мне посчастливилось.

– А вот мне кажется, что без усердной работы тоже не обошлось, – отозвался он. – Ты давно живешь в Лондоне?

– С двадцати лет.

– По Парижу не скучаешь?

– Скучаю. Но я сюда много езжу. Так получилось, что я и сейчас здесь.

– Правда? – Он чуть возвысил голос. – И я тоже.

– А телефон? У тебя же венгерский номер.

– Морока – симки менять на такой краткий срок. Я приехал на папино восьмидесятилетие, оно завтра. Прием будет большой – моя мачеха ничего не делает наполовину.

Предвосхищая ее вопрос, он добавил:

– Родители развелись много лет назад и уехали с Морвана. Папа с новой женой уже какое-то время живут в Париже. Ну не важно; хотелось бы повидаться лично, если у тебя есть время. Я улетаю в пятницу утром.

– А где ты сейчас? – спросила она, вдруг приняв решение.

– Собирался в галерею Лафайет купить домой подарки. А ты?

– Примерно возле площади Согласия. Отсюда до галереи Лафайет недалеко. Можем встретиться, скажем, у них в кафетерии минут через двадцать?

– Идеально. – В голосе у него послышалась улыбка. – До скорого, Шарлотта!

* * *

Шарлотта вошла в здание и по эскалатору поднялась в кафетерий. Там еще не было столько народу, сколько будет потом во время ланча. Но несколько человек за столами все же сидели, в основном парочки да двое-трое одиночек, в том числе человек за столиком у окна, откуда открывался вид на крыши. Он сидел к Шарлотте спиной и смотрел в окно, но она узнала его по развернутым плечам и светлым белокурым волосам.

Будто ощутив ее взгляд, он обернулся и встал. Лицо у него расплылось в улыбке.

– Привет, Шарлотта! Как же я рад тебя видеть. Ты почти не изменилась.

– Здравствуй, Паскаль. – Она пожала протянутую руку, отметив на ней обручальное кольцо. – И ты тоже.

Это была ложь из вежливости, и сдержанная улыбка Паскаля показала, что он это понял, но не обижается.

Он был все так же высок и широкоплеч, но набрал изрядно лишнего веса. Красивые золотые волосы поредели, а на лице отразились признаки слишком суровой жизни.

– Прости, я пропустил завтрак и потому голодный. – Он показал на недоеденный сэндвич с ветчиной и сыром. – А ты как? Кофе? Есть будешь что-нибудь?

– Кофе буду, но завтракала я поздно, так что не надо, спасибо.

– Я мигом, – сказал он и действительно вернулся почти сразу с двумя дымящимися чашками. Усевшись, он посмотрел на Шарлотту через стол. – А ведь давно мы не виделись.

– Давно. – Это могло быть зацепкой, чтобы повести разговор в нужную сторону, но она чувствовала, что это было бы не совсем правильно. И вместо этого спросила:

– А ты как?

– На удивление хорошо. Доволен. – Он откусил сэндвич, глотнул кофе. – И вот это самый большой сюрприз.

И синие-синие глаза – единственное, что в нем совсем не изменилось, – были полны такого удивления, что это ее тронуло.

– Как я за тебя рада, – сказала она совершенно искренне. – У тебя есть семья.

Глаза у него осветились:

– Ага. Двое мальчишек, шесть и четыре. И чудесная жена Анна, которой я не заслуживаю.

Она потянулась через стол, коснулась его руки:

– Уверена, что она бы с этим не согласилась.

– Пожалуй, – ответил он, улыбаясь. – Но мне все еще приходится себе напоминать, что это все взаправду. Семья, дом – я никогда себе не представлял в те годы, когда копошился на самом дне… Но хватит обо мне. Ты-то как?

– Трое детей, как ты слышал в интервью, но все уже взрослые. К этому как-то приходится привыкать, но видеть своих детей взрослыми – отдельное удовольствие. Только все равно не хватает тех милых малышей – примерно того возраста, что твои.

Она надеялась, что он не будет спрашивать ее про мужа, потому что никак не могла рассказать ему правду, но и ложь тоже застряла бы сейчас в горле.

Последние одиннадцать лет Паскаль жил в Венгрии. У него была работа в отеле, и он за нее держался – сумел найти и удержаться, когда расстался с бутылкой. Он вполне откровенно рассказал о том, что он алкоголик в завязке.

В Венгрии он и познакомился с женой, девять лет назад.

Шарлотта слушала и вспоминала, посмеиваясь над собой, как ей казалось, что он ворвется во взрослый мир безоглядно и решительно. Теперь до нее дошло, что она была в корне неправа. У него в семье были серьезные трения, и сам он был хрупок, чего она в то время не видела и не понимала.

Через некоторое время он посмотрел на нее и сказал:

– Извини. Это, должно быть, очень скучно – слышать от фактически незнакомого человека о людях, которых ты не знаешь.

Она мотнула головой:

– Совсем нет. Мне очень радостно слышать, что у тебя все устроилось. А ощущения, что мы незнакомы, у меня нет. – После паузы она добавила: – Я отлично помню, как мы тогда познакомились. Хорошее было время.

– Хорошее, – согласился он. – По крайней мере… – он запнулся, потом спросил: – У тебя еще есть связь с Коринной?

Это и был повод, которого она ждала.

– Она переехала в Австралию. И совсем недавно я узнала, что она… что она умерла.

У Паскаля глаза расширились в изумлении.

– Но ей же было только…

– Сколько и нам всем, я помню. У нее был рак. Мне ее дочь рассказала, – добавила она.

Паскаль провел рукой по лысеющей голове:

– Дочь?

– Она меня нашла. Хочет узнать о жизни матери во Франции; Коринна ей мало что рассказывала.

Он горько улыбнулся:

– Не удивлен.

Их взгляды встретились.

– Я тоже, – сказала она. – Ты ее видел после того лета?

– Да, – ответил он неожиданно. – Очень кратко и случайно. – Увидев выражение лица Шарлотты, он пустился в объяснения: – Года через два после того лета или чуть позже. Я учился в университете в Туре, но особенно учебой себя не утруждал. Как раз тогда попал в одну историю, и… в общем, мы целой компанией закатились в Париж на выходные, шлялись по бистро, и тут я увидел их на улице.

– Кого их? – спросила Шарлотта.

– Коринну и того парня. Ее я сразу узнал – поразительная внешность. Раз увидишь, никогда не забудешь. – Он опять горько улыбнулся. – Но я ее забыл – точнее, отодвинул вглубь сознания, потому что знал, что плохо с ней поступил.

Он потер лицо ладонями.

– Ты с ней заговорил? – подсказала Шарлотта.

– Да. Окликнул ее, и она обернулась. Удовольствия у нее на лице не выразилось, но и уходить она не стала. Я подошел к ним вплотную и только тогда его узнал. – Он посмотрел на Шарлотту в упор: – Помнишь Эрика, моего друга, который иногда с нами ходил?

Шарлотта вытаращила глаза:

– Она была с Эриком?

– Ага. Он подрос, раздался в плечах, уже не был тем тощим заморышем. Длинные волосы отрезал, и они казались гуще. А лицо у него стало – ну, какое-то более определенное, что ли. Уже не мальчишка, а мужчина. Только глаза остались те же. Помнишь этот его взгляд, когда казалось, что он смотрит на то, чего не видишь ты?

Эти слова вдруг нарисовали перед глазами Шарлотты отчетливый портрет Эрика, и она кивнула.

– Понимаю, что ты хочешь сказать. В то лето, когда мы познакомились, у Коринны не было к нему никакого интереса.

– Я тоже такого не ожидал, – ответил Паскаль с едва заметной улыбкой. – Но когда я их увидел, они точно были парой. Держались за руки, смотрели друг на друга, явно влюбленные. И потом, когда я об этом думал, мне это уже не казалось таким странным. Оба они были люди яркие, необычные.

– И что было дальше?

– Мы пару минут поболтали. Ясно было, что они снова встретились в Нормандии, хотя приехали туда каждый сам по себе, ради какой-то сезонной работы. Они меня тоже спросили, чем я занимаюсь. Но разговор был недолгим, всего-то пара минут. Как-то было неловко, да и друзья меня ждали и уже теряли терпение. Так что мы попрощались и пошли каждый своей дорогой.

– И больше ты потом ни о ком из них ничего не слышал?

Он покачал головой:

– Ничего. Вот только через несколько месяцев мать мне сказала, что отец Эрика надолго загремел в тюрьму за мошенничество и вымогательство. – Заметив выражение лица Шарлотты, Паскаль добавил: – Старик Дюбуа всегда был скользким типом, всегда крутил какой-то шахер-махер. Но в этот раз оказалось что-то особенно мерзкое – обжуливал беззащитных старух. Народ был готов его линчевать. Можешь себе представить, каково пришлось его семье. Особенно жене – весьма хрупкая дама. Эрик всегда ее защищал и опекал.

– И что с ними стало после ареста Дюбуа?

– Уехали с Морвана, потому что дело попало в общенациональные новости и им пришлось несладко. Но больше я ничего не знаю, Эрика я больше никогда не видел и ничего о нем не слышал. С Коринной, кстати, та же история.

Значит, это Эрик снял ту счастливую смеющуюся девушку на лугу, подумала Шарлотта, стараясь уложить в голове все услышанное. Может быть, в Нормандии, где, по словам Паскаля, они снова встретились. Или уже потом, на Морване. Но что случилось после того, как отец Эрика сел в тюрьму, а Эрик с матерью уехали?

Продолжали они встречаться или все сразу рухнуло? Ответить бы на вопрос, не Эрик ли отец Эммы. Но если он, зачем тогда Коринна уехала в Австралию – одна?

– Дочь Коринны захочет знать все, что ты мне рассказал, – сказала Шарлотта. – Можно пересказать ей эту историю?

– Конечно. Но, может быть, ей стоит сохранить те воспоминания о матери, что у нее есть? Если это хорошие воспоминания.

– Наверняка хорошие. – Шарлотта встала. – Мне пора, Паскаль. Прости, что отняла у тебя столько времени, но я по-настоящему рада была тебя видеть.

Он встал, прощаясь с ней.

– И я тебя тоже, Шарлотта. И я надеюсь… – Он достал бумажник и вытащил карточку. – Мой телефон у тебя есть, а здесь есть адрес. Может, когда-нибудь ты захочешь провести отпуск в Венгрии?

– Может быть, – улыбнулась она, достала свою карточку из бумажника и отдала Паскалю. – Или ты захочешь навестить нас в Лондоне. В любом случае будем на связи.

– Обязательно. А дочери Коринны передавай мои наилучшие пожелания, – улыбнулся он.

По дороге к выходу в голове у Шарлотты бурлили откровения Паскаля. Коринна и Эрик! К этой мысли трудно было привыкнуть сразу. Шарлотта пыталась вспомнить, как эти двое общались в то далекое лето, когда они проводили время все вместе, но ей не приходило на ум ничего, что могло бы объяснить их последующее увлечение друг другом. Но что-то такое было. Ведь через два года после лета на Морване они точно были парой.

Надо как можно скорее поговорить с Эммой. Лично.

Глава двадцать пятая

Ариэль стояла под душем, пытаясь окончательно проснуться. Сначала она никак не могла заснуть, мучительно пытаясь забыться, а мозг прокручивал все, что творилось с ней последнее время. Да и потом она спала урывками и беспокойно. Что такое вступило ей в голову, что она вчера вечером предложила встретиться у Люксембургского сада пораньше, в семь тридцать, когда открываются ворота? Можно было бы собираться не в такой спешке. Но сейчас уже ничего не изменить. Близнецы страшно завелись, взахлеб рассказывают, что будут делать днем, а Полина, быстрая и ясноглазая, уже упаковала все, что может понадобиться.

Но не только мысли о Велла и Грандье не давали Ариэль уснуть. Ей придется ответить Даниэлю насчет поездки на пасеку. Когда он попросил, она очень хотела согласиться, но что-то ее удержало. Это и правда из-за детей? Или просто ей страшно сделать следующий шаг? Она и раньше никогда не умела считать секс чем-то простым, легким, одной из мелочей жизни, а уж теперь тем более…

Она уже вышла из-под душа и одевалась, когда у нее звякнул телефон. Глянув на экран, Ариэль застыла: сообщение было от Тьерри Грандье. Сердце заколотилось, она дрожащими пальцами открыла сообщение и уставилась на слова на экране:

В память о Людо, подумай, пожалуйста.

Ни здравствуйте, ни до свидания, только эти загадочные слова. И непонятно было, то ли это совет, то ли угроза, то ли просто слова печали.

Он, конечно, помнил, что сегодня день рождения Людо и что они всегда отмечают его не дома. Грандье никогда с ними не ездили: по их мнению, единственно достойное место вспоминать усопшего – это его могила. Виржини особенно подчеркивала, что считает такие мемориальные выходы странными.

Эксцентричными, говорила она.

Но в этот день они никогда раньше ей не писали и не звонили.

Ариэль знала, что скажет Полина, если она с ней поделится. Что это задумано как угроза и на нее ни в коем случае нельзя отвечать. Что надо принять предложение Даниэля, и пусть звонит своей матери-юристу.

Может, так и надо было сделать. Но Ариэль не знала, что и думать. Еще раз внимательно перечитала сообщение, но ни к какому заключению не пришла. Может быть, она посмотрит потом… А пока что не будет напрягаться на эту тему.

– Мама! – забарабанили в дверь близнецы. – Завтрак на столе! А нам скоро ехать!

– Иду-у! – отозвалась она, откладывая телефон и выходя.

Через сорок минут все четверо уже стояли возле позолоченных ворот Люксембургского сада. Открытия ожидала еще небольшая группа людей, но, как только открылись ворота, близнецы вбежали первыми. У них была задача: за пять минут найти как можно больше статуй. Поскольку в Люксембургском саду статуй больше сотни, выбор у них был.

– Помните правила: не бегать, только шагом, – напомнила Ариэль с деланной серьезностью.

– И не жульничать! – предупредила Полина с той же серьезной интонацией. – Одну статую два раза не считать!

Ариэль и Полина включили на телефонах таймеры, и две команды – Ариэль с Алисой и Полина с Луи – двинулись в разные стороны. Состязание началось.

Алиса уже насчитала четыре статуи, когда у Ариэль зазвонил телефон. Тьерри, решила она, и у нее сразу же сжалось сердце. Сообщения было мало, теперь он звонит.

Она достала телефон. Номер на экране не был номером Тьерри, это была Ромен. Ариэль насупилась. Этот звонок наверняка означал, что Корали не может сегодня взять смену Ариэль, мсье Ренан попросил Ромен выйти вместо них, и она согласилась.

Но они оба знали, как много эти ежегодные выходы значат для Ариэль и ее близких. Зачем же звонит Ромен? Конечно, если она не передумала…

– Мама, они нас победят, если мы будем отвлекаться! – Укоризненный голос Алисы вернул ее к заданию.

Сунув телефон в карман, она улыбнулась.

– Прости. Идем дальше!

Через пару минут таймер объявил об окончании состязания, и они обе поспешили к исходной точке, где их уже ждали Полина и Луи.

– Мы десять отметили! – гордо объявила Алиса.

– А мы одиннадцать, – ответил радостный Луи, – так что победа наша!

– Это нечестно! – тут же заявила Алиса.

– Почему? – возразил Луи. – У нас на одну больше!

– Мы бы насчитали больше, – крикнула Алиса, – только маме пришлось остановиться!

Она глянула на мать, и Ариэль резко сказала:

– Алиса, хватит! Кто-то должен был победить, и это не обязательно всегда должна быть ты.

Полина приподняла брови. Обычно такие сентенции приходилось произносить ей.

– Ничего страшного, – сказала она успокаивающим тоном, видя, что у девочки задрожали губы. – Вы оба отлично потрудились. А теперь пора идти на второй завтрак, и там вы расскажете нам с мамой, какие статуи у вас любимые.

– Да, пойдемте, – подхватила Ариэль, устыдившись собственного срыва. Второй раз за последние дни она срывается на том, кто под руку подвернется. – Алиса нашла столько интересных статуй, правда ведь?

Она положила руку дочери на плечо.

Девочка не ответила, но и не отдернулась.

Они направились к травяной лужайке, сели и развернули свой завтрак – свежие бриоши и хлеб с шоколадом из местной булочной, достали термосы с горячим какао и кофе. После двойной дозы шоколада Алиса пришла в себя и вскоре уже весело рассказывала про свои любимые статуи. Луи, все еще сияя от неожиданной победы, но мудро решив больше эту тему не поднимать, был не менее разговорчив. Все же Ариэль по-прежнему чувствовала себя неловко из-за своей вспышки, и бриоши не доставили ей привычного удовольствия.

Они уже доели, когда телефон Ариэль зазвонил снова. Она взглянула на экран.

– Извините, – сказала она, – я должна ответить. Это Ромен, и один раз она уже звонила.

– Боже мой, эта женщина может отработать хоть одну смену и не дергать тебя в твой выходной? – буркнула Полина.

Ариэль пожала плечами, чуть отошла и провела пальцем по экрану.

– Привет.

Вернувшись к Полине, она сказала вполголоса:

– Мне надо ненадолго подойти в магазин, там у них… ситуация. – Она быстро пересказала Полине слова Ромен.

Полина вытаращила глаза, но ответила только:

– Иди тогда, за нас не беспокойся, у нас все будет в порядке. Будем ждать твоего возвращения.

Торопясь из парка к станции метро, Ариэль позвонила Даниэлю.

– Послушай, я понимаю, что прошу многого, но случилось вот что…

Она быстро описала произошедшее, и он ответил:

– Уже иду.

До цветочного рынка она добралась за обещанные пятнадцать минут.

Время было как раз перед открытием.

Ариэль зашла на рынок с дальнего конца павильона, так что ей не пришлось идти сквозь столпившуюся около магазина Велла небольшую группу людей. Озабоченная Ромен держалась внутри магазина, скрываясь от взглядов за высокими растениями, но при виде Ариэль лицо ее прояснилось.

– Слава богу, ты пришла. Он говорит, что будет звонить в полицию. Боже мой, когда узнает папа…

Она сказала Ариэль, что пока еще ничего не говорила отцу, не желая его волновать. Ариэль подумала, что мсье Ренан справился бы получше своей дочери, но вслух этого не сказала.

– Нормально, – успокоила она Ромен. – Сейчас быстренько разберемся. Кроме того, не сомневаюсь, что полиции есть чем заняться, кроме как расследовать дело о паре разбитых горшков и резких замечаниях. Расскажи-ка мне еще раз, что тут случилось?

– Я пришла рано, где-то в четверть восьмого, – начала Ромен, – потому что волновалась, вдруг не успею приготовиться к открытию, хотя ты мне дала очень хорошие инструкции. Тут почти никого не было, а где-то минут через двадцать прибыл мсье Велла, открыл свои ставни и стал очень громко орать. Я побежала вместе со всеми посмотреть, что случилось, и тут мы увидели, что у него поломан стенд, везде валяются разбитые горшки, земля и поломанные растения. А сверху на этом на всем лежит лист бумаги и на нем жирным шрифтом напечатано: Casse-toi, con.

Если буквально – сломайся, мудак. То есть – проваливай отсюда.

«Сколько раз меня так и подмывало ему это сказать, – подумала Ариэль. Оказывается, не только меня. Не слишком его здесь любят».

Вслух же она сказала:

– И тогда он обвинил в этом меня и Даниэля?

Ромен с несчастным видом кивнула.

– Он был очень зол, хотел знать, где ты, а когда я сказала, что у тебя выходной, ответил: «Да, очень удобно!» Потом заявил, что у вас с ним вчера была бурная ссора, что ты ему угрожала и что это не в первый раз, что ты и с другими так же, он якобы сам это видел. И Даниэль тут тоже замешан, Велла вроде бы считает, что это такое агрессивное поведение…

Ариэль почувствовала, как поднимается у нее в душе ярость. Он не только обвинил ее, он еще втянул в это дело Даниэля и пытается заставить Ромен подозревать, что в его словах есть правда.

– Он все переврал, Ромен, – сказала она резко. – Я поговорю с этим подонком прямо сейчас.

– Но он только скажет, что ты снова стараешься его запугать…

Ариэль уже не слушала. Повернувшись на каблуках, она направилась к магазину Велла. Люди расступились – все, кроме одного человека, которого Ариэль более или менее знала. Это был торговец по фамилии Оливье, он пытался уговорить Велла встать со стула, на котором он сидел, сгорбившись. «Прямо-таки олицетворение несчастья», – саркастически подумала Ариэль.

Увидев ее, Оливье слегка покачал головой – этот жест приободрил Ариэль, потому что, хотя таким образом он советовал ей удалиться, в глазах у него не было осуждения. Оливье был достойный человек, и она это знала.

Тут Велла поднял голову, увидел ее и с визгом вскочил:

– Не пускайте ее ко мне!

Он попытался скрыться за широкой спиной Оливье, будто ища защиты. Что-что, а изображать преувеличенную реакцию этот человек умел.

Оливье, который и без того чувствовал себя неловко, это не понравилось.

– Ради бога, Жак! – сказал он. – Она тебя вдвое меньше. Что она может с тобой сделать?

– Ты же уже видел, что она сделала! – завыл Велла, вскинув руки в театральном жесте. – Ущерб в сотни евро! А записка? Она же не просто велела мне убираться, она грозится мне руки-ноги переломать, как сломала мои цветы!

Возобновившаяся суета уже стала привлекать внимание не только торговцев, но и покупателей, которые постепенно заполняли рынок. Ариэль знала, что большинство владельцев магазинов встанут на ее сторону, но в основном их будет волновать только ущерб торговле. А учитывая, что мобильные телефоны сейчас есть у всех, заварушка через посты туристов в соцсетях очень скоро дойдет до СМИ. И тогда их всех ждет не только скандал и пересуды, но и гнев властей рынка. Значит, она, Ариэль, должна прекратить все это прямо сейчас. Усилием воли взяв себя в руки, она спросила:

– Могу я осведомиться, мсье Велла, почему вы решили, что это я?

– А кто же еще? – оскалился он.

– Как я могла попасть в ваш магазин, мсье Велла, если он был заперт?

– Н-ну… вчера я был так потрясен вашими угрозами, – он жалобно посмотрел на Оливье, – что забыл запереть замок. Вот так она и смогла…

Ариэль помнила, что вчера магазин Велла закрылся раньше обычного. Вдруг она ясно представила, как он сидит внутри, скорчившись за опущенными шторами, ждет, пока все уйдут, и начинает бить горшки и писать самому себе дурацкие записки. Полное безумие. Однако вероятность того, что он действительно оставил киоск незапертым и случайный вандал воспользовался возможностью, да еще и записку подбросил, была, мягко говоря, крайне низкой.

– Что показывают камеры? – спросила Ариэль у Оливье.

Тот пожал плечами:

– У Жака не было времени спросить.

– Сейчас оно есть, – сказал, появляясь на сцене, Даниэль. За ним шла Ромен. – Мсье Велла, пройдемте с вами и с этим господином в правление рынка и попросим, чтобы нам показали камеры видеонаблюдения? Уверен, что в такой ситуации нам не откажут.

Говорил он вежливо, но в голосе слышалась сталь, и Велла заморгал.

– Что я знаю, то знаю! – отрезал он. – И никакие камеры, чтобы это доказать, мне не нужны. Она мне угрожала, и вы это знаете. – Он уперся в Даниэля тяжелым взглядом. – А если не она это сделала, значит, вы.

– Жак! – одернул его Оливье. – Хватит уже. Ты знаешь, что вандалы шалят здесь не в первый раз, и уж точно нельзя обвинять людей, тем более коллег-торговцев, без основания. То, что предлагает этот господин, более чем разумно. Пойдем вместе, проверим камеры…

– Oh, casse-toi, pauvre con! – взорвался Велла.

И тут же понял, что сказал, но было поздно. Оливье взглянул на него с бесконечным презрением и повернулся к Ариэль:

– Оставляю его вам. Но ему никто не верит, мы все знаем, что он за тип.

И ушел.

Велла вызывающе посмотрел на Ариэль и Даниэля.

– Что бы там ни говорил этот дурак, что я знаю, то знаю, и я подам на вас жалобу.

– Ваше дело, мсье Велла, – мрачно ответила Ариэль, – но, честно говоря, я бы вам этого не советовала.

– Юридический путь стоит больших денег, – подхватил Даниэль рассудительно, – а я думаю, что свидетелей вашего неприемлемого поведения найдется достаточно – не только в последнее время, но и за длительный период.

– В том числе мой отец и я, – неожиданно вмешалась Ромен. – А как здесь относятся к моему отцу, вы знаете и сами, мсье Велла.

– Да он старый замшелый пень! – буркнул Велла. – Кто его станет слушать?

– Я думаю, парижская мэрия к нему прислушается, мсье Велла! – Ромен гордо подняла голову, в глазах ее появился ледяной блеск. – Кстати, именно там я и работаю. В том числе занимаюсь лицензиями на торговлю на рынках.

Ариэль улыбнулась про себя. Ромен все-таки достойная дочь своего отца!

Велла побелел как мел.

– Простите, мадам Винье, я не хотел… понимаете… меня это все так потрясло…

– Да, – тем же ледяным уверенным тоном сказала Ромен. – Отлично понимаю. И уверена, что это простое недоразумение. Если вы извинитесь за свои несдержанные обвинения, вызванные стрессом, возможно, мадам Люнель и мсье Обан эти извинения примут и дело дальше не пойдет.

Велла посмотрел на них и сказал сдавленным голосом:

– Я вот только… ну так был потрясен… ну вы сам понимаете… но если я кого обидел, то сожалею.

Ариэль хотела бы бросить это так называемое извинение прямо ему в лживую морду, но, как бы ни кипел в ней гнев, она все равно понимала, что извинение придется принять. Расследование займет слишком много времени и потребует слишком больших хлопот.

Кроме того, сплетни о произошедшем все равно разлетятся по рынку со скоростью молнии, и репутация Велла, какова бы она ни была прежде, рухнет навсегда. Он не просто столкнется с презрением – над ним станут смеяться, а для такого человека это еще хуже. Короче говоря, он вряд ли решится подать в свою страховую на возмещение ущерба и не станет рисковать расспросами насчет предполагаемых вандалов. Так что и убытки будет списывать сам.

Да, он уже достаточно наказан, решила Ариэль. И, что характерно, своей собственной по-глупому злобной рукой.

– Хорошо, мсье Велла, – сказала она холодно. – Не будем возвращаться к этому вопросу.

– Действительно, – согласился Даниэль шелковым голосом. – Я уверен, что вы глубоко сожалеете о своих поступках.

Было почти слышно, как Велла скрипит зубами, бурча что-то в знак согласия.

Там они его и оставили, в последний раз окинув взглядом разгром, который ему придется убирать самому, потому что помогать ему по доброй воле никто не станет.

Глава двадцать шестая

Всю дорогу до больницы Эмма едва смела верить, что новости действительно такие хорошие, как их изложил им врач.

Разумом она понимала: им бы не сказали, что Матти в норме, если бы это было не так. Но тревога ее не отпускала, и для нее колоссальным облегчением было увидеть Матти сидящей в кровати всего только с одной капельницей. Бабушка выглядела куда лучше. Поцеловав ее и выложив гостинцы – коробку шоколадных конфет ручной работы и корзинку свежей черешни, – Эмма спросила, что еще сказал о ее состоянии врач.

Матти пожала плечами:

– Анализы ничего зловещего не показывают, но мне нужно ставить кардиостимулятор, только потом меня выпишут. Что за чушь!

– Матти, брось. Ты же знаешь, что врач уже давно тебе это советует, – улыбнулся Марк-Антуан.

– Да знаю. Я упрямая старуха, – сказала она жизнерадостно, – но в этот раз, наверное, придется послушаться.

Она посмотрела на Эмму, на Марка-Антуана, улыбнулась лукаво и сказала:

– А теперь, мои милые, мне что-то кажется, что у вас есть для меня новости.

– Не придуривайся, милая Матти, – сказал Марк-Антуан, обнимая за плечи вспыхнувшую Эмму. – Ты это знала с того самого момента, как мы вошли.

– Так у вас все написано на ваших симпатичных мордочках. – Матти вгрызалась в конфету. – Я только слегка удивлена, как это вам потребовалось столько времени, чтобы упасть друг другу в объятия.

– Матти! – ахнули они хором, слегка шокированные, и она засмеялась.

– Не так уж я стара, чтобы не видеть, когда между двумя проскакивает искра, даже если они сами сперва этого не признают. – И изменив тон, она добавила с улыбкой, от которой ее лицо осветилось: – Я даже пытаться не буду передать, насколько я за вас счастлива.

Они провели с ней больше часа: разговаривали, уплетали черешню и конфеты, позировали для Матти, которая заявила, что хочет их нарисовать, зафиксировать момент. И они сели вдвоем в кресло, сперва немного стесняясь, но вскоре стали вести себя свободно благодаря ласковой атмосфере, которую умела поддержать Матти. Теперь Эмма поняла: ее бабушка отлично умеет снять скованность натурщика. Наконец появилась медсестра, неодобрительно поглядела на альбом для эскизов, на Эмму и Марка-Антуана и хмуро заявила, что мадам Ленуар никак не должна утомляться. Но Матти ласково возразила:

– Это для меня лучший отдых. Ничто меня так не успокаивает, как рисование.

Сестра еще немного поворчала, но, измерив Матти давление и пульс, сказала, что показатели удовлетворительны.

– Вам все равно необходимо отдохнуть обычным образом, мадам Ленуар, – строго сказала она, уходя. – Не забывайте: вам завтра нужно быть в хорошей форме, вам ведь устанавливают стимулятор.

Через какое-то время у Матти действительно сделался усталый вид, и Эмма с Марком-Антуаном ушли, обещав вернуться на следующий день. Они купили по дороге марокканский обед навынос и поехали прямо в дом Матти.

А там едва успели закрыть входную дверь, как бросились друг другу в объятия. Неуклюже, не размыкая рук, они ввалились в гостиную, все время страстно целуясь, и упали на софу, так горя желанием прикосновения, что пришли в себя, лишь когда свалились, смеясь, на пол.

Марк-Антуан сел, прислонясь к софе спиной, и притянул Эмму к себе на колени. Она прильнула к нему, тяжело дыша, обхватила его ногами, и он двигался в ней. Это было так быстро и жарко, что вскоре она закричала, не сдерживаясь, и он тоже. Потом Эмма устроилась у него на груди, и он сказал с улыбкой в голосе:

– А хороши эти старые толстые стены, правда?

– А то мы бы шокировали соседей, – согласилась она.

– Во Франции? – усомнился он. – Скорее, они бы подбадривали нас криками, как любимую команду. Или завидовали бы.

– Ну, так этим любопытным было бы чему завидовать, cher Monsieur Hugo.

Он поцеловал ее, снова крепко обняв.

– Абсолютно с вами согласен, дорогая мисс Тейлор.

Через некоторое время они встали, подобрали сброшенную одежду, поставили на место софу и пошли на кухню. Марк-Антуан разогрел марокканскую тушеную баранину, накрыл на стол, а Эмма нашла в холодильнике бретонский сидр и налила его в высокие бокалы. Они выпили друг за друга и за Матти, и Эмма подумала, что никогда еще в жизни не была так счастлива. Глядя на него, такого красивого, такого невыносимо желанного, она никак не могла сдержать улыбку. Он заметил выражение ее лица и сказал с хитрецой:

– Послушай, нам действительно нужно поесть, так что перестань на меня так смотреть!

– Как «так»? – спросила она невинным голосом, а он засмеялся, сгреб ее в объятия, и они поцеловались так крепко, что у нее голова закружилась.

– А теперь сядь, – сказал он, выпуская ее с видимым усилием. – Давай поедим, а потом…

– А потом что? – с придыханием спросила она, ловя глазами каждое его движение, пока он снимал баранину с огня и раскладывал по тарелкам.

Он ласково поцеловал ее в макушку и сел.

– А потом посмотрим, да?

На вкус мясо было таким же восхитительным, как и его аромат. Эмма сама не заметила, как, запивая сидром, проглотила целую тарелку. Потом последовала пара газельих рожек – традиционное магрибское миндальное печенье с цветками апельсина. Эмма никогда раньше их не пробовала, но мать Марка-Антуана, как он сказал, их любила, и он постарался научиться их готовить.

– Но не особо преуспел. – Он улыбнулся. – Правда, мама все равно говорила, что у меня получались самые лучшие рожки из всех, что ей доводилось есть. Не то что бы я ей верил – матери ведь склонны перехваливать своих детей?

– Моя мать, наверное, сказала бы, что мне нужно стараться лучше, – ответила Эмма. – Она иногда бывала жесткой, и ей не всегда было легко меня похвалить, но если уж она хвалила, то всерьез. И оттого похвала становилась еще дороже. – Вдруг на глазах у нее выступили слезы, она попыталась их сморгнуть. – Прости, я не хотела…

– Не надо извиняться, – сказал он, потянулся через стол и взял ее за руку. – Я до сих пор тоскую по матери, а ее нет уже два с половиной года. А у тебя рана еще совсем свежая.

Она кивнула, сперва не в силах говорить. От его понимания и сочувствия у нее снова чуть не выступили слезы. Наконец она смогла собраться с силами и произнесла:

– Моя мать была со мной очень сдержана, Марк-Антуан. Иногда я на это за нее злюсь, иногда мне грустно. Но в основном мне очень ее не хватает, понимаешь? Да, она бывала жесткой, но в то же время она была и чудесной матерью. И с ней всегда было так весело! Помню, когда я была совсем маленькой, она придумывала игры, разучивала со мной песни, делала мне костюмы на школьные концерты, познакомила меня с Тинтин и Астериксом на французском. А когда я стала жить отдельно, она так радовалась, если я заходила в гости… Я очень ее любила и знаю, что она тоже любила меня всей душой. Просто мне хотелось, чтобы она чуть больше приоткрыла мне свою жизнь, свое прошлое, пока еще не поздно. И я всерьез надеялась, что пойму ее лучше, если приеду сюда. Но…

– Но этого пока не случилось, – сказал он, накрывая ее руки своей теплой ладонью и не сводя с нее глаз.

– Сегодня я увидела, как у Матти осветилось лицо, когда мы вошли, и подумала, что мама могла бы сделать своих родителей счастливыми, как Пэдди и меня. Но она решила иначе.

– Не уверен, что это было ее решение, – возразил Марк-Антуан. – Может быть, она не знала, как можно исправить ситуацию.

Эмма подняла на него глаза:

– То же самое говорит и Пэдди. Что ее словно парализовало. Но это может быть просто предлог, чтобы не пытаться наладить отношения с родителями.

– Такого рода эмоциональный паралич может корениться так глубоко, что его практически невозможно преодолеть, – сказал он мягко. – Твоя мать была сложным человеком, но ты, Пэдди и Матти ее любили, и я знаю, что Ален тоже ее любил. Для меня это означает, что она была достойна любви.

Сердце Эммы растаяло:

– Как же ты прав! Абсолютно достойна! Но мне жаль, что она не понимала, насколько счастливее может стать ее жизнь, если она будет больше доверять близким. – Эмма перевела дух и посмотрела на него. – Марк-Антуан, я так надеюсь, что мы с тобой всегда будем друг с другом так открыты, как сейчас! Не могу я жить, как жила мама – с тайнами, умолчаниями, замороженными чувствами…

– Милая Эмма, я бы тоже так не смог, – прошептал он, целуя ей руку.

В этот момент зазвонил домофон, и они оба вздрогнули.

– Эмма, ты дома? – спросил в трубке голос Шарлотты. – Есть новости, и я думаю, тебе очень захочется их узнать.

Глава двадцать седьмая

Когда Эмма открыла дверь, Шарлотте сразу бросилось в глаза, как она вся сияет. Гадая, что же случилось, она расцеловала Эмму в обе щеки и прошла за ней в кухню. А там, к своему изумлению, обнаружила не Матти, а Марка-Антуана в довольно-таки мятой футболке и джинсах. Он ставил на поднос чашки, чайник и соблазнительного вида газельи рожки. Когда она вошла, Марк-Антуан поднял глаза и поздоровался с несколько озадаченной Шарлоттой.

Что тут происходит?

Видимо, Эмма заметила выражение ее лица, потому что сказала:

– Мы только что ездили к Матти в больницу.

И кратко объяснила, почему.

– Боже мой! – ахнула Шарлотта, широко раскрыв глаза. – Представляю, какое это было для вас потрясение. Нет слов, как я рада, что все кончилось хорошо. Передайте бабушке мои наилучшие пожелания.

Эмма кивнула.

– Я пыталась тебе дозвониться, но ты, наверное, была в больнице, – добавила Шарлотта.

– Кажется, я забыла там телефон, – ответила Эмма, и Шарлотта увидела, как они с Марком-Антуаном переглянулись.

Она сразу поняла: что-то между этими двумя переменилось. В кухне искрило так, что невооруженным глазом было видно.

Кольнуло болезненное воспоминание – они с Томом тоже так когда-то переглядывались.

– Может быть, выйдем в сад? – предложила Эмма. – Такой хороший день.

Шарлотта кивнула, и Эмма проводила ее в сад, захватив по дороге с полки в прачечной старое одеяло.

Пока Эмма расстилала его на траве, Шарлотта огляделась, подмечая изменения. Первое, что бросилось ей в глаза, – свет. Раньше сад был почти похоронен под массой бушующих сорняков – словно сокровище, скрытое так тщательно, что о его существовании трудно даже догадаться. Теперь свет был повсюду, подчеркивая вдруг возникшие очертания сучьев и ветвей и демонстрируя палитру новых мягких цветов: светло-лиловые старые глицинии, желтые бутоны роз, только начинающие раскрываться, богатство всех оттенков зелени – листья, стебли, ростки свежей травы, начавшей расползаться по голым проплешинам. На дереве мелодично пел черный дрозд, в воздухе витал аромат свежевскопанной почвы, благоухали цветы глицинии, а к ним едва заметной струйкой примешивался запах розовых бутонов. Действительно, у сада началась новая жизнь. Сердце Шарлотты наполнилось радостью. Ей всегда было приятно видеть возрождение заброшенного сада.

– Отлично поработала, – похвалила она.

Эмма просияла:

– Спасибо на добром слове. Я знаю, что работы еще много, но…

– Работы всегда много, – улыбнулась Шарлотта. – Но старт отличный.

В этот момент в сад вышел Марк-Антуан с подносом. Когда все сели и он стал разливать чай, Шарлотта начала:

– Значит, новости у меня такие: я только что виделась с Паскалем.

– Бог мой! – Эмма зажала рот рукой. – Как это вышло? Что он сказал? Они с мамой… то есть извини… я не хотела так трещать, но меня ошеломило…

Она замолкла, и Марк-Антуан взял ее за руку – незаметный, но красноречивый жест нежности, от которого к горлу у Шарлотты подступил ком.

Она быстро рассказала все, что ей удалось узнать. Наступило молчание, а потом Эмма спросила:

– Так с ней был Эрик? Но по твоим прежним словам я так поняла, что они были едва знакомы.

– В то лето, наверное, да. Но, по словам Паскаля, они снова встретились в Нормандии и тогда…

– Влюбились, – договорила за нее Эмма.

Шарлотта глубоко вздохнула.

– Паскаль видел их вместе через два или два с половиной года после того, как все мы были на Морване. Так что это серьезный довод, хотя и не окончательный, в пользу того, что он…

Она неловко замолчала.

– Что он мой отец, – сказала Эмма бесцветным тоном.

Шарлотта ощутила укол сочувствия к девушке.

– Послушай, – сказала она. – Может быть, его не так легко будет найти. Дюбуа – не слишком редкая фамилия, и мы понятия не имеем, где он теперь живет. – И жив ли вообще, добавила она про себя. – Но я дам тебе координаты одного своего знакомого, который работает в Лондоне в частном сыскном агентстве. Это может ускорить дело.

– Я… мне надо подумать, – ответила Эмма.

В глазах у нее появилась какая-то тень. Несколько дней назад она бы настояла, что должна знать, – она думала, что об этом ей хотела поведать умирающая мать. Но теперь она явно толком не знала, какой сделать следующий ход.

– Понимаю, – сказала Шарлотта, слегка коснувшись Эмминой руки. – Ты мне только сообщи, если захочешь знать его телефон.

* * *

Через час, идя обратно к метро, Шарлотта мысленно вернулась к тому давнему лету на Морване. Оно соединило их четверых – ее, Коринну, Паскаля и Эрика. Четыре разных человека, четыре очень разные истории, четыре очень различные судьбы. А сейчас, десятилетия спустя, они снова здесь. Коринна ушла из жизни, но ее тайны привели с другого конца земли ее дочь, а Шарлотта и Паскаль погрузились в общее прошлое.

Но Эрик оставался в тумане. Такой же таинственный, как Коринна, пусть и в ином смысле.

«Что бы сделала я на месте Эммы? – подумала Шарлотта. – Ушла бы прочь и жила бы дальше своей жизнью или бросилась бы навстречу новому знанию, не думая, к чему это приведет? Понятия не имею», – решила она, потом резко остановилась, пораженная внезапной неприятной мыслью. Естественно, она понятия не имеет, потому что это именно та дилемма, с которой она сейчас столкнулась в браке. Уйти навсегда или остаться и бороться?

И эту дилемму ей придется разрешить рано или поздно. И лучше рано.

Глава двадцать восьмая

Было еще очень рано, и Ариэль сидела в кровати, перечитывая сообщение, которое она только что написала Тьерри Грандье.

Не большой дом, не машина последней модели и не дизайнерская одежда радовали Людо по-настоящему, а вот такие выезды со мной и с детьми в любимые места любимого города. В моих силах продолжать ездить туда с детьми, и тогда он снова с нами. В память о Людо – подумайте.

Она прикрепила вчерашнюю фотографию близнецов, гоняющих игрушечную яхту в Большом Бассейне Люксембургского сада, и нажала «отправить».

Теперь жребий брошен, и ей предстоит разбираться с последствиями. Потому что больше она не боится. Ни их, ни Велла, ни даже собственных сомнений.

А спусковым крючком послужила ее стычка с Велла. Его подлые действия фактически были абсурдным актом самовредительства, его занесло так, как никогда прежде. И стало ясно, что ситуация с Грандье очень похожая. Если бы они хотели установить более теплые отношения с близнецами – могли бы просто поговорить с Ариэль, обсудить, как нормальные люди. А они явились завоевателями, старались подчинить ее своей воле. Как они могли так обмануться? Только сильнее осложнили себе жизнь. «В суде дело против них у тебя будет абсолютно выигрышное, – сказал ей Даниэль, провожая ее в Люксембургский сад, куда они отправились, оставив за прилавком успокоившуюся Ромен. – Точно так же, как против этого мерзавца Велла, если захочешь».

Ей не хотелось тащить Велла в суд, хотелось только, чтобы перестал к ней цепляться. Даниэль сказал, что не удивится, если Велла выставит магазин на продажу – слишком многие на рынке теперь питают к нему недобрые чувства. Но уж точно закроет в этот день лавочку пораньше. Вызывать в суд Грандье Ариэль тоже не собиралась, как и не хотела, чтобы они исчезли насовсем. Как бы там ни было, они все же дедушка и бабушка ее детей и им нужно дать еще один шанс.

Снова взяв телефон, она набрала новое сообщение – на этот раз Даниэлю.

Не жду от тебя ответа, потому что ты, наверное, еще спишь, но с огромным нетерпением жду сегодняшнего вечера.

Это был еще один результат происшествия на цветочном рынке: Ариэль поняла, что на этот раз время для колебаний кончилось.

Ответ пришел почти сразу.

Я тоже. Не знаю, как смогу прожить все эти бесконечные часы до нашей встречи.

Ариэль послала ему сердечко и снова опустилась на подушку, закрыв глаза. Ее сердце наполнилось счастьем, и она даже не успела понять, что снова засыпает, пока в дверь не постучали дети. Потом они вошли. Луи осторожно нес чашку кофе, Алиса держала тарелку со свежим круассаном.

– Что случилось? – спросила Ариэль, садясь и улыбаясь им навстречу. – Сегодня же не День матери и не мой день рождения?

– Нет конечно, – ответила Алиса несколько презрительным тоном. – Тетя Полина сказала: она не знает, проснешься ли ты вовремя, чтобы успеть нормально позавтракать, так что мы решили помочь.

Луи поставил кофе на ночной столик.

Ариэль взяла телефон и посмотрела время. Действительно, она слегка припозднилась, и если она не поторопится, то опоздает на поезд. Но Ариэль сказала:

– Давайте посидите со мной, пока я буду есть ваш чудесный завтрак. Вы-то уже позавтракали?

– Сто лет назад, – ответила Алиса, но на круассан глянула с вожделением.

Ариэль улыбнулась и разломила его на три части. Две дала близнецам – те взяли их с удовольствием.

– Ну что, мои хорошие, будете вечером вести себя хорошо? – спросила она и глотнула кофе – к счастью, еле теплый.

– Мы собираемся хорошо повеселиться, – сказал Луи. – Когда тетя Полина заберет нас из школы, то поведет в парк смотреть на уток. Мы туда иногда ходим.

– И еще она купит нам мороженое, – добавила вечно голодная Алиса.

– Так что ты, мама, за нас не волнуйся, – серьезно сказал Луи.

Ариэль крепко обняла обоих.

– А я и не волнуюсь, дорогой. Я знаю, что вам с тетей Полиной будет очень здорово. А завтра вы мне обо всем расскажете. А я вам расскажу про пасеку, на которую сейчас поеду.

Прихватив сумку с вещами для ночевки, она впритык успела на поезд и появилась у магазина как раз ко времени открытия. Велла вообще не было видно, магазин его весь день так и стоял закрытый.

Может быть, предсказание Даниэля сбудется раньше, чем они ожидали.

Утро прошло быстро, туристы шли толпами, и она была так занята, что едва находила время подумать. Вскоре после обеда появилась Шарлотта, и они немного поболтали. Шарлотту, похоже, очень заинтересовала пасека, и она попросила Ариэль прислать ей фотографии, что та с радостью пообещала.

День стал подходить к концу, толпа редела, а нетерпение Ариэль превратилось в нервную дрожь. Когда время подползало к пяти, она уже разве что не прыгала от нетерпения.

Даниэль прибыл как раз, когда она закрывала магазин. Он был одет в джинсы, несколько неожиданную рубашку в крупный цветок и с коротким рукавом, а на спине у него был рюкзак. Выглядел он свежим и довольным.

– Привет! – поздоровался он с улыбкой. – Готова?

Ариэль улыбнулась в ответ, и нервную дрожь как рукой сняло.

– Конечно. Идем?

Глава двадцать девятая

Эмма провела тихое, но не бездеятельное утро в одиночестве, поскольку Марку-Антуану пришлось пойти в офис. Сперва она зашла на рынок за продуктами, потом около часа работала в саду, выдергивая оставшиеся единичные сорняки и думая о словах Шарлотты. Поискала было Эрика Дюбуа в телефонном справочнике в Интернете, но Шарлотта оказалась права: их было слишком много, и Эмма бросила это занятие почти сразу. Может быть, это был знак, что не стоит даже начинать это дело? Или стоило все же позвонить Шарлотте и попросить у нее телефон детектива, о котором она говорила? Эмма никак не могла определиться, хоть и обсудила это с Марком-Антуаном, и он очень ее поддержал. Но решить за нее он не мог. Наконец, с мстительным чувством выдернув последний сорняк, она решила, что поговорит об этом с Матти, когда пойдет ее навещать.

За чашкой кофе Эмма стала разбираться с электронной почтой. Перво-наперво она написала Пэдди о происшествии с Матти, подчеркнув, что сейчас все в порядке. Пришло письмо от ее бывшего шефа из «Торнтонз» о том, как всем понравилась ее новая серия, и милое письмо от Лиз – та прислала ей потрясающие фотографии с их экскурсии. В письме содержался неожиданный постскриптум:

Я рассказала о твоей чудесной экскурсии Фрэн Рейлли – это моя подруга, которая как раз тогда у нас гостила. У нее в Сиднее агентство, специализирующееся на заказных экскурсиях; она всерьез заинтересовалась и сказала, что была бы счастлива с тобой пообщаться. Надеюсь, ты не в обиде, что я распустила свой длинный язык!

Эмма была рада и ответила Лиз письмом с благодарностью.

Закрыв ноутбук, она сделала себе простенький перекус из половины багета с сухой парижской ветчиной, добавила латука и свежих помидоров с рынка. Потом сорвала самую пышную из только что зацветших в саду желтых роз и отправилась в больницу.

Матти должны были ставить стимулятор в три часа дня, но Марк-Антуан не мог приехать раньше половины пятого. Процедура занимала всего час и проводилась под местной анестезией, но Эмма хотела приехать к бабушке до ее начала.

Матти смотрела телевизор, но выключила его, как только Эмма вошла.

– Ты только глянь, – восхитилась она, не сводя глаз с розы. – Эта красавица случайно не из нашего сада?

Согретая упоминанием «нашего» сада, Эмма кивнула и отдала розу Матти. Та поднесла золотистый цветок к лицу и глубоко вдохнула, глаза ее затуманились.

– Милая, лучшего подарка ты и придумать не могла.

Эмма налила в стакан воды и поставила туда розу.

– Марк-Антуан может прийти только после операции, а я дождусь тебя здесь. И не спорь, – добавила она, увидев выражение бабушкиного лица. – Мне все равно больше делать нечего.

Матти улыбнулась:

– Будь по-твоему. Ну, а теперь рассказывай, чем вы двое без меня занимались – ты и Марк-Антуан.

Эмма почувствовала, как под игривым взглядом бабушки поднимается по шее жар, но ответила ровным голосом:

– Утром я ходила на рынок – кстати, все передают тебе наилучшие пожелания, – а потом работала в саду.

Она рассказала Матти о письме от Лиз и показала фотографии с экскурсии. Матти признала, что фотографии чудесные. И добавила:

– Но по-моему, как говорила моя матушка, ты тянешь кота за хвост. О чем ты на самом деле хотела бы поговорить, маленькая моя Эмма?

Эмма набрала в грудь побольше воздуха:

– К нам заходила Шарлотта. Она говорила с Паскалем.

Эмма передала бабушке рассказ Шарлотты, и Матти выслушала молча. Когда внучка замолчала, Матти спросила:

– И что ты будешь делать, милая?

– Не знаю.

Матти взяла ее за руку:

– Если ты ничего не сделаешь, этот вопрос никогда тебя не отпустит. Ты не сможешь спокойно жить; останется как минимум постоянно зудящее «что, если». Если решишь искать дальше, найдешь его и по его рассказам поймешь, что он не может быть твоим отцом, тогда, будем надеяться, ты выбросишь это из головы окончательно. Но если выяснится, что он и есть твой отец, тогда тебе придется решить, хочешь ли ты сделать последний шаг и сказать ему об этом. Потому что я уверена – он о твоем существовании не подозревает.

– Я знаю, – всхлипнула Эмма, – но это трудно. Куда ни поверни, всюду трудности. И я не уверена, что хочу с ними встречаться.

– Но глубоко в душе, – сказала Матти, – ты знаешь, чего хочешь на самом деле и что нужно сделать. Так ведь?

Их взгляды встретились. И Эмма заговорила. Сперва медленно, потом все быстрее и быстрее:

– Это мамино фото… Я уверена, что она достала его, потому что это мой отец его снимал, и она хотела мне об этом сказать. И у меня такое чувство, что на этой фотографии в ней столько любви, столько счастья… – Девушка слегка задохнулась, но потом договорила: – Она любила Пэдди, она любила меня, любила свою жизнь в Австралии и никогда не выказывала ни следа сожаления…

– Но фотографию хранила, – закончила за нее Матти.

Эмма кивнула:

– Значит, ты думаешь, я должна попытаться его найти?

– Да.

Глава тридцатая

Шарлотта мучительно пыталась написать статью, которую просил у нее журнал, специализирующийся на ландшафтном дизайне. Обычно она отказывала, потому что писателем не была: слова, которые в устной речи текли у нее свободно, на странице становились неуклюжими. Но этот выпуск журнала был посвящен памяти одного из ее учителей, и она действительно хотела отдать ему дань уважения. Шарлотта писала вариант за вариантом, и все равно получалось не то. Так что она решила как следует пройтись – и оказалась на цветочном рынке.

Она немножко поговорила с Ариэль о пасеке в долине Шеврез, а уже выйдя с рынка, поняла: то, что рассказала собеседница – о восприятии людьми пчел в Средние века, – можно чуть переделать и использовать как вступление к статье. Например, сказать, что нектар цветов, приносимый в улей и там становящийся медом, следует уподобить мудрости учителей. Пчелам нужно собирать нектар с правильных цветов, иначе у меда не будет правильного вкуса, и точно так же нужно набираться мудрости от правильных учителей, если хочешь из их учения создать что-то новое. Это сравнение Шарлотте понравилось. Она вытащила телефон, чтобы записать мысль, и тут он загудел входящим вызовом. Звонила Эмма, которая просила все-таки дать ей координаты того детективного агентства.

Теперь им оставалось только ждать.

Шарлотта вернулась к Жюльет и начала было снова работать над статьей, как вдруг телефон зазвонил снова. На этот раз это была Элиза.

– Мам? – голос дочери звучал возбужденно. – Папа никак не давал о себе знать?

У Шарлотты упало сердце.

– Нет. А что?

– Я… а, черт! – Голос у Элизы дрогнул, казалось, в нем даже послышались слезы. – Я не подумала. Я так разозлилась…

Шарлотта почувствовала, как ее обволакивает холодом. Сделав над собой усилие, она произнесла:

– Все нормально, детка. Успокойся и скажи мне, что произошло.

– Вчера вечером, – дрожащим голосом начала Элиза, – я зашла к папе. Я все думала, как ты несчастна, как тебе приходится разгребать все это одной, как папа настолько несправедлив и эгоистичен, что всех нас от себя отсек и не дает ему помочь, и я… ну, наверное, меня это достало. Кто-то же должен был привести его в чувство, дать понять, что он творит, и почему бы не я?

Было слышно, как она сглотнула.

Из всех их детей Элиза была к Тому ближе всех, всегда умела развеселить его, даже когда на него что-то находило.

– Ну вот я и пришла, – продолжала Элиза. – Вид у него был не очень, и я почти передумала, но тут он… – Она замолчала, а Шарлотта еле сдерживалась, чтобы не заорать: «Что было дальше?!»

– Я сказала ему, что летала к тебе в Париж и что я за тебя тревожусь.

– Ох, Элиза!

– А он только посмотрел на меня, кивнул и стал меня спрашивать, как у меня дела в университете. Вот тут, боюсь, я и сорвалась. Высказала ему все, что думаю о его поведении, а он… – она снова сглотнула слюну, – он стоял и молчал. Я не выдержала и ушла.

Шарлотта не могла выговорить ни слова – слишком живо ей представилась описанная Элизой сцена. Наконец она сказала:

– Прости меня, пожалуйста, что тебе столько пришлось из-за меня перенести. Но спасибо тебе, – голос ее вдруг сел, – за то, что попыталась.

– Это не все. – Элиза судорожно вздохнула. – Сегодня утром я проснулась и все думала об этом его выражении лица, когда я на него орала. Попыталась позвонить, но сразу улетала на голосовую почту. Позвонила ему на работу, но там сказали, что он не приходил. Поехала прямо к нему домой, вот сейчас, стучала, он не отозвался, тогда я открыла дверь своим ключом, а там…

Шарлотта едва могла дышать. Перед глазами мелькали картины одна другой страшнее.

– Что там? – крикнула она.

– Его ноутбук стоял на столе в кухне. Я его открыла, и он включился. – Голос у нее изменился. – На экране было расписание «Евростара». И паспорта его нет – я проверила ящик, где он его держит. Боюсь, он едет в Париж.

Облегчение, оттого что Том жив и здоров, нахлынуло на Шарлотту одновременно с тревогой. Если Том едет сюда, то времени у нее нет совсем. Ей надо решить, чего же она хочет на самом деле.

«Но я не готова! – подумала она в отчаянии. – Я еще не знаю!»

– Мам, ты здесь?

Тревога в голосе Элизы стала осязаемой.

– Здесь, детка, – ответила Шарлотта как можно более ровным тоном. – Наверное, и хорошо, что он сюда едет. Постарайся не волноваться, все будет хорошо.

Элиза повесила трубку, а Шарлотта все сидела, глядя перед собой. Сердце у нее колотилось, мысли закручивались водоворотом. Ей хотелось немедленно удрать и закрыться в отеле, где Том ее не найдет, и решительный разговор опять можно будет отложить. Но она знала, что бегать больше нельзя.

Тут ей пришла в голову утешительная мысль: а что, если он на самом деле сюда едет? Мог ведь в последний момент передумать.

Шарлотта набрала номер Тома, но палец завис над кнопкой вызова и так и не нажал ее. Говорить с ним она не может. Не сейчас. И не по телефону. Вместо этого она набрала краткое сообщение:

Ты где?

Ответа она не ждала, и его и не было. Она отправила еще одно:

Когда ты приедешь, меня может не быть.

И через минуту пришел ответ. Всего два слова.

Прошу тебя.

Она долго смотрела на экран, щурясь, в груди теснилась мешанина из эмоций – таких сильных, что было больно дышать. Наконец она напечатала финальное сообщение – всего из одного слова.

Ладно.

Глава тридцать первая

Ни у Даниэля, ни у Ариэль машины не было – как у очень многих парижан. Это было разумно: по центру Парижа особо не поездишь, а общественный транспорт работает превосходно. Но за городом дело другое, и есть много мест, куда без машины не добраться. Например, эта пасека.

Поэтому они доехали на поезде до станции на окраине Парижа, где у Даниэля был заказан прокатный автомобиль. Теперь, оставив за спиной последние напоминания о городе, они ехали вглубь страны. Ариэль казалось, будто она въезжает в другой мир. Долина Шеврез, хотя и расположенная близко к Парижу, окружена большим национальным парком, не дающим превратить ее в современный пригород.

Машина, свернув с магистрали, медленно двинулась вдоль зеленых полос, мимо тихих лугов с неспешно пасущимися коровами. Ариэль, в отличие от Даниэля, никогда в этих местах не бывала и сейчас была абсолютно очарована.

Иногда машина сворачивала с прямого пути – ее пассажирам хотелось поближе разглядеть очаровательные деревни, где время, казалось, остановилось, или же полюбоваться случайным замком у вершины холма. Ариэль не могла сдержать восторженных возгласов и все время щелкала камерой телефона в открытое окно. У Даниэля ее энтузиазм вызывал улыбку.

– Сейчас здесь тишина, – сказал он, – но в Средние века тут кишмя кишел народ. – Он показал рукой на поле, где работал трактор. – В наше время для работы на земле люди почти не нужны, но в те времена от них зависело очень многое. Плодородные земли надо было защищать от разбойничьих набегов. Но и в те времена люди находили время разбивать сады – не только ради фруктов и овощей, но просто ради чистого удовольствия.

Ариэль легко могла представить себе людей, которые работают в полях, сеют и сажают растения, верховых путешественников, несущих вести о далеких событиях, суету в замковых кладовых и кухнях, мирную красоту огороженных стенами садов, монастыри, где возносились молитвы и шли богослужения, создавались и переписывались редкие рукописи, изготавливались ликеры, меды, целебные настойки и мази.

Ариэль редко выпадала возможность вот так посидеть без дела, и это было похоже на каникулы. Глядя на ровно ведущего машину Даниэля, который без умолку рассказывал истории, она улыбнулась про себя. Интересно, как пройдет сегодняшний вечер, когда они окажутся вдвоем в номере отеля? Мысли ее потекли по новому руслу.

Они доехали до поворота к пасеке и свернули на длинную тряскую грунтовку. По обеим сторонам тянулся роскошный луг, на котором паслась добрая дюжина коров. Даниэль рассказал, что Франк сдает эту часть своей земли местному фермеру, потому что на пастбищах лучше растет клевер, а пчелам цветы клевера нравятся. А несколько акров за домом Франк держит специально под ульи и там сажает другие виды цветов и трав.

Они подъехали к усадьбе – длинному и низкому симпатичному зданию с кремовыми каменными стенами и голубыми ставнями. Вдоль здания они прошли пешком к строению поменьше. Оттуда открывался вид на широкую полосу зеленого луга, украшенного желтыми, синими и белыми звездами полевых цветов. На одном конце этого луга стояла пара диких вишен, а прямо перед ними расположилась группа высоких деревянных ульев. В мирном и ласковом свете раннего вечера слышались не шум и гудки автомобилей, а только птичье пение, далекое гудение пчел, а иногда откуда-то доносилось мычание коров и петушиное пение. Ариэль казалось, будто она шагнула на ожившие страницы манускрипта и вот сейчас появится человек в средневековых одеждах.

Но вместо этого из здания вышел приземистый мужчина в современных черных джинсах и джинсовой рубашке и направился прямо к ним.

Несмотря на пятна преждевременной седины у висков, лицо этого человека казалось молодым, и Ариэль решила, что ему чуть за тридцать.

– Привет, Даниэль, – поздоровался он, протягивая руку. – Прости, не слышал, как вы подъехали.

Он глянул на Ариэль.

– Мы приехали чуть раньше, – ответил Даниэль. – А это Ариэль, моя подруга, которая знает о цветах куда больше меня.

– Не верьте ему, – сказала Ариэль, пожимая Франку руку.

Тот засмеялся.

– Вы очень хорошо друг другу подходите, – сказал он, – потому что оба не умеете принимать похвалу! – Он обвел рукой луг. – И как вам?

– Просто восхитительно, – сказал Даниэль. – Луг великолепен. У этих ульев совершенно средневековый вид, но они наверняка построены по современным правилам пчеловодства.

Франк просиял:

– Те из рукописи, что ты мне показывал, были слишком непрактичны, так что мы изменили конструкцию. Они сделаны из бука, как и те, но все рабочие детали внутри современные. Рамки я покупал у поставщика, а корпуса ульев мне сделал один местный. Он гид в национальном парке, а еще он гениально умеет работать с деревом. А его жена – Мари-Мадлен Перрен, помнишь ее?

– Еще бы, – ответил Даниэль. – Она владелица коров, что пасутся у тебя на лугу, и это она делает тот чудесный сыр, которым ты угощал меня в прошлый раз!

Франк усмехнулся:

– У этого сыра быстро растет популярность. Даже недавно приезжал один парижский торговец – кажется, его зовут Макс. Сделал заказ для своего магазина на рынке.

Франк продолжал рокотать, но внимание Ариэль привлекли цветы, росшие на пчелином лугу. Она заметила васильки, одуванчики, резеду, ромашки и клевер. Все это были полевые цветы, известные тем, что привлекают пчел. То же можно было сказать о дикой вишне, и кустах розмарина и тимьяна возле самого здания. Ариэль достала телефон и сделала несколько снимков. Когда Франк остановился перевести дух, она сказала:

– Ваши пчелы здесь, наверное, как в раю!

– Мне приятна эта мысль, – сказал Франк и повел гостей в здание. Первую комнату занимал небольшой офис, забитый всяким барахлом. Там стоял письменный стол, на нем – закрытый ноутбук, калькулятор и шаткая горка бумаг, стеллаж с выдвижными ящиками, пробковая доска, покрытая фотографиями, книжная полка с несколькими томами и необычная деревянная скульптура танцовщицы, также, по словам Франка, сделанная создателем ульев. Сняв с полки альбом, он начал показывать фотографии пасеки в процессе ее создания, все время что-то объясняя.

– Вот это когда ты сюда впервые приехал, Даниэль, а вот это мы с соседями, их много приходило помогать. А это мы с Перреном и с одним из первых ульев, что он для меня строил, а это когда мы их на место ставили, а вот, да, трагедия переезда пчел…

Даниэль время от времени задавал вопрос, если ему удавалось вставить слово, а Ариэль фотографировала все подряд, чтобы не сидеть без дела.

Наконец у Франка кончился запас тем, и он повел гостей к ульям, куда уже скрылись на ночь пчелы. Ульи были красивы: из белого дерева, украшенного тонкой гравировкой контуров пчел и цветов. Гости ошеломленно смотрели на эти декорации в обрамлении вишневых деревьев, среди моря луговой травы, тут и там пестревшей цветами.

Наконец Даниэль сумел напомнить Франку, что уже поздно, а им еще необходимо заселиться в отель. Пчеловод не совсем готов был их отпустить и все же настоял на том, чтобы они зашли в дом на стакан хмельного меда, который он, Франк, сделал лично из предыдущего медосбора. Так что удрать им удалось только ближе к девяти, увозя с собой две банки клеверного меда – подарок, который Франк уговорил их принять в последнюю минуту.

Когда машина отъехала, Ариэль прыснула:

– Бог ты мой! Чудесный человек и феноменально красивое место, но у меня чуть уши не отвалились!

Даниэль тоже засмеялся и сказал, что у него возникло похожее ощущение.

– Результат длительного одиночества, мне кажется. Я на свои темы тоже слишком много говорю.

– Неправда, – возразила Ариэль, касаясь его колена.

Лицо у него вспыхнуло светом, от которого сердце у Ариэль заколотилось, а по коже побежали мурашки. Но это не была нервозность.

* * *

Когда они наконец приехали в отель, кухня уже закрывалась, но повар любезно согласился быстренько взбить им омлет с сыром и зеленым луком. К нему он подал салат из латука, щавеля и мяты с острым уксусным соусом, толстыми ломтями хлеба, графин домашнего вина и вазу с восхитительно сладкими и сочными вишнями. Это было то что нужно, и они съели все во вполне приличном ресторане отеля, не торопясь и отдавая еде должное.

После ужина они поднялись наверх в спальню, держась за руки. Даниэль открыл дверь и они вошли в простую, но приятную комнату, отделанную в сине-желтой цветовой гамме, с полированным паркетом и мебелью сельского стиля – в том числе широкой манящей кроватью.

– Сойдет, Ариэль? – счастливым голосом спросил Даниэль.

Вместо ответа она обняла его за шею и поцеловала, долго и глубоко.

Они не стали спешить: раздели друг друга, нежно касаясь и глядя друг другу в глаза, целовали и гладили друг друга. Их желание нарастало медленно и радостно, Ариэль трепетала каждой клеточкой тела. И когда оба они переполнились желанием до края, они наконец соединились.

Потом она лежала, опираясь на локоть, и смотрела на Даниэля, а он улыбался ей снизу вверх. Ариэль почувствовала, как у нее сжимается сердце. Ей хотелось что-нибудь сказать, но она не находила слов.

Даниэль протянул руки, и она снова скользнула к нему в объятия, припав ухом к груди и слушая, как у него бьется сердце. Именно тогда к ней пришли слезы.

Он сперва взволновался, стал спрашивать, что не так, думая, что она, быть может, сожалеет о случившемся. Но Ариэль улыбнулась сквозь слезы, поцеловала его и объяснила, что плачет лишь от чистой благодарности за то, что они нашли друг друга.

Глава тридцать вторая

Процедура установки кардиостимулятора прошла отлично, и когда Марк-Антуан приехал в больницу, Матти уже была у себя в палате и весело заверяла Эмму, что теперь сможет марафоны бегать.

Момент показался Эмме подходящим для того, чтобы обсудить с бабушкой идею организовывать экскурсии по садам.

– Лиз предложила мне это еще после нашей прогулки, – объяснила Эмма, – и мне ее предложение очень понравилось. – Она взяла бабушку за руку. – Мы с тобой можем организовать все вместе, Матти. Для начала у нас уже есть экскурсия по тайным садам и замысел еще для двух, каждая со своей отдельной картой и темой. Но объединять их может посещение цветочного рынка и магазина Ариэль. А может быть, – Эмма коротко взглянула на Марка-Антуана, – если ты не против, мы можем сперва пройти по маршрутам сами, чтобы их проверить.

– Я определенно в деле. Честно говоря, просто с нетерпением жду возможности помочь тебе с твоим исследованием рынка.

От огня у него в глазах у Эммы перехватило дыхание. Быстро повернувшись к бабушке, она сказала:

– Я знаю, что тут еще работы – начать и кончить, но что ты об этом думаешь, Матти?

А Матти вся сияла.

– Идея волшебная! Но только ты уверена, что мои карты достаточно хороши…

– Твои карты – это самая соль, – решительно перебила ее Эмма. – Без них экскурсий не получится.

Матти покачала головой, глаза у нее искрились.

– Разве теперь я могу отказаться?

Они посидели с ней еще час, пока не пришел врач с обходом и не подтвердил, что на следующий день Матти можно будет вернуться домой. Когда он ушел, Матти повернулась к Марку-Антуану и велела ему отменить бронирование в отеле: он, мол, может жить в доме. Это, добавила она с улыбкой, при условии, что не возражает Эмма. Та сумела не покраснеть, но сердце у нее забилось чаще. Она сухо ответила, что не возражает против его присутствия сколь угодно долго, если он возьмет на себя часть работ по дому. Марк-Антуан рассмеялся, взял Эмму за руку и сказал, что не видит в этом никакой проблемы, если она по-прежнему будет делать свою часть. А Матти покачала головой и посетовала (хотя глаза у нее поблескивали), что романтика нынче совсем не та, что прежде, – влюбленные первым делом обсуждают разделение домашнего труда.

Вернувшись домой, Эмма и Марк-Антуан вышли в сад с двумя бокалами белого вина и оливками и расположились на траве в медово-золотом закатном свете, тихо переговариваясь.

– А что, если ты проведешь мне небольшую экскурсию прямо здесь? – неожиданно спросил Марк-Антуан.

В горле у Эммы забулькали пузырьки смеха.

– Почему бы и нет?

Они встали, и она повела его по саду, показывая пионы и гортензии, клумбу, где она нашла кулон, дупло – жилище мсье Леру. То, что начиналось как легкая шутка, вскоре превратилось нечто большее. Эмма начала рассказывать истории, представляя, каким мог стать этот сад. Под глицинию можно поставить деревянную скамью – она как-то раз видела подходящую в онлайн-каталоге местного магазина: очень симпатичную, выкрашенную голубой краской. Вдоль южной стены можно расставить карликовые фруктовые деревья в горшках, на маленькой клумбе высадить помидоры и травы, а от заднего крыльца дома пусть вьется по саду тропинка.

Время от времени Марк-Антуан вставлял замечание или наблюдение, но в основном молчал и внимательно слушал. Когда Эмма замолчала, он обнял ее за плечи.

– Теперь понимаю, почему Лиз никак не перестанет восторгаться твоей экскурсией! Ты взяла этот маленький клочок земли и создала из него целый мир.

Эмма сперва лишилась дара речи, сердце у нее лопалось от счастья и изумления. Слова как-то сами текли из нее, создавая пышный гобелен историй, которых она сама в себе не подозревала.

– Это само место такое, – ответила она. – У него свое, особое волшебство. – Эмма подняла глаза на Марка-Антуана и добавила уже другим тоном: – Может быть, стоит завтра устроить Матти сюрприз. Не вечеринку, а сделать что-то в саду в честь ее возвращения домой. Как ты думаешь?

– Я думаю, это будет идеально, – ответил он, и глаза его светились. – И начать предлагаю с твоей идеи насчет скамьи.

– А еще, наверное, надо поставить рядом столик.

– С шампанским, – уточнил он.

– И клубникой. И пирожными-макарунами – такими же, как те, что ты принес в день нашего знакомства.

И Эмма глянула на него лукаво.

– Неплохой план, – сказал Марк-Антуан, привлекая ее к себе, – а не хочешь еще кое-чем заняться, пока мы не уехали?

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, мсье! – с достоинством сказала Эмма, но тут же испортила весь эффект, потянувшись к молнии его джинсов.

Глава тридцать третья

В самом конце дня, когда свет стал уходить, Шарлотта, не в силах ни на чем сосредоточиться и тщетно пытаясь подавить желание каждую секунду проверять телефон, оставила его на столе, вышла и окунулась в красоту сада Жюльет. Она стала ходить из одного конца сада в другой, стараясь все же взять себя в руки.

Этот сад, как и сад Алена, был тайным зеленым островком за высокими стенами, только чуть побольше. Казалось, что измеряется он не метрами, а километрами, отделяющими его от далеких, запруженных машинами улиц. Но Жюльет, в отличие от Алена, никогда не работала в саду сама: чтобы поддерживать его в подобающем состоянии, она всегда нанимала специалистов. Например, для ухода за большой шелковицей, прекрасным образчиком своего вида – как и все прочее в этом саду. Бродя по дорожкам, Шарлотта вспомнила, как много лет назад Жюльет именно ей доверила разбить этот сад. И получилось так хорошо, что тетя выставила свой сад на конкурс, не сообщив об этом племяннице. К полному ее, Шарлотты, изумлению, сад этот конкурс выиграл, отчего ее дело сразу пошло в гору. Счастливые были времена: все казалось таким новым, таким многообещающим, таким интересным…

И тут ей пришла в голову мысль: а сколько времени прошло с тех пор, как она была счастлива? Не в смысле отсутствия бед, а просто радовалась жизни?

И ответ пришел непрошеный, даже нежеланный, но в нем звучала правда: перед тем, как Том впал в депрессию и между ними все переменилось. Но началось это еще раньше, незаметно. Почему? Шарлотта толком не знала. Может быть, потому, что она достигла того, чего хотела (или думала, что хотела) в работе и теперь нужно было только поддерживать уже имеющееся, а не создавать новое? Исчез интерес, рождаемый трудностями и новизной? Или потому, что прошли суматошные годы совместного создания семьи и воспитания детей? Или же просто ему два года назад исполнилось пятьдесят и он никак не может к этому приспособиться? Или ничего из этого? Или все это вместе?

– Потому что, сам понимаешь, – обратилась Шарлотта к саду, – по правде говоря, я уже довольно давно не была счастлива по-настоящему. И Тома я в этом обвинить не могу.

С этой мыслью она вернулась в дом.

Прошло несколько часов, от Тома по-прежнему не было ни слова. Два сообщения, оба от Элизы, и на оба она уже ответила. Еще одно, от Ариэль, пришло пару часов назад, но его она еще даже толком не посмотрела. Кажется, оно все состояло из фотографий с пасеки.

Шарлотта приготовила себе ужин из банки кассуле, найденной в кладовой у Жюльет, и выпила несколько чашек кофе, твердо решив не ложиться, пока не приедет Том или хотя бы пока что-то не станет известно. Из расписания «Евростара» она знала, что последний поезд из Лондона прибудет где-то в 23:20.

И даже при условии задержки, даже пешком, путь от Северного вокзала до дома Жюльет не займет более сорока минут.

Но в полночь от Тома по-прежнему не было ни слуху ни духу, он даже словечка не написал. Двадцать раз Шарлотта хотела написать ему сама и двадцать раз останавливала себя. Это не должно выглядеть так, будто она его о чем-то просит. Она должна быть главной, держать все под контролем – она, а не он.

Но кого она обманывает? Даже себя и то не контролирует, подумала Шарлотта мрачно. Она сейчас очень слабо управляла даже собственными эмоциями, а что-нибудь, кроме них, и подавно было ей неподвластно.

Часы неумолимо дотикали сначала до половины первого, потом до часа ночи. Нервы у Шарлотты были так взвинчены от кофе, бушующих эмоций и бесконечного ожидания, что она была готова за что угодно ухватиться, лишь бы себя отвлечь. Поэтому она открыла фотографии, которые прислала Ариэль. Да, пасека выглядела очень мило – темно-золотистые ульи на фоне вишневых деревьев, на заднем плане закатное солнце, под ногами цветущий луг. Шарлотта пролистала остальные – приятный, но обветшалый дом пасечника, возле другого дома разговаривают двое мужчин: один приземистый и широкоплечий, видимо, пасечник, другой – высокий. Его треугольное лицо показалось Шарлотте знакомым. Память на лица у нее была хорошая, и вспомнила она его быстро – это был тот, с кем Ариэль говорила на цветочном рынке, когда Шарлотта ее навещала.

Она глянула на последнюю картинку, и тут что-то привлекло ее внимание. Шарлотта застыла – нет, этого не может быть. Увеличила фотографию, уставилась на нее, стараясь убедиться. Но сомнений не было совсем.

Надо дать знать Эмме. Но сейчас звонить было уже поздно, а набирать сообщение – слишком долго.

Поэтому Шарлотта записала краткое голосовое сообщение и только хотела было отослать его вместе с фотографией, как загудел дверной звонок – так неожиданно, что Шарлотта аж подпрыгнула, едва не выронив телефон. Застыла с бешено колотящимся сердцем. Вот оно. Теперь на самом деле.

Сигнал загудел еще раз, и на этот раз из динамика раздался голос:

– Лотти, привет!

Знакомое прозвище, знакомый голос Тома.

Она прикусила губу, но собралась с силами и сумела ответить:

– Ага, привет, Том!

И нажала кнопку открытия двери.

Вид у него был измотанный. Лицо осунулось, резкие черты проступили ярче, глубоко залегли морщины, веки над сине-зелеными глазами припухли. Подбородок и верхняя губа были небриты, обычно пружинистые волосы потеряли объем и легли ровно.

Том явно одевался в спешке, и это потрясло Шарлотту. До самого последнего времени он следил за собой, одевался как следует, будто такого фасада было достаточно, чтобы все думали, будто все в порядке.

– Я знаю, что уже поздно, – сказал Том. – Приехал несколько часов назад, но не мог… ну, просто… в общем, я тут ходил вокруг.

Она сглотнула:

– Я все равно не сплю. Пойдем на кухню, я кофе сварю.

Он пошел за ней, поставив саквояж, сел в указанное ею кресло. Огляделся.

– А где Жюльет?

– Шляется по Европе с мужчиной своей мечты, – ответила Шарлотта небрежно. – Весь дом в моем распоряжении.

Почти нереально казалось вот так с ним говорить – будто у них нормальный разговор о нормальных вещах…

– Вот как, – ответил он, кладя ладони на стол.

Шарлотта знала этот старый жест. Он делал так, когда собирался сказать что-то такое, что давалось ему с трудом, но и не сказать он не мог.

Он так делал, когда спросил, будет ли она с ним встречаться, когда просил ее выйти за него замуж, когда спрашивал, что она думает насчет завести третьего ребенка. Во всех этих случаях она сказала «да», но сейчас? О чем он попросит на сей раз?

С тяжестью на душе она подошла к кофемашине:

– Так тебе сделать?

Он кивнул, но не сказал ни слова. Ладони его все так же лежали на столе.

– Том, какого хрена? – взорвалась она наконец. – Ты же не для того проделал такой путь, чтобы сидеть молча за столом! Что ты хочешь сказать?

Он поднял на нее глаза. Руки у него слегка подрагивали. Наконец он тихо произнес:

– Я понимаю, что может быть уже поздно, слишком поздно. Но я очень прошу у тебя прощения, Лотти.

Пустота его голоса отозвалась в ней очень глубоко, но показывать этого было нельзя. Она сказала, снова спокойным голосом:

– Тебе придется рассказать мне все, Том. Ты ведь понимаешь?

Видно было, как кадык у него судорожно ходит вверх-вниз. Том кивнул и снова положил руки ладонями на стол. Вот оно, подумала Шарлотта, и возможные причины его поведения последние два месяца замелькали у нее в мозгу, одна другой сокрушительнее.

– Я бросил работу, – сказал он.

Сперва до нее не дошло. Она только смотрела на него, разинув рот.

– Я бросил работу, – повторил он. – Сегодня позвонил начальнику, уже из «Евростара».

– Сегодня? – Голос ее взлетел. – Том, ты этой фигней уже почти год страдаешь! При чем тут, на хрен, что ты сегодня работу бросил?

От ее тона он вздрогнул. Уже хорошо.

– При всем, – ответил он. – Я… – На лице у него, сменяя друг друга, отражались сложные чувства, и это все больше напоминало прежнего Тома. – Мне уже очень давно было там неуютно. Куда больше, чем почти год.

– Но ты ни слова об этом не говорил.

– А что было говорить? Я перестал видеть смысл в том, чем занимался. Пусто, бессмысленно. Но я так во всем этом завяз, что пути наружу не видел. А ныть насчет моей привилегированной жизни, моей блестящей карьеры, – он горько засмеялся, – ну, это выставило бы меня перед всеми бы полным лузером. Особенно перед тобой, Лотти. Ты так здорово справляешься со всем сразу – с работой, с нашими детьми, вообще с жизнью. А я…

Слова рвались из него водопадом – как половодье хлещет через дамбу, – но вдруг иссякли так же резко, как возникли, и он остался сидеть, глядя на нее с таким отчаянием, что у Шарлотты перехватило горло.

– Нет, Том, – быстро сказала она, – ты же знаешь, что я никакая не супервумен. И это не повод не рассказывать мне, что с тобой творится. Я бы никогда не сказала, что ты лузер! Ты устроил мне настоящий ад, а теперь еще и обвиняешь в этом меня же?

Глаза у Шарлотты наполнились слезами, и она их сморгнула. Плакать – нет. Сейчас нельзя.

– Ох, Лотти, – сказал Том, – я тебя не обвиняю. Знаю, что ты пыталась помочь, но я не мог заставить себя говорить, а тем более действовать. И чем дольше это тянулось, тем тяжелее мне становилось. А потом, когда ты уехала, я подумал, что у нас все. Фактически я выжил тебя из нашего дома, и это было почти… почти облегчение. – Он опустил голову на руки. – Я думал, тебе будет лучше без меня… – Он осекся, и Шарлотта готова была уже вскочить и заорать на него, но тут он поднял голову, посмотрел ей в глаза, и слова застряли у нее в горле. – Но когда пришла Элиза и выдала мне из обоих стволов, когда она мне сказала, как ты несчастна, когда рассказала, как ты изо всех сил пыталась бороться, несмотря ни на что, тут до меня дошло, что я трусливый нарцисс, преисполненный жалости к себе, и что я сам выбросил на помойку все, что имело для меня значение. А ради чего? – В глазах его блестели непролитые слезы. – Ради дурацкой, глупой мужской гордости!

Шарлотта ощутила в груди странное чувство – будто что-то крепко стиснутое стало сдуваться. Было больно, но это была уже не та боль, что поселилась у нее внутри много месяцев назад.

– Эх, Том, – сказала она грустно. – Мы же всегда рассказывали друг другу о своих чувствах, даже когда это было трудно. Когда же мы перестали?

Он смотрел на нее, в глазах его застыл вопрос.

– Не знаю, Лотти. Просто так получилось.

Она вспомнила свои мысли в саду:

– Да. И с нами обоими.

Наступило молчание. Потом Том сказал неуверенно:

– Я… на самом деле… на самом деле я не хочу тебя терять, Лотти, но я пойму, если ты… если ты не сможешь простить…

Он не договорил. Шарлотта коснулась его руки – очень коротко, и от искры надежды, вспыхнувшей у него в глазах, у нее сжалось сердце.

– Давай сейчас не будем больше ничего говорить, – предложила она. – Очень поздно, оба мы вымотались. Утром будет лучше видно, что к чему. – Она показала на сумку: – Отель бронировал?

Он кивнул:

– Тут неподалеку.

– Даже не думай. Оставайся здесь. Есть пустые комнаты, – добавила она. – Ты здесь уже бывал, тебе не надо рассказывать, где что.

Он кивнул, по лицу у него пробежал призрак улыбки.

– Ладно, Лотти.

Он взял сумку и пошел к лестнице.

Глава тридцать четвертая

Рано утром Ариэль и Даниэль вышли из отеля. Они ехали к станции, когда у Ариэль зазвонил телефон. Когда увидела на экране имя звонившего, у нее екнуло сердце и она едва не переключила телефон на голосовую почту, но решила, что нечего оттягивать.

– Даниэль, – сказала она, – ты не против остановиться? Мне нужно ответить на звонок и не хотелось бы разговаривать на ходу.

Он глянул на нее, но вопросов задавать не стал, просто кивнул и заехал в карман на обочине. Ариэль с извиняющейся улыбкой вышла и отошла на несколько шагов.

– Алло, – сказала она, собравшись с духом.

– Прости, если разбудил, – произнес Тьерри голосом каким-то странным, почти надтреснутым.

– Нет, не разбудили, – ответила она машинально, но вдруг до нее дошло. – В чем дело, Тьерри? Что случилось?

– Виржини вчера госпитализировали.

Ариэль была потрясена, но настороженности не потеряла. Что будет дальше?

– Прискорбно слышать, сочувствую.

– Спасибо. – Он помолчал секунду, потом поспешно заговорил: – Ариэль, хотел тебе сказать, что разговоров насчет… ну, сама понимаешь чего… больше не будет. Твое сообщение глубоко меня тронуло, и я наконец сумел сказать Виржини, что хватит – значит хватит.

Наверное, она должна была бы испытать облегчение, когда до нее дошел смысл его слов, но Ариэль чувствовала только замешательство. Будто прочитав ее мысли, Тьерри добавил:

– Моя жена никак не могла смириться со смертью нашего сына, хотя и притворялась. Последние недели это дошло до предела. Панические атаки, приступы гнева, бредовые планы. Было очень трудно. А вчера, когда мы с ней серьезно говорили, она вдруг потеряла сознание. – Его голос снова сорвался. – Я это не в оправдание говорю, просто хотел, чтобы ты знала.

Ариэль всхлипнула – ее окатила волна жалости – и смогла ответить, пусть и не сразу:

– Тьерри, я же понятия не имела. Извините меня, пожалуйста.

– Не за что тебе извиняться. – Снова пауза. – А мне есть. Прости, ради бога, за все, что мы тебе устроили.

На грани слез Ариэль наконец смогла прошептать спасибо. Потом добавила:

– Надеюсь, что она поправится, Тьерри. Держите меня в курсе, хорошо?

– Договорились, – ответил он.

Кончилось. На самом деле. Больше ее не будут доставать.

Облегчение было почти всеобъемлющим, но об руку с ним шла глубокая жалость. Ей бы никогда и в голову не приходило, что властная Виржини может быть настолько ранима. Но, наверное, некоторые признаки были заметны всегда, надо было только присмотреться. Перед внутренним взором Ариэль замелькали выражения лица Виржини: тот непонятный, застывший взгляд дома у Полины, дрожь в руках и лихорадочный румянец тогда на рынке. Ариэль вспоминала, как Тьерри все время старался отвлечь жену – тогда она думала, что он делает это из трусости. На миг ей стало стыдно, что не разглядела истинного положения дел, но она тут же опомнилась. Откуда ей было знать? Они о своих страданиях даже не заикались.

Ариэль расправила плечи, сделала глубокий вдох и пошла обратно к машине. Садясь, она объявила Даниэлю:

– Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Ариэль знала, что ей потребуется время; сразу в своих чувствах к Грандье ей не разобраться. И даже если они помирятся, между ними и ею останется какая-то неловкость. Но пусть, сказал Даниэль, ведь эта неловкость все равно будет лучше, чем все то, что было между ними раньше.

Он все понял, да Ариэль и не сомневалась, что он поймет.

Когда они сели в поезд, она вышла в коридор и позвонила Полине по видеосвязи узнать, как там близнецы.

– Сама смотри, – сказала Полина и махнула рукой в сторону бегающих по кухне Алисы и Луи. Ариэль сумела уловить, как они весело помахали ей, прежде чем скрыться. Полина сказала, что они все отлично повеселились, но она, когда ложилась спать, была абсолютно разбита.

– А ты, надеюсь, не слишком устала, – добавила она, многозначительно подмигнув. Ариэль покраснела и ответила, что не собирается кричать об этом во всеуслышание. – Ладно, сегодня вечером поговорим наедине, – пообещала Полина, ничуть не смутившись, – и не думай, что сможешь увильнуть от разговора!

Даниэль проводил ее до магазина, помог его открыть, принес два стакана кофе – себе и ей – и только потом ушел на работу. Так и начался день, насыщенный, но не слишком напряженный. Магазин Велла стоял закрытым, и Оливье, в какой-то момент подошедший к ней поздороваться, высказал предположение, что Велла стыдится сейчас смотреть людям в глаза.

– Может, перерыв в работе поможет ему перезагрузить мозги, – добавил он.

Ариэль в этом сомневалась, но ей было все равно. Пусть возвращается или не возвращается – на нее все это больше не действует.

Хватит.

Уже перед самым перерывом она подняла глаза от букета, заказанного клиенткой на девичник, и увидела перед собой Эмму.

– Привет! – сказала Ариэль весело. – Как ты, как твой сад?

– Отлично, – ответила Эмма, но, судя по выражению лица, мысли ее были далеко. – Мне только пришлось на пару дней прервать работу, бабушка заболела.

– Ой, жалко, – посочувствовала Ариэль. – Надеюсь, ей лучше.

– Да, но… – Эмма заколебалась, а потом выпалила: – Ариэль, я должна спросить у тебя одну вещь.

Руки Ариэль на секунду замерли над букетом, но спустя мгновение она овладела собой. О чем бы ни хотела спросить Эмма, это, судя по выражению ее лица, был явно не совет по садоводству.

– Шарлотта оставила мне голосовое сообщение. Она сказала, что ты послала ей фото с той пасеки, где вы были с Даниэлем.

Ариэль вновь остановилась и внимательно посмотрела на Эмму, но не успела ничего сказать, как Эмма заговорила вновь:

– Прости за такую загадочность, но на одной из фотографий есть человек, которого в молодости знали и Шарлотта, и моя мать. Человек… в общем, я его ищу. Шарлотта сказала, что ты знаешь больше.

– Я? – переспросила Ариэль в полнейшем недоумении. – Отчего это я вообще могу что-то знать?

Вместо ответа Эмма достала телефон и показала фотографию.

Это был снимок из альбома Франка, на котором он стоял рядом с человеком, делавшим ульи. Ариэль подняла на Эмму глаза и нахмурилась.

– Если этот пасечник, Франк, был знаком с твоей матерью, то он тогда был очень, очень молод. Может, даже еще в коляске лежал. Ему на вид чуть за тридцать.

– Не он, а тот, с бородой.

Эмма указала на второго человека.

– Это мсье Перрен, сосед Франка.

Эмма резко переспросила:

– Точно Перрен? Не Дюбуа?

Ариэль покачала головой:

– Точно Перрен.

Эмма на миг опешила, но потом снова просияла:

– Ты его видела?

Ариэль покачала головой:

– Нет, но Франк немножко о нем рассказал. Он работает гидом в национальном парке Шеврез, а еще занимается столярной работой. А его жена держит молочную ферму, это ее коровы пасутся на лугах у Франка.

– Его жена? – повторила Эмма, вытаращив глаза, будто о такой странности в жизни не слыхала.

Ариэль внезапно озарило.

– Человек, которого ты ищешь, – он же был не просто знакомым твоей матери, да?

Секунду казалось, что Эмма не станет отвечать. Наконец она произнесла:

– Я думаю, что он может быть моим отцом.

Глава тридцать пятая

Сперва Эмма не заметила голосового сообщения от Шарлотты – звук на телефоне был отключен на ночь, а поскольку встали они с Марком-Антуаном поздно, не желая выпускать друг друга из объятий, то телефон она не проверила вообще: как только Марк-Антуан уехал на работу, явился курьер и привез заказанные накануне скамейку и стол. Скамейка была простая: деревянная, на трех человек, покрашенная в красивый бледно-голубой цвет. Того же цвета был и маленький круглый столик. А еще они заказали на скамейку кремовые подушки – чтобы комфортнее было сидеть на открытом воздухе.

Эмма велела курьеру поставить все в саду под глицинией, а когда он уехал, первым делом села на скамейку, сделала селфи и послала Марку-Антуану с подписью: «Как ты думаешь, Матти понравится наш сюрприз?» И улыбнулась, когда пришел ответ: «Она еще спорить с тобой будет за это место!»

И только тогда она заметила, что у нее есть одно пропущенное сообщение.

Сперва она увидела фотографию, но не придала ей никакого значения, пока не прослушала сообщение Шарлотты.

Эмма, наша подруга Ариэль с цветочного рынка вчера ездила на пасеку в Шеврез и послала мне несколько фотографий. Вот одна из них.

Пауза, потом дальше:

Тебе не понадобится детектив, Эмма. Мы нашли Эрика. Человек с бородой на фотографии – я уверена, что это он.

Снова пауза.

Спроси Ариэль, она может рассказать тебе больше. Позвоню, когда смогу. Bisous^[8].

Ошарашенная Эмма снова посмотрела на фотографию. Похоже, что она была переснята из альбома. На ней в довольно-таки захламленной комнате стояли двое мужчин.

Один из них был постарше, с бородой, другой – моложе и чисто выбрит. Молодой улыбался, указывая рукой на улей, а бородатый смотрел прямо в объектив. Фотография была цветная, и видно было, что коротко стриженные волосы у него русые, а борода темнее, но с нитями седины. Внимание сразу привлекали его глаза – не из-за их синевы, которая не отличалась никаким особенным оттенком, но из-за взгляда. Пэдди называл такой «взглядом за тысячу ярдов» – человек смотрит прямо на тебя, но будто сквозь тебя, в ему одному видимую даль. Эмма помнила рассказ Шарлотты, передававшей слова Паскаля: хоть Эрик изменился – вырос, возмужал, – но взгляд у него остался тот же: будто он видит что-то для тебя невидимое.

Она попыталась позвонить Шарлотте, но сразу попала на голосовую почту. Сообщение она оставлять не стала: нет смысла, пока она не поговорит с Ариэль. Зато она позвонила Марку-Антуану. Выслушав ее, он задал логичный вопрос:

– Ну и как ты?

– Вроде нормально, – ответила Эмма неуверенно. – Конечно, немного в шоке. Ведь этот человек может быть моим отцом – у него тот же цвет глаз и волос, и у них с мамой была любовь, но такой цвет у многих, и кто знает, достаточно ли они были вместе, чтобы получилась я… а к тому же у него сейчас другая жизнь, так что…

– …все сложно, – закончил он за нее.

* * *

Теперь, при виде Ариэль, Эмму поразила мысль – та фотография, что оставила ей мать, – возможно ли…

Найдя в телефоне фотографию, она показала ее Ариэль:

– Я думаю, что эту фотографию снял тот человек, которого я ищу. Это похоже на местность, где живет этот, – имя прозвучало странно, – мсье Перрен?

Ариэль задумалась, разглядывая изображение.

– Возможно, – сказала она наконец. – Там есть точно такие же луга, и этот замок вдали…

Перед тем как приехать на рынок, Эмма поискала в сети информацию про Шеврез, чтобы иметь понятие о месте, где живет этот человек, ее возможный отец. На картинках были зеленые пейзажи, леса, замки, старые деревни. Прямо декорации к волшебной сказке. У нее перехватило горло.

– Ариэль, – сказала она. – Ты говорила, что это фотография соседа Франка, пасечника. Ты случайно не знаешь, как его имя?

Ариэль покачала головой:

– Наверное, Даниэль знает.

Она отвернулась, набрала номер и негромко заговорила в телефон. Потом вернулась к Эмме и сообщила: Даниэль, хотя не знаком с Перреном лично, знает его жену Мари-Мадлен, и потому знает, что его зовут Эрик. И еще: хотя жена его местная, Эрик – приезжий, но приехал уже давно. У них двое сыновей, оба мальчики, обоим за двадцать. Телефона Перренов у Даниэля нет, но он прямо сейчас спросит Франка.

Мысли Эммы мчались галопом, ее обуревало непонятное смешение чувств. Если Эрик Перрен, женатый и с двумя сыновьями, действительно ее отец, то у нее есть семья, о существовании которой она даже не подозревала… Но ведь у нее уже есть собственная семья, и ее ей вполне достаточно.

А если для Перренов это будет так же сложно… Что, черт побери, ей делать?

У Ариэль телефон пискнул сообщением. Даниэль прислал три номера с короткими пояснениями: «Это номер Перренов, стационарный телефон на ферме, и два их мобильных, первый номер – Эрика». Ариэль переслала сообщение Эмме, а потом взглянула на нее и сказала, будто прочтя ее мысли:

– На твоем месте я бы тоже не знала, что делать.

Глава тридцать шестая

Очнувшись от глубокого, хотя и беспокойного сна, Шарлотта пришла в себя не сразу. Первые секунды заторможенный разум пытался осознать, где она и что случилось. Потом она вспомнила и застонала. Вчера вечером она сказала Тому, что они поговорят утром. Ну, вот и утро, но разговаривать ее никак не тянуло, хотя она и знала, что это необходимо. Вытащив себя из кровати, она пошла в ванную – к счастью, там было свободно, – но слышно было, что внизу кто-то ходит. Том редко вставал раньше, чем она, но сегодня встал. А значит…

Выйти на пробежку, чтобы голова прояснилась, было невозможно, а значит, придется выбирать лучший из оставшихся вариантов.

Шагнув под душ, Шарлотта включила холодную воду на полную мощность и стоически выстояла под ледяной струей, от которой немела кожа. Всего несколько секунд, но разум ожил и прояснился. Растершись полотенцем, Шарлотта надела в футболку и свободные полотняные штаны, зачесала назад волосы, надела какие-то туфли и спустилась на кухню.

Том стоял спиной к двери, глядя на кофемашину, которая шипела и урчала, отмечая этапы производства кофе. На стол рядом он выложил еду, явно взятую в кладовой у Жюльет: пакет бискотти (популярные во Франции сухарики к завтраку), масло, банку джема. Кроме того, Том достал две тарелки и приборы. За грохотом машины он не услышал шагов Шарлотты, и она остановилась в дверях. От этого знакомого и все же чужого вида в груди у нее сжался ком. Но она вошла с жизнерадостными словами:

– Судя по запаху кофе, я правильно рассчитала время.

Том обернулся, вздрогнув. Вид у него был такой же усталый, но он вымыл голову, побрился и переоделся в чистое.

– Надеюсь, что так, – ответил он, осторожно улыбнувшись. – Не уверен, что разобрался с этой машиной как следует.

– Там сам черт ногу сломит, – сказала Шарлотта, садясь за стол. – Я сама долго с ней разбиралась.

– Да, они все разные, – отозвался Том, и она услышала в его голосе нервозность. Тактика оттягивания важного разговора пустой болтовней.

Наверняка ее голос звучит для него так же.

Кофе сварился, машина умолкла, и Том поставил чашки на стол. Сел напротив Шарлотты и неопределенным жестом показал на разложенные к завтраку продукты.

– Раз уж мы в Париже, полагался бы свежий хлеб прямо из пекарни, но…

– Сойдет, – перебила Шарлотта. Его очевидная нервозность помогла ей успокоиться. Хватит уже тянуть! Она посмотрела на него прямо: – Прежде всего, Том: пусть мы сейчас с тобой разговариваем, ты согласишься побеседовать со специалистом, когда мы вернемся домой?

Он бросил на нее быстрый взгляд.

– Да, – сказал он сразу. И, помолчав, добавил: – Знаю, что это надо было сделать до того, как все покатилось под откос, и…

Он не договорил, но Шарлотта не стала настаивать. Она понимала, каких усилий стоило ему это признать – ему, который обо всех психотерапевтах отзывался в лучшем случае презрительно. Нет смысла додавливать.

Намазывая маслом бискоту и кладя сверху джем, она сказала:

– Как твой начальник отреагировал на твою отставку по телефону?

Он вздрогнул, и Шарлотта подумала, не слишком ли бестактный вопрос она задала. Но это было необходимо, потому что она знала: если им предстоит исправлять положение должным образом, надо быть честными друг с другом, а не ходить вокруг да около.

– Бедняга, – вздохнул Том. – Наверное, у него до сих пор еще в ушах звенит. Я же не дал ему возможности ответить, сразу повесил трубку.

Заметив гримасу Шарлотты, он добавил печально:

– Знаю, знаю. Когда я вернусь, я ему позвоню, извинюсь и уволюсь как подобает.

Она кивнула. Его слова показывали: он понимает, что начальник его не виноват, и компания тоже не виновата в том, что ему настолько осточертела его работа. Дело было лишь в его личной неспособности продолжать делать все то, что он делал раньше.

Но Шарлотта была рада кое-чему другому: Тому не было наплевать на увольнение. Он уже сделал шаг к будущему.

Она не стала спрашивать его, что он собирается делать дальше. Для этого еще придет время. Сначала ему еще нужно освободить свои настоящие желания из удавки того, что ему, как он думал, положено желать.

И поэтому Шарлотта сказала одну вещь, до которой додумалась только прошедшей ночью.

– Знаешь, Том, здесь я кое-что поняла. Мне тревожно было оставлять Эйдана главным на работе – я никогда не умела делегировать. – Том едва заметно улыбнулся. – Но он справляется идеально. Мне нет нужды беспокоиться. Я люблю свою работу, Том, и умею ее делать, но здесь до меня дошло, что дело не развалится просто потому, что я не буду торчать там все время, и мне на самом деле нет нужды находиться там постоянно. Но, чтобы понять это, мне понадобилось вот это все…

Она хотела еще что-то сказать, но слова застряли в горле.

Том вздохнул:

– Господи, Лотти! Эта самая взрослая жизнь совсем не такая радужная, как кажется, да?

Она коротко рассмеялась от неожиданности:

– Ага, именно! – И снова посерьезнела: – Может, мы с тобой и наделали кучу ошибок, ты и я, но одно у нас получилось просто отлично…

– Наши дети, – договорил он за нее.

– Очень красивые взрослые из них получились, – сказала она. – Вполне самостоятельные, но любят и нас, и друг друга. Может быть, мы порой даже не замечаем, как это прекрасно и удивительно.

Он вздохнул:

– Знаешь, когда Элиза спустила на меня всех собак, то даже в самый разгар этого позорища я ею любовался, потому что она не побоялась быть предельно честной, даже когда я все еще барахтался в болоте жалости к себе.

Они переглянулись.

– У нее жизненной мудрости больше, чем у нас обоих, – сказала Шарлотта. – Легко не будет, – добавила она, – есть еще некоторые вещи, которые нам придется назвать своим именами. Но мы это сделаем, Том. Если захотим. – Она перевела дыхание. – Я вот точно хочу.

Он потянулся через стол и взял ее за руку – теплое и знакомое прикосновение, – не отводя от Шарлотты глаз.

– И я тоже. Мы все наладим, Лотти. Обязательно.

Много лет назад после такого бурного разговора они бы оказались в постели. Но это был не просто бурный разговор, и многое в их отношениях еще оставалось болезненным. Здесь, в Париже, на нейтральной территории, они могли сделать первые реальные шаги, но спокойного возвращения в домашнюю гавань не предвиделось. Где-то могли еще дремать старые ожидания и обиды, готовые поднять свои драконьи головы. Но надо было идти на этот риск, надо было довериться друг другу. Их семья стоила любых усилий, и они потратят на это столько времени, сколько понадобится.

И пока этого более чем достаточно, думала Шарлотта, вместе с Томом убирая после завтрака со стола. Том через пару часов сядет на «Евростар» и вернется в Лондон. С полного ее согласия он решил вернуться прямо сразу, повидаться с Элизой, Тео и Джейми, официально подать заявление об уходе и договориться о встрече с психологом. Шарлотта останется в Париже еще на пару дней, а потом тоже поедет домой.

До отъезда ей надо еще кое-что сделать, сказала она Тому, и он не стал ни спорить, ни требовать объяснений.

* * *

Чуть позже, когда Шарлотта уже попрощалась с Томом на станции, ей позвонила Эмма, которая сказала, что узнала у Ариэль про Эрика.

– Я решила связаться с ним, – сказала она, – но как? В смысле, что мне делать – позвонить или написать ему на почту? Или отправить бумажное письмо? Или просто заявиться к нему на порог?

– Не знаю, – задумчиво ответила Шарлотта, – но могу, если хочешь, перезвонить позже и тогда обсудим.

Эмма сразу же согласилась.

– Я сейчас еду в больницу, забрать Матти домой. Может быть, заедешь после обеда, часа в четыре? Мы все были бы рады тебя видеть.

– Если ты уверена, что для Матти это будет не слишком утомительно.

– Уж скорее это она нас утомит. Поразительно, как она изменилась после установки кардиостимулятора. Если за ней не следить, она будет носиться, как тот кролик с «энерджайзером»!

Когда разговор кончился, Шарлотта еще смеялась, и покалывание, подозрительно похожее на радость, бежало по ее жилам, и легкой становились голова и сердце. Как же давно она не чувствовала такой легкости! Сейчас у нее не было ни одежды для бега, ни наушников, создающих вокруг нее информационный пузырь, но в это ясное майское утро ей было наплевать на удивленные лица прохожих, глядевших вслед уже немолодой женщине, что бежала словно беззаботная девчонка. Шарлотта направлялась к цветочному рынку.

* * *

Когда она подбежала к прилавку, Ариэль не сразу узнала в потной и раскрасневшейся женщине элегантную Шарлотту Мариньи.

– Ты будто бы очень спешишь! – сказала она наконец.

– Думаю, что да, – ответила Шарлотта, улыбаясь и тяжело дыша. – Спешу догнать будущее после слишком долгого pied de grue^[9].

Ариэль бросила на нее острый взгляд. У Шарлотты определенно что-то случилось, и более того – что-то хорошее. У Ариэль хватило такта не задавать вопросов, и все же она позволила себе заметить:

– Надеюсь, ты догонишь то будущее, о котором мечтаешь.

Шарлотта засмеялась:

– Я тоже на это надеюсь!

И тут же выражение ее лица изменилось:

– Эмма приходила?

– Где-то час назад. Сейчас поехала в больницу забирать бабушку. – Ариэль посмотрела на Шарлотту: – Довольно неожиданно было узнать про Эрика Перрена.

– Когда Коринна, мать Эммы, и я его знали, он был Эриком Дюбуа.

– А зачем бы ему менять фамилию?

Шарлотта пожала плечами:

– Не знаю.

Паскаль сказал только, что Эрик с матерью уехали с Морвана. Смена фамилии могла случиться потом, может быть, даже уже после отъезда Коринны. Что вполне имело бы смысл, потому что, если на каком-то этапе она попыталась бы его найти, смена фамилии такую возможность затруднила бы.

– Надеюсь, Эмма получит ответы, которых она хочет, – сказала Ариэль. – По словам Даниэля, Эрик Перрен – человек достойный, но…

– Я сегодня вечером буду говорить с Эммой, – сказала Шарлотта, – но пока толком не знаю, что ей посоветовать. Когда к тебе обращается явившаяся откуда ни возьмись незнакомая женщина…

Она не договорила.

Неожиданно Ариэль пришла в голову идея:

– А если не незнакомая? – предложила она. – Если бы к нему обратился кто-то, кого он раньше знал?

Шарлотта уставилась на нее, и Ариэль уже готова была извиниться за непрошеный совет, но тут лицо Шарлотты озарилось широкой улыбкой.

– Блестящая идея. Куда легче будет, если сначала я с ним поговорю, подготовлю почву.

Ариэль тоже улыбнулась с облегчением.

– А теперь, Ариэль, я хотела бы попросить тебя собрать мне один из своих красивых букетов – для Эммы и ее бабушки. Такой, чтобы выражал пожелания выздоровления, но еще и радость, новое начало и надежду. – Она усмехнулась: – И все это в один букет!

– Запросто, – ответила Ариэль. Забавно, подумала она про себя, как эти чувства близки к тому, что испытывает сейчас и она сама.

Радость, новое начало, надежда и даже искренние пожелания хорошего самочувствия и доброго здоровья – все это она хотела бы выразить по отношению к Виржини. Потому что теперь, когда с души у Ариэль упал груз тревоги, она испытывала к чете Грандье только сочувствие. Может быть, этот кризис наконец откроет им глаза и изменит их. Тьерри уже на пути к этой перемене, и, даст бог, Виржини тоже к ней придет – с его поддержкой. Потому что, как теперь дошло до Ариэль, он говорил о своей жене с подлинной любовью и трогательным пониманием – о женщине, которую другие считали неприятной, если не откровенно противной. Действительно, любовь – загадка.

Шарлотта посмотрела на нее испытующе.

– Прости, задумалась. Мое предложение – сочетание белых и желтых цветов с неожиданной ноткой лилового.

Она по очереди стала показывать цветы на витрине:

– Спокойная простота ромашек и белой гортензии – быстрое выздоровление и доброе здоровье, надежду можно выразить радостными нотами желтых тюльпанов, радость – желтыми же ирисами, а в середине будет лиловая сирень – головокружительный аромат новых начал.

Шарлотта, улыбаясь, покачала головой:

– Ты описала идеальный букет для такого случая, сочетание красоты и смыслов. И создала его сразу, экспромтом! Редкий дар.

Ариэль покраснела, отодвинула коробки в сторону и начала собирать букет для Шарлотты.

– Но это же мелочь. Я всегда умела такое инстинктивно, даже еще в детстве. – Она улыбнулась: – То ли дело мой друг Даниэль – он глубоко знает историю растений в человеческой культуре, или ты – можешь взять клочок безнадежной голой земли и превратить его в настоящее чудо. А я просто люблю делиться с другими утешением и радостью, которые приносят цветы.

– Ох, Ариэль! Неужто Париж не отучил тебя от скромности? У тебя редкий дар, в этом нет сомнений. – Шарлотта смотрела, как ловко Ариэль собирает цветы в букет. – Как-то, когда мы были в садах Карнавале, ты сказала, что хотела бы как-нибудь съездить в Лондон. У меня для тебя есть предложение: приезжай в Лондон и расскажи избранной группе моих клиентов и поставщиков о том, чем ты занимаешься.

Ариэль остановилась и уставилась на Шарлотту, не в силах ничего сказать. Шарлотта, видимо, подумала, что идея ей не понравилось, и быстро добавила:

– Оплата всех расходов плюс гонорар, и можешь привозить свою семью, сделаем все это на каникулах. В начале июля тебя устроит? И не переживай, что не говоришь по-английски, я буду переводить. Или твоя сестра сможет – кажется, ты сказала, что она знает английский?

Ариэль наконец обрела дар речи:

– Звучит абсолютно чудесно, и я от души благодарна. Но ты правда думаешь, что важные люди в Лондоне захотят слушать рассказы такой, как я?

– Они ничуть не важнее тебя, – твердо сказала Шарлотта, – и они проглотят все, что ты скажешь. На самом деле, я думаю, ты будешь там звездой. И мне это тоже принесет славу, чтобы ты знала.

Ариэль застенчиво засмеялась:

– Ты очень добра.

– Ничего подобного, я просто практична. Так что же?

– Я с восторгом, – сказала Ариэль, и этот восторг уже звучал в ее голосе.

Глава тридцать седьмая

Матти заранее радовалась возвращению домой и всю дорогу в такси говорила не переставая. В доме она тоже не замолкала, но, когда вышла в сад и увидела, что там сделано, потеряла дар речи. В омоложенном и солнечном саду прямо под цветущей глицинией стояла красивая голубая скамейка с гостеприимными подушками. Рядом столик, на нем три чашки с цветочным узором и тарелочки, которые Марк-Антуан сегодня утром нашел в секонд-хенде возле своего офиса. Звуковое сопровождение обеспечивал музыкальный рефрен лесного голубя на дереве.

– Детки мои милые, – сказала наконец Матти. – Уже много лет я такой красоты не видела. Порадовали старуху.

Она протянула руки и крепко обняла обоих. Потом отпустила и добавила радостно:

– Вы понимаете, что теперь вам меня в дом так просто не увести?

Эмма рассмеялась:

– Можем весь день тут просидеть, если хочешь.

Так они и поступили. Скамейка была очень удобная, клубника и пирожные – божественные, а запивали их чаем «Леди Грей» – все решили, что шампанское подождет до прихода Шарлотты, – и говорили обо всем и ни о чем под ностальгическую песню лесного голубя.

* * *

Когда через пару часов прибыла Шарлотта и Марк-Антуан проводил ее в сад, у нее перехватило дыхание – она будто зашла в картину. Да, не дописанную до конца, с неровными краями и еще не определенными мазками, но полную жизни, которая уже била в глаза. В центре этой картины сидели на скамье две женщины. Они сдвинули головы, полностью поглощенные старым альбомом с фотографиями, лежащим у них на коленях. Свисали серебряные волосы Матти, прихваченные черепаховой заколкой, а рядом в солнечном свете сияли медовые кудри Эммы.

Шарлотта чуть не отступила невольно назад, чтобы не нарушать очарования момента. Встретившись взглядом с Марком-Антуаном, она шепотом сказала:

– Фотографировать не решаюсь, но правда это идеальный кадр?

Матти и Эмма подняли глаза – и эти глаза расширились при виде того, что было у Шарлотты в руках. Последовали теплые приветствия, счастливые восклицания над букетом и объяснениями, которыми букет сопроводила Ариэль. Потом Марк-Антуан принес из кухни пару стульев и шампанское, а для Матти – безалкогольное игристое вино, потому что алкоголь ей пока не разрешили. Подняв бокал, он сказал:

– За здоровье!

И все присоединились к тосту.

– За радость! – сказала Эмма, улыбаясь, и снова зазвенели бокалы.

– За надежду и новые начала! – произнесла Шарлотта; мысли у нее искрились, как шампанское.

Все выпили и за это.

– И все-таки это нужно сфотографировать, – решительно сказал Марк-Антуан.

Эмма и Шарлотта расположились позади сидящей на скамейке Матти, а Марк-Антуан поставил таймер на камере телефона.

– И еще тост! – объявила Эмма, когда он поспешно присоединился к ним, прежде чем сработал таймер.

– За цветы и бе́лок! – предложил Марк-Антуан, и все засмеялись и подняли бокалы. Камера запечатлела лица, полные дурацкого, чудесного веселья.

Все вернулись на свои места, и Шарлотта поняла, что сейчас как раз настал тот самый подходящий момент.

– У Ариэль появилась идея, – сказала она, глядя прямо на Эмму. – Что, если Эрику сначала позвоню я? Я его знала, и ему известно, что мы с Коринной были подругами – это может помочь сломать лед. Я только скажу ему, что ты дочь Коринны. И обязательно упомяну, что встречалась с Паскалем. Тогда он поймет: я знаю, что какое-то время они с твоей матерью были вместе. Как ты думаешь?

Эмма затаила дыхание. По лицам Матти и Марка-Антуана было видно, что им это предложение нравится, но принимать решение за нее они не станут. Последний прыжок она должна сделать сама. И вдруг она поняла, что она к нему готова.

Выдохнув, она достала телефон и переслала номера Шарлотте.

Марк-Антуан обнял ее за плечи, Матти взяла за руку, а Шарлотта набрала первый номер, поставив телефон на громкую связь.

Гудки шли, шли, шли – и вдруг, когда все уже думали, что звонок сейчас прервется, мужской голос ответил:

– Здравствуйте, я Эрик Перрен. С кем я говорю?

Голос был глубокий, медовый, с нотками местного акцента, который Эмма не определила. Она невольно вздрогнула, и Марк-Антуан крепче обнял ее за плечи.

– Здравствуй, Эрик, – ответила Шарлотта.

«Как это она так спокойно держится, – подумала Эмма. – У меня бы горло перехватило!»

– Я Шарлотта Мариньи. Не знаю, помнишь ли ты меня, но мы когда-то давно были с тобой знакомы, в ранней молодости. На Морване.

Секунда молчания, потом он ответил:

– Шарлотта! Помню. Ты была подругой Коринны.

Когда он произнес имя матери Эммы, у него… изменился голос? Эмме показалось, что она услышала что-то такое, что-то…

Но ни колебания, ни запинки в его голосе не было. И никакой неуверенности тоже.

– Именно так. – Казалось, Шарлотта слегка потеряла уверенность, будто бы не ожидала такой прямоты и отсутствия вопросов. – Одна моя подруга показала мне снимки с поездки на пасеку твоего друга, и я тебя узнала. Ну, вот она и дала мне твой телефон, и вот я звоню.

– И вот ты звонишь.

В его голосе прозвучал намек на улыбку.

– Как у тебя дела?

– Нормально, а у тебя?

– Тоже отлично. – Шарлотта перешла к делу. – Послушай, Эрик, понимаю, что это будет как гром с ясного неба, но из Австралии приехала дочь Коринны, живет в Париже у бабушки, и мы вот сейчас вспоминали старые времена. С Паскалем я тут тоже недавно виделась, и…

– Дочь Коринны приехала? – резко перебил Эрик, и тон его изменился. – А сама Коринна?

Шарлотта замялась, и в этот момент Эмма поняла, что дальше должна действовать сама. Она показала Шарлотте, что хочет взять трубку, потом набрала в грудь побольше воздуху:

– Мсье Перрен, здравствуйте. Я Эмма, дочь Коринны. Мне очень жаль, но я должна вам сообщить, что… что моя мать умерла. Два месяца тому назад.

– Боже мой. – Это он прошептал. А после секундной паузы произнес: – Если бы только… – Он снова прервался, потом договорил: – Это было давно, и сейчас все по-другому, но когда-то мы с ней были очень близки. Прискорбно слышать, что ее больше нет.

– Мсье Перрен, я могла бы приехать и навестить вас как-нибудь? – Истинная глубина чувства в его голосе придала Эмме храбрости. Сейчас она поворачивала ключ и намеревалась войти в эту дверь, что бы ни ждало ее на той стороне. – Я знаю, что вы живете в Шеврезе. И знаю, что это недалеко от Парижа, где я и сама сейчас нахожусь. Возможно, я многого прошу, но это и много для меня значит.

– Приезжай, когда захочешь, дочь Коринны, – ответил он. – Буду от души рад познакомиться.

На этот раз она была уверена: когда он произнес имя ее матери, интонация его голоса изменилась. Было это сожаление, тоска, грусть – или просто нежная память? Неизвестно. Но ей необходимо было это выяснить.

– Завтра будет не слишком скоро?

Тут он слегка засмеялся:

– Говоришь точно как мать – терпение никогда не принадлежало к числу ее добродетелей. Нет, завтра не слишком скоро. Садись на поезд до станции Сен-Реми-ле-Шеврез, и я тебя там встречу. Потолкуем за обедом. – Пауза. – Жена в курсе моего прошлого, так что для неловкости причин нет. И Шарлотту привози, если хочешь. Буду рад снова ее повидать.

– И я тебя тоже, Эрик! – сказала Шарлотта в микрофон. – Но это, боюсь, в другой раз. Я завтра возвращаюсь домой, в Лондон.

Он не стал задавать вопросов, сказал просто:

– Ну, в другой так в другой. Мой телефон у тебя есть.

– А у тебя мой, – откликнулась Шарлотта.

– Прошу извинить, но мне пора, так что будем прощаться. С тобой, Эмма, мы завтра увидимся. Напиши мне, когда прибывает твой поезд. А с тобой, Шарлотта, тоже надеюсь на скорую встречу.

Телефон затих. После паузы первой заговорила Шарлотта:

– И что ты завтра планируешь ему сказать?

Глава тридцать восьмая

Когда назавтра Эмма вышла из поезда в Сен-Реми-ле-Шеврез, Эрик уже ждал ее. Он смотрел в другую сторону, и целый миг она могла рассматривать его незаметно. Среднего роста, одет просто – в темно-синий джемпер и серые штаны. Держится с природной уверенностью, что вполне согласуется с его манерой общения по телефону. Коротко стриженные волосы почти того же цвета, что у нее, только чуть светлее, русая подстриженная борода чуть темнее волос, приправлена нитками серебра, как и на фотографии. Когда он наконец повернулся и увидел ее, больше всего ее поразил не его «взгляд за тысячу ярдов», но морщинки от улыбки вокруг глаз. Он зашагал к ней.

– Эмма? – спросил он, и у нее вдруг язык присох к гортани.

– Мсье Перрен? – сумела она выдавить при рукопожатии.

– Эрик, – отмахнулся он. – Мы тут, в деревне, живем без церемоний.

Он отвел ее к своей машине – старому, но в безупречном состоянии фургону «пежо» – и открыл пассажирскую дверь.

– Надеюсь, ты не против собак, потому что он настоял, чтоб я взял его с собой.

На заднем сиденье расположился красивый кремовый лабрадор. Он завилял хвостом, глядя на Эмму большими темными глазами, полными дружелюбного любопытства.

– Его зовут Атос, – сказал Эрик. – Как в «Трех мушкетерах», – пояснил он, заметив выражение ее лица.

– Чудесный пес. – Эмма протянула псу руку, и тот от души ее лизнул. – У нас в детстве тоже был лабрадор, девочка. Я очень ее любила.

– Их трудно не любить, – согласился Эрик, и морщинки вокруг его серо-синих глаз, того же цвета, что и у нее, обозначились четче.

«Этот человек не переживает из-за утраченной любви и мрачных тайн, – подумала Эмма. – От доволен жизнью и живет легко».

Еще раз погладив собаку, она устроилась на сиденье.

Пока они ехали, она искоса разглядывала профиль Эрика. Похожи ли они? Трудно сказать. Цвет волос у них одинаковый, но и у Пэдди такой же. Мелькнула неудобная мысль: может быть, мама потому и обратила на Пэдди внимание, что он был похож на ее бывшего возлюбленного?

Быстренько отодвинув эту мысль, она сказала:

– Здесь красиво.

– Никогда не надоедает. Живу здесь уже давно, хотя и уезжал на несколько лет, когда у меня умерла мать.

По его лицу пробежала тень.

– Я пытался выкинуть эти пейзажи из головы, жил в городе и занимался совсем не тем, что здесь. Но сюда тянет, вот в эти места. Темп жизни, ощущение старины, лес… мне всего этого очень не хватало.

– И вы вернулись?

– Вернулся и понял, что никогда больше не убегу. Мое место здесь.

– А эти ульи, что вы делаете, такие красивые – просто произведения искусства. Как вы этому научились?

– Я всегда умел работать руками, – улыбнулся он. – И любил работать с деревом. В детстве всегда что-нибудь строгал, а когда вырос, подумал, что можно сделать из этого профессию.

– Плотника или столяра? – спросила она, но он покачал головой.

– Скульптора.

Это было неожиданно. Эмма посмотрела на него, наморщив брови, обдумывая услышанное. А потом сообразила.

– Одна ваша скульптура стоит у Франка, – сказала она. – Я видела ее на фотографии. Очень здорово.

Он пожал плечами:

– Давние времена. Я больше их не делаю, но, когда жил в городе, делал, чтобы не свихнуться и чтобы… – Он оборвал себя и обернулся к ней. – Но ты ведь приехала не мои работы по дереву обсуждать?

Она покачала головой:

– Открой бардачок, Эмма, – сказал он негромко. – Там одна вещь, хочу, чтобы ты ее увидела.

В бардачке среди всякой всячины лежал конверт. Эмма взяла его и вынула фотографию. У нее тут же перехватило дыхание, и она посмотрела на Эрика большими глазами.

– Снимок сделала твоя мать, тут недалеко. Я тебе покажу.

Он свернул налево, и вскоре они уже ехали в поля по неровной колее.

Выйдя из машины, они оказались на цветущем лугу. Неподалеку росло буковое дерево, вдали высилась остроконечная башня замка. Эмма взглянула на Эрика, и сердце у нее забилось быстрее.

– У меня есть точно такая же карточка, – сумела она выговорить, – только на ней не вы, а мама.

– Да, – сказал он с долгим вздохом.

Эмма вернула его фотографию и увидела надпись un jour de printemps, сделанную твердым почерком матери. Вытащив из сумки свою фотографию, она дала ее Эрику, и выражение его лица изменилось.

– Мы ими обменялись, – сказал он. – Это была идея твоей матери: мол, у нее будет ее фотография, а у меня – моя. Она сказала, так мы покажем друг другу, как видим друг друга глазами любви. – Он посмотрел на Эмму, слегка улыбаясь. – Она такое любила, твоя мать. Всегда придумывала необычное и не любила очевидного, понятного.

– Да, – подтвердила Эмма. – Именно так.

– Она ее сохранила, – сказал он, удивленно качая головой. – Никогда бы не подумал.

– Я никогда не видела этой фотографии до ее смерти. Она мне ее оставила.

Прямо сейчас Эмма больше ничего не хотела говорить. Вместо этого она смотрела, как он складывает две фотографии, превращая их в одно целое, в историю. На его фотографии юный Эрик поднял глаза от венка ромашек, который как раз плел, и лицо у него светилось от взгляда на ту, что держала фотоаппарат. А на другом фото ее мать лежала в этом же самом венке из ромашек…

Эмма смотрела на них, освещенных солнцем, и в горле стоял ком, но она спросила:

– И что же случилось?

– Коринна ничего не говорила?

Эмма покачала головой.

– Мы были так молоды, – сказал он, – и влюблены невероятно. Я впервые в жизни почувствовал, что меня понимают. Дома дела были плохи – отец в тюрьме, мать совсем развинтилась, а я пытался как-то собрать жизнь из осколков – в общем, сил у меня хватало только держать голову над водой. А у Коринны были большие планы. Она не хотела оставаться во Франции, ей грезились дальние места, и она хотела, чтобы я уехал с ней. Я колебался, потому что хотел пойти в художественную школу, переживал за мать, которой было очень плохо. И у меня не было того же зова, что у Коринны – желания бросить родные места. Но какое-то время все это вообще ничего не значило – нам просто было хорошо вместе. И тут мне ни с того ни с сего предложили место в отличной школе живописи в Париже, курс обучения три года, и я согласился, не обсудив сперва с Коринной. Я думал, она поймет, а она решила, что я просто наплевал на ее планы, которые ей придется поставить на паузу. Теперь я это понимаю, но тогда не понимал. Я решил, что она эгоистка, а она точно так же думала обо мне. После бурной ссоры она хлопнула дверью… – Он остановился. – Через две недели я узнал, что она уехала в Австралию. И с тех пор мы не виделись и не говорили.

– Вы не пытались с ней связаться? – шепотом спросила Эмма

Он покачал головой.

– Я знал, что все кончено. Ссора была страшная – началась с противоречий относительно наших ожиданий и мечтаний, а раскрутилась до конфликта насчет куда более фундаментальных вещей, вроде семьи и дома. Мы много наговорили друг другу страшного… и между нами что-то сломалось – да так, что уже и не починить. – Он вздохнул: – Я никогда ее не забывал. Но потом встретил Мари-Мадлен и снова нашел свое счастье. – Он посмотрел на Эмму. – От души надеюсь, что и она тоже.

Эмма выдохнула:

– Так и было.

– Тогда я рад, – просто сказал он.

– А вы стали учиться в художественной школе? – рискнула она.

– Да, проучился какое-то время. Потом пришлось вернуться и ухаживать за матерью. Когда она умерла, я уже и сам стал рассыпаться. Остался в Париже, но к учебе не вернулся. Жизнь стала в какой-то момент совсем плоха, вот тогда и сменил фамилию… – Он вздохнул. – Прости. Пожалуй, это больше, чем тебе нужно знать.

– Нет, и я рада, что вы мне об этом сказали.

Он сухо улыбнулся:

– Ну, едем дальше?

В машине Эмма обдумывала его рассказ. Никаких темных тайн, никакой трагической разлуки влюбленных, которым не благоприятствуют звезды, как она иногда думала еще подростком. История менее драматическая, но более печальная – противоречие мечтаний, обнажившее между влюбленными фундаментальные различия.

Два молодых создания, оба с сильной волей и оба без оглядки убежденные в верности собственной позиции – они не верили, что смогут договориться.

«Но вопреки всему этому мать решила меня родить», – подумала Эмма, на миг ошеломленная этой мыслью. Зная все, что сделала мать и что с ней было, она почувствовала, что теперь ей будет легче – а может быть, все же труднее, – задать ему тот самый вопрос. Который, может быть, и задавать не стоило…

Но она представила себе двух молодых влюбленных на цветущем лугу в прекрасный весенний день и почувствовала без всяких сомнений: мать хотела, чтобы она узнала…

«…что я была зачата здесь, в этот день или другой такой же, – подумала она, – меня зачали с радостью в совершенный момент любви. И может быть, знать об этом для меня уже достаточно».

Она украдкой взглянула на Эрика. Видимо, он это почувствовал, потому что повернул голову и у него в глазах что-то изменилось.

Он съехал на обочину, остановился и произнес каким-то странным, сдавленным голосом:

– Эмма, сколько тебе лет?

И она поняла, что должна ему рассказать все.

– Накануне маминой смерти, – начала она, сперва слегка неуверенно, – мне позвонили из больницы и передали, что она хочет меня увидеть и сказать мне что-то важное. Но мне не довелось этого услышать.

* * *

Через несколько часов, когда Марк-Антуан встретил ее на станции в Париже, Эмма смогла описать ему, что было, когда она кончила рассказ. Как Эрик долго сидел, не говоря ни слова, как тяжесть этого молчания давила на нее камнем, как она уже решила было выйти из машины и пешком идти на станцию, но тут он повернулся к ней:

– Я понимаю, почему сперва она мне не сказала: на том этапе мне меньше всего был нужен ребенок. – Голос у него окреп: – Но не сказать никогда, ничего, ни тебе, ни мне… Как она могла?

Глаза у Эммы наполнились слезами:

– Ты сменил фамилию, – сумела она выговорить. – Даже если бы она попыталась тебя найти, у нее могло не получиться.

– Но ты думаешь, она пыталась? – спросил он тяжело.

– Не знаю.

Может, и пыталась, может, и об этом она хотела мне рассказать в числе прочего.

От этой мысли Эмме стало спокойнее и печальнее одновременно. Поглядев прямо на Эрика, она произнесла:

– Ее не всегда было легко понять. Но она меня любила, и я знаю: не рассказывая мне, она думала, что поступает правильно. Откуда ей было знать, как бы ты отнесся к такой новости? – У Эммы перехватило горло, но она заставила себя произнести последние слова, жаркие и острые, пока он сидел молча, глядя на нее:

– И в конце она собиралась мне сказать, я уверена. Эта фотография была у нее на тумбочке. Она ее достала, чтобы обо всем мне рассказать. Она хотела начать с этого – и это ведь что-то значит, разве ты не понимаешь? Только такой возможности ей не представилось. – Эмма не могла сдержать слез, печаль наполнила ее, как горький отвар. – Прости, – сумела сказать она, – это все ужасная ошибка. Пожалуйста, отвези меня на станцию.

Выражение его лица изменилось:

– Это мне надо извиняться. С твоей стороны так смело было приехать. И что же я сделал, кроме как бросил это все тебе в лицо? Я очень виноват, Эмма. Сможешь меня простить?

Она кивнула. Чувства душили ее, но горечь слегка отступила.

– Да, – прошептала она. – Конечно.

* * *

Она смогла вспомнить точные слова, которыми они оба говорили, описать чувства, которые в ней всколыхнулись, даже вспомнить, как лабрадор Атос тыкался сзади носом ей в шею, будто ободряя. Но трудно было точно описать то чувство, которое поднялось в ней, когда Эрик посмотрел на нее своими сине-серыми глазами, так похожими на ее глаза, и сказал:

– Эмма, мне безумно жаль, что Коринна так и не смогла все тебе рассказать. Но я рад, что ее фотография привела тебя ко мне. Я никогда не смогу занять место человека, который любил тебя с колыбели и воспитал как родную дочь. Да и не хотел бы этого делать. Но я очень, очень хотел бы узнать тебя получше. Если ты сама этого хочешь.

Эпилог Новогодний вечер

С утра шел снег, улицы и крыши еще были припорошены тонкими белыми черточками, серебрившимися под светом фонарей. Шарлотта и Том в дружелюбном молчании шли по улицам к дому Матти, неся бумажные пакеты с лакомствами для вечеринки.

Уже много лет Шарлотта не встречала Новый год в Париже и сейчас не могла понять, почему так долго этого не делала.

Париж красив всегда, но в эту переходную ночь в воздухе словно разливалось волшебство, сотканное из всего, что было, и всего, чему еще только предстоит быть. Волшебство для взрослых, будто краскопультом стирающее все страдания прошлого года и обещающее исцеление и надежду в грядущем.

Они, Шарлотта и Том, вместе прошли долгий путь с того дня, как семь месяцев назад он явился, мятый и небритый, на кухню дома ее тети. Как Том и обещал, он обратился к психологу, который здорово ему помог – а тем самым и Шарлотте. По совету психотерапевта Том рассказал своим детям и родителям, что с ним произошло, и извинился за свое поведение. Дети тепло его поддержали, родители поначалу были несколько озадачены, но, в общем, на душе у них стало намного легче. Он сумел разобраться в своем отношении к работе, а потом, в октябре, удивил всех (кроме Шарлотты), найдя себе новую работу с неполной занятостью в качестве координатора программ по работе с населением. Новая сфера деятельности весьма ему нравилась.

У самой Шарлотты дела на работе снова встали на ровный киль, но она отстранилась от рутинных операций и официально повысила Эйдана до генерального менеджера. Получив в свое распоряжение больше свободного времени, которое можно было проводить совместно, Шарлотта и Том обнаружили то, чего им обоим не хватило и что они уже почти совсем утратили: теплую близость своих долгих отношений. Только сейчас эта близость стала им еще дороже, потому что они больше не воспринимали ее как нечто само собой разумеющееся.

Шарлотта посмотрела на мужа, на этого любящего, любимого и сложного человека, с которым ей предстоит состариться. И от этой мысли она, кстати, тоже не шарахалась, потому что состариться с любовью всей твоей жизни – абсолютная привилегия, которая дается далеко не каждому.

– О чем задумалась? – перебил ее мысли Том.

– О том, как же нам повезло, – ответила она. – А еще о том, каким ты будешь в старости, – добавила она с дразнящей улыбкой.

– Правда? – засмеялся он. – Надо же. Наверняка раздражительным и ворчливым.

– Даже не думай, – твердо ответила она. – При мне – никогда. Ясно?

– Так точно, мэм! – он засмеялся снова. – Но какое-то время до старости у нас ведь еще есть? – Он остановился, взял ее за руку и сказал: – Я вот что думал: что, если нам, когда вернемся домой, съездить в Корнуолл и обновить наши обеты в Затерянных Садах Хелигана, где мы впервые встретились?

Она уставилась на него, затаив дыхание:

– Это было бы прекрасно, но…

Он спросил встревоженно:

– Слишком рано? Неправильно? Или ты просто не хочешь…

– Да чудесно это было бы! – крикнула она, вновь обретя голос. – Но нельзя же просто так туда явиться и сообщить, что хочешь обновить обеты! Это надо организовать…

Он улыбнулся во весь рот:

– Не только ты умеешь организовывать, любимая, а дети мне здорово помогли…

– Так ты провернул эту интригу вместе с детьми?

Шарлотта попыталась напустить на себя суровый вид, хотя на самом деле готова была лопнуть от радости.

– А то как же, – ответил Том. – Даже мама с папой поучаствовали, хотя мне пришлось на корню зарубить мамину идею отпраздновать это событие в городском зале со свинг-оркестром и прочими атрибутами.

Теперь засмеялась Шарлотта:

– А почему нет? Могли бы здорово повеселиться.

– Так это значит «да»? – спросил он с каменной физиономией.

Вместо ответа она поставила пакеты, закинула руки ему на шею и поцеловала его прямо на улице под морозными фонарями этого волшебного вечера.

* * *

Ариэль и Даниэль брели по Люксембургскому саду и смеялись, вспоминая выступление уличного музыканта в метро.

Он был одет в сказочный костюм с блестками в стиле семидесятых – как в развлекательных передачах канала French TV – и мурлыкал песни в воображаемый микрофон с такими преувеличенными жестами и такой слезливой хрипотцой, что весь вагон смеялся и аплодировал. Ариэль и Даниэлю даже не хотелось выходить на своей остановке.

Они решили не ехать прямой линией, а дойти до дома Матти от Люксембургского сада. От свежего снега на дорожках, ветках деревьев и головах и плечах статуй весь сад казался зачарован тишиной, будто он затаил дыхание, ожидая, чтобы люди его покинули, – и вот тогда начнется его настоящая, тайная жизнь.

– Чему улыбаешься?

С надвинутой на уши шапочкой и в большой пухлой куртке Даниэль казался отощавшим шинным человечком – мишленовской эмблемой, и Ариэль охватил неодолимый приступ веселья.

– Так, вспомнила одну старую сказку, – ответила она.

Даниэль остановился, опустил композицию из сухих цветов, которую нес в руке, и притянул Ариэль к себе:

– Расскажи, – попросил он, целуя ее под край шапки из искусственного меха.

– В новогоднюю ночь, – торжественно начала Ариэль, – когда солнце только сядет, старый год встречается с новым, и они глядят друг другу в глаза. С первым ударом часов в полночь они сливаются в одно целое до самого двенадцатого удара. И в эти секунды существует волшебство, если только у тебя есть глаза, чтобы его увидеть.

– Никогда раньше не слышал, – сказал Даниэль, – но красиво.

– Мне как-то мсье Ренан это рассказал.

Старик сделал им обоим совершенно неожиданный рождественский подарок: целую неделю дополнительного оплаченного отпуска для Ариэль – помимо коротких рождественских каникул. И вишенкой на торте – выписал ей премию.

– Мы с Ромен и Корали спокойно закроем эту лишнюю неделю, – сказал он, – а вы с Даниэлем съездите куда-нибудь, где хорошо и солнечно.

Они и поехали туда, где было хорошо и более или менее солнечно – в Грас, на родину Полины и Ариэль. Там все еще жили дальние родственники. Они с Полиной и близнецами заняли на неделю гостевой домик в полях и отлично встретили Рождество вместе со всей родней. Спустя два дня Ариэль с Даниэлем уехали в Париж, а Полина и близнецы – пришедшие в восторг от количества двоюродных и троюродных братьев и сестер – должны были вернуться позже.

Это было благословенное время, которое они провели в квартире Даниэля в одиннадцатом арондисмане вдвоем, в любви и мечтах, и пришли к серьезному решению: съехаться в наступающем году. И снять на этот раз не квартиру, а дом, где Полина тоже сможет жить, если захочет. Они даже начали присматривать что-нибудь подходящее в восемнадцатом арондисмане, потому что Ариэль не хотела забирать детей из школы и лишать их привычных мест, а Даниэль был счастлив жить с ней где угодно.

Ариэль ждала сегодняшней вечеринки. С Шарлоттой они уже какое-то время не виделись, но у нее остались чудесные воспоминания от поездки в Лондон. Путешествие понравилось ей и в профессиональном смысле, и как семейные каникулы. Они даже запланировали еще одно такое мероприятие на апрель. А в последние месяцы Эмма запустила пилотную программу экскурсии по садам, работать над которой начала еще в июле. Она водила экскурсии для малых групп, которые собирала подруга Лиз из турагентства. Ариэль принимала участие во всех экскурсиях, произнося на цветочном рынке небольшие речи, которые Эмма переводила. Дополненные прекрасными картами Матти, прогулки пользовались несомненным успехом. Последняя состоялась как раз перед Рождеством – зимой у садов есть особое очарование, – но теперь Эмма объявила перерыв до февраля, до полного запуска программы «Тайны парижских садов».

– Жду не дождусь нашего совместного праздника, – сказала Ариэль. – Я так рада, что у них у всех все получилось.

Даниэль поцеловал ее:

– Ты всегда рада чужому счастью, и это – одна из многих причин, по которым я тебя люблю.

– И я тебя тоже люблю, Даниэль Обан, – отозвалась она весело. – И рада я не только чужому счастью, но и нашему тоже.

Она была рада даже за Грандье. Отношения между ними все еще были несколько натянутые, но прогресс определенно наблюдался. Не то чтобы пережитый кризис превратил Виржини в обаятельную женщину, но она явно делала над собой усилия, а Тьерри, немного выдохнув, превратился в куда более симпатичную версию самого себя. И пока что этого было достаточно.

– Сможешь угадать, какое у меня будет первое желание в новом году? – спросил Даниэль.

– Ага, – ответила Ариэль на вдохе. – Потому что у меня, думаю, желание точно такое же.

* * *

Снег, как будто его сыпали туда прицельно, мощно накрыл седьмой арондисман Парижа, превратив сад Матти в миниатюрную зимнюю страну чудес. Траву укутало холодное мягкое одеяло, ветви кустов и деревьев сияли всеми оттенками белого. На ослепительной снежности осталось лишь несколько мазков других цветов: темно-зеленый и ярко-красный на кустах падуба, голубой – на скамье и на столе под глицинией и промельк коричнево-кремового от крапчатой брусчатки, которую вьющейся дорожкой от двери прачечной в глубину сада проложил летом Марк-Антуан. Чудесно было в теплые месяцы сажать растения и видеть, как расцветают цветы – в том числе несколько красивых розовых пионов из выжившего куста, – делать салаты из своих помидоров и базилика или сидеть на скамейке и смотреть, как Матти создает новые рисунки. Сейчас почти все, кроме падуба, спало под снежным одеялом, не было видно ни следа растений, что так умиротворяюще цвели летом и осенью, и сидеть на скамейке тоже было бы холодно. Но скоро новый цикл начнут подснежники, эти восхитительные зимние цветы – обещания весны.

Эмме следовало бы готовить закуски к аперитиву, предшествующему новогоднему праздничному ужину, но она засмотрелась на заснеженный сад. Несколько минут назад она говорила с Пэдди – он встречал Новый год с сестрами и еще не спал, поэтому они вместе подняли бокалы на расстоянии. Через пару месяцев он должен был приехать сам.

А тем временем ее бабушка и Марк-Антуан заканчивали накрывать на стол в столовой. Эрик позвонил сказать, что он со своей семьей уже в пути, а Шарлотта и Ариэль написали, что уже почти на месте. Эмме не терпелось поднять тост за новые начала для них всех.

С того памятного дня в Шеврезе они с Эриком уже несколько раз виделись, и отношения их медленно, но развивались.

На Рождество он подарил ей превосходный деревянный ящик, который сам украсил тонкой резьбой цветочного узора, выложенной эмалью.

– Это для пакетиков семян, – пояснил он.

Важнее всего было то, что Матти приняла его с порога, и Марк-Антуан тоже с ним поладил. Его жена Мари-Мадлен с самого начала была открыта и радушна, а двое сыновей, хоть поначалу и дичились, но постепенно оттаяли.

Вскоре этот дом наполнится голосами счастливых людей, сидящих за праздничным столом, но сейчас, глядя в сад, чуть посеребренный первыми лучами луны, Эмма слышала только ожидающую тишину, и перед глазами у нее стояла живая картинка – точно такой же вечер, мужчина и ребенок радостно швыряют друг в друга снежками.

– Эмма, что случилось? – спросил Марк-Антуан у нее за спиной.

Он обнял ее, и она погрузилась в его объятия. Тепло его тела наполняло ее чувственным восторгом, который, казалось, будет вечным.

– Да на самом деле ничего не случилось. Я просто будто увидела там дедушку и маму, когда она была маленькой и играла в снегу. И сразу стало как-то спокойно на душе.

Он поцеловал ее в макушку. Минуту они помолчали, потом Марк-Антуан сказал:

– Пойдем играть с ними?

– Но ведь придут… – начала она, но умолкла и обернулась к нему с улыбкой: – А пойдем!

Они надели пальто и ботинки и выскочили без шапок в заснеженный сад. Эмма глубоко вдохнула и выдохнула клуб пара.

– Холодно! – сказал Марк-Антуан и засмеялся, увидев ее удивленное лицо. Он взял ее за левую руку, на которой красовалось подаренное им обручальное кольцо со старинным изумрудом, и поцеловал. – Снег – он вообще холодный, австралиечка моя.

Она показала ему язык:

– Умничаешь много, – сказала она по-английски, – а умников никто не любит.

– А я вот думаю, что именно этого ты немножко любишь, – сказал он, посмеиваясь.

– Люблю, – согласилась она, нагибаясь и зачерпывая пригоршню снега. – Совсем немножко.

И швырнула в него снежком.

– Ты за это заплатишь! – вскричал он с деланой яростью и тоже бросил снежок, от которого она сумела уклониться, смеясь. И тут с порога донесся радостный голос Матти:

– Хватит играть, гости уже рядом!

– Идем, Матти! – отозвались они радостным хором, направляясь обратно в дом.

Уже входя в дом, Эмма вдруг увидела, как в саду мелькнуло рыжее. Белкам полагается спать всю зиму, но мсье Леру явно не получал такого циркуляра, потому что скакал по снегу, несколько удивленный, будто не мог поверить своим глазам или, скорее, ощущению своих лап.

– Ой! – вскрикнула Эмма. Марк-Антуан с Матти повернулись на ее голос, и глаза у них расширились как по команде.

Потому что рядом появилась еще одна белка, и оба создания устремились к ближайшему падубу с блестящими красными ягодами. Вид у белок был такой, будто им прямо сейчас, в этом заснеженном парижском саду, в эту волшебную ночь надо заготовить провизию для собственной вечеринки.

Примечание автора и благодарности

Написание этого романа увлекло меня в необычайное путешествие – вместе с Эммой, Шарлоттой и Ариэль по извилистым тропам их жизни в Париже, а фоном послужил тот великолепный зеленый и цветочный мир, что составляет неотъемлемую часть обаяния этого города. Я когда-то посещала места, где бывали мои персонажи, но в процессе работы над романом открыла еще и множество других и узнала замечательные факты и захватывающие истории о садах Парижа.

Еще я нашла в сети интереснейшие ресурсы, в том числе средневековую рукопись, которую на своей лекции в музее Клюни показывал Даниэль: Le Jardin de vertueuse consolation. Она хранится в Bibliothèque Nationale – Парижской национальной библиотеке, а посмотреть ее можно в Gallica – бесплатном цифровом архиве библиотеки по адресу gallica.bnf.fr. Кстати, выдержки, которые читает оттуда Даниэль, – это мой перевод реальных фраз из рукописи. Книга, которую находит Эмма, Petit guide pratique du jardinage, которая становится для нее руководством при восстановлении дедушкиного сада, тоже существует на самом деле, и там действительно есть на форзаце трогательное посвящение молодой женщине, которой эта книга принадлежала, хотя в романе я изменила ей имя. Что странно – я решила, что в экземпляре Эммы будет какое-то посвящение, еще до того, как сама приобрела эту книгу в одном французском букинистическом онлайн-магазине. И только когда книга оказалась у меня в руках, обнаружила на форзаце посвящение, хотя в каталоге продавца о нем не упоминалось! Капелька волшебства – из тех, что сопровождали создание этого романа и из-за которых его так приятно было писать.

Я хотела бы поблагодарить многих людей, кто помог воплотить эту книгу в такую прекрасную реальность. Тысяча благодарностей моему чудесному агенту Маргарет Коннолли за то, что подбадривала меня, за предложения и поддержку. Спасибо всей фантастической команде издательства Ultimo Press за самозабвенную, продуманную и вдохновенную работу и за то, что старались сделать эту книгу как можно лучше, а еще – Шерил Орсини за великолепные пионы и фантастическую карту. Особую благодарность я хотела бы выразить моему мужу Дэвиду, выдающемуся садоводу, за советы относительно растений и восстановления заросших садов, а также моей живущей в Париже сестре Габриэлле и ее мужу Бруно, чьи глубокие знания садов города помогли мне значительно расширить их список в моей книге. И всем моим прекрасным родственникам в Австралии, Франции и Великобритании. Как я благодарна вам за вашу поддержку и одобрение, которые всегда со мной!

И наконец, выражаю благодарность моим чудесным читателям за то, что так тепло приняли мой предыдущий роман, «Кулинарная школа в Париже».

Надеюсь, что эта книга доставит вам не меньше удовольствия.

Вопросы для книжного клуба

1. О скольких садах Парижа, описанных или упомянутых в этом романе, вы слышали до чтения книги? Бывали вы в каких-нибудь из них? Если да, то какой из них ваш любимый?

2. В романе время от времени появляется мсье Леру – рыжая белка. Как по-вашему, что он символизирует?

3. Матти сообщает Эмме, что во Франции говорят: «У каждого есть свой тайный сад». Она объясняет, что это значит, но нет ли у этой фразы иных значений? Каков ваш собственный образ «тайного сада» – в психологическом смысле?

4. Как вы думаете, почему Коринна никогда не рассказывала Эмме про Марка-Антуана и его мать?

5. Шарлотта уехала в Париж, чтобы сбежать от тяжелой атмосферы в доме. Как вы думаете, это было разумное решение? Мог ли у нее быть другой выход?

6. У Шарлотты есть дом в Лондоне, но она все еще остается коренной парижанкой, стоит одной ногой в одном мире, а другой – в другом. Как вы думаете, какое различие между двумя культурами – английской и французской – может создать трудности при переключении между ними? Кроме языка, конечно.

7. Том долго не мог открыться Шарлотте или другим членам своей семьи и рассказать о том, что работа его не устраивает. Позже он говорит Шарлотте, что это была «дурацкая, глупая мужская гордость». Как вы думаете, это единственная причина или есть что-то еще?

8. У Ариэль выдающееся понимание цветов, но нигде нет никаких указаний на то, что она этому училась. Как, по вашему мнению, мог развиться этот ее талант?

9. Ариэль и ее сестра Полина очень близки друг с другом. Как описывает это автор? И какая из сестер, по вашему мнению, сильнее как личность?

10. Лекция Даниэля о средневековой рукописи отмечает поворотный момент в его отношениях с Ариэль. Как вы думаете, почему?

11. В романе есть два важных мотива: горе и утешение. Как они исследуются в самом романе?

Примечания

1

Все складывается круто для меня (фр.).

(обратно)

2

Комната гувернантки (фр.).

(обратно)

3

Мадам, чем могу служить? (фр.).

(обратно)

4

Хорошее положение (фр.).

(обратно)

5

Добрый вечер (фр.).

(обратно)

6

Краткое практическое руководство садовода (фр.).

(обратно)

7

Большое яблоко – Нью-Йорк.

(обратно)

8

Целую (фр.).

(обратно)

9

Бег на месте (фр.).

(обратно)

Библиотека :)

Вход в систему

Навигация