Библиотека :)

Женщина, которая ждала [litres] 1337K - Вера Александровна Колочкова (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Вера Колочкова Женщина, которая ждала

© Колочкова В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Теперь не умирают от любви —

Насмешливая трезвая эпоха.

Лишь падает гемоглобин в крови,

Лишь без причины человеку плохо.

Теперь не умирают от любви —

Лишь сердце что-то барахлит ночами.

Но «неотложку», мама, не зови,

Врачи пожмут беспомощно плечами:

«Теперь не умирают от любви…»

Юлия Друнина

* * *

Лиза отодвинула от себя чашку с остывшим чаем, с тоской глянула на экран телевизора. Потом перевела взгляд на лицо тети Сони, подумала слегка раздраженно: как можно с таким увлечением это смотреть? Причем в который уже раз? Нет, понятно, что чеховская «Чайка» – бессмертная классика. Кто бы спорил! И эта последняя встреча Нины Заречной и несчастного Треплева звучит как притча во языцех. Но ведь все уже знакомо до зубной боли! Сейчас Нина скажет свое сакральное: «Умей нести свой крест и веруй». Скажет и уйдет. А Треплев останется. И застрелится. Все ж понятно, иначе и быть не может.

– Лизонька, а как ты думаешь, на чьей стороне все-таки был Чехов, а? Кому он больше симпатизировал, кого больше жалел – Треплева или Тригорина? Я даже думаю, в чьи уста он вложил свое отношение к жизни?

Тетя Соня повернулась к ней от экрана, с нетерпением ждала ответа. Не дождавшись, вынесла задумчиво свой вердикт:

– Мне кажется, что Чехов – это все же немножко Треплев. Тонкая душа, талантливая, но ужасно ранимая и несчастная. Обиженная судьбой. Жалко его, правда?

– Кого жалко? Треплева или Чехова?

– Так Треплева, который немножко Чехов. Я ж тебе объясняю!

– Я не знаю, теть Сонь. Мне не жалко. И вообще, я не понимаю, почему вы с таким увлечением сотый раз этот спектакль смотрите. Мне кажется, наизусть все реплики выучили.

– Ну хотя бы потому, что в ней есть тайный смысл. Ведь до сих пор не утихают споры, что имел в виду Чехов, когда создал два эти загадочных образа. Вот и я тоже пытаюсь что-то понять!

– Да нет никакой загадки, теть Сонь. Все же предельно ясно. Этот ваш Треплев – ужасно неприятный человек. Нелепый, неуверенный в себе, презирающий себя. Ну да, он, может, и талантлив… Но кто это может понять? Все это ерунда – его «люди, львы, орлы и куропатки». Кому такой талант нужен?

– Так ведь талантливые люди такие и есть, Лизонька. Нелепые, неуверенные в себе. И Чехов с юности был немножко таким, как этот самый Треплев.

– А я считаю, что нет здесь связи с талантом. Треплев – это жертва, его таким мать сделала, вот и все. Как ее бишь…

– Аркадина, – тихо подсказала тетя Соня. – Да, но ведь не в этом суть пьесы, Лизонька.

– Как раз в этом! Я это так вижу! Может, потому, что я тоже Треплев… И мне так же иногда хочется застрелиться. Очень хочется.

– Господи, Лиза, что ты говоришь!

– Да ладно, не делайте больших глаз, тетя Соня. Вы ведь прекрасно понимаете, о чем я. Прекрасно понимаете, что я нелюбимый ребенок. Нелепый, неуверенный в себе, презирающий себя, несчастный. Моя мать – как та Аркадина.

– Но ты не ребенок, Лиза. Тебе скоро уже девятнадцать.

– А нелюбимые дети навсегда остаются детьми. И с этим ничего сделать нельзя. И вообще… Не будем больше говорить на эту тему, ладно? Вон, смотрите, ваш Треплев уже и застрелиться успел. И нисколько его не жалко.

– Лиза, Лиза… Ну откуда в тебе такие дурные мысли? Ты же умная девочка! Уверяю тебя, ты не права относительно мамы.

– Да. И мысли у меня дурные, и сама я дурная. В том смысле, что дурнушка. Некрасивая.

– Ты некрасивая? – более чем нужно удивилась тетя Соня. – Да не выдумывай! Ты очень красивая, Лиза!

– Ой, не смешите меня… Еще и «очень», главное.

– Ничего смешного тут нет. Просто, как бы это сказать… Тебе заняться собой надо. Ты выглядишь несколько неухоженной. Вон, стрижка давно отросла, некрасиво… И лицом надо заняться – ну что это у тебя за подростковые прыщи на лбу? И похудеть бы тебе не мешало.

– Да не продолжайте, теть Сонь, и без того все понятно! – с грустным смехом отмахнулась Лиза. – Я та еще кикимора, я это понимаю. А знаете, кого раньше называли кикиморами?

– И кого?

– Нелюбимых детей в семье. И даже поверье такое было: если мать не любит своего ребенка, он вырастает и становится кикиморой.

– Ну, это ты уже на ходу придумала, наверное!

– Нет, не придумала. Я правда про это читала, теть Сонь. А можно я у вас ночевать останусь, а?

Вопрос повис в воздухе, отобразившись на лице тети Сони ужасной неловкостью. Лиза усмехнулась: чего уж так сильно переживать, подумаешь… Невелика ведь просьба – просто на ночь остаться! Но тетя Соня, конечно, иначе думает и сейчас начнет свои нелепые доводы приводить.

– Лизонька, я бы, конечно, не возражала, пожалуйста… Но ведь ты знаешь, как твоя мама опять рассердится! Она же в этом бог знает что увидит. Начнет выводы нелепые делать, будто я тебя против нее настраиваю!

– Да ничего она не рассердится! Она и не заметит, что меня дома нет! Я для нее пустое место, никто и звать никак! Я ж говорю, что один путь остается – в кикиморы!

– А вот это ты зря говоришь, Лиза! Совершенно зря! Нельзя так о маме!

– Как «так»? Ну как?

– Нельзя сейчас на маму обижаться, ты пойми… Пойми, как ей сейчас нелегко. Она большую трагедию переживает. Перед этой трагедией все остальное для нее меркнет.

– О какие высокие слова, теть Сонь! Все остальное меркнет! Можно подумать…

– Да, Лизонька. Не можно, а нужно подумать. И попытаться понять маму. Не надо на нее сердиться, наоборот, надо больше говорить с ней, отвлекать, участие проявлять. Не для всех развод проходит легко. Ты же знаешь, как она твоего папу любила, как вся ушла в эту любовь. Вся ее жизнь в этой любви была, все мысли, вся женская суть! Такую самоотдачу редко наблюдать у кого можно!

– Да знаю, сама все это видела с рождения. Не повезло мне. Но ведь уже полтора года прошло, как отец от нее ушел, а она все переживает! Сколько можно-то?

– Ну, знаешь… Некоторые женщины всю жизнь это страдание в себе несут. И оно не изживается, а, наоборот, горше становится. Тем более если учесть, что твоя мама – однолюбка. Пойми, ей сейчас очень нелегко.

– Вот именно, однолюбка! Она только отца любила и любит. А мне уже ни капли той любви не досталось. Зачем она меня рожала тогда, не пойму. Или тоже какие-то корыстные соображения были? Мол, если есть любовь, значит, и плод любви должен быть, да? Его ж потом просто можно сбросить с ветки – пусть под деревом валяется?

– Лиза, перестань! Не надо так говорить! Ты должна ее понять! Ты же дочь! Вы же родные люди!

– Да, вам легко говорить, теть Сонь. Вон, сколько правильных слов у вас заготовлено, как по учебнику психологии шпарите. Вы же не слышите, как мать со мной разговаривает! Да если б слышали…

– И как она с тобой разговаривает?

– Да сквозь зубы! Будто ее трясет от одного моего присутствия. Будто это я виновата, что отец ее бросил.

– Ну ты ведь тоже не подарок, Лизонька, согласись! Ты тоже можешь мать провоцировать!

– Да ладно вам…

Лиза сердито махнула рукой, отвернулась. Долго молчала, думала о чем-то своем. Потом проговорила обиженно:

– Ну ведь с вами я нормально общаюсь, теть Сонь, правда? Ничем вас не провоцирую? Вы ко мне хорошо относитесь, и я к вам соответственно. Ведь так?

– Да так, Лизонька, так…

– Тогда я останусь, ладно?

Тетя Соня снова вздохнула тяжело, отвела глаза. Потом покачала головой, проговорила с тихим отчаянием:

– Нет, Лизонька, нет. Ты пойми, у меня с твоей мамой и без того напряженные отношения, и я не могу…

– Это не у вас с ней напряженные отношения. Это она делает все, чтобы они были напряженными. А вы на поводу у нее идете, боитесь что-то не так сделать – а вдруг ей не понравится! Ну зачем, теть Сонь? Чем больше боитесь, тем больше она звереет.

– Да, может, ты и права. Но я все равно не могу. Мне просто очень жаль Аллочку, понимаешь? Опять она будет сердиться, нервничать. Все ей кажется, что я ей враг.

– Ну да, кто бы спорил. У нее ж одни враги кругом, – с тихим сарказмом проговорила Лиза. – Понятно, что бабушка ей враг, она никогда этого и не скрывала. Да она даже слово «свекровь» произносит так, будто плюется. Хотя раньше только и делала, что лебезила перед ней. А как папа ушел, бабушка сразу явным врагом стала. Да это и понятно, в общем. Но вы-то, теть Сонь! Вы же всего лишь сестра бабушки, вы моей матери седьмая вода на киселе! Вы-то чего так боитесь?

– Да я не боюсь. Я ж объясняю: мне просто Аллочку жалко. И свою сестру Лизу я тоже никогда не понимала. Чем ей Аллочка не угодила? Она ж так старалась! Вон, даже тебя Лизой назвала в ее честь.

– Выходит, зря старалась. Не помогло. Для бабушки Лизы это честью не стало. Да и не была она мне бабушкой по большому счету, не любила меня. Когда на меня смотрела, всегда лицо такое делала… Презрительно-скептическое. И говорила всегда одно и то же: мол, вся в мать, не в нашу породу. Что, разве не так, скажете?

– Да, у моей сестры тяжелый характер, согласна. Если честно, я и сама ее всегда немного побаивалась. Еще с детства.

– Что, абъюзила она вас, да?

– Как? Как ты сказала?

– Ну, такое отношение сейчас определяется одним словом – абъюз. Когда один своим поведением уничтожает психику другого, обнуляет как личность.

– Нет, я бы не сказала, что уж до такой степени. Раньше мы были очень близки. Мы же сестры, родные по крови. От этого никуда не денешься. Правда, отцы у нас разные. Лизочка у мамы уже во втором браке родилась. И отчества у нас разные: я Софья Ильинична, а она Елизавета Максимовна. Но я всегда свою сестру очень любила. И Лизиного сына, то бишь твоего папу, я очень любила. Лиза даже ревновала Левушку ко мне, было дело.

– Да, отцу везет на любовь, его все любят. Для бабушки Лизы он всегда был светом в окошке – единственный сынок, боготворимый. Вы его любили. Мать его без ума любила, да и сейчас любит. И свежая молодая жена любит. Вот почему все так несправедливо, а? Одному куча любви достается, девать ее некуда, а другому – ни крошечки? Почему? Где справедливость, скажите?

– Говорят, справедливости нет на земле, детка, – с грустной улыбкой ответила тетя Соня. – Но я тебя люблю, если тебя хоть немного это утешит.

– Спасибо, тетя Соня. Да, я знаю, вы ко мне хорошо относитесь. Но при этом и мать боитесь обидеть. И еще я спросить хотела у вас… Вот вы говорите, раньше с бабушкой вы были близки. Родные сестры, мол, кровь не вода, все такое… А куда ж эта близость потом подевалась, интересно? Вон вас даже на свежую отцовскую свадьбу не пригласили. Хотя вы ближайшая родственница!

– Ой, да какая там родственница… Двоюродная бабушка нашего Левушки. Зачем приглашать на свадьбу всяких старух? Седьмая вода на киселе, отработанный материал… Да и чего обо мне говорить, господи! Со мной все ясно. А вот ты… Ты почему не пошла на свадьбу к отцу, скажи?

– Вот еще! – сердито фыркнула Лиза. – Нужна я там сильно, на свадьбе! Да отец и не особо звал. Испугался, наверное, что я не впишусь в новое окружение. Или выкину что-нибудь этакое…

– А ты бы и впрямь выкинула?

– Да не, зачем. Хотя все это ужасно смешно. Отец – и жених! Весь из себя причесанный и напомаженный, в галстуке-бабочке! А рядом невеста, вся в белом. Красивая, молодая… Разве не смешно, скажите?

– Да что ж тут смешного, Лизонька? Твоему папе всего сорок пять. Для мужчины это не возраст!

– Ничего себе, всего сорок пять! А этой Юле, его новой жене, двадцать, между прочим! Она почти моя ровесница! На фига ей все это надо, не понимаю?

– Ну, наверное, она любит его. И ей вовсе не смешно, ей все это очень нужно – и белое платье, и фата, и галстук-бабочка. Зря ты не пошла на свадьбу, зря…

– Нет, не зря. Представьте, если бы пошла, как бы моя мать прореагировала? Да нет, вы не представляете даже, о чем я!

Тетя Соня не нашла что ответить, лишь улыбнулась жалко. Какой неприятный разговор получился – сплошное мучение. Всех, всех их жалко – и Лизоньку, и мать ее Аллочку, и племянника Левушку. Потом вздохнула коротко, глянула на часы, проговорила тихо, но твердо:

– Тебе ехать пора, Лиза. Время позднее, Алла уже волнуется, наверное. Давай я такси вызову?

– А я думала, что все же у вас останусь, – уже без всякой надежды протянула Лиза. – Завтра же воскресенье, в универ не надо идти.

– Нет, Лиза. Прости. И давай не будем больше об этом. Тебе надо быть рядом с мамой, ей плохо одной.

– Но мне плохо дома, теть Сонь, там как в могиле…

– Да перестань уже, ей-богу! Что ты ноешь, как маленькая! – уже начала сердиться тетя Соня. – Тебе надо маме помочь из кризиса выбраться, а ты ноешь только и тем самым еще больше усугубляешь! Ты же знаешь, что мама сердится, когда ты у меня остаешься! После развода родителей я для нее враг, она сама возвела меж нами эту баррикаду! Ну представь, что она мне завтра опять выговаривать начнет, и я расстроюсь, и давление опять поднимется. Я старый и не совсем здоровый человек, Лизонька, пойми, как мне все это тяжело. Не усугубляй!

– Это не я усугубляю, это она усугубляет. Все время ищет повод, чтобы ко мне придраться, и ведь находит! И срывается на полную катушку! Я ж вам объясняю – она ведет себя так, будто это я виновата, что отец ушел.

– Тебе все это кажется, Лиза. Не придумывай. Все, я вызываю такси.

– Да не надо, я на автобусе уеду. Что я, маленькая? Время еще детское, и одиннадцати часов нет.

Лиза поднялась с места, быстро пошла в прихожую, прихватив со спинки стула свой рюкзак.

– Тогда маме позвони, что ты едешь! – направилась вслед за ней тетя Соня.

– Ладно… Спасибо за ужин, до свидания…

Тетя Соня закрыла за ней дверь, вздохнула. Обиделась все-таки на нее девочка. Может, и впрямь надо было ее у себя оставить…

Хотя нет, нельзя. Алла бы скандалить начала, обвинять, что она заодно с ее бывшей свекровью. Господи, как же все у них нехорошо вышло, неправильно. И бедная девочка мечется во всем этом, страдает.

И снова вспыхнула внутри ужасная досада на старшую сестру Лизу. Ну как, как так можно было вести себя? Чем ей Алла в свое время не угодила? Ведь если Левушка Аллу любил, и Лиза должна была полюбить невестку. По крайней мере, не отторгать изо всех сил. Алла же так старалась.

Тетя Соня снова вздохнула, прислушалась к себе. Наверное, она и впрямь стала древней старухой, ничего не понимает в этих делах. Замужем никогда не была, детей своих не было. Может, если бы были, то и она бы тоже вела себя, как сестра. Кто знает, кто знает!

А Лизоньку все равно жалко. Хорошая девочка. Попала в этот раздор ни за что. Родной бабушке не нужна, отцу не нужна, и матери тоже не до нее, выходит. Вон с какой обидой произнесла: мол, мать всю свою любовь отцу отдала, мне ни капельки не досталось! И ведь не возразишь ничего толком, и сама видела – так и есть. Для Аллы Лева всегда был в приоритете, это невооруженным глазом видно было. И говорить об этом вслух тоже нельзя было: кто она такая, чтобы лезть со своими выводами! Бывало, вздохнешь с досадой, и все… Ну, еще ругнешься про себя тихонько на Аллу – да будь ты неладна со своими приоритетами! Где твоя голова, где твоя душа материнская, где чувства бабьи сермяжные к своему родному дитяти? Ну ладно, Лева… Он мужик. Он матерью с детства залюблен, он эгоист, на себе зацикленный. Но ты, Алла! Ты почему всю себя к ногам Левушки бросила? Откуда в тебе эта страсть к самоуничижению, которую нельзя любовью назвать?

А впрочем, чего это она опять вопросами разошлась, все равно ответов на них не получит. Да и не ей судить о любви, какой она может быть, а какой не может. Сама-то в себе страстей подобных отродясь не носила, так уж сложилась жизнь, ничего не поделаешь. Всегда была серой мышкой, даже по молодости, отсвечивала бледной тенью сестры-красавицы, замужем никогда не была. Хотя о ребеночке втайне мечталось, конечно же. И когда Левушка родился, все свои мечты реализовала на нем, дорогом племяннике, в той степени, в которой было позволено сестрой Лизой. А потом еще и Лизонька появилась, дочка Левушки. Тут уж никакими «степенями» ее чувства никто не ограничивал, скорее, наоборот. Стала она для Лизоньки и нянькой, и доверенным лицом, и бабушкой. Родной-то бабушке дела не было до внучки.

Зря, зря она ее прогнала… Зря испугалась, что Алла рассердится. Зря…

* * *

Автобус подошел быстро, и народу в нем в эту пору было немного. Можно сесть у окна, ехать с комфортом, глазеть на залитый огнями вечерний город. Улицы уже пустые, зато окна домов еще светятся, и витрины светятся красным, синим, зеленым… Какофония света и жизни – чужой жизни. Радостной, живой, чем-то наполненной – посторонней. Она в этой суете – наблюдатель. Немного завистливый наблюдатель. Мизантроп. Нелюдимка. Бука. Синий чулок…

Это мать так про нее однажды сказала – синий чулок. Подумалось, она шутит, но нет, лицо было по-прежнему отстраненное, слегка пренебрежительное. А мать продолжила почти с неприязнью:

– Да, ты синий чулок! Так в моей молодости никчемных дурнушек называли! Даже одеться толком не умеешь. Как влезла в эти дурацкие штаны и мышиную худи, так и ходишь! Я что, тебе вещей приличных не покупаю? Со стороны можно подумать, что родители у тебя нищеброды. Ходишь, позоришь нас с отцом!

Да, тогда это прозвучало именно так – мол, есть ты, а есть мы с отцом. Мы нормальные люди, а ты – нет. Ты не имеешь к нам никакого отношения. А впрочем, как и всегда звучало…

Да и черт бы с ним, пусть бы и так звучало! Все равно было лучше, чем сейчас, когда отец уже не живет с ними.

Он как-то в одночасье собрался, быстро, по-деловому. Она сидела в своей комнате, сжавшись мышкой, слышала, как мать истерит. Уже до хрипоты. А отец отвечает ей коротко и сердито. Потом вздрогнула, когда дверь в комнату распахнулась и мать крикнула ей в лицо с надрывом:

– Ну что ты сидишь, что? Не понимаешь, что происходит, да? Тебе все равно, что ли?

– Нет, мам… Но что я могу… Я не знаю…

– Иди, останови его! Ты ему дочь или кто? Попроси! Скажи хоть что-нибудь. Ты же его ребенок, останови! Ну сделай хоть что-нибудь, не сиди сиднем!

Она послушно поднялась с места, на ватных ногах вышла из комнаты, прошла в родительскую спальню. Отец возился с чемоданом, никак не мог застегнуть на нем молнию, чертыхался тихо. Поднял голову, глянул на нее зло.

– Чего тебе? – спросил отрывисто.

– Пап, не уходи… – проговорила тихо, привалившись плечом к дверному косяку. – Ты же видишь, что с мамой делается, пап… Она же с ума сходит… Пожалуйста, не уходи! Я боюсь…

– Господи, ты еще тут! – раздраженно ответил отец, наваливаясь всем корпусом на чемодан и снова пытаясь застегнуть непослушную молнию. Лицо его было красным – то ли от злости, то ли от физического перенапряжения.

Молния никак не закрывалась. Отец дернул ее в обратную сторону, снова распахнул чемодан, вытащил из него какой-то пакет, бросил в распахнутые дверцы шкафа, пробурчав тихо:

– Ладно, черт с ним. Потом заберу все оставшееся.

Мать стояла у нее за спиной, причитала в голос:

– Я наложу на себя руки, так и знай! Ты же прекрасно понимаешь, что я ни дня без тебя не смогу! Твоя дочь останется сиротой, так и знай! Я прошу тебя, Лева, я тебя умоляю… Не убивай меня… Ну чем я перед тобой провинилась, скажи? Я все сделаю, как ты хочешь… И Лиза тоже.

Мать зарыдала хрипло и больно ткнула ее кулаком меж лопаток:

– Ну что ты молчишь? Ты же его дочь! Ты же видишь, он уйдет сейчас, ну?

– Не уходи, пап… – снова повторила она с той же безысходной интонацией в голосе. – Я же твоя дочь. Я все сделаю, как ты хочешь.

– Что ты за ней повторяешь, как робот? – сердито проговорил отец, коротко и зло на нее глянув. – Лучше смотри на свою мать и делай свои выводы, поняла? Никогда, никогда не веди себя так, никогда не унижайся перед мужчиной! Никто не будет любить женщину, которая может сама себя унизить! Запомни это навсегда, поняла?

– И это все, что ты можешь сказать своей дочери? Да, Лева? – трагически спросила мать, снова больно толкнув ее в спину.

– А что бы ты хотела услышать? – насмешливо ответил отец. – Она что, пятилетний ребенок, чтобы я ей в уши всякие пошлости лил? Мол, всегда буду любить, всегда будешь моей дочерью… Это ж и так понятно, зачем никому не нужное представление делать? Скажи лучше, где моя любимая рубашка, голубая такая, в белый рубчик?

– Не знаю… В стиралке, кажется… – оторопела мать от неожиданного бытового вопроса.

– О, черт… Вечно в этом доме ничего не найдешь, – пробурчал отец, снова наваливаясь на чемодан.

Она хотела сказать: мол, зря ты так, пап. Уж маму в неаккуратности никак нельзя обвинить, особенно в отношении твоих рубашек. Потому что этот ритуал для мамы был почти священным – каждый вечер наглаживать для отца свежевыстиранную рубашку. И лицо у нее было всегда такое сосредоточенно благостное, когда она ее гладила. Можно сказать, счастливое было лицо. Да и вообще все, что касалось отца, его вкусов, его одежды, его привычек, было для мамы святым. Если бы можно было с отца написать икону, она бы ее в углу повесила и возносила молитвы каждый день. Зря, зря он так про маму, зря…

Но ничего такого она не сказала конечно же. Да и не успела бы. Потому что отец уже подхватил свой чемодан и решительно направился к двери, и ей ничего не оставалось, как отступить, давая ему дорогу. Мать же совсем потеряла в этот момент голову, хваталась за отца, рыдала и даже упала ему под ноги в прихожей, и было ужасно неловко на это смотреть.

Да и неправильное это слово – неловко. Правильнее будет сказать – страшно. И стыдно. И больно. И очень хотелось заплакать, но даже и плакать было неловко. И страшно. И стыдно.

Но на этом в тот злополучный день ее мучение не закончилось. Мать потащила ее к бабушке Лизе, хотя наверняка понимала, что визит их будет пустым и нелепым. Бабушка Лиза и раньше-то маму своей невесткой не признавала, а уж теперь-то… Спасибо, хоть дверь им открыла и позволила в квартиру войти. Хотя лучше бы и впрямь на порог не пускала. Меньше бы стыда было.

– А как ты хотела, Алла? – спросила бабушка Лиза почти торжествующе. – Ты же сразу понимала, что выбрала мужа не по себе. И я тебя не раз предупреждала. Теперь-то чего ты от меня хочешь, скажи?

– Но почему же, Елизавета Максимовна? Почему же не по себе? Ведь я его люблю, и он меня любит. Ведь все хорошо у нас было… Дочка у нас растет, внучка ваша.

– И что? Если ты забеременела, то решила, что автоматически одержала победу? Нет, милая, так не бывает в жизни, чтобы приехала из своей деревни, переспала с мужиком и сразу в дамки пролезла! Ну сама подумай: кто ты и кто мой Лева? Ведь я тебя тогда еще предупреждала, не лезь. Не претендуй на то, что тебе принадлежать не может. Не лезь!

И опять ей было ужасно стыдно за мать. Потому что та сидела с виноватым лицом, будто соглашаясь со всем, что говорит бабушка. И даже головой кивала мелко-мелко, будто ее трясло изнутри. Да и на бабушку было стыдно смотреть, как она сидит в кресле с каменным лицом, слегка подрагивая губами. И взгляд у нее такой холодный, когда застыл на ее лице, будто не на внучку бабушка посмотрела, а на чужую девчонку.

А мать продолжала причитать, почти рыдала в отчаянии:

– Я вас умоляю, Елизавета Максимовна, повлияйте на сына! Он вас послушает, я знаю. Да, я недостойна его, но я же стараюсь! Скажите ему, чтобы вернулся. Я без него просто не могу жить, я умру. Внучку свою пожалейте хотя бы…

– Не умрешь, Алла. От развода еще не одна женщина не умирала. В конце концов, ты должна понимать, что все должно было закончиться разводом. Я вообще не понимаю, зачем ты ко мне пришла! Еще и Лизу с собой притащила! Неужели ты думала, что я тебя пожалею? На что ты рассчитывала? Я же мать, я своего сына жалеть должна, а не тебя! И даже более того, я Леву вполне понимаю и поддерживаю! Давно было пора прекратить этот мезальянс!

Бабушка не говорила, а будто хлестала мать по спине плетью. Она это чувствовала, сидя рядом с ней на диване. Чувствовала, как вздрагивает у матери тело, как сжимается болью горло, будто она сдерживает в себе крик отчаяния. А бабушка тем временем продолжала:

– Я тебе сотый раз повторяю: ты сама во всем виновата, Алла! Я ведь тебе тогда еще сказала, что брак по залету – гиблое дело, помнишь? И Лева не любил тебя вовсе, не надо придумывать. Просто он очень ответственный и порядочный, это я его таким воспитала! Да, он женился… А что ему еще оставалось делать?

– Но как же… По какому залету? Нет, вы не правы, мы с Левой вместе так решили. Пусть у нас будет ребенок. Мы вместе решили, Елизавета Максимовна! Вот же она, ваша внучка! И я не понимаю, что плохого в том, что я тогда на аборт не пошла? Ведь хорошо. Разве не так?

Она вдруг очень испугалась бабушкиного ответа в этот момент! Так испугалась, что все содрогнулось внутри. Будто ее сейчас отменят одним словом, как ластиком сотрут. Еще пара секунд – и ее не станет!

– Мам, пойдем отсюда! Слышишь? Пойдем!

Подскочив с дивана, она так решительно потянула за собой мать, что та даже растерялась. И послушно последовала за ней в прихожую, и вышла так же послушно за дверь. А бабушка даже не удосужилась их проводить.

Опомнилась мать только на улице. Больно дернула ее за руку, спросила сердито:

– Зачем ты меня увела? Кто тебя просил вообще вмешиваться? Это из-за тебя Лева ушел, из-за тебя! Правильно свекровь сказала, что брак по залету – гиблое дело! Он всю жизнь так и думал, что женился на мне только по залету, а не потому, что любил меня! Ты во всем виновата, ты!

Конечно, она понимала, что мать не думает сейчас о том, что говорит. Какие страшные слова произносит. Что сознание у нее блокировано ее горем, что не надо всерьез воспринимать эту ее жестокость. Понимала, но легче от этого не было. Наоборот.

Она же мать. Ведь должны материнские чувства брать верх в любой ситуации. Неужели она не чувствует, что с ее дочерью сейчас происходит? Что рвет ее сердце в клочья?

За что? Почему?

Она ведь так старалась быть хорошей. Так хотела, чтобы родители ею гордились, из кожи вон лезла. Училась хорошо, спортом занималась, жила так, будто ходила на цыпочках – лишь бы хлопот лишних не доставить, лишь бы не помешать. С закрытыми глазами жила. Потому что если их откроешь, то многое заметить придется и как-то объяснить самой себе.

Объяснить, например, тот факт, почему родители никогда не берут ее с собой в отпуск. Даже не обсуждают меж собой этот момент. Будто это так и надо, будто само собой разумеется.

Сборы эти всегда происходили хлопотливо и весело. Мать собирала чемодан, крутилась по квартире возбужденно, сияла глазами. Заглядывала к ней в комнату, держа в руках ворох одежды, спрашивала быстро:

– Как думаешь, мне лучше сарафан взять или вот это платье? А шорты брать или не брать? Погоди, я сейчас их на себя надену, и ты посмотришь, как я выгляжу – толстая или нет. Мне кажется, я слегка располнела… Ну чего молчишь? Говори как есть!

– Хорошо, мам… Ты ничуть не располнела, нет…

– Правда? Ну вот и отлично! Хотя чего это я… Ведь шорты нельзя брать в Эмираты! Погоди, я сейчас легкие брюки принесу, и ты посмотришь, как они на мне сидят. Вот с этой рубашкой, у нее рукава длинные. Хотя на пляж можно и в шортах. Ой, прям не знаю, что и брать!

– А там жарко, наверное, да? В этих Эмиратах?

Видимо, мать все же услышала грустную нотку в ее голосе и глянула так, будто очень сильно удивилась.

– Ой… А чего это у тебя такой вид убитый, а? Ты что вдруг? Неужели обижаешься, что мы с папой тебя с собой не берем?

– Нет, нет… Что ты, мам! Нисколько я не обижаюсь! Нет! – поспешила она заверить маму, широко и преданно распахивая глаза. – Нет…

– Ну и правильно, чего вдруг обижаться? Тебе ж хорошо будет у тети Сони на даче: грибы, ягоды, свежий воздух. Тетя Соня просто обожает с тобой возиться, в отличие от твоей родной бабушки! Она же у нас такая, родная-то… На драной козе к ней не подъедешь.

Мать вздохнула, на секунду погрузившись в налетевшее неприятное переживание, и тут же засуетилась вновь:

– Ой, чего я тут с тобой заболталась, времени же совсем нет, собираться надо. И ты тоже собирайся, скоро тетя Соня за тобой заедет! Бери что-нибудь совсем плохонькое из одежды, для деревни сойдет.

Она потом долго плакала, когда тряслись с тетей Соней в рейсовом автобусе по проселочной дороге. Тетя Соня ее утешала, говорила тихо, будто извиняясь за свои слова:

– Не надо плакать, Лизонька. Будь добрее, не обижайся на родителей. Пусть они побудут вдвоем, пусть… Все будет хорошо, Лизонька.

Потом мать с отцом слали ей фотографии. Вот на пляже, вот на экскурсии, вот мама в нарядном платье на набережной. Лицо беззаботное, счастливое. Она сидела на полуразвалившемся крыльце старенькой дачки, похожей на сарайчик, и мысленно представляла себя там, с ними. И снова хотелось плакать, но слез не было. А была какая-то глухая печаль внутри, противная, маетная. Заморосил дождь, и пришлось уйти в дом, где тетя Соня занималась заготовками, и тоже включиться в работу, чтобы хоть как-то отвлечься.

– Ты чего такая смурная, Лизонька?

– Да так, теть Сонь… На улице опять дождь пошел.

– Да, не повезло нам с погодой. Гнилое нынче лето, дождливое.

– Ага. В Эмиратах жара, а в нашей деревне опять дожди.

– Ой, дались тебе эти Эмираты, подумаешь! На вот лучше, порежь лук. И помельче. Мне много лука надо, я зимние салаты закручиваю.

– Давайте.

Хорошее это дело – резать лук. Можно плакать легально. И тетя Соня не спросит, почему плачешь. Почему-почему! Потому что лук режу!

Так улетела памятью в пережитое, что чуть не проехала свою остановку. Выпорхнула из автобуса в последний момент, словно испуганная птица.

Во дворе дома было темно, горел всего один фонарь у детской площадки. И на скамейке у подъезда сидит кто-то. Мужик вроде. Незнакомый. А вдруг он за ней в подъезд войдет? Страшно…

Незнакомым мужиком оказался Сережа, и вздохнула с облегчением, произнесла с улыбкой:

– Привет! А ты что здесь делаешь?

– Так тебя жду.

Пожала плечами, улыбнулась. Вот еще, ее он ждет! Зачем, спрашивается? Ему теперь ехать на другой конец города.

– Я звонил, ты не ответила. Вот и подумал, вдруг что-то случилось…

– Ты отвечаешь сейчас, как Саид из «Белого солнца пустыни», – улыбнулась она грустно. – Он говорил: «Стреляли…», а ты с такой же интонацией: «Я звонил…»

– Да? – тоже улыбнулся Сережа. – Смешно. Ладно, в другой раз так и скажу: «Стреляли…» Кстати, твоя мама тоже не знает, где ты.

– А ты что, в дверь позвонил?

– Ну да. По-моему, она не в настроении. Ответила мне так недовольно: «Откуда я знаю, где Лиза шляется!» Попадет тебе сейчас, наверное.

– Ну, и попадет, и что? Тебе-то какая забота?

Сказала сердито и тут же пожалела об этом. Сережка-то в чем виноват? Чего она на нем свой депресняк срывает? Сережка – он же друг. Со школы еще. Даже хотел вместе с ней в универ на биофак поступать, но потом передумал, рванул в политехнический. Но про нее не забыл. Все время старается на созвоне быть, все время зовет куда-то, и родители у него классные, хорошо к ней относятся. И вообще… Она всегда немножко завидовала Сереже. Бывает же такое, когда люди живут одной семьей и вполне себе счастливы. Завидно!

– Вот опять у тебя настроения нет, – вздохнул Сережа. – Я так и понял, когда ты на звонки не ответила.

– Да я не специально, что ты. Я просто не слышала. Телефон в рюкзаке был. Я ж не думала, что ты ко мне помчишься! Делать тебе больше нечего, что ли?

– Ага. Нечего. Я вчера последний экзамен сдал. Теперь свободен! А ты как?

– Да я тоже все сдала, тоже свободна.

– А почему тогда голос такой убитый? Чего не рада? Отдыхать же можно!

Она глянула в его улыбающееся лицо, пожала плечами. Какой же он все-таки… Простой и открытый. Никакой загадки в нем нет. Так смотрит, будто предлагает сам себя – ешь меня с хлебом и с маслом. И черты лица хоть и правильные, но какие-то незапоминающиеся, обыкновенные, зацепиться не за что взглядом. И волосы белобрысые торчат ежиком надо лбом. А впрочем… Какая разница, как он выглядит, Сережка? Внешность друзей ведь не обсуждают.

– Отдыхать, говоришь? – улыбнулась ему задумчиво. – Да, можно и отдыхать. Только от чего? Я и не устала. Наоборот, лучше бы в универ ходила. Не люблю я каникулы почему-то. Вечно не знаешь, куда себя деть.

– Да брось! Как это – не знаешь, куда себя деть? Вон, в городе всяких интересных вещей полно! Завтра, к примеру, у нас в политехе фестиваль будет. Рок-группы выступают наши, местные! Хочешь, пойдем? Ты же любишь рок?

– Что ж, пойдем. Слушай, Серый, скажи мне, а твои родители ездили без тебя в отпуск, когда ты еще пацаном был?

– Нет… Не помню. А чего ты вдруг спросила? Я правда не помню.

– Ну, если не помнишь, значит, не ездили без тебя. А мои ездили. Меня все время одну оставляли.

– Как это? Совсем одну? Да ну…

– Да нет же, ты не понял! Не в том смысле, что совсем одну, а…

Она вдруг запнулась и замолчала. И рассердилась на себя: ну что, что она пытается ему объяснить? Зачем? Разве может Сережка ее услышать? Разве поймет что-то? Как там говорят в таких случаях: сытый голодного не разумеет?

– Так что ты хотела сказать, я не понял? – осторожно переспросил Сережа, глядя на нее исподлобья.

– Да ничего я не хотела. Не обращай внимания. Проехали, – отмахнулась она неловко. – И вообще, поздно уже. Тебе домой надо. Родители волнуются, наверное.

– Да ничего они не волнуются! Что я, маленький? Давай лучше пройдемся немного!

– Да какое «пройдемся»? Ты что? Ты знаешь, который час? Скоро автобусы ходить не будут!

– Ну и что? На такси уеду. Какие проблемы-то?

– Да, у тебя проблем нет… А у меня есть. Ты же видел мою мать. Представляешь, что меня сейчас дома ждет?

– Так тем более давай прогуляемся! Чем позже домой вернешься, тем лучше. Мать уже к тому времени спать ляжет.

– Нет, не ляжет. И не потому, что сильно обо мне волнуется, а потому, что ей раздражение некуда выплеснуть.

– Ну зачем ты так… Мне кажется, ты преувеличиваешь. Она же твоя мама!

– Да понимал бы чего, «мама»… Ладно, не будем об этом. Не надо… Пойду я, Сереж. Не обижайся.

– Да я и не думал обижаться. Давай, пока. Так не забудь, завтра встречаемся! Фестиваль в двенадцать начнется, я к одиннадцати за тобой заеду.

– Нет, не надо. Я сама приеду. Где он проходить будет?

– В центре, на плотинке.

– Ну вот прямо туда и приеду к двенадцати. Там и встретимся. Пока, Сереж.

– Пока.

Она ушла, не оглядываясь. Почему-то не хотелось оглядываться и ловить этот его сочувствующий взгляд, будто говорящий: на меня, возьми, ешь с хлебом и с маслом. Почему-то досада внутри шевелилась: как так-то? Чужой человек к ней всей душой расположен, а родные, которые так же должны априори… Почему все перевернуто для нее, почему все неправильно? И если так, пусть тогда ничего не будет. Вообще не будет! И не надо на нее так смотреть, Сережа, не надо!

Открыла своим ключом дверь, вошла в прихожую. В квартире было тихо, и появилась слабая надежда – может, мама уже уснула?

Только подумала так и услышала ее голос из кухни:

– Ты надо мной издеваешься, что ли? Почему не позвонила и не предупредила, что поздно придешь? Мне больше переживать не о чем, что ли? Добить меня хочешь? У меня все нервы издерганы, а ты будто нарочно надо мной издеваешься, дрянь такая!

– Но я ж не думала, что ты меня потеряешь, – ответила тихо, почти равнодушно.

– А о чем ты думала?

Мать появилась в прихожей, смотрела на нее исподлобья. Неужели ответа ждет на свой вопрос? Неужели можно вот так, с ходу, ответить, о чем думала?

Пожала плечами, прошелестела тихо:

– Извини, мам… Я к себе пойду, ладно?

– Что, и поговорить со мной не хочешь? Мимо пройдешь, и все? Взглянуть не удосужишься? Вот ответь, я тебе мать или кто?

И опять вопрос прозвучал риторически глупо: «Мать или кто?» Неужели она сама этого не слышит? Ведь понятно, что не нужны ей ни разговоры, ни взгляды. Просто накопившуюся за день злость выплеснуть надо.

Вздохнула, пошла по коридорчику в свою комнату. Мать последовала за ней, встала в дверях, проговорила раздраженно:

– Опять бардак у себя развела! Что, вот это нельзя было в шкаф убрать, да?

Схватив со спинки стула ее футболку, сунула ей под нос, потом смяла, бросила комком на тахту. Оглядела ее критически, хмыкнула презрительно:

– И вообще, в чем ты ходишь, скажи? Ты хоть в зеркало иногда на себя смотришь? Что это на тебе за серый мешок? Откуда он у тебя взялся?

– Это же худи, мам… Сейчас все так ходят.

– Да прям! Ты на какой помойке эту тряпку подобрала?

– Я не подобрала. Я в магазине купила. Давно еще. Ты просто раньше не замечала. Я все время это ношу.

– Ну, поговори мне еще, поговори! Значит, я тебе деньги на одежду даю, а ты всякую хрень себе покупаешь? Мне назло, что ли? Назло за собой не следишь? Пусть все смотрят и думают: «Ах, бедная девочка, куда ее мать смотрит?»

– Я слежу за собой, мам. Я ж тебе объясняю: сейчас все так ходят.

– А мне нет дела до всех! Мне надо, чтобы моя дочь выглядела более-менее прилично! А вот это… – снова схватила она с тахты смятую футболку, – ну что это такое, а? У тебя что, вообще никакого вкуса нет? Сама не видишь, не понимаешь? Так если не понимаешь – у меня спроси. Господи, да я в твоем возрасте… Я же всегда аккуратно выглядела, придраться не к чему было! Юбочка, туфельки, кофточка аккуратная – все чик-чик! Не дай бог без прически из дома выйти! А ты… Глаза бы мои на тебя не глядели! Чудовище!

– Так пусть не глядят, если уж так противно.

Проговорила очень тихо, себе под нос, но мать все равно услышала. Подошла близко, лицом к лицу, проговорила с явной угрозой в голосе:

– Что? Что ты сейчас сказала? А ну, повтори!

– Извини, мам.

– Не слышу!

– Извини меня, мама! Пожалуйста! Да, согласна, у меня нет вкуса! Я плохо одеваюсь, мам! Я чудовище! Извини!

Она слышала, как слезно звенит ее голос, чувствовала, как отчаянно дрожит что-то в горле. И трудно дышать. И очень хочется заплакать, свернуться комочком и плакать. Мать, по всей видимости, тоже почувствовала ее состояние, молчала. Потом произнесла тихо:

– Ладно, чего с тобой говорить. Хотя бы в комнате приберись, что ли.

И махнула рукой, и отвернулась, будто ей враз надоела вся эта некрасивая сцена. А может, просто запал скандальный пропал. Неинтересно стало. Выбросила свою дурную энергию, и хорошо.

Когда она вышла из комнаты, Лиза села на тахту, опустив руки меж колен, вздохнула горько. Почему-то припомнились слова тети Сони: мол, ты должна понимать маму, ей трудно сейчас, нельзя на нее обижаться. Наоборот, с ней надо общаться больше, участие проявлять.

Какая же наивная тетя Соня, ей-богу! Общаться больше надо – смешно! Как, как с ней общаться-то? Как можно общаться с локомотивом, который прет на тебя и вот-вот раздавить может? Какое тут может быть участие и понимание, интересно? Или тетя Соня понимает под участием что-то другое? Роль помойного контейнера, которую отвела ей мать, – и есть это участие? А что, так и получается. Можно выбросить в помойный контейнер свое душевное дерьмо и жить дальше.

Вскоре она услышала, как из прихожей прилетел дверной звонок, и тут же поплыл по квартире быстрый говорок соседки тети Иры и мамин короткий смешок. Что ж, все понятно… Теперь будут на кухне полночи сидеть, бухтеть про мамино горе. Будет теперь маме и понимание, и общение, и участие по полной программе. Тем более тетя Ира наверняка и домашнюю наливку с собой прихватила, она в этих делах мастерица. Теперь остается плотнее дверь в комнату закрыть да лечь спать.

Уснула на удивление быстро, но вскоре проснулась – разбудили громкие голоса, доносящиеся из кухни. Слов было не разобрать, да она и не вслушивалась. Хотя, скорее, не от шума она проснулась, просто очень пить захотелось. Придется все же на кухню идти.

В коридорчике замешкалась, невольно вслушиваясь в разговор матери и соседки. Информация была интересной, однако…

– Представляешь, Ирка… Эта его, Юля… Она же беременная! Скажи, как подсуетилась, да? Двадцать лет девке, а уже все сообразила!

– Ну, это дело не хитрое, Алка. Видать, сильно любит Леву, если подсуетилась! Конечно, он красивый мужик. Я всегда тебе говорила: зажми его крепче, таких мужиков надо на привязи держать! А кстати, откуда ты знаешь, что эта Юля беременная?

– Так мне тетя Соня проговорилась недавно, она от Елизаветы Максимовны эту новость узнала. Представляю себе, как моя бывшая свекруха рада! Из штанов выпрыгивает, наверное! Да и Лева рад, конечно… А когда я с Лизкой ходила, не больно-то радовался.

– Вот же сволочь какая, а? – в сердцах проговорила тетя Ира.

– Кто сволочь? – тихо удивилась мать.

– Да Лева твой, кто ж еще!

– Не, он не сволочь, его тоже можно понять. Конечно, кто я такая? Без роду, без племени, голь перекатная… Приехала в город, без прописки жила – лимитчица. Конечно, свекровь меня признавать не захотела! Зато я молодая такая хорошенькая была: ямочки на щечках, глазки голубые, наивные…

– Ты и сейчас ничего, Алка. Наоборот, еще красивее стала.

– И что проку от моей красоты? Все равно Лева ушел. Конечно, у него с этой Юлей свой интерес, понятно! Во-первых, она молодая. А во-вторых, там семья зажиточная, бизнес у них. И Леву в бизнес пристроили, он им теперь пятки лижет.

– Так я и говорю – сволочь!

– Не… Он хороший, Ирка. Люблю я его, не смогу забыть.

– Да неужели тебе не обидно? Прям слушать не могу, как ты уничижаешься!

– Обидно мне, Ирка, ой, как обидно! Все внутри ходуном ходит, выть хочется, как обидно! Теперь уж он точно ко мне не вернется. Ребенок у него там будет. Подсуетилась эта Юля бессовестная. А я до последнего надеялась, что вернется!

Лиза стояла, боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия. Тут же в голову пришла догадка – так вот в чем дело! Вот почему тетя Соня отослала ее домой! Чтобы она рядом с мамой была, поддержала ее в новом для нее горе! А ей – ни полслова. Могла ведь объяснить: так, мол, и так. Да и какая тут может быть с ее стороны поддержка? Разве мама приняла бы от нее эту поддержку? Наоборот, разозлилась бы еще больше. Тетя Ира ей ближе, чем родная дочь!

От застрявшего в горле комка дыхание перехватило, и всхлипнула громко, и тут же испугалась, бросилась на цыпочках обратно в комнату. Забралась с головой под одеяло, дала волю слезам. И самой было до конца непонятно, отчего так горько плачет: оттого, что мать жалко, или оттого, что отец теперь совсем забудет ее. Да уже забыл, наверное. Уж и не вспомнить, когда он последний раз позвонил.

Плакать было даже легче, чем просто лежать под одеялом. Только внутри было очень больно. Чем дольше плакала, тем было больнее. Может, это сердце болит, не выдерживает?

Нет, не сердце. Вдруг вспомнилось, как недавно прочитала у одной писательницы про одиночество. Мол, это разболелось одиночество внутри.

Да, точнее и не скажешь. У одиночества ведь особая боль – невыносимая до нервной обморочной тошноты, несравнимая с любой физической болью. Иногда кажется, что это живая субстанция, у нее есть мысли и чувства. Просто поселяется внутри, как зверек. Зашевелится – и больно становится.

Вскоре услышала, как хлопнула входная дверь – тетя Ира ушла. Подумалось: может, пойти к матери? Пойти и просто обнять ее. И поплакать вместе.

И тут же усмехнулась горько: нет, не выйдет ничего из ее душевного порыва. Она для матери враг. Раздражающий фактор. Напоминание, кто она есть такая. Как она тогда сказала, когда шли от бабушки? Мол, ты во всем виновата, ты… Отец всю жизнь думал, что женился на мне только по залету, а не потому, что любил меня! Ты виновата!

Господи, да что ж за любовь у нее к отцу такая отчаянная? Всю ее забрала, до капельки. Неужели у всех так бывает? Если да, то и не надо никакой любви. Ну ее к лешему. Одной лучше.

Выплакалась, и стало легче. Вздохнула глубоко и уснула.

* * *

Утром проснулась и решила не вставать, пока мать не уйдет на работу. Слышала, как она чертыхается за дверью – опаздывает, видимо. Злится. Еще и не выспалась, засиделась вчера с тетей Ирой.

Наконец услышала, как хлопнула дверь. Мама ушла. Но вставать все равно не хотелось, была какая-то разбитость во всем теле, маетность. Может, еще уснуть? И проспать до обеда. Хотя какое там до обеда! В двенадцать ее Сережка будет ждать на плотинке! Нет, надо вставать.

Поднялась, глянула в окно. Та же картинка, ничего за ночь не изменилось. Двор с детской площадкой, мамаши с колясками, седые от накипи белого пуха тополя. Да, скоро этот пух полетит стаями, никуда от него не спрячешься. Хотя красиво со стороны смотреть. Она пробовала однажды, сидя на бульварной скамье, не отмахиваться от пуха, а отдаться его движению, быть в этом белом объеме своей. Помнится, как голова закружилась, и будто саму ее понесло, как пушинку… Понесло… Аж дух захватило. Потом в глаза та «красота» попала – и наваждение сменилось привычной досадой: мол, как уже достал этот пух, надоело!

Вот так и в жизни происходит. Вроде и хочешь взлететь, а потом понимаешь, что все это иллюзия. И не будет никогда ничего, кроме сплошной досады.

Ровно в одиннадцать она вышла из подъезда, озабоченно глянув на часы – должна к двенадцати на встречу успеть. Повернула голову и увидела Сережу – сидит на скамье у детской площадки. Поднялся, подошел к ней с улыбкой:

– Привет!

– Привет… А почему ты здесь? Мы же в двенадцать на плотинке договорились встретиться?

– Да просто я рано из дома вышел. Вот, решил за тобой зайти.

– А чего тогда не позвонил, что во дворе меня ждешь? Зашел бы, кофе выпил.

– Да ну! Я подумал: вдруг у тебя мать дома? Она всегда недовольна, когда меня видит.

– И не только тебя, – тихо проговорила она, усмехнувшись. И, чтобы упредить Сережину реакцию, проговорила быстро: – Идем, а то опоздаем! Наш автобус подойти должен, я по геолокации посмотрела!

Аккурат успели подойти к остановке, и подрулил автобус. И места были свободные, сели вдвоем – она у окна, Сережа рядом. Смотрит на нее неотрывно, будто спросить чего хочет, но не решается. Потом все же спросил осторожно:

– А чего у тебя лицо такое? Ты плакала, что ли?

– Да нормальное у меня лицо! А если даже и плакала, то что? Права не имею, да?

– Ну чего ты сердишься, я же просто спросил.

– Да, сержусь! Мне неприятно, что ты меня рассматриваешь, как в микроскоп! Я что тебе, мушка дрозофила подопытная?

– Нет. Ты не мушка. Ты сердитая обезьянка. Сама не можешь объяснить, на что сердишься.

– Ну, спасибо за обезьянку, конечно, – улыбнулась она поневоле.

– Да я же в хорошем смысле. Не обижайся. Расскажи лучше, чего плакала-то?

– Да так… Вчера к матери соседка приходила, и я случайно новость одну подслушала. Оказывается, у моего отца ребенок будет. Его молодая жена беременная, родит скоро.

– И что?

– Да ничего. Просто такая новость, и все.

– А почему тогда ты плакала? Ведь хорошо же! Брат у тебя будет или сестра. Наоборот, радоваться надо!

– Ну да, ну да… Знаешь, как это называется, Сереж? Это называется – чужую беду руками разведу. Да ты хоть представь на минуту, что у тебя бы случилось такое. Что у твоего отца кто-то родился от другой женщины. Только представь!

– Нет, не могу представить. Мой отец очень любит мою маму. Мне кажется, что он даже на пресловутую измену не способен, не то чтобы…

– Ну вот, я же говорю! Тогда и не спрашивай, почему я плакала, понял?

– Понял. А ты как вообще с отцом? В нормальных сейчас отношениях?

– Да нет у меня с ним никаких отношений. Ни хороших, ни плохих.

– А почему? Кто так решил? Ты или он? Обычно отцы после развода сами ищут встречи с детьми. Ты от него бегаешь, что ли?

– Ну что ты пристал ко мне, а? У тебя чувство такта напрочь отсутствует, да? Неужели ты не видишь, как мне неприятно говорить об этом?

– Да, я вижу. Извини. Извини, больше не буду.

Сережа отвернулся, замолчал. Ей вдруг еще хуже стало оттого, что он отвернулся. Чего так просто сдался-то, а?

– Понимаешь, не нужна я ему. Совсем не нужна. Он даже мне не звонит. Не спросил даже, как я сессию сдала. А теперь, когда у него новый ребенок появится, он совсем про меня забудет! Будто я вообще на свете не существую! Была дочь – не стало дочери! Понимаешь ты это или нет, Серый? Хотя где тебе… Ты ж никогда не будешь в моей шкуре.

– А ты сама не пробовала ему звонить? Может, он сейчас так же рассуждает, как ты? Если дочь не звонит, значит, забыла меня, знать не хочет.

– Но я же его ребенок! Это же он должен по своему ребенку скучать!

– Ну, во-первых, ты уже не ребенок. Во-вторых, у него сейчас и впрямь забот больше, чем у тебя, согласись? И ты не может вот так утверждать огульно: не любит, мол. Да в общем, и не в этом даже дело.

– А в чем, по-твоему?

– А в том, что ты просто обижена на него. За мать обижена. Ты невольно проводишь аналогию: мол, если мать бросил, то и меня бросил. А так ведь нельзя. Неправильно это, понимаешь?

Сережа еще говорил что-то, она уже не слушала. Наверное, он говорил вполне хорошие и нужные вещи, он ведь умный, Сережа. Те самые вещи говорил, с которыми не поспоришь. Например, что Волга впадает в Каспийское море. Лошади кушают овес и сено. Отец любит свою дочь, потому что она ему дочь. Иначе и быть не может. Да, все правильно, да…

Вдруг повернулась к нему, глянула грустно и снисходительно, проговорила тихо:

– Да хватит, Сереж… Не надо меня лечить, ладно? Конечно, ты все правильно говоришь, но у меня другой случай, к сожалению. Я им обоим не нужна, понимаешь? Ни матери, ни отцу. И сразу была не нужна, даже когда не родилась еще. Не вписали они меня в свою жизнь. Просто терпели, как ненужную социальную обязаловку. Есть семья – значит, и ребенок при ней вроде как есть. А вроде как и нет. А моя бабушка, отцова мать, вообще считает, что моя мама специально забеременела, чтобы таким образом заставить отца жениться. Он и женился, только я потом лишней в этой цепочке оказалась. Если цель достигнута, можно ведь и забыть про способы ее достижения, правда?

Сережа смотрел то ли с жалостью, то ли с недоверием. Долго молчал, потом проговорил осторожно:

– Так не бывает, Лиза, что ты… У тебя же нормальные родители – не пьяницы, не асоциальные какие элементы. По-моему, ты все это придумала и сама себя раздраконила. Не бывает так, чтобы ребенок был лишним.

– Да откуда ты знаешь, как бывает, как не бывает? Ты же со своего семейного счастливого облачка судишь! Сидишь на нем и ножками болтаешь, и тебе кажется, что у всех так и по-другому не может быть! Но я-то знаю, о чем говорю. Я знаю, что мать меня родила только потому, что очень любила отца и очень сильно за него замуж хотела. Это называется брак по залету. Это когда мужик и не собирается жениться, но обстоятельства того требуют. Вот и отец женился, потому что социум предполагает мужскую порядочность в таких случаях. Мамин гештальт был закрыт, цель достигнута, дальше… Дальше предполагается семейная идиллия – он, она и ребенок. Но вместо идиллии возникли назойливые обязанности, потому как ребенка уже никуда не денешь! А если денешь – все тот же социум осудит! Вот и приходится делать хорошее лицо и терпеть. И растить как-то ребенка. Вот я и выросла. И стала для отца отработанным материалом, как говорит про себя моя тетя Соня. Я теперь взрослая, у отца уже нет обязанностей по отношению ко мне. Можно начать другую жизнь, потому что и по отношению к матери у него нет обязанностей. Он стал свободен, понимаешь? А может, и раньше был свободен, хотя и с некоторыми ограничениями. Ведь не с неба же эта Юля свалилась, наверняка и другие привязанности у него были! А впрочем, это уже не мое дело, не мне судить. Мне как-то привыкать надо жить без любви. То есть я хотела сказать, без суррогата любви, которым я хоть как-то раньше обманывалась. Надо привыкать.

– Не надо, Лиза. Не надо.

Ей вдруг что-то опасное послышалось в этом Сережином «не надо». Испугалась, что он сейчас скажет что-нибудь такое… Совсем неправильное. Даже нелепое. И надо будет что-то с этой нелепостью делать.

Пока соображала, как быстренько свернуть с опасной темы, Сережа успел ее опередить. Проговорил спокойно и уверенно, и даже чуть торжественно:

– Не надо привыкать, Лиза. Потому что я тебя буду любить. Всегда буду любить.

– Спасибо, Сережа. Ты очень хороший друг. Я тебе благодарна, спасибо!

Конечно, весьма неуклюже прозвучало, но что поделаешь? Какой-никакой, а выход – свернуть на эту дорожку. Мол, мы с тобой друзья, я это очень ценю!

– Нет, ты не поняла, – смущенно проговорил Сережа, опуская глаза. – Я не о дружеской любви сейчас говорю. Я… Ты ведь знаешь, наверное. Давно догадалась.

Он протянул руку, сжал ее ладонь в своих пальцах. Рука у него была холодной и чуть влажной, и пальцы дрожали – от волнения, наверное. Ей ничего не оставалось, как тут же высвободить свою ладонь и проговорить жалко и торопливо:

– Не надо, Серый… Ну зачем ты?! Не надо портить хорошую дружбу. Пожалуйста. Хоть ты-то меня не добивай, ладно?

– Но я… Я же наоборот, Лиза.

– Не надо, я ведь прошу!

– Хорошо. Хорошо, я не буду. Ты не сердись только.

– Я не сержусь. Но дай мне слово, что ты никогда… То есть мы никогда… Никогда больше не будем, ладно? И со своими семейными делами я тоже сама разберусь уж как-нибудь. И вообще, мне что-то расхотелось музыку слушать. Ты иди на концерт, а я домой поеду, ладно? Пусти, я выйду на следующей остановке.

Он так растерялся, что покорно подскочил с места, выпуская ее. И автобус аккурат подрулил к остановке, и она выскочила быстро, и пошла прочь, не оглядываясь. Двери автобуса захлопнулись, уехал.

Села на первую попавшуюся скамью, отдышалась. Усмехнулась про себя горько: ну и что дальше?

А ничего дальше. Просто ничего. Тем более что и день почти убит. И лучше домой пойти, чем-то полезным заняться. Уборку сделать, например. Ужин приготовить. Она же такая послушная дочь, она так ждет, когда мама ее старания оценит и увидит, какая она хорошая.

Однако ни с уборкой, ни с приготовлением ужина ничего не получилось. Когда вошла в прихожую, сразу услышала – мать дома. Из кухни доносятся голоса – кто-то у нее в гостях. Да хотя кто может быть, опять, наверное, тетя Ира в гости со своей наливкой зашла.

Заглянула на кухню – так и есть. Сидят за столом, глядят на нее. Тетя Ира вполне доброжелательно глядит, с улыбкой, а мать, как всегда, недовольно.

– Привет, Лизок! А мы тут с мамой опять сидим. Я на больничном, дома мне скучно одной. А маму с работы отпустили, у нее голова разболелась. Вот, лечим ее голову, сосуды расширить надо.

Тетя Ира хохотнула коротко, подмигнула Лизе. И спросила быстро:

– Надеюсь, ты не против, Лизок?

– Нет, не против, – проговорила она тихо, без всяких эмоций. Хотя о чем она – мать всегда готова уловить любую ее эмоцию, и даже больше – готова из отсутствия таковой сделать проблему.

– Да кто бы тебя спрашивал, интересно? Надо же, добрая какая, разрешила! Ну да, мы наливку пьем. А тебе какое дело, а? Ты еще мне замечание давай сделай! Поучи меня, как жить, ага!

– Да ладно тебе, Алла, – легко махнула рукой тетя Ира. – Чего ты к ней придираешься? Она тебе ничего такого и не сказала, и не собиралась вовсе. Правда, Лизок?

Она молча кивнула. И собралась повернуться, чтобы уйти, но тетя Ира остановила ее вопросом:

– А ты чего так рано вернулась? Я видела в окно, как ты с мальчиком куда-то намылилась. Хороший мальчик, я уж не первый раз его рядом с тобой вижу. Где ты с ним познакомилась, а? Расскажи, интересно же!

– Мы давно знакомы, теть Ир. Это мой школьный приятель.

– Ишь ты, приятель… Слыхала? – недобро усмехнулась мать, поворачивая в пальцах бокал с наливкой. – Сначала приятель, а потом, глядишь, и в подоле принесет. Это у них нынче быстро. И что я тогда делать буду, а? Пеленки стирать? Больше ничего мне в этой жизни не остается?

Лиза глянула на мать, ничего не ответила. Но про себя подумала: не зря, вовсе не зря бабушка была против такой невестки. Есть в матери что-то сварливо бабье, злое, неприязненное. Кажется, это Фаина Раневская сказала, что можно вывезти девушку из деревни, но нельзя вывести деревню из девушки?

Хотя с отцом она совсем другой была. Откуда-то появлялась в ней хитрая лисья мягкость, уступчивость, обожание. Даже некий намек на интеллигентность, и речь правильная была, без этих «глядишь» и «нынче». Даже странно, как это все в одном человеке может совмещаться.

– Ой, да не наговаривай на дочь, Алла! – снова вступилась за нее тетя Ира. – Она у тебя серьезная девка, без глупостей! Ты еще не знаешь, какие нынче девки бывают – оторви да брось. Я каждый день слышу, как моя двоюродная сестра на свою дочь жалуется, света белого с ней не видит. И пьет, и курит, и по мужикам шляется. А твоя Лиза просто одуванчик нежный, а не девочка! Я ни разу не слышала, чтобы она грубое слово кому сказала!

– Ну да, одуванчик… Когда спит зубами к стенке, – коротко хохотнула мать. И, повернувшись к Лизе, проговорила сердито: – Ну, чего стоишь, уши греешь? Иди к себе.

Лиза молча повернулась, ушла. Легла в своей комнате на тахту, закинула руки за голову. И пожалела вдруг: зачем она с Сережей на концерт не пошла? Чего испугалась? По крайней мере, сидела бы сейчас музыку слушала…

Сережа будто услышал ее – зазвонил телефон, и на дисплее высветилось его имя. Она ответила, и Сережа спросил осторожно:

– Ты не обиделась на меня, скажи?

– Нет, что ты. Как я могу на тебя обижаться? Ты мой друг. А как там концерт? Классный, наверное?

– Да я тоже не поехал. Вышел на следующей остановке. Домой пошел.

– Ну вот! Я теперь виноватой себя буду чувствовать!

– Да перестань, что ты! Просто у меня настроения не было, вот и все.

– Я тебе его испортила, да? Прости. Вечно я тебе жизнь порчу, Серый. Все время ты из-за меня чего-то лишаешься и страдаешь.

– Да ладно… Про страдания – это слишком громко сказано. А может, пойдем погуляем, а? Погода такая классная. Или можно на пруд съездить. Там, говорят, уже купаются вовсю.

– Нет, Серый. У меня тоже настроения нет. Внутри полный провал. Ничего не хочется. И чем дальше, тем хуже.

– А я в таких ситуациях музыкой спасаюсь. И ты тоже – включай музыку! Надень наушники и вруби на полную мощность, так, чтобы до печенок достало. Чтобы полный отрыв мозга был. Можешь классику послушать – Мика Джаггера, например, или Дэвида Байрона. А можешь и наш «Слот» – отлично заходит! У них там солистка классная. Помогает, между прочим.

– Да, Серый. Я сейчас так и сделаю. Спасибо.

– А может, мы вечером куда-нибудь сходим, а?

– Не знаю… До вечера еще дожить надо. Пока.

Нажала на кнопку отбоя, вздохнула. Музыку не стала включать, просто повернулась лицом к стене, свернулась клубочком, закрыла глаза. Показалось, что после разговора с Сережей внутри и без музыки стало легче, будто он поделился своим теплом. Подкормил зверька по имени Одиночество, почесал за ушком.

А может, и впрямь поделился, без всяких там аллегорий. Потому что он хороший друг. Сколько раз он ее спасал!

Вспомнить хотя бы тот ужасный школьный буллинг. Когда никто в классе с ней не разговаривал и все старались сделать ее полным посмешищем. И ведь ни с того ни с сего, в общем! Она никому ничего плохого не делала! Хотя это ж понятно: для буллинга всегда таких и выбирают, которые очень стараются быть хорошими. Как говорится, действует закон от обратного.

Сережа был единственным ее защитником. И ему тоже перепадало будь здоров. Однажды пацаны так избили его в школьном дворе, что Сережиным родителям пришлось идти к директору школы. Из этого похода, собственно, все про этот буллинг и выяснилось. И мать в школу вызывали.

Она тогда пришла домой сердитая, сразу накинулась на нее:

– Что, сама со своими проблемами разобраться не можешь, да? Почему я должна что-то делать? Да и откуда я знаю, что надо делать? По родителям твоих одноклассников бегать? Этого ты хочешь, да?

– Нет, мам, только не это! Так еще хуже будет, не надо, прошу тебя…

– Да я и не собираюсь, еще чего! Сама что-то решай, сама выводы делай! Если тебя невзлюбили, значит, есть за что! Сиди и думай. Ты не маленькая уже. Меняй свое поведение, сама разбирайся. Поняла?

– Да, мам… Поняла…

– И вот еще что: отцу ничего не надо рассказывать, и не вздумай даже. Еще не хватало ему голову морочить. У него и без тебя проблем хватает. Нам с тобой оберегать его надо, а не расстраивать лишний раз. Ты же видишь, как я стараюсь никогда и ничем его не напрягать? Он и без того слишком впечатлительный! Ты поняла меня, надеюсь?

– Да…

– Вот и договорились. Папа ничего знать не должен. Давай, сама решай свои проблемы. Сама!

Помнится, мать тогда вышла из ее комнаты, но вскоре вернулась ужасно злая. Проговорила раздраженно:

– Сейчас мне мать этого мальчишки звонила, ты представляешь? Ну, этого… Как его…

– Сережи Воронова?

– Ну да.

– И что она сказала?

– Да странная какая-то женщина, вот ей-богу! – с досадой хлопнула мать руками себя по бокам. – Главное, спрашивает у меня, что будем с буллингом делать! Мол, наши дети страдают, ах, ох… Раскудахталась, курица! Будто я ей ответить должна, что делать! Будто они сами не разберутся! Я ей говорю: успокойтесь, мол, это же подростки, у них всегда так! Сегодня дерутся, завтра мирятся да обратно дружат. А она мне в ответ: что вы, что вы, это же так серьезно! Этот буллинг может сломать психику вашей дочери! Смешно слушать, ей-богу! Или ты тоже думаешь, что я вмешиваться в твои проблемы должна? Уже забыла, о чем только что договаривались?

Последний вопрос прозвучал так насмешливо, так убийственно напористо, что и ответ сам собой уже предполагался, и других вариантов не было:

– Нет, мам, что ты… Нет, не должна… Я не забыла…

А мать продолжила тут же:

– Еще эта мамашка говорит, что хочет сына в другую школу перевести. Я ей ответила: ваше дело, мол, я тут при чем? В общем, не стала она больше со мной разговаривать, положила трубку. И хорошо, а то Лева мог позвонить, а у меня телефон занят.

Мать вдруг встала в стойку, прислушалась, подняв вверх указательный палец. Потом проговорила тихо, будто захлебнулась от счастья:

– О, а вот и он пришел! Дверь хлопнула. Пойду встречать. Господи, да у меня ведь и ужин еще не готов! Столько времени зря потратила на эти дурные с тобой разговоры.

И умчалась тут же, на ходу поправляя прическу. Было слышно, как тихим елеем звучит из прихожей ее голос, как немного капризно разговаривает отец.

Она сидела с прямой спиной, смотрела в окно, за которым хлопьями валил декабрьский снег. Очень хотелось заплакать, да нельзя было. Вдруг отец заглянет в комнату, увидит ее зареванное лицо. Начнет спрашивать, что случилось. Мать очень рассердится.

Нет. Лучше не плакать. Перетерпеть. Она ведь давно научилась терпеть, научилась ловко загонять слезы вовнутрь. Плохо то, что они там копятся. Иногда ей казалось, что внутри уже образовался огромный пузырь из слез. И когда он лопнет, она сразу умрет. Просто захлебнется, и все. И пусть…

Да, глупая она тогда была. Обидчивая. Собирала слезки внутри себя. Смешно. Ведь вынесла все на самом деле и без слез обошлась! И буллинг, и родительский развод, и мамино лютое горе, которое летело в нее рикошетом.

Хотя нельзя говорить в прошедшем времени – летело. Похоже, мамино горе не имеет срока давности. Вон как громко доносится из кухни ее голос, надрывный, сердитый. Подогретый хорошей порцией тети-Ириной наливки. Никуда от него не спрячешься. И впрямь хоть наушники надевай да в музыке спасайся!

– …я ж все для него, Ирка! Всю свою жизнь к его ногам бросила! Выслуживала его любовь, как собачонка! И что в итоге? Я уж не говорю о благодарности, но совесть хотя бы у него должна быть? А перед мамой его как я старалась выслужиться, копытом землю рыла? А она на меня – фи! Мол, недостойная я. Мол, приемщица из химчистки. А кем я должна быть, чтобы ей угодить, не понимаю? Эта его Юля, между прочим, тоже не профессор! Одно только и достоинство, что родители у нее богатые! Но я не виновата, что у меня таких родителей не было, правда? Я вообще в деревне у бабки росла. Что теперь, убивать меня за это надо, да?

– Ну-ну, разошлась, – пыталась успокоить мать тетя Ира. – Уж хватит, наверное, горевать-то. Уж сколько времени с развода прошло.

– А время не лечит, Ирка. Все наоборот: время только калечит. Чем дальше, тем хуже. Ну вот за что, скажи? За что он со мной так поступил? Мало я перед ним выслуживалась? Кем только я ему не была – и мамкой заботливой, и кухаркой, и санитаркой, и в постели всегда пожалуйста! Вот за что, а?

– Да ни за что, Аллочка. В том-то и дело, что ни за что. Ты ж ни в чем не виновата, просто так получилось. Просто он другую полюбил. Так бывает. Не ты первая, не ты последняя.

– Не-е-ет, Ирка, ты не права. Не мог он другую полюбить, потому что он вообще любить не умеет, в принципе. Он только принимать любовь умеет, а сам давать – нет… Юля его поманила пальчиком, он и ушел. Понял, что там теплее, вкуснее и слаще. Там богато да красиво.

– Ты думаешь, у него просто меркантильный интерес, да?

– Конечно! Я ведь тебе сто раз уже говорила! Это понятно! Он же такой… законченный эгоист. Мамочка его таким воспитала. А что со мной будет, что я чувствую – ему на это наплевать! Подлец он бесчувственный и бессовестный, вот и все!

– Да ладно тебе, Алла. Клянешь его, только сама себя изводишь. А он, между прочим, по-честному поступил: он вам с Лизой квартиру оставил, не стал ничего делить. А мог бы.

– А ты погоди, еще не вечер! Опомнится еще, долю свою потребует!

– Нет, не греши на мужика. Если бы хотел, сразу бы потребовал. А так – все вам оставил.

Лиза невольно хмыкнула: опять они про квартиру. Далась им эта квартира, ей-богу! А тетя Ира тем временем продолжила:

– Нет, это большое дело, он молодец. По нынешним временам, когда мужик наглый пошел, это, знаешь ли… Это показатель, это дорогого стоит. Да за такие поступки медаль давать надо, я считаю!

– Да шиш ему с маслом, а не медаль. Еще не хватало, чтобы он посягнул на квартиру! Между прочим, мне еще дочь поднимать, он же это знает!

– Алименты-то платит?

– Да платит, платит. Лизка же учится еще. Да и чего бы ему не платить? Он же тоже бизнесменом заделался, папаша Юлечкин его к себе под крылышко взял. Да чего там говорить… Все у него в шоколаде, одна я в дерьме.

– Да брось! Ты еще не знаешь, как другие мужики уходят. Как все делят – и квартиры, и ложки-плошки. И алиментов с них не допросишься.

– Да ты-то откуда знаешь, Ирка? Ты отродясь замужем не была!

– А я что, на другой планете живу? Я все знаю, все вижу. А что замужем не была, так и не жалею нисколько. Хотя и могла бы выскочить. И не раз.

– А чего ж не выскочила?

– Да потому что умная была.

– Понятно. А я дура, по-твоему.

– Нет, ты не дура. Ты любила. Это все оправдывает.

– Зато сейчас тебе лучше, чем мне, да?

– Ну, это как сказать… Конечно, я ни о чем не жалею. Я только жалею, что ребеночка в свое время не родила. Сейчас вот смотрю на твою Лизку и думаю: и у меня бы уже такая дочка была. Хорошая она у тебя, Алла. Горя ты с ней не знаешь.

– Так возьми себе, если такая хорошая! Отдам с удовольствием, только рада буду!

– Господи, да что ты мелешь, не стыдно тебе, а? Нет, я понимаю, у тебя сейчас такое состояние нервное, но это ведь твое поведение не оправдывает!

– А какое у меня поведение? Ты о чем, не понимаю?

– Ну вот зачем ты на нее рычишь все время, скажи? Со стороны можно подумать, что и не дочь она тебе, а падчерица. Совсем девку загнобила, ходит вся скукоженная, не улыбнется лишний раз. Сердца у тебя нет, Алла.

– Да есть у меня сердце, есть. Только оно разбитое вдребезги, понимаешь? И болит, болит… Все время болит. Чем дольше одна живу, тем сильнее. Не умею я так жить, душа моя не выносит бабьего тоскливого одиночества!

– Так надо ведь что-то с этим делать, Алла! Ведь нельзя так больше! Совсем ведь с ума сойдешь!

– А что делать? Скажи?

– Что-что… Давай, старайся, отпусти уже своего Леву. Не думай, не вспоминай.

– Ой, да если бы я могла! Ведь не могу!

– Можешь! Другие могут, и ты можешь. Я думаю, тебе надо мужика найти для начала. Клин клином вышибить. Говорят, здорово помогает.

– Ой, ну ты и сказала! Где ж я его найду, по-твоему? На сайте знакомств, что ли? Так там одни охломоны ошиваются, никому не нужные. Нет, никто мне Леву не заменит.

– Захочешь – найдешь. А если дома будешь сидеть и горе горевать, то не найдешь, конечно. Пора уже из дома выходить, Алла, пора!

– Так я вроде и так выхожу каждый день.

– Куда? К себе в химчистку? И что, там у тебя толпа из мужиков бывает, да?

– Нет, одни бабы приходят, причем как на подбор, все скандальные.

– То-то и оно! Я ж тебе о другом выходе толкую! В люди надо выходить, понимаешь? Чтобы нарядной быть, легкой, веселой. А еще лучше – надо поехать куда-нибудь! У тебя когда отпуск?

– Да скоро уже, в июле.

– Вот и поезжай! Возьми тур в какое-нибудь приличное место! Если денег надо, я тебе взаймы дам.

– Да есть у меня деньги. А только куда ехать-то? В Турцию, что ли?

– Да ну… Там все мужики с женами отдыхают. Конечно, можно и с турком замутить, они на русских баб сильно падкие. Да только зачем тебе такое? Вернулась, и опять одна. Нет, надо что-то долгоиграющее себе подыскать. Я думаю, тебе лучше на наши юга рвануть. В Ялту, например. Ты только представь: идешь по набережной, вся такая красивая и свободная, в модном прикиде…

– Ага! А мужики кругом падают и сами собой в штабеля укладываются! Не смеши, Ирка. Не в том я уже возрасте.

– Да ладно! Какой такой у тебя возраст? Да если сама за себя возьмешься да постараешься как следует… Посмотри, на кого ты похожа! Ты давно в салоне была? Вон и волосы клочьями торчат. Конечно, я представляю, какое у тебя настроение, когда с утра в зеркало на себя смотришь! Самой-то не противно, скажи?

– Противно, Ир. Мне давно самой от себя противно.

– Ну так начинай новую жизнь! Под лежачий камень вода не течет! А про Ялту я у знакомой узнаю, она в туристической фирме работает. Попрошу, она подыщет номер в приличной гостинице. Помнишь, в нашей молодости песенка такая была: «Ах, гостиница моя, ты гостиница… Я присяду на кровать, ты подвинешься…»

– Да, помню! – радостно подхватила мать. – «Занавесишься ресниц занавескою, я на час тебе жених, ты невеста мне!»

Они засмеялись громко, а Лиза в своей комнате поморщилась: фу, пошлость какая. Лучше и впрямь свою музыку врубить да наушники надеть. И нырнуть… Кого там Сережа ей советовал? Мика Джаггера? Не, это слишком. Тогда уж лучше наш «Слот», там и впрямь солистка обалденная.

* * *

– Привет, дочь! Как дела? Все хорошо, надеюсь?

Это отцовское «надеюсь» прозвучало почти угрожающе: мол, попробуй только ответь неправильно! Да она и не собиралась отвечать по-другому и произнесла автоматически, прижимая телефон к уху:

– Да, все хорошо, пап. Сессию сдала, сейчас отдыхаю.

– Чем думаешь летом заняться?

– Да ничем… Может, работать пойду. Не думала пока.

– Еще чего, работать! Вы ж с матерью не бедствуете, я же регулярно на тебя денег даю! Скажи ей, что я против, поняла?

Лиза подумала мельком: сам бы и сказал… А то ведь не позвонил ей ни разу, вычеркнул из своей жизни как досадное недоразумение. А она тут страдает. Никак выбраться не может из этого омута.

– Но я, собственно, не по этому поводу звоню, – быстро продолжил отец. – Я тебя пригласить решил в гости в это воскресенье, у нас праздник большой намечается.

И опять Лиза усмехнулась горько: надо же, решил он. Получается, долго сомневался, прикидывал, но все-таки решил! Подвиг совершил отцовский! Ну-ну…

– Ты ведь знаешь, что у тебя недавно братик родился?

– Нет… Уже родился?

– Да, раньше срока немного. Но ничего страшного, все хорошо.

– Поздравляю, пап!

– Спасибо. Юлю в четверг уже выписывают, а в воскресенье мы будем отмечать это событие в семейном кругу. В общем, я тебя приглашаю, приезжай в воскресенье к обеду. То есть на кашу – так ведь называется это торжество, верно? Приезжай, на братика посмотришь, познакомишься.

– Спасибо, пап. Только я боюсь…

– Чего ты боишься? Что мать узнает?

– Ну да…

– Ой, брось! Как она, кстати? Все еще бесится?

– Да как сказать, даже не знаю…

– Понятно. Можешь не говорить. Понятно, что в тебя все камни летят. Но что я могу сказать на это? Тяжело тебе, но терпи. Все пройдет. У всех со временем проходит. Так я не понял, ты приедешь или нет?

– Нет… Не знаю…

– Так нет или да? И вообще, что я тебя уговариваю? Думал, ты обрадуешься, с отцом пообщаться захочешь. И не станешь потом обвинениями кидаться: мол, отец плохой, забыл меня.

– Я приеду, пап. Хорошо, я приеду.

– Ну то-то же. А матери не говори ничего, вот и все. Давай, жду. Адрес запомни: Рощинская, пятнадцать. Это загородный жилой комплекс «Калиновка», знаешь?

– Да, знаю. Там крутые люди живут.

– Да какие крутые… Нормальные люди. Обычные. Без придури.

Она, конечно же, не стала уточнять, к кому это «без придури» относится. И без того понятно, что к матери. Но это что же тогда получается? Он ее неземную преданную любовь считал просто придурью? Как-то обидно даже. Несправедливо как-то. Хотя правильно тетя Соня говорит: справедливости нет на свете. И удивляться тут нечему, да.

– Я тебя включу в список гостей, на проходной свою фамилию назовешь, тебя пустят. На такси приезжай.

– Хорошо. Я приеду.

– Ну все тогда, жду.

Потом она долго сидела, рассматривая мелкие цветы на обоях, и пыталась понять, правильно ли сделала, что согласилась. Получается, с одной стороны, вполне правильно – она свое право имеет, а с другой… Ведь, не дай бог, мать узнает.

Но чего теперь-то сомнениями терзаться, если уже дала обещание? Чего она мечется мыслями, как испуганный щенок в проруби? Лучше надо придумать, что надеть.

Встала, открыла шкаф. Пересмотрела все платья, хотя и пересматривать особо нечего было – платьев-то раз-два и обчелся. И почему обязательно надо в платье? Может, еще и локоны на всю башку навертеть, и бантик завязать сверху? Людей смешить? Нет уж. Лучше пойти в обычном прикиде, то есть в рубашке и джинсах. Она ж не обязана новым отцовским родственникам нравиться. Пусть будет такой маленький вызов. Мол, принимайте меня такую, какая есть. Тем более статус оставленной и обиженной дочери ей это вполне позволяет.

В воскресенье мать проснулась, как всегда, не в духе, даже на ее «доброе утро» ничего не ответила, лишь дернула досадно плечом: какое оно доброе, мол. И ничего не спросила, когда она собралась уходить. Сидела на диване в гостиной с пультом в руках, переключала каналы в телевизоре, бормотала что-то себе под нос. Вроде того: воскресенье, а смотреть совсем нечего.

Таксист довез ее до самых ворот дома, где жил отец. Железная витая калитка оказалась незапертой. Вошла, увидела красивый дом с террасой – как на журнальной рекламной картинке. По газону столы там и сям стоят, накрытые белоснежными скатертями. Тоже как на картинке под названием «Счастливый дом ждет гостей к празднику».

Навстречу ей вышел отец – довольный, счастливый. Помолодевший. Глаза блестят. Обернулся назад, крикнул в сторону террасы:

– Юленька, иди сюда! Иди, я тебя с дочерью познакомлю!

У нее почему-то все сжалось внутри, когда услышала это ласковое и слегка подобострастное – Юленька. Мать он никогда Аллочкой не называл.

А у самой Юленьки лицо не очень радостное, просто холодно вежливое. Но вообще, она прехорошенькая, вся такая гладенькая, как розовый леденец. Живот после родов еще остался, но удачно скрыт под свободным шелковым платьем. Да и понятно, что и живота скоро не будет. Видно, что Юленька старательно за собой ухаживает, много времени в салонах и тренажерных залах проводит. И впрямь, чего она в отце нашла? Могла бы себе под стать мужа найти – молодого и такого же гладкого.

– Вот, Юленька, это Лиза. Я ее пригласил с братом познакомиться.

Все же как удивительно такое лицо у отца видеть! Заискивающее, суетливое, жалкое. Кажется, будто это и не отец, а другой человек.

Или она сейчас к нему предвзята? Или ревнует просто? А может, вообще завидует?

Юля улыбнулась ей вежливо и чуть снисходительно. Проговорила с достоинством:

– Рада знакомству, Лиза. Проходите, чувствуйте себя как дома. А я вынуждена вас оставить – хлопот много. Скоро гости начнут съезжаться. Но чтобы вам скучно не было, я Катю сейчас позову – это моя сестра младшая. Катя вас займет, а Леву я заберу, с вашего позволения.

– Да, конечно, – вежливо улыбнулась она ей.

От дома к ним шла девчонка – показалось, малолетка лет четырнадцати. Но когда девчонка подошла поближе, Лиза увидела, что она уже взрослая девица. Представилась с улыбкой:

– Я Катя. А ты Левина дочка, да? Похожа на него, между прочим. Пойдем в беседку, чего мы здесь будем торчать! Поболтаем. Погоди только, я пару бокальчиков с шампанским прихвачу.

Катя и впрямь оказалась болтуньей, как чуть позже выяснилось. Причем болтуньей непосредственной и легковесной. А может, выпитое шампанское сказалось на этой ее непосредственности, кто знает. Увидев идущего по газону отца Лизы, Катя спросила, задумчиво прищурившись:

– Не понимаю, и чего Юлька в твоем отце нашла? Взяла и увела от жены. Он же для нее старый. Просто ради спортивного интереса, что ли? Могу, не могу? Вот до этого у нее парень был, нормальный такой. А у тебя есть парень, скажи?

– Нет…

– А у меня есть! Ничего такой, только бедный. Даже машину себе купить не может. А у тебя машина есть?

– Нет…

– А у меня есть! Папочка подарил, когда мне восемнадцать исполнилось.

– А сейчас тебе сколько?

– Так восемнадцать, я ж тебе говорю! Месяц назад исполнилось. Я и водить толком еще не начинала, учусь еще. А тебе сколько лет?

– Мне девятнадцать. Скоро двадцать будет.

– Иди ты… А я думала, больше. Ты на все двадцать пять выглядишь. Ой… Ты ведь обиделась, наверное?

– Нет. Нисколько не обиделась. Мне все равно, на сколько лет я выгляжу.

– Странная ты какая… А нашей Юльке тоже двадцать. Все-таки она дура, Юлька. Чего в Леву так вцепилась, не понимаю? И ведь никто не понимает. Но Юлька всех просто задолбала: Леву хочу, и все тут! Мой папа так не хотел, чтобы она за него выходила, так ее отговаривал! Но Юлька ему истерику закатила, и он сдался. Пришлось ему Леву в бизнес брать, и дом пришлось покупать. Вот скажи, тебе не кажется, что Юлька таким образом купила твоего отца с потрохами? Может, в этом все дело, а? Будто игрушку себе купила. Или машину. Неужели твой отец этого не понимает? Как теперь ему во всем этом живется, интересно? Неужели он глупый такой?

– Нет, он не глупый… Вовсе не глупый…

– Ой, прости! Кажется, я задела твои дочерние чувства, да? Правда, прости, не хотела. Всегда меня за это ругают, всегда я что думаю, то и говорю. Отвратительное качество характера, мне и самой не нравится. Хотя некоторые это называют искренностью. Но я-то прекрасно понимаю, что такая искренность и на фиг никому не нужна!

– Да ладно, я и правда не обиделась. Я все понимаю, что ты.

Катя глянула на нее с сочувствием и даже с некоторым сожалением: вот же какая, мол, даже за отца не обиделась. И, видимо, в компенсацию сказанного добавила миролюбиво:

– Зато твой отец красивый, этого не отнимешь. На американского актера похож, на известного. Только я имя его забыла. Смотри, как классно он на зеленом газоне смотрится! Как в американском кино. Так что Юльку вполне можно понять, да!

Катя еще отпила шампанского, глянула куда-то вдаль пристально и произнесла чуть насмешливо:

– О, а вон и бабка твоя прикатила. Видишь, по дорожке к дому торжественно чапает?

Лиза обернулась и впрямь увидела бабушку Елизавету Максимовну – та шла навстречу Юле, улыбалась умильно. Лиза даже не сразу узнала ее, потому как никогда такого сладкого выражения на лице бабушки не видела. И смотрела удивленно, пока не отвлеклась на Катин тихий голос:

– Она все-таки ненормальная, эта бабка. Странная такая! Чуть задницы всем не целует. Она и к твоей матери так же липла, да?

– Нет, совсем не липла. Наоборот.

– Что, твоя мать отшила ее, да?

– Нет. Просто они как-то не ладили.

– Ну так и молодец твоя мать! Я тоже говорила Юльке: отшей ее от себя! Зачем вежливостью мучиться да делать хорошую мину? Вот на фига ей это надо, скажи? И бабка эта… Неужели она сама не понимает, что молодой женщине с ней неинтересно? Разные поколения, разные интересы. Но ведь не понимает же, лезет и лезет! Все дружить хочет, плотно общаться! Тоже подружка нашлась… Да я бы на Юлькином месте…

Катя вдруг замолчала, потом проговорила тихо и чуть испуганно:

– О, смотри, бабка в нашу сторону смотрит, тебя увидела! И вроде сюда пилит. Ладно, все, я ухожу! Не стану мешать вашему родственному общению!

И выпорхнула из беседки, оставив Лизу одну. Вскоре подошла Елизавета Максимовна, тяжело опустилась на скамью, глянула сердито на Лизу. На лице ее уже не было и следа прежнего сладкого умиления, обычное было лицо. Сердитое, чуть надменное. И вопрос прозвучал сердито:

– А ты что здесь делаешь, интересно? Как ты сюда попала?

– Да так же, как и вы. Меня папа позвал.

– Да? Странно. Это очень странно с Левиной стороны. Ну ладно, что ж. Позвал и позвал. Но вот скажи мне, зачем ты так оделась, а? Это что, вызов такой? Посмотрите, как я бедно одета, как я плохо живу без отца? Или это мать тебе велела так плохо одеться?

– Нормально я одета. Как всегда. И мама не знает, что я здесь, я ей не сказала.

– Ну да, она не знает, конечно. Кто бы сомневался. Она никогда за тобой не смотрела. Небось только и делает, что сидит и Леву на все лады проклинает. Нет, чтобы благодарной ему быть, он же вполне порядочно поступил! Он же вам квартиру оставил.

Лиза не удержалась и хмыкнула – опять это расхожее выражение, которое уже в печенках сидит: «квартиру оставил». Звучит как высшая степень оценки мужской порядочности! И тетя Ира все время твердит: «Квартиру оставил…» Можно подумать, что как-то иначе могло быть, ага!

Она даже представила на секунду, как они с матерью сидят на узлах у подъезда, выставленные отцом из квартиры, и плачут, и не знают, куда им, бедным, идти. Смешно же, ей-богу!

А бабушка Елизавета Максимовна тем временем подхватилась, проговорила быстро:

– Ой, там Юленькина мамочка приехала, пойду поздороваюсь. Такая милая женщина! И ты иди к гостям, нечего тут букой сидеть! Раз уж заявилась…

– Хорошо, сейчас пойду. Да я недолго побуду, вы уж так сильно не расстраивайтесь.

Елизавета Максимовна только махнула рукой, торопливо направляясь к выходу из беседки. Не поняла сарказма Лизы, видимо. Или не до того ей было.

Вскоре в беседку заглянул отец, спросил быстро:

– Ну что, не скучаешь? Освоилась уже? А Катя где?

– Ушла. Не захотела мне мешать с Елизаветой Максимовной общаться.

– Хм… А почему ты мою мать полным именем называешь? Она ж тебе бабушка! Была бабушкой, бабушкой и осталась. А впрочем, как тебе удобнее, так и называй. Я ж понимаю, что моя мама никогда не была с тобой особо приветливой.

– Да ну? Неужели понимаешь?

Отец глянул на нее растерянно, пожал плечами. Потом проговорил тихо:

– Все-таки ты на меня обижаешься. Во, сколько сарказма в голосе! Но я сам виноват, наверное. Совсем с тобой не общаюсь. Все некогда, новая жизнь, новая семья. И сегодня, видимо, не удастся пообщаться. Расскажи хотя бы в двух словах, как там мама? Совсем тебя загнобила, да?

– Ты уже спрашивал, пап.

– А, ну да… Не помню. Знаешь, я так счастлив в последнее время. Будто снова жить начинаю. А в прошлое даже заглядывать не хочется, понимаешь? Будто и не было никакого прошлого!

– Так и я тоже в прошлом, выходит. Зачем тогда меня в гости позвал?

– Ну не сердись, не надо. Пойдем, я лучше тебе брата покажу! Пойдем в дом.

– Пап! А когда я родилась, ты был счастлив?

– Да, конечно. Хотя тогда другое время было. Я еще институт не окончил, мама моя против была.

– Против меня?

– Ну что ты все время в бутылку лезешь, Лиза? Ты становишься похожей на мать. Не будь такой, как твоя мать! Прошу тебя, пожалуйста!

Она ничего не ответила, шла молча рядом с ним. И думала про себя, зачем он все время повторяет эту фразу – не будь такой, как мать. Ведь с ним-то мать всегда ласковой кошечкой была, никогда ни в какую бутылку не лезла, даже попытки не делала! Только один раз и сорвалась на истерику, когда он чемодан собирал.

В доме они поднялись на второй этаж, тихо вошли в детскую. Навстречу им встала из кресла испуганная немолодая женщина – нянька, наверное. Проговорила почтительным шепотом:

– Сашенька спит, Лев Николаевич.

Отец кивнул, подошел к кроватке, чуть откинул невесомый ажурный полог. Лиза глянула на круглое красное личико ребенка, ничего не почувствовала. Никакой душевной дрожи и оторопи. Хотя ведь должна была – брат все-таки.

– Ну как он тебе? – нежным шепотом спросил отец.

– Хорошенький. Маленький такой…

– А на меня похож, нет?

– Похож.

– Правда?

– Правда, пап. Пойдем, а то разбудим еще.

Показалось, отец был разочарован ее скупостью на восторги. Наверное, подумал, что она ревнует его к малышу. А впрочем, пусть думает что хочет. Уже все равно. Зря, зря она к нему поехала, зря!

– Пап, а можно, я прямо сейчас уеду?

– Почему?

– Понимаешь, я плохо себя чувствую. Я ж тут никого не знаю. Ты не обидишься, правда?

– Ладно, что ж… Все равно нам не удастся сегодня с тобой пообщаться.

– Да мы уже пообщались. Все нормально, пап.

– Точно нормально?

– Да.

– Тогда я тебе такси вызову. Оно быстро придет, ты пока иди к воротам.

Ей показалось или он обрадовался ее уходу? Слишком засуетился, вызывая такси. А впрочем, какая разница. Зачем себя лишними вопросами накручивать? Хватит с нее того, что вспомнил, позвал. Что братика показал. Хватит.

И впрямь такси быстро примчалось. И до дома Лиза доехала быстро. А дома дверь ей открыла мать – лицо было зареванным и разгневанным. И первый вопрос – на тихой истерике:

– Где ты была? Только не ври мне сейчас! Я спрашиваю, где ты была?

– Меня папа позвал. У него сын родился, и он… Прости, мам.

Сквозь страх перед материнской истерикой пробивалась внутри слабая нотка сопротивления: ну почему, почему она так злится? Что в этом такого – подумаешь, повидалась с отцом? Она же взрослая уже, сама может решать. Разве она преступление какое-то совершила?

Хотя и маму понять можно. Она никак из проклятого ступора выйти не может, подогревая свою обиду день ото дня. Наверное, ей все это действительно кажется преступлением. И она, как дочь, должна была это понимать. Выходит, и впрямь виновата?

– Зачем?! Объясни мне, зачем ты туда пошла? Как тебе такое в голову пришло, скажи? Ты мне хотела больно сделать, да? Если так, то у тебя это получилось. Да, мне теперь больно. Ты меня предала. Ты, моя дочь, меня предала! Отец тебя бросил, а ты… Неужели ты сама этого не понимаешь? Ну зачем, зачем ты туда пошла, можешь мне объяснить?

Голос у мамы был надтреснутым, хриплым, измученным. Наверное, ей сейчас и не требовалось от нее никаких ответов. Она их просто бы не услышала, не восприняла. Но отвечать все равно что-то надо.

– Откуда ты знаешь, что я там была?

Вопрос по-дурацки прозвучал, конечно. Вместо ответа – вопрос. Будто это имело значение, от кого мама узнала про то, что она ходила к отцу. Не станешь ведь маме объяснять, что ответить ей нечего!

– Да какая разница, откуда я знаю? – возмущенно вскрикнула мама. – Но если тебе так хочется, я скажу, да. Мне свекровь недавно звонила, выговаривала, что я плохо за тобой слежу! И даже обвинила в том, будто это я отправила тебя к отцу, чтобы ему праздник испортить! Якобы ты должна была что-то такое выкинуть, скандал спровоцировать.

– Я? Скандал? Да о чем ты, мам…

– А ко мне какие претензии? Это к бабушке своей претензии предъявляй! Это она так думает! А может, и не думает, а нарочно меня дразнит. Ты ведь прекрасно знаешь, как она к нам с тобой относится! Ведь знаешь?

– Да, знаю.

– И ты могла предполагать, что бабушка у отца будет и тебя увидит?

– Да. Но я не думала…

– А надо было думать! Ну зачем, зачем ты туда потащилась? Что, получила удовольствие от общения, да? Как прошла трогательная встреча с отцом? И внучки с бабушкой? Она обрадовалась, обняла тебя, расцеловала?

Мать даже хохотнула истерически, глядя на нее зло. И поневоле пришлось оправдываться:

– Да не было никакой встречи, мам! Мы только парой слов перекинулись, и все!

– Зато со мной в разговоре она парой слов не обошлась! Обвинила меня, что ты одета ужасно, что будто я тебе так велела одеться – Леве в укор. Смотри, мол, как твоя дочь бедствует! И если уж пошла, неужели не могла нормально одеться? Где ты эти обноски взяла? Вот что это такое, а?

Мать подскочила к ней, схватилась за рубашку, задрала ее полы вверх. Пришлось отступить на шаг, освобождаясь от ее цепких дрожащих рук.

– Мам, да я всегда так хожу. В джинсах, в рубашке. Не надо так…

Слишком уж слезно и жалко у нее это прозвучало: «Не надо так…» И мать будто опомнилась, тоже вздохнула слезно. А может, у нее запал пропал и сила гнева иссякла, потому как понизила голос и спросила с тихим надрывом:

– Лиза, ну зачем? За что ты так со мной, а? Ну зачем, зачем ты туда пошла? Неужели ты не понимаешь, что предала меня? И отец меня предал, и ты… Воткнула матери нож в спину… Да ты хоть соображаешь, зачем он тебя позвал, а? Думаешь, соскучился по тебе, да? Ага, как бы не так. Да он просто решил мне побольнее сделать. И у него это получилось, что ж… Давайте, добивайте меня окончательно! И скорее бы уж! А потом… Потом делайте что хотите! И ты… Целуйся с ним, живи у него. Можешь прямо сейчас валить к нему, я держать не стану! Давай, вали! А я больше не могу так жить, не могу!

Мать вся затряслась, прижала кулаки к губам, прислонилась к стене от бессилия. Потом повернулась, ушла к себе. Лиза слышала, как она рыдает в своей комнате. Хотела войти к ней, но испугалась – только ведь хуже сделает.

Ушла к себе, села на тахту, зажав ладони меж колен и опустив голову. Тоже хотелось заплакать, но слез не было. Наверное, матери в этом смысле легче, потому что слез у нее всегда много. И обвинений много. Обиженной всеми жертвой, святой среди предателей быть легче, наверное.

Потом вдруг почувствовала, как дрожит все тело, как леденеют ладони. Не раздеваясь, забралась под одеяло, укрылась с головой. Все, все… Она в домике. Надо только согреться и успокоиться, все…

Так и лежала, пока не уснула. Но сон был тревожным. Нет, кошмаров там не было, просто состояние снилось мучительное. Да, именно так – состояние. Ощущение собственного ничтожества. И понимание там, во сне, – такое ничтожество невозможно любить. Виноватое, мятущееся, одинокое ничтожество. Даже приткнуться ему некуда – никто не любит. Холод и пустота кругом. Холод и пустота, и маетная уверенность: конечно, за что тебя любить? Ты никто и звать никак.

Проснулась поздним уже утром и огромное облегчение испытала – это всего лишь сон! То есть все можно списать на сон. А жизнь – вот она. В жизни можно встать под душ, сварить себе кофе, выйти прогуляться с Сережей. Как хорошо, что у нее есть Сережа, надежный друг!

Хотя… Друг-то друг, но давеча они нехорошо распрощались. Наверное, Сережа обиделся. Но если так, что делать? Ничего и не сделаешь. Пусть и Сережа от нее отвернется – как говорится, до кучи. Когда знаешь, что тонешь, за соломинку лучше не цепляться, все равно не спасет.

Но пока ведь не утонула! Надо вставать. Хватит валяться, хватит!

Откинула одеяло и обнаружила, что уснула в одежде. Вот это да! Быстренько переоделась в шорты и футболку, на цыпочках вышла из комнаты.

В квартире была тишина. Настороженная, опасливая. Заглянула к матери, увидела, что та спит, отвернувшись к стене. Быстро умылась, приняла душ, вышла на кухню. Поставила на плиту турку с кофе, открыла холодильник.

Так и есть, пусто. Да и завтракать особо не хочется. Лучше по-быстрому выпить кофе и уйти в магазин. А мама пусть пока спит. Проснется, а она тут как тут, с полными пакетами продуктов! Хорошая дочь, заботливая, расторопная!

Подумала так, и сознание насмешливо ухватилось за эту мысль: опять выслужить себе мамино хорошее отношение хочешь? Да неужели тебе до сих пор непонятно: не любит она тебя, не любит! И нельзя любовь выслужить ни поступками, ни мольбой. Так уж получилось в твоем случае, ничего не поделаешь. Давно пора привыкнуть, а ты все подпрыгиваешь, как в детстве, в глаза маме заглянуть хочешь – вдруг там все-таки есть любовь?

Мотнула головой, будто отгоняла плохие мысли. Допила остывший кофе, оделась, вышла из квартиры, тихонько прихлопнув дверь.

А свеженькое утро такое солнечное, такое беспечно радостное! Ветерок дует, шелестит листьями тополей, птички щебечут, малыши на детской площадке копошатся. Мамаши с колясками на скамейках сидят. Жизнь кругом кипит, и можно впитать в себя эту чужую счастливую жизнь хоть немного! Выбрать себе объект и украсть кусочек.

Вот хотя бы этот кусочек счастья притырить у женщины со счастливым лицом и – коляской с ребеночком. Как она нежно на ребенка смотрит, как улыбается! Столько любви! Наверное, им много столько любви? А она капельку себе возьмет. Будет просто стоять в сторонке и смотреть, и улыбаться. Да они даже не заметят, как эта капелька утечет.

Да, она давно придумала себе эту игру. Воображала себя вампиром. Этаким безобидным вампиром, собирающим крохи. Здесь немного да там чуть-чуть… Не энергию чужую в себя тянула, а саму картинку счастья наблюдала. Ей было достаточно. Хотя бы знать, что любовь как таковая есть. Вон ее сколько кругом, изо всех щелей лезет! И если у чужого костерка руки погреть, от костерка не убудет.

В супермаркете набрала продуктов – едва уместились в два больших пакета. Кое-как их домой донесла. Постаралась очень тихо открыть дверь, так же тихо внесла пакеты в прихожую. И вздрогнула от маминого голоса, прилетевшего из комнаты:

– Ты где опять ходишь? Вечно тебя дома нет!

– Я в магазин ходила, мам! Продуктов купила!

– Ладно, переложи все в холодильник. Мне некогда, мне собираться надо! Я срочно уезжаю, через два часа поезд!

Бросив пакеты в прихожей, она заглянула к матери в комнату, спросила удивленно:

– Куда ты уезжаешь?

Мать стояла над распахнутым зевом чемодана, уперев руки в бока. Глянула на нее недовольно, пояснила нехотя:

– Да Ирка с горящей путевкой подсуетилась. В Гурзуф. Там пансионат какой-то. У нее знакомая не смогла поехать, в больницу попала. А путевка пропадает. Я сначала взбрыкнула: не поеду, мол, не до того мне. Но от Ирки разве отвяжешься? Помчалась на меня путевку переоформлять, а мне велела собираться. Вот стою голову ломаю: что брать, чего не брать…

– А как же работа, мам? Ведь тебе на работу в понедельник.

– Да я договорилась уже, начальнице домой позвонила! Она мне отпуск оформит. А чего ты вдруг про работу спросила? Ты что, не хочешь, чтобы я ехала?

– Нет, что ты… Поезжай, конечно. Тебе надо отдохнуть.

– От чего мне надо отдохнуть? Договаривай, если уж начала!

– Да ничего я не начала. Наоборот, я рада.

– Чему рада? Что от меня на две недели избавишься?

Ну вот что, что ей надо было на это ответить? Почему она всегда так с ней разговаривает – наскоком? Тогда уж лучше совсем не отвечать, просто на кухню уйти.

– Денег я тебе не оставлю, у меня денег мало! – крикнула ей вслед мама. Помолчав, добавила ехидно: – У папочки своего денег попросишь, поняла? У тебя же добрый папочка, он так любит свою дочку! Вот и пусть раскошелится лишний раз! От него не убудет!

– Хорошо, мам, – ответила она автоматически, затаскивая пакеты с продуктами на кухню.

И даже не поняла, что мать уже успела примчаться и стоит в кухонном проеме. Обернулась только на ее вкрадчивый голос:

– Что хорошо? Я не поняла… И в самом деле у него будешь просить, что ли?

– Нет, мам, не буду. У меня есть деньги, не беспокойся.

Мать только махнула рукой, ничего не ответила, умчалась обратно в комнату. Даже не спросила, откуда деньги. Да она бы и сама ни за что не призналась, что деньги ей отец дал. Когда садилась в такси давеча, на его празднике, отец подошел и быстро шепнул на ухо:

– Я тебе скинул на карту немного денег, купи себе что-нибудь!

– Да не надо, пап, – пожала она плечами.

– Ну как это не надо? Пусть хоть так. Я понимаю, конечно. Получается, что я откупаюсь, но… Не обижайся, ладно? Ты же видишь, у меня другая семья. Я ж не могу разорваться. И не обижайся, это просто жизнь, Лиза. Обыкновенная жизнь. Ты уже взрослая и все должна понимать.

– Да, я понимаю.

– А деньги я тебе буду давать, можешь не сомневаться. В этом мире все решается только деньгами, это надо признать. А что делать? Время такое сейчас. И отношения между родителями и детьми определяются материальными возможностями тех и других. Ну чего на меня так смотришь? Разве я не прав? Осуждаешь меня за такие слова, да?

Она пожала плечами, ничего не ответила. Только слышала, как тихо хмыкнул таксист, свидетель их торопливого разговора.

– Не осуждай, Лиза. Ты же знаешь меня, я всегда говорю то, что думаю. Я твой отец, и ты обязана принимать меня таким…

– …Лиза! Ты слышишь меня или нет?

Очнулась от сердитого голоса матери, примчалась к ней в комнату.

– Погладь мне белую юбку! И платье вот это. Только не сожги, ради бога! Я уже ничего не успеваю, скоро Ирка придет. Сказала, что на поезд меня проводит. Ой, а где мои белые босоножки? Как я про них забыла-то? Ой, я же на неделе пуховик из химчистки должна забрать…

– Да я заберу, мам. Где квитанция?

– Кажется, в черной сумке. Найдешь там, ладно? Я с другой сумкой поеду.

Суматоха со сборами продлилась еще полчаса, пока в дверь не позвонила тетя Ира. Ворвалась в квартиру, спросила заполошно:

– Алка, ты готова? Я там такси не отпустила, ждет. Путевку успела переоформить, слава богу! И билеты. Присядем, присядем на дорожку! Все, Лизка, мы ушли.

Дверь за ними захлопнулась, а она так и осталась сидеть. И впрямь, куда торопиться-то? Ей ведь не «на дорожку».

Встала, прошлась по пустой квартире. Там и сям были разбросаны мамины вещи, надо бы все убрать.

Хотя можно потом. Сейчас ничего не хочется. Потом.

* * *

Два дня она не выходила из дома. Плохо себя чувствовала, ничего не хотелось. Даже прибрать в квартире после маминого отъезда не хотелось, ее вещи так и валялись по всем углам.

Странно, почему ей так плохо было? Нет мамы, нет сердитых взглядов, нет волны неприятия с маминой стороны. Нет этого пресловутого ощущения – лишь бы под руку ей не попасть. Вроде как радоваться надо, правда? А ей даже на звонки отвечать не хочется. И тетя Соня звонила, и Сережа, и девчонки из универа. А она сама себя загнала в одиночество и мучается им. Что за мазохизм, в самом деле?

На третий день пришел Сережа. Она открыла ему дверь, проговорила вяло:

– Заходи, если пришел.

– У тебя все нормально, ничего не случилось? – осторожно спросил Сережа, переступая порог.

– Да, нормально, – отмахнулась недовольно.

– А почему тогда на звонки не отвечаешь?

– Не знаю, как объяснить. Наверное, сил нет. Какой-то ступор на меня напал, ничего не хочу вообще. И жить не хочу. Какое-то предчувствие внутри нехорошее, будто что-то ужасное случиться должно! Да ты проходи, чего мы в дверях стоим.

– Но ведь что-то случилось, наверное? Откуда у тебя такое настроение взялось?

– Мама уехала. Собралась в один момент и уехала. И что-то случилось с моим одиночеством, будто оно растерялось немного. И не может себя по-новому определить.

– Не понимаю, о чем ты?

– Да чего тут понимать, Сереж? Раньше я была одинока рядом с мамой – нормальное для меня состояние, в общем. Я привыкла. Но вот мама уехала, и мне стало совсем хреново. Сама себя не пойму. Это что, уже совсем-совсем одиночество? Может, моя душа, моя суть этого совсем-совсем испугалась? Когда никого вокруг, только я одна.

– Да почему ты одна? Вот я к тебе пришел.

– Ты не понимаешь! Не понимаешь, о каком одиночестве я тебе толкую! Да хоть толпа людей пусть ко мне придет, и все с благими намерениями, все равно мне лучше не станет! Боюсь я. Сама себя боюсь. А может, я уже с ума схожу, а? От одиночества?

– Да брось. Одиночества как такового не существует, выдумки все это. Человек сам себе придумывает эту проблему.

– Да? Ты правда так считаешь?

– Конечно. Потому что если человек хочет считать это проблемой, то это и будет проблемой. А не хочет так считать, то одиночество будет свободой. Помнишь, как у Кипелова? «Я свободен, словно птица в небесах, я свободен, я забыл, что значит страх».

– Не знаю… Может, ты и прав.

– Конечно, я прав! Надо просто выбрать правильный путь. Принять свое одиночество как благо.

– Легко сказать – принять. Тем более это же вынужденное благо, так получается? Ты не хочешь, а тебе его навязывают. А когда навязывают, это уже и не благо, а не пойми что. Да и как можно себя обмануть, скажи? Когда знаешь, что никому не нужен. Когда живешь в этом изо дня в день.

– А мама твоя надолго уехала?

– Да при чем тут мама, Сереж! Мне просто плохо, понимаешь? И вообще, зачем ты пришел?

– Да я просто испугался. Ты на звонки не отвечаешь. Подумал, вдруг что-то случилось.

– Нет, ничего не случилось. Видишь, все в порядке со мной? Ты иди…

– Да уж какой там порядок… Слушай, а давай пойдем куда-нибудь, а?

– Куда мы пойдем? Дождь на улице. Вон ты весь мокрый.

– Да подумаешь, дождь. Под дождем гулять хорошо.

– Нет, не хочу.

– Почему? Неужели так и будешь в своем депресняке сидеть? Жалеть себя, бедненькую?

Она аж задохнулась от возмущения – так обидно показалось! Что ж это получается, а? Она ему душу раскрыла, а он смеется над ней? Издевается?

– Ты чего ко мне пристал, а? И вообще… Я звала тебя, что ли? Смешно тебе, да? Не лезь ко мне, понял?

– Ну вот, хоть какая-то эмоция, слава богу. А то смотришь на меня глазами дохлой рыбы. Не обижайся, ладно? Говорят, чтобы вытащить человека из ступора, надо вывести его на эмоции. Вот я и…

– А я что тебе, подопытный кролик? Не надо меня никуда выводить! То есть ниоткуда вытаскивать! Сама справлюсь как-нибудь! Не впервой!

– А если не справишься?

– Справлюсь!

– Но ведь моя помощь не помешает.

Пока она собиралась с ответом, Сережа отвлекся на телефонный звонок. Она слышала, как он бормочет что-то, кивает головой, соглашаясь. Потом отключился, глянул на нее виновато:

– Мне и впрямь надо уйти. Мама позвонила, попросила ее с работы встретить. Собралась в торговый центр за покупками, а ей ничего тяжелого таскать нельзя. Они с отцом в выходные к бабушке на дачу поедут, вот ей надо покупки сделать.

– Да что ты мне такие подробности рассказываешь, будто я тебя держу, а ты оправдываешься! Иди, конечно! Дела семейные. Мама, папа, бабушка на даче ждет в выходные. Все у тебя хорошо, Сережа. И потому не учи меня, как жить, как с депресняком справляться. Сытый голодного не разумеет.

– А хочешь, поедем с нами на дачу? Там хорошо.

– Ну да, ага. Что я там с вами, как не пришей кобыле хвост? У вас своя семья, свои дела, свои разговоры. Нет, я лишней буду на вашем празднике жизни. Нет.

– А может, все-таки… Родители не будут против, они даже обрадуются! Они к тебе очень хорошо относятся, ты же знаешь. И бабушка у меня очень добрая.

– Сережа, отстань! Не поеду я на твою дачу, сказала же! Иди, тебя мама ждет! И вообще, спасибо, что пришел, поговорил со мной. Мне легче стало.

– Правда?

– Да, правда.

– Ну тогда я пошел.

– Иди.

Сережа ушел, а она подошла к окну, стала глядеть, как он торопливо идет по двору, накинув на голову капюшон ветровки. Хороший он, Сережа. И ведь не лень ему ехать через весь город только потому, что она на звонки не ответила! Наверное, настоящие друзья так и должны поступать? Хотя… Чего она себя обманывает? После того разговора в автобусе, когда Сережа вдруг сказал эту фразу – «всегда тебя буду любить…», – она же так испугалась, выскочила из автобуса, убежала! Чего испугалась-то? Что не может тем же ему ответить? Но ведь она так хочет этой самой любви. Так везде ищет ее, собирает по крупицам. Вот если бы Сережа тогда ей сказал: «Буду любить тебя как друга», – она бы не испугалась. А так… Нет уж, не надо. Чтобы не как друга.

А что ей надо? Получается, она и сама не знает, чего хочет?

А мама почему-то Сережу терпеть не могла. Всегда сердилась, когда он звонил или приходил. Странно, почему он такую неприязнь у нее вызывал? Неужели помнила, как Сережина мать с ней разговаривала? Мол, что ж вы бездействуете, когда вашу дочку обижают в школе.

Но ведь Сережина мать правду сказала. И тем не менее маму очень задело. То, что дочь в школе обижают, ни капельки не задело, а когда носом в материнское равнодушие ткнули – задело!

Ладно, нечего перебирать эти «зачем» да «почему». Как было, так было. Все в прошлом уже. Только мамина неприязнь в настоящем осталась. И ничего с этим не поделаешь.

А дождь за окном все идет. Капли на стекле вползают одна в другую, текут вниз, как слезы. Красиво… Можно представить, что это ее слезы бегут по стеклу.

Наверное, маме сейчас хорошо там, в Гурзуфе. Вчера погоду смотрела: там солнце, вода в море теплая. Отдыхающие по бульвару гуляют. Мама нарядная, в белой кружевной юбке. Может, с кем-то и познакомилась уже. Как говорит тетя Ира, клин клином вышибать начала. И отцу сейчас хорошо. Новая жизнь, новый ребенок. А старый ребенок, то бишь она, в прошлом остался. Забыть его надо.

Вздохнула сердито, отвернулась от окна, сама на себя разозлилась. Ну вот о чем она думает, а? Вот что это такое – старый ребенок? Ну какой она ребенок, она уже взрослый человек, а обиды ребячьи в душе лелеет! Прав, прав Сережа, тысячу раз был прав, когда насмешливо спрашивал: неужели, мол, так и будешь в своем депресняке сидеть да жалеть себя, бедненькую?

Нет, хватит. Надо жить. Надо выходить из дома, искать общения. Одиночество это плохо, это неправильно. Надо пустить одиночество в другое русло. Как там у Кипелова? «Я свободен, словно птица в небесах, я свободен, я забыл, что значит страх».

Да, пусть ее одиночество будет свободой. Что хочу, то и делаю. И надо срочно тете Соне перезвонить – уж она точно ни в чем перед ней не провинилась!

Тетя Соня ответила тут же, проговорила со вздохом облегчения:

– Господи, ну наконец-то… Куда ты пропала, моя девочка? Не звонишь, не заходишь, на звонки мои не отвечаешь. И до Аллы не могу дозвониться. Я уж сегодня ехать к вам хотела! Хорошо, что ты позвонила, а то на улице дождь, суставы мои разболелись. Куда бы я поехала в непогоду?

– Простите меня, тетя Соня. Я что-то опять в уныние впала, никого ни видеть не хотела, ни слышать. Вы же знаете, такое бывает со мной.

– Но ты не обиделась на меня, нет?

– Да за что? О чем вы?

– Так я же ночевать тебя не оставила, а ты просила.

– Да я и забыла уже! Даже не думайте об этом!

– Тогда приезжай ко мне, слышишь? И ночуй. И вообще живи у меня сколько хочешь. Если б ты знала, как я ругала себя, что отправила тебя домой тогда! Но я ведь как лучше хотела, из благих побуждений. Хотя сама прекрасно понимаю, куда ведут эти благие побуждения.

– Куда ведут? В ад?

– Ну да. Ты умная девочка, ты все знаешь. Прости меня.

– Да я все понимаю, теть Сонь, не извиняйтесь.

– Тогда приезжай!

– Нет, пока не хочу, настроения пока нет на поступки. Да и дождь сегодня.

– Понятно, что ж… Я уже по голосу чувствую твое настроение. Ты одна дома сейчас? Мать на работе?

– Нет. Мама уехала.

– Куда?

– В Гурзуф.

– Ух ты… Вот так неожиданно?

– Ага. Соседка наша, тетя Ира, с путевкой для нее подсуетилась.

– А надолго?

– Я не знаю. Кажется, надолго.

– То есть как это – не знаешь? Она что, не сказала, на какой срок уезжает?

– Сказала, но я не запомнила как-то. Мама очень быстро собралась, буквально за пару часов. Путевка горящая была, она на поезд опаздывала.

– Значит, ты одна совсем. Приезжай ко мне, а?

– Я не одна, теть Сонь.

– А с кем?

– С одиночеством. Только что один хороший человек мне пытался доказать, что с одиночеством можно вполне комфортно жить рядом. И что его даже можно любить. Вот я и пытаюсь, как могу. А куда деваться, скажите? Свои рефлексии на маму-папу уже не спишешь, я ведь не ребенок, правда? Пора взрослой жизнью жить, искать какие-то выходы.

– Ох, бедная моя девочка. Что ж ты говоришь такое, сама не понимаешь.

– Только не надо меня жалеть, тетя Соня, ладно?

– А я тебя и не жалею, я на твоих родителей сержусь! Что они с тобой сделали, бессовестные?

– Да бросьте, тетя Соня! Какие родители? Мне почти двадцать лет, я взрослый самостоятельный человек! Вернее, пытаюсь им быть. Родители тут не при делах.

– Родители всегда при делах, Лизонька. Родители определяют жизнь ребенка. Вернее, родительская любовь. А впрочем, не будем об этом. По крайней мере, не с тобой об этом говорить надо.

– А с кем?

– С мамой твоей, с отцом. Хотя кто я такая, чтобы говорить об этом? Все равно не услышали бы. А ты… Ты держись, Лизонька, все будет хорошо у тебя. Я верю, что все будет хорошо!

– Да, я понимаю. Как в свое время один политик сказал: денег нет, но вы держитесь.

– Ага… Если шутишь – уже хорошо! Только так и не сказала мне, когда приедешь-то?

– Завтра, теть Сонь. Завтра обязательно к вам приеду.

– Обещаешь?

– Зуб даю.

– Хорошо, я буду ждать! Что-нибудь вкусненькое приготовлю, пирог испеку. С капустой, как ты любишь. Договорились?

– Да, договорились. И компот еще из брусники…

– А как же! Будет тебе компот. И кофе, и какао с чаем! Давай, жду!

– До завтра, тетя Соня. До завтра!

Нажала на кнопку отбоя и вздохнула легче. Нет, легче не стало, а как-то… мягче, что ли? Или это ощущение из той же самой поднадоевшей оперы, когда можно хапнуть немного чужой доброты и жалости? Ведь тетя Соня просто жалеет ее по-человечески. Стало быть, эта жалость и разлилась по одиночеству теплой водичкой.

Хотя какая разница? Ну хапнула, да. Ну, разлилась. Главное, внутри мягче стало, уже не скребет железной щетиной по диафрагме. Завтра поедет к тете Соне, еще больше жалости хапнет. А что ей еще остается? Весь мир – театр, все люди в нем… вампиры! Кто-то в большей степени вампир, кто-то в меньшей степени вампир. А кто-то и крохами жалости довольствуется, чтобы просто выжить.

Прибрала в квартире, попила чаю, посмотрела ток-шоу по телевизору. Развлеклась. В этом шоу всегда приглашали в студию довольно отчаянных маргиналов с опухшими лицами, и они устраивали меж собой разборки. Смешные такие! Говорили друг другу, театрально взмахивая руками: мол, ты позоришь меня на всю Россию! И грустно, и ужасно забавно на это смотреть. Хотя и нехорошо, наверное, забавляться-то. Жалеть этих маргиналов надо. Они ведь тоже мало любви от жизни получили, потому и скатились на дно.

Потом, уже засыпая, подумала грустно: как там мама отдыхает, интересно? Даже не позвонила ни разу. А на ее сообщение, мол, как доехала и устроилась, ответила одним словом «нормально». Вроде того – отстань. Хорошо, хоть не добавила своего раздраженно сакрального – ты еще тут?! Может, и добавила бы, но для этого «ты еще тут» какая-никакая внешняя эмоция требуется, а ее одним сообщением не передать…

Да и ладно, в общем. Пусть будет «нормально». На большее она и не надеялась.

* * *

Утром проснулась от яркого солнца и потянулась легко. Уже хорошо, что погода наладилась. Когда солнце светит, жить легче. И настроение совсем другое. И планы на день есть. Сначала по городу погулять, потом к тете Соне зайти – вчера обещала.

Подмигнула своему отражению в зеркале ванной – не такая уж ты и дурнушка, моя дорогая! Если еще и голову помыть, и глазки подкрасить, вообще можешь за симпатягу сойти. Между прочим, в детстве часто говорили, что она на отца очень похожа. А отец – писаный красавец. Правда, потом говорили уже по-другому: мол, изросла. Она никак не могла понять этого «изросла» – стала совсем на него не похожа, что ли? Страшненькая стала?

Да и неважно, в общем. Какая есть, такая есть. На черта ей эта красота сдалась? Что она, в эскорт собирается? Хотя постричься бы не мешало, челка давно обросла, в глаза лезет. Вот и дело придумалось на ходу. Когда будет гулять, зайдет в первую попавшуюся парикмахерскую.

Челку она носила по необходимости, прикрывала некрасивый шрам на лбу. Так и остался после школы, когда ее саданули головой о кафельный угол в туалете. Буллинг – это ведь не только психическая травля, это еще и очень больно бывает. Когда двое девчонок держат тебя за руки, а третья хватает пальцами за шею и шарашит об угол. И кровь бежит, заливает глаза. И голоса у девчонок такие честные, издевательски заботливые: «Ну что ж ты так неосторожно, Верховская, что ж тебя ноги совсем не держат? Взяла и расшиблась, глупая! Ты пьяная, что ли, в школу пришла? Вот и опять головой ударилась!»

Они бы еще над ней издевались, если бы Сережа в девчачий туалет не ворвался, не отбил ее у «добрых» одноклассниц. После того случая разборки и пошли, и мама выговаривала ей нервно: «Сама со своими проблемами разбирайся! Если тебя подруги бьют по морде, значит, виновата морда, а не подруги!»

Ей так хотелось у мамы спросить – почему? Почему виновата морда? Непонятно было. Но разве о таком спросишь? Лучше уж промолчать. Тем более ее мучительницы после того случая от нее отстали. Сережа говорил, его мама припугнула директрису, что в полицию на школу заявит. Нет, никто с ней по-прежнему не дружил, но и травить перестали. Не видели, не замечали. Будто ее и не было совсем.

Ну вот, зачем-то ударилась в прошлое и пережитое, будто и подумать больше не о чем! Тем более в универе с общением все более-менее достойно сложилось, и даже подружки образовались – две девчонки из общежития, Ася и Даша. Теперь они по домам разъехались, жаль. Надо бы им позвонить сегодня, давно не общались.

Нет, и правда, все у нее хорошо! Учеба нравится, будущая специальность тоже. Крыша над головой есть. Как мама говорит, голодом не сидишь, в обносках не ходишь. Чего тебе еще надо? Вон, даже погода хорошая сегодня. Хватит дома сидеть! Гулять, гулять!

И маршрут для прогулки уже придумался. Сначала забежит в парикмахерскую, потом доедет на автобусе до центра, потом медленно пройдется по набережной вдоль фонтанов, потом вырулит на пешеходную улицу, местный Арбат, и на уличных музыкантов поглазеет. В толпе потолкается. Мороженого купит, на скамеечке посидит, на солнце пощурится.

Можно, конечно, Сережу с собой позвать, но не хочется. Почему-то сегодня хочется гулять одной. Настроение такое. Называется «одиночество в толпе». Не в плохом смысле, а в хорошем. Одиночеству ведь тоже хочется, чтобы его прогуляли, проветрили? На солнышке погрели? А то ведь задохнулось внутри совсем.

В парикмахерской села в кресло к усталой пожилой женщине с лицом цвета сырой картофелины. Подумалось испуганно: плохо сейчас подстрижет. Как можно хорошо делать свою работу с таким лицом? Но, как ни странно, зря испугалась. Женщина так ловко орудовала расческой и ножницами, что, казалось, могла стричь и с закрытыми глазами. И стрижка получилась просто обалденная! Как из модного журнала срисованная!

Видимо, у нее и лицо было такое – удивленно-довольное, потому что женщина проговорила с печальной улыбкой:

– Я раньше свой модный салон держала, очень престижный. Потом разорилась, пришлось продать за долги. А жить на что-то надо, пенсия совсем крохотная. Вот сюда устроилась. Работаю хорошо, руки-то вот они, помнят. Вижу, вам понравилось, да?

– Да, очень. Я даже не ожидала. Спасибо вам большое! Я будто другая совсем. Будто очень красивая…

– Почему же – будто? Вы и правда красивая. Только грустная очень, и глаза… словно у загнанного зверька, словно подвоха ждете. Глядите на жизнь смелее, и она к вам счастливой стороной повернется! Вы ж такая еще молоденькая.

Потом она шла на остановку автобуса и заглядывала во все зеркальные витрины, и ужасно себе нравилась, и удивлялась: как же мало все-таки нужно человеку для хорошего настроения! Чтобы самому себе нравиться – вот определяющий фактор! Чтобы нести себя как подарок! И быть частью этого прекрасного солнечного дня! Быть в гармонии с миром. Только жаль, что такие дни выпадают редко. Гармонии обычно не получается – жаль.

Ехала в автобусе, улыбалась. И коротко взглядывала в лица пассажиров, словно проверяла, не смотрит ли на нее кто? Очень хотелось, чтобы посмотрели. Увидели, какая она сегодня хорошенькая. И совсем не бука. И глаза не загнанные, как у зверька. И подвоха сегодня от жизни не ждет. Просто живет этот день в свое удовольствие, вот и все!

На пешеходной улице об эту пору было праздно и малолюдно. Это к вечеру толпы гуляющих будут сновать туда-сюда, а сейчас хорошо. Можно пройтись, музыкантов послушать, можно на старинной скамье посидеть, глядя на проходящих мимо людей. А вот и та самая старушка, которую она давно заприметила. Колоритная такая, в старом плаще непонятного цвета – видимо, когда-то был синим. Лицо коричневое, морщинистое. На голове шерстяной платок завязан, как бандана, с узлом на затылке. Сидит на маленьком детском стульчике, поет под гитару. И как поет! Голос молодой, уверенный! И пальцы кажутся молодыми, резво и со знанием дела перебирают гитарные струны.

Эта старушка всегда здесь поет. Причем исключительно военные песни. По сторонам заискивающе не смотрит, мол, не пожалейте копеечку. Вдаль куда-то смотрит, будто видит то, о чем поет. И как это у нее здорово выходит, аж по душе мурашки бегут! Как начнет тихо: «Здесь птицы не поют, деревья не растут». А потом как взовьется лихо, жесткими интонациями: «…дымит и кружится планета, над нашей Родиною дым…»

И ведь никто не проходит равнодушно мимо, все останавливаются, смотрят в изумлении. Роются в сумках, в карманах, достают ту самую копеечку. А старушка поет и не видит никого, не замечает. Вся там, в своей эмоции.

И она тоже остановилась, потом присела на скамью неподалеку. Почему бы еще не послушать? Она всегда проходит мимо, положив в коробку, что стоит перед старушкой, свою денежку. А сегодня спешить некуда. Интересно же, что еще старушка споет.

Ага, тоже знакомая песня! «Мы так давно, мы так давно не отдыхали. Нам было просто не до отдыха с тобой…»

Почему, почему это у нее получается так пронзительно, так трогательно до слез? Почему каждое слово западает в душу? Хочется и дальше слушать и слушать.

– Да, Клава молодец, хорошо поет.

Голос рядом прозвучал неожиданно – она и не заметила, как на скамью присела пожилая полная женщина, как пристроила рядом с ней свою котомку. Отодвинулась немного, спросила осторожно вежливо:

– А вы ее знаете, да?

– Конечно, знаю. Это ж Клава, она в нашем доме живет, на первом этаже. Тут неподалеку. Старые деревянные дома под снос, знаете? Двухэтажные такие? Уж сто лет назад собирались снести, да все никак.

– А она что, воевала?

– Да бог с тобой, девонька… Те, кто воевал, уж давно все поумирали, и на парады ходить некому. Нет, Клава просто талантливая, как говорят – самородок. Если б училась петь, наверное, артисткой знаменитой была бы.

– А почему не училась?

– Да кто ж ее станет учить? Сирота она. Детдомовская. В ее молодости времена такие были – с сиротами не шибко ласково обходились. После детдома – училище, потом на завод или на стройку. Тут уж не до песен, быть бы живу. Это на пенсии уже она петь начала да на гитаре выучилась. Поет в свое удовольствие – оттягивается за всю свою неказистую жизнь. Видать, талант своего требует, никуда его подальше в себя не засунешь.

– Надо же, какая судьба…

– Да. Судьба, она такая. А главное, Клава ни копейки из тех денег, что ей здесь набросают, себе не берет. Подкопит, потом в детдом отправляет. У нас рядом с домом детдом-то. И ходит туда, с ребятами возится. Да она там санитаркой в последние годы до пенсии работала, ее за свою и держат. Родных детей у Клавы нет, так хоть другим себя отдает. Господи, как она поет, как поет! Век бы слушала, да идти надо, внуки меня ждут.

Женщина грузно поднялась со скамьи, прихватила свою котомку, пошла дальше.

А ей отчего-то опять маетно стало. Грустно. И жалко эту старую певунью Клаву.

И, словно убегая от маеты, поднялась, быстро пошла прочь. Улица длинная, музыки много еще будет. Вот смешной дедок с баяном сидит, поет громко и бравурно: «Наш адрес не дом и не улица! Наш адрес Советский Союз!» Только, в отличие от старушки Клавы, не куда-то вдаль смотрит, а глазами прохожих ест: мол, не проходи мимо, положи мне за труды копеечку! Жалкий такой дедок. Даже неловко за его излишне старательную бравурность.

Сунула торопливо ему денежку, пошла дальше. А там уже настоящий концерт, похоже. Молодые ребята со всеми музыкальными причиндалами, группа какая-то, и поют хорошо. Вернее, перепевают. Но здорово же получается! «И вдруг снег превратился в дождь – наступила осень. И я снова вижу сон: меня кто-то бросил опять».

Захотелось даже подвигаться и подпеть под знакомый ритм: «Что мне делать, мам? Вокруг ложь, а внутри – пустота, пустота…»

И передумала подпевать. Не хочется про пустоту. Не надо. Что-нибудь повеселее лучше послушать. Вон около перехода еще кто-то поет.

Так, сама себя развлекая, дошла до конца улицы. А что у нас дальше по программе? А дальше – мороженое. Надо выбрать самое вкусное, сесть на скамью и медленно съесть, получить нехитрое удовольствие. И обратно пойти, на остановку автобуса. Пора к тете Соне ехать, она уже заждалась, наверное.

А старушка Клава по-прежнему пела в начале улицы, и репертуар не менялся. И прохожие так же останавливались, и удивление скользило по лицам, и руки невольно тянулись достать денежку.

Она тоже положила в коробку тысячную бумажку. И услышала, как один мужик сказал другому задумчиво:

– Да, что-то в этом есть… Диссонанс между жалким видом и мощным вокалом. Бывает же…

Ей даже захотелось ему ответить: дурак ты, мужик! При чем тут жалкий вид, это просто старая женщина! И судьба у нее трудная.

Но не ответила, конечно. Да и смелости бы не хватило. И мужик бы все равно не понял.

Тетя Соня встретила ее упреком:

– Ну где ты ходишь, Лизонька? Я обед приготовила, все остыло уже. И на звонки мои не ответила!

– Да я гуляла. А звонки не слышала, телефон в рюкзаке был.

– У тебя всегда одна отговорка – телефон в рюкзаке, звонка не слышала! Не носи его в рюкзаке, если не слышишь! В кармане носи!

– Не ворчите, теть Сонь. Вам не идет. Не ваш это стиль. Вы же добрая, вы не ворчунья.

– Ладно, иди мой руки. И сразу за стол! Кормить тебя буду! Наверняка голодом сидишь, ничего себе не готовишь!

– Ну почему же, готовлю… – вяло попыталась возразить она.

– Знаю, как ты готовишь! Мать надолго уехала или нет?

– Вы уже спрашивали. Правда не поняла толком, насколько она уехала, теть Сонь. И она не сказала. Не успела, торопилась очень. Но вроде недели на две.

– Ну хоть звонила тебе?

– Нет. Да и зачем?

– Как это зачем? Что за вопрос такой?

– А чему вы удивляетесь, интересно? Я вот, например, нисколько не удивляюсь. Чего она мне будет звонить, оно ей надо? Наверняка ей не до меня, она напутствия подруги исполняет, тети Иры.

– Какие такие напутствия?

– Ну, если дословно, мужика себе ищет. Чтобы клин клином вышибить.

– Хм… А так разве бывает? – осторожно переспросила тетя Соня, чуть покраснев.

– Я не знаю. У меня такого опыта не имеется. Ничего и никогда я клиньями не вышибала, мужиков себе не искала, – смеясь, ответила она и с удовольствием откусила большой кусок пирога с капустой. И, закрыв глаза, простонала: – М-м-м… Как вкусно… Мой любимый пирог…

– Ешь, ешь, – задумчиво проговорила тетя Соня. И повторила тихо: – Надо же, клин клином. Даже не представляю, как это можно. Ведь Алла так любила Леву, не понимаю! Ведь если любишь, то никаким клином тут не поможешь, глупости все это.

– Ну почему же глупости? Может, и впрямь…

– Нет, нет! – горячо возразила тетя Соня. – Нет, что ты! Я знаю, что говорю! И я в свое время любила, да так сильно, что и самой страшно было!

– Правда? А кого вы любили, а? Расскажите?

– Как кого? Мужа своего. Правда, мы с ним расписаны не были. Да я и сейчас его люблю, Лизонька. На кладбище к нему каждый выходной езжу. Мало мы пожили, жалко. Этой любовью и живу. И ни о каких клиньях я никогда и не помышляла.

– Да, счастливая вы! – тихо вздохнула она. – Давно живете одна, а все равно счастливая! Но вот если бы, допустим… Если бы ваш муж не умер, а ушел от вас? Тогда бы вы его любили?

– Конечно. Ведь что такое любовь, Лизонька? Это когда человеку хватает того, что любимый счастлив, пусть и в другой уже ипостаси. Радость от того, что он счастлив, и есть любовь.

– Да ну! – сердито отмахнулась Лиза. – Не верю я, это уже какой-то мазохизм получается! Так не бывает, как вы говорите!

– Бывает, Лизонька, бывает!

– Нет. Не понимаю. Так и хочется сказать на это насмешливо: высокие, высокие отношения!

– Да нормальные отношения, Лизонька. Человеческие.

– Не знаю, не знаю… Уж как мать любила моего отца, а ушел он – и сразу ненавидеть стала. Вот и вся любовь! И никакого мазохизма с ипостасями!

– Ну, тут другое. Твоя мама – пример неудачный. Таким женщинам, как она, просто необходим рядом мужчина. Во всех смыслах необходим, понимаешь? В ней сидит потребность боготворить мужчину, она так самоутверждается как женщина.

– Чем? Боготворением, что ли?

– Ну да. Это своего рода способ предъявления доказательства своей состоятельности. Если рядом есть мужчина – ты женщина, ты молодец, орден тебе на грудь. Если нет – позор тебе перед обществом. Вместо ордена – клеймо несчастной разведенки.

– Да ну… Это раньше так было. Сейчас уже все по-другому, тетя Соня! Сейчас женщина ничего обществу уже не доказывает, да и самому обществу наплевать по большому счету.

– Нет, Лизонька, ничего не меняется в этом мире. Ничего. Форма не меняет содержания, к сожалению. Да и не можем мы с тобой спорить. Ты из одного поколения, у тебя свои взгляды на жизнь, я из другого. Я просто хочу, чтобы ты маму свою поняла и на нее не обижалась.

– А разве я сказала, что обижаюсь? Пусть делает что хочет. Пусть будет клин клином, разве я против? Наоборот, интересно даже. Может, хоть злиться не будет!

Тетя Соня вздохнула, глянула на нее, произнесла тихо:

– Жалко мне тебя, Лизонька. Бедная моя девочка…

– Да все хорошо, что вы! Не надо меня жалеть! Наоборот, радоваться за меня надо! Мы с мамой отдохнем друг от друга, может, соскучимся даже! А если еще маме удастся клин клином вышибить, вообще будет полный атас! Любовь, дружба, жвачка!

Вскоре она отвалилась на стуле, оглаживая себя по животу:

– Как же я наелась, теть Сонь. Теперь и не встану.

– Так и не вставай! Иди ложись на диван! Включай телевизор, отдыхай, а я посуду помою.

– Нет, не хочу лежать. Пойду я, наверное.

– Куда?

– Домой, куда же еще.

– А может, останешься? Что тебе дома делать одной?

– Нет, я пойду. У меня еще встреча сегодня. Пойду.

Не было у нее никакой встречи. Просто захотелось уйти. В свою жизнь уйти, пусть и неказистую. И не надо ее жалеть.

Домой шла пешком. Шла и пыталась понять, почему все-таки ушла от тети-Сониного доброго к ней расположения, от уюта, от разговоров, от пирога с капустой? Вот же она, любовь. Почему она бежит от нее, пугается? Будто душа подвох чует.

Но ведь точно нет никакого подвоха. Тетя Соня любит ее. А она бежит.

Наверное, какой-нибудь умный психолог объяснил бы ей все, разложил по полочкам. Но нет у нее знакомого психолога. Да и не надо. И думать об этом не надо. Ушла и ушла!

И прибавила шагу, будто погнала себя силой. Надо устать так, чтобы замертво дома свалиться и спать, спать. Пусть крепкий сон будет продолжением счастливого дня. И кто его знает, с каким настроением она утром проснется! Потому что поняла уже эту дурацкую закономерность: если тебе сегодня хорошо, то завтра обязательно будет плохо. Какой-то есть в этой цикличности смысл. Чтобы она не расслаблялась, наверное. И чтобы надеялась. Если сегодня плохо, завтра будет хорошо.

* * *

Еще не разлепив глаза, почувствовала, что на улице идет дождь. И состояние организма было дождливое, серо-хмурое. Да и кто бы сомневался, в общем. И понятно, что этот день надо просто пережить. Занять его чем-нибудь. Уборку в квартире сделать, что ли?

Села на постели, оглядела свою комнату. Зацепила взглядом окно – так и есть, дождь идет. И ладно бы мощный ливень был, и пусть даже с грозой, так ведь нет, зарядила эта морось противная, черт бы ее побрал! Даже из постели вылезать не хочется.

Но по опыту уже знала – нельзя залеживаться. Еще хуже будет. Сопротивляться надо. Встать бодренько и сделать вид, что эта тоскливая хмарь ей до лампочки. Еще и музыку громко включить.

Умылась, сделала крепкий кофе, пожарила яичницу. Пока завтракала, строила планы: надо бы себе чуток общения организовать. Общение – это тоже метод сопротивления. Хотя откуда его взять, это общение? Может, Сереже позвонить? Сережа сразу примчится.

Кликнула его номер и долго слушала длинные гудки, удивляясь, почему он не отвечает. Обычно сразу откликается.

Ответил наконец! Голос запыхавшийся, тревожный:

– Привет. У тебя все в порядке, Лиза?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

– Так обычно я тебе звоню. Потому странно видеть твое имя на дисплее.

– Правда? Надо же… Никогда об этом не думала.

– Потому и не думала, что я часто звоню. Надоедаю.

– Да брось, не кокетничай! А почему у тебя голос такой запыхавшийся? Ты где сейчас?

– Я на даче у бабушки. Собирался на крышу залезть, а тут телефон зазвонил. Я пока обратно слезал, пока бежал на веранду. Думал, не успею!

– Ну, и не успел бы. Потом бы перезвонил.

– Да, точно. Я не сообразил как-то.

– Значит, ты на даче, понятно…

– Да, меня родители запрягли. Мы вчера на дачу все вместе уехали. А утром собирались вернуться и обнаружили, что крыша течет. Вот родители и уехали без меня. Им же на работу надо, а я свободен. Думал, быстро справлюсь, но тут работы не на один день! А дождь все идет и идет, и бросить нельзя. Не знаю теперь, когда домой вернусь.

– Понятно… Что ж, работай, Сережа. Привет бабушке.

– Лиз… А может, ты сюда к нам приедешь, а?

– С ума сошел? Дождь же! Что я у вас буду делать? У окна сидеть и на мокрые кусты смотреть? Похоже, дождь надолго зарядил.

– Да, надолго. И все-таки, может, ты…

– Нет, Сереж. Не хочу. Спасибо. Все, пока, не буду отнимать у тебя время.

Нажала на кнопку отбоя, положила рядом с собой телефон. А ведь больше и позвонить некому. Жалко, что общежитские девчонки все по домам разъехались. Она с ними как-то сдружилась. Хотя странно… Обычно городские дружат с городскими, а общежитские своей жизнью живут. Но она к ним прибилась и даже ночевала, бывало, в комнате у Аси с Дашей. Сдвигали две кровати и ложились втроем. А утром вместе на занятия шли. Хорошие такие девчонки. По совести надо было их тоже к себе в гости звать, но кто знает, как мать к этому отнесется? Еще нагрубит… И Ася расстроится, она такая вся впечатлительная.

Вообще, она не Ася, а Асия. Татарочка. Очень добрая, очень отзывчивая. И всегда с такой любовью про свою семью рассказывает. Про братьев, про младших сестренок. Их много у нее, получается, и родных, и двоюродных, троюродных. И все как одна семья. Бывает же…

Вот бы сейчас поговорить с ней, посмотреть в ее прекрасные карие глаза! Окунуться в волну ее доброжелательности! Согреться.

Рука сама потянулась к телефону и кликнула номер Аси, и Лиза тут же услышала ее голос:

– Лизка, привет! Как я рада, что ты позвонила! Я и сама собиралась тебе звонить, но все руки не доходят. Но я все время о тебе думаю, Лизка! Давай, рассказывай, как ты там? Все хорошо у тебя?

– Да как сказать, Асенька… Вот, сижу дома одна. Дождь на улице. Тоска.

– А зачем дома одной сидеть, приезжай ко мне, Лизка! У нас тут погода хорошая. Вода в речке теплая, красота! Скоро грибы-ягоды пойдут.

– Да ты что, Ась. Неудобно!

– Перестань! Какое там неудобно! Я же тебя приглашаю! И не то чтобы приглашаю, а даже категорически настаиваю!

– Не, ну не знаю… А что твои мать с отцом скажут? Они ж меня никогда не видели! А тут здрасте-нате, гостья явилась!

– Да ты же не знаешь моих папу и маму! Они в принципе ничего плохого сказать не могут! Да и что они должны сказать? Они только обрадуются – к дочке университетская подружка приехала! Я и Дашку позову тоже. Давай собирайся!

– Так далеко же ехать.

– Ничуть не далеко! Всего десять часов на поезде! Вечером сядешь, ночь поспишь – и приехала! А я тебя встречу. Попрошу двоюродного брата, у него машина. От нашего села до станции редко автобусы ходят.

– Ой, сколько хлопот! Правда, неудобно, Ась!

– Все, не хочу больше слышать это твое «неудобно»! Собирайся, езжай на вокзал. Как билет купишь, звони мне. А я Даше пока позвоню. Уж она не будет, как ты, сопротивляться! Хотя ей дольше ехать, между прочим! Все, жду твоего звонка!

Ася отключилась, а она положила телефон, растерянно пожала плечами – вот так пообщалась с подругой! В гости зовет, причем так настойчиво! Впрочем, у Аси всегда так – всегда душа нараспашку. И что теперь делать? И впрямь собираться, что ли?

А почему нет? Чего она испугалась? Ведь явно в Асином приглашении нет скрытой какой подоплеки. Да и в самом деле, что тут особенного – в гости позвать человека? У них там, в нормальной жизни, так и делается. И никто не скажет сквозь зубы: еще тут подружек твоих не хватало.

Да, надо решаться! Вполне можно недельку погостить, тем более если Ася так настаивает. И голос у нее при этом совершенно искренний. И папа с мамой не против. Даже интересно стало посмотреть на таких родителей, которые рады дочкиным гостям! Тем более и Дашка тоже приедет.

Так! Надо подумать, что взять с собой. Купальник, наверное. И обувь удобную – в лес ходить. И шорты – в огороде работать. Ася рассказывала, что у нее мать с отцом большой огород держат и все дети там работают.

Начала собираться и вздрогнула от звонка в дверь. Кто бы это мог быть? Посмотрела в глазок – соседка, тетя Ира. Стоит с какой-то плошкой в руках, улыбается.

Открыла дверь, и тетя Ира проговорила приветливо:

– Как дела, Лизок? Как ты тут домовничаешь? А я тебе котлетку с пюрешечкой принесла. Поди, голодом сидишь, как мать уехала. Она тебе звонила, кстати?

– Нет!

– А чего ты так сердито отвечаешь? Обижаешься на нее, что ли?

– Нет.

– Правильно. Не надо обижаться. Может, ей просто некогда? Море, прогулки, то да се. Возьми да сама позвони, не переломишься.

– Нет уж, не буду. Я знаю, что она мне ответит.

– И что же?

– Ну, что-нибудь из разряда «отвали».

– Да ладно, не сочиняй! Я вот недавно ей звонила, и мы хорошо поговорили, душевно!

– И что, как она там? Нашла уже какой-нибудь клин?

– Не поняла… Какой клин?

– Да тот, которым вышибают другой клин.

– А, ты вот что имеешь в виду! – натужно рассмеялась тетя Ира и тут же отвела глаза в сторону. И ответила с легким загадочным вздохом: – Не знаю, не знаю… Я как-то ее об этом не спрашивала. Да и чего спрашивать, сама подумай? Твоя мать еще молодая и красивая, она вполне может себе найти… То есть кому-то понравиться может. Или ты против, что-то я не пойму?

– Да кто бы меня спрашивал, теть Ир!

– Нет, ты не уходи от ответа. Ты против или не против?

– Да вам-то это зачем знать?

– Фу, какая ты! Ничего от тебя не добьешься. Правильно мать говорит – бука! Но если все-таки такое случится, что мать кого-нибудь приведет, а? В штыки примешь, да?

– Я ж вам объясняю: мое мнение маму не интересует. А вообще, мне все равно. Или погодите, кажется, я понимаю. Вы сейчас меня к чему-то готовите, что ли? Хотите сказать, что у мамы там, на югах, какой-то серьезный роман завязался?

– Ну, в общем, как бы тебе сказать… Не то чтобы, но все к этому идет. И вполне возможно, что… Хотя не буду ничего больше говорить, чтобы не сглазить! Я ведь так за Аллу переживаю, если б ты знала! Так хочется, чтобы ее жизнь нормально устроилась! И чтобы ты ее понимала и не волновала лишний раз!

– Понятно, теть Ир. Только вы не особо переживайте, ладно? Мама из-за меня точно волноваться не будет, ей вообще все равно, как я к ее жизнеустройству отнесусь.

– Ну что ты заладила одно и то же, Лиза! Тебя послушать, так мать у тебя чудовище равнодушное, и ей совсем до тебя дела нет! Да тебе ли так говорить, а? Совесть у тебя есть вообще? Ты обута, одета, крыша над головой есть, в университете учишься. Все у тебя есть, а ты… Чего тебе еще не хватает?

– Ой, да не надо! Вы сейчас точь-в-точь мамины слова повторяете, просто тютелька в тютельку: обута, одета, крыша над головой… Все есть, чего не хватает? И совести у меня нет! Все это я слышала много раз, теть Ир. Надоело уже. Будто меня носом в дерьмо суют: будь благодарной, будь благодарной, бессовестная!

– Ну да, мать не шибко ласковая, понимаю. Вижу, как вы живете. Как она все время раздражается, из себя по всякому пустяку выходит. Так ведь ты ее тоже понять должна! Прекрасно ведь знаешь, как твой отец с ней поступил! Оттого она так себя и ведет с тобой! Делай скидку на это, ты уже взрослая!

– Значит, вы хотите сказать, что она обиду на отца на мне вымещает?

– Да ничего такого я не хочу сказать. Я просто советую тебе – терпи. Понимай.

– А я что делаю? Я и терплю. И понимаю.

– Жалей мать.

– Я и жалею. Я все понимаю, теть Ир. Но дело в том, что…

Она замолчала, потому что испугалась – заплачет сейчас. Этого только не хватало! Вот сумела-таки эта тетя Ира расковырять в ней то, чего она сама ковырять страшится! Нет, нет… Надо проглотить слезы и поскорей отправить мамину подругу восвояси. Пусть лучше в душу не лезет!

– Теть Ир, вы извините, конечно, но я тороплюсь. Мне уходить уже надо.

– Да ладно, я поняла, – махнула рукой тетя Ира. – Все-таки ты ненормальная, Лиза. И неблагодарная. Мать тебя родила, вырастила, а ты… Не понимаешь ничего. Углубляешься не туда и надумываешь обиды. Бука – она и есть бука. Ладно, пошла я.

Закрыв за соседкой дверь, она выдохнула – слава богу! Потом подошла к зеркалу, встряхнула головой, и волосы упали красиво и свободно. Все-таки классно та женщина в парикмахерской ее постригла. С душой. Аська ее даже не узнает, наверное.

И так вдруг захотелось обнять Аську, и поболтать с ней, и прочувствовать ее благожелательное к себе расположение! Так, наверное, себя ощущает вусмерть голодный человек, когда слышит запах еды. Скорей бы, скорей до нее добраться!

Хотя, с другой стороны, у нее вроде как этой «еды» навалом. И Сережа к ней всей душой расположен, и тетя Соня. Или голодному подавай другой еды, он тоже бывает разборчив?

Ладно, она подумает обо всем этом завтра. Как Скарлетт О'Хара. Пофилософствует на эту тему сама с собой. Как говорят, счастливые люди просто живут, а несчастливые философствуют?

Вот и собралась быстренько. Теперь по дороге на вокзал надо в торговый центр заскочить, подарки купить всем Асиным братьям-сестренкам. Нехорошо заявляться в гости с пустыми руками. А на подарки деньги нужны. Да и билет наверняка недешево стоит.

Не думая, кликнула номер отца, быстро изложила свою просьбу насчет денег. И наткнулась на его недовольное молчание, и пришлось выдержать эту паузу, сожалея о звонке запоздало: лучше бы у тети Сони взаймы попросила.

– Погоди, Лиза! Что-то я не понял, – недовольно проговорил отец. – Я ж тебе отправлял недавно деньги на карту! В чем дело-то?

– Ладно, пап, извини. Ладно… – заторопилась она с ответом и совсем было собралась нажать на кнопку отбоя, как отец проговорил быстро:

– Сколько тебе надо, говори?

– Мне на билет. Я не знаю, сколько билет на поезд стоит.

– А куда это ты собралась, интересно?

– К подруге. Она меня в гости позвала. Мы вместе учимся.

– А мать в курсе твоих передвижений?

– Ну, ты насмешил, пап. Когда это ей до меня дело было? И вообще, ее дома нет, она в Гурзуфе сейчас отдыхает.

– Ладно, не рассказывай, мне это неинтересно. Это ваши дела, я знать ничего не хочу. А деньги я сейчас на карту тебе скину. Что ж поделаешь.

Это тихое «что ж поделаешь» прозвучало в такой же интонации, что и мамино «ты еще тут!». Вроде того: надоела ты нам хуже горькой редьки, под ногами мешаешься, жить не даешь. Пришлось это отцовское «что ж поделаешь» проглотить. А может, она и в самом деле углубляется не туда, как давеча сказала тетя Ира? И придумывает себе лишнее? Не отказал же отец, правда? А в какой тональности не отказал – уже и неважно?

Вскоре мобильный щелкнул сообщением – деньги пришли. Пора выходить из дома.

* * *

– Познакомься, это мой брат Айдар!

Ася с гордостью указала на симпатичного юношу, который ждал их у машины. Лиза ответила смущенно:

– Привет, Айдар! А я Лиза.

– Привет, Лиза! Я рад! Молодец, что приехала! Ну, погнали, девчонки, обедать пора. Мама там стол уже накрывает!

Пока ехали до дома, Ася не умолкала, все говорила и говорила с улыбкой:

– Как здорово, что ты здесь! И Даша завтра приедет! Кстати, она тебе звонила, ты не ответила. Занята была, да?

– Я не видела Дашкиного вызова. Как-то вообще в последнее время не дружу с телефоном.

– Почему?

– Не знаю. Так получается. Да ты лучше о себе расскажи, Ась. Родители и впрямь не были против, когда узнали, что нас с Дашкой собираешься в гости позвать?

– Да почему они должны быть против, ты что? – округлила глаза Ася. – Нет, конечно! Какие-то странные вопросы задаешь. У нас дом большой, всем места хватит! Папа с братьями старались, большой дом строили. И село у нас красивое, богатое. А какие леса, какая речка чистая! Между прочим, в ней даже раки водятся! А хочешь, Айдар нас на рыбалку возьмет?

Ася тронула ладошкой плечо брата, спросила с нежностью:

– Ведь возьмешь, Айдар?

– Конечно! – с готовностью откликнулся парень. – И на моторке вас прокачу, и на дальние озера съездим! И младших возьмем. Рыбы наловим, уху на берегу сварим!

– Ой, как здорово, – тихо вздохнула Лиза, улыбаясь. – А младшие – это твои сестренки, Ась?

– Ну да. Семья-то большая, нас у родителей семеро.

– Семеро? – тихо удивилась Лиза. – Ничего себе… Ты мне никогда не рассказывала, что у тебя так много братьев и сестер! Нет, говорила, что есть братья и сестры, но чтоб семеро!

– А чему ты удивляешься? В татарских семьях всегда детей много! У меня еще три брата и три сестры! Братья все старше меня, а сестры младше. Я средняя среди них, выходит.

– И вы все вместе живете?

– Нет, что ты. С нами только Айдар. Ему на днях день рождения отмечали, двадцать один год… Папа барана зарезал, большой праздник был. Жаль, я тебя раньше не позвала!

– А другие братья отдельно живут?

– Ну да. Старшему, Дамиру, двадцать семь. У него свой дом, жена, двое детей. А Ренату двадцать четыре, он еще не женат. Он сейчас там, с нашими…

Лиза округлила глаза, положила ладонь на грудь, испуганно и вопросительно глянула на Асю. Та улыбнулась гордо:

– Да, там! Сам пошел, по контракту. Сам решил. Мама и папа его отговаривать не стали. Папа маме даже плакать не разрешил. Сказал, что Дамир взрослый уже, сам принимает решения. Что он им гордится.

– Я потом тоже пойду, – тихо проговорил Айдар, объезжая колдобину на дороге. – Я тоже решил.

– Ты повзрослей сначала, потом будешь решать! – ласково дотронулась до его затылка Ася. – Надо же, какой смелый нашелся!

– Так уже взрослый, – пожал плечами Айдар.

– Ладно, не мешай мне с подругой разговаривать. Такая радость, Лизка ко мне в гости приехала!

И тут же Ася принялась снова рассказывать:

– Ну вот… Сначала родились старшие братья – Дамир, Ренат, Айдар. Потом я. Потом мои младшие сестренки посыпались, как горох: Роза, Айгуль, Рамиля. Папа шутит, что они с мамой сначала мужскую программу выполнили, а потом и до женской дело дошло.

– А как твоих родителей зовут? Как мне к ним обращаться?

– Да очень просто – дядя Марат и тетя Мадина.

– Ой, запомнить бы всех!

– Да запомнишь со временем. Погостишь и запомнишь. Скоро приедем уже.

Со взгорка показалось село: лежало ровным блюдцем в большой равнине. С одного боку речка село опоясывает, с другого небольшое озеро гладью блестит. Красота…

– Почти приехали, сейчас маме позвоню. Она просила предупредить, чтобы успеть стол накрыть.

– Стол накрыть? Это из-за меня, что ли? – испуганно повела плечами Лиза. – Неловко как-то, столько хлопот…

– Да брось! – беспечно махнула рукой Ася. – В нашей семье всегда гостям рады. Завтра Даша приедет, и тоже будем стол накрывать. А сегодня мама шурпу приготовила, бэлиш и баурсаки.

– Ну, шурпу я знаю, да. А что такое бэлиш и баурсаки?

– Это вкусно. Попробуешь.

Дом у Асиных родителей и впрямь был большой, двухэтажный. И двор большой, ухоженный, поросший мягкой травой. Стол накрыли в беседке – пристройке к летней кухне. Асиного отца и старшего брата дома не было – работали, так что за столом Айдар был единственным мужчиной. Тетя Мадина ласково взглядывала на Лизу, и шурпу налила в тарелку до краев, и подвинула ближе кусок пирога, который и оказался бэлишем.

– Кушай, кушай, девочка. Такая ты худенькая, бледненькая. Кушай больше! Ничего, мы тебя тут откормим, на солнышке загоришь, румянец появится. Может, и замуж выдадим, если кто из наших парней приглянется!

Асины сестренки захихикали тихо, словно ручеек по камушкам побежал. Все они были прехорошенькие, и все разглядывали Лизу с интересом. Самая маленькая, Рамиля, спросила тихо:

– А ты на речку с нами пойдешь?

– Конечно, пойдет! – ответила за Лизу Ася. – И в лес за грибами пойдет, и на озеро на рыбалку! А завтра еще одна моя подружка приедет – Даша! Вот нам весело будет, ага?

Девчонки дружно кивнули головами, принялись есть. Аппетит у всех был хороший. Лиза и сама не могла оторваться от пирога, того самого бэлиша – таким оказался вкусным! Так наелась, что для баурсаков к чаю уже и места не осталось. Только попробовала и тоже оценила – вкусно.

И вообще, она сразу как-то расслабилась. Разомлела под ласковым взглядом тети Мадины, опьянела от еды, как чеховская Каштанка. И в речку потом плюхнулась, как тяжелое бревно, и плавать было лень. Лежала на спине, смотрела в небо. А там облака белые пухлые, а там синева теплая, там солнце не жгучее, а улыбчиво-ласковое.

Вечером пришел Асин папа, дядя Марат. Улыбнулся ей приветливо:

– Приехала, кызым? Хорошо. Будь как дома, кызым.

Она потом спросила у Аси: мол, что это такое, кызым?

– По-татарски значит дочка, – с удовольствием объяснила Ася. – Для папы, если ты моя подружка, значит, и ему дочка.

Лиза кивнула, улыбнулась. Вдруг сжалось горло от неожиданной ласки: как это хорошо у дяди Марата прозвучало – кызым. Тепло и просто. Будто так и надо.

И представила себе на секунду, как бы в ее семье встретили Асю. И вдруг отец бы ей сказал так же ласково – дочка. А мама бы пирог испекла.

Картинка была такой неестественной, что усмехнулась горько: придет же такое в голову! Нет, лучше и не воображать себе. Тоже, фантазерка нашлась!

Ночью она спала как убитая. А утром началась беззаботная жизнь. И не сказать, что эта жизнь состояла только из летних удовольствий, была в ней и работа, и суета по хозяйству. Со временем обнаружилось, что у каждого ребенка в семье есть свои обязанности, которые исполнялись неукоснительно и без капризов. Казалось, младшие дети вообще не умеют капризничать, не знают, что это такое. Все уморительно деловые, как муравьи… Если надо грядку полоть – значит, надо. Если надо маме на кухне помочь – тоже без вопросов. А когда младшая Рамиля испачкала в огороде платьице, старшая Айгуль тут же переодела ее в чистое, а платьице заботливо простирнула в тазу. Хотя она и не много старше Рамили, на три года всего.

Лиза наблюдала всю эту счастливую размеренную жизнь, удивлялась тихо. А еще говорят, что большая семья – это сущее наказание. Какое же это наказание? Это счастье.

Однажды после обеда, когда они с Асей и Дашей пришли из леса с корзинами грибов, вызвалась помочь с обработкой добычи тете Мадине. Хотя она и отказывалась:

– Да что ты, милая! Устала ведь, наверное! Весь день в лесу ходили! Иди на речку с девчонками, я сама справлюсь, что ты!

– Нет, я вам помогу, тетя Мадина. Так хорошо посидеть рядом с вами, поговорить.

Асина мать глянула на нее задумчиво, чуть удивленно, проговорила тихо:

– Ну давай посидим. О чем ты хотела поговорить, кызым?

Вот опять – кызым! И опять горло сжалось в слезный комок! Как же у них это звучит, что сразу плакать хочется?

– Да ни о чем, так просто. Хотела спросить, не устаете вы с таким хозяйством? Столько детей…

– Нет. Не устаю. От любви ведь не устают, деточка. Чем больше любви, тем больше сил у человека бывает. А муж мой даже иногда поговаривает: может, мол, сироту из приюта возьмем? Любви-то еще много у нас.

– Да, странно все это. У некоторых людей и на одного ребенка любви не хватает, а у вас… Почему так получается, а, тетя Мадина?

– Да все одинаково любовью наделены, деточка. Только одни знают об этом хорошо, а другие совсем не знают. И даже не догадываются.

– Хм… Интересно… А что надо сделать, чтобы они догадались?

– Да никто ничего не может с этим сделать. Только сам человек с собой разобраться должен, себя увидеть, понять. Ну, или должно с ним произойти что-нибудь такое, ужасное. Горе какое-нибудь, несчастье.

– Триггер?

Тетя Мадина удивленно приподняла бровь, улыбнулась виновато:

– Да я слов таких не знаю, кызым. Неученая я, всего восемь классов у меня.

– Ну это вроде реакции на сильное потрясение или несчастье, как вы говорите.

– Ну да, ну да… Если человек встряхнет сам себя, то и любовь тоже в нем встряхнется. Я ж говорю, любовь у всех есть! Только одни видят ее и чувствуют, а у других она прячется!

– Какая вы умная, тетя Мадина. Душой умная.

– Ишь ты, как сказала! Спасибо. Спасибо на добром слове…

Лиза и не заметила, как пролетели дни, и только когда Даша засобиралась домой, опомнилась:

– А какое сегодня число, Даш?

Даша ответила, странно на нее глянув. Лиза охнула удивленно:

– Ничего себе! Это что, я уже десять дней в гостях?

– Ну да…

– Как это я, а? Счет времени потеряла. И даже в телефон не заглядываю, он у меня давно разрядился! Надо хоть тете Соне позвонить.

Тетя Соня позвонила сама, когда телефон ожил. Голос у нее был тихий, глухой:

– Лизонька, как хорошо. Я волновалась. Я же тебя потеряла, Лизонька. Ты где? С тобой все в порядке?

– Да… Все хорошо. Я в гостях у подруги.

– Далеко в гостях?

– Да, десять часов на поезде ехала. А что у вас с голосом, тетя Соня?

– Да болею я. Свалилась с гипертоническим кризом. Вот, думала, хоть тебя попрошу в аптеку сходить. А ты далеко…

– Так надо скорую вызвать, теть Сонь!

– Да не надо. Я ж знаю, как с этой бедой управляться. Я сама виновата – забываю вовремя таблетки пить. И попросить некого в аптеку сходить, все соседки по дачам разъехались. Как же я так не запаслась таблетками, а? Старая становлюсь, не помню ничего.

– А я сейчас своему другу позвоню, он к вам придет! Его Сережей зовут! Он и в аптеку сходит, и в магазин, если надо!

– Хорошо, спасибо. А ты когда вернешься, Лизонька? Ведь мама, наверное, должна вот-вот приехать. Ты уж не задерживайся, не зли ее.

Хотела ответить что-то язвительное на этот счет, но сдержалась. Или, может, язвительность истончилась, пока она в этой благодати жила. Просто проговорила покладисто:

– Да, я скоро приеду. А сейчас Сереже буду звонить. Вы ему дверь открыть сможете?

– Конечно. Я ж не умирающая пока.

Выяснилось, что и Сережа ее потерял. Начал выговаривать обиженно:

– Могла бы и предупредить, что уедешь! Так же нельзя, что ты!

– А я разве не предупредила? – удивленно спросила она. И сама же себе ответила: – Да, не предупредила, наверное. Видимо, состояние не то было, сам понимаешь.

– Да я только и делаю, что понимаю тебя! А когда вернешься?

– Скоро, Сереж. А ты не можешь мне помочь, скажи?

– Могу. Конечно, могу!

– Даже не спросил, о какой помощи я прошу.

– Да какая разница! Говори давай, что нужно делать!

– Надо к моей тете сходить, она болеет. Лекарство купить надо, потом еще в магазин за продуктами. Сможешь?

– Конечно, смогу. Что за вопрос? Давай говори адрес.

Поговорила с Сережей, и телефон тут же зазвонил снова. И брови поползли вверх – да неужели? Неужели мама звонит и тоже ее потеряла? Чудны дела твои, господи…

– Ты где шляешься, ответить не можешь? Третий раз тебя набираю, и все без толку!

И, не дожидаясь ответа, продолжила сердито:

– Я через три дня возвращаюсь, надо в квартире порядок навести. Идеальный порядок, поняла? Чтобы все чик-чик, не придерешься. Чтобы идеальная чистота. Я не одна приеду, учти.

– А кто с тобой приедет?

– Конь в пальто! Сама увидишь, чего спрашиваешь! В общем, ты меня поняла. Чтобы порядок в квартире был и приветливая улыбка на роже. Чтобы радость в глазах – мама приехала. А то знаю я тебя – как уставишься букой. Ну, чего молчишь? Ты меня услышала, надеюсь?

– Услышала, мам.

– Тогда все. Пока.

– Пока.

Поговорила, вздохнула тоскливо. Кончилась хорошая жизнь, кызымка. Теперь живи дальше – своей.

Прощаться было тяжело, тетя Мадина даже всплакнула немного. Айдар отвез ее на станцию к поезду, обнял по-братски на прощание:

– Давай, приезжай еще, когда захочешь. Мы рады будем. Жаль, мало погостила.

– Хорошенького понемножку, Айдар. Иначе разбалуюсь. Ну давай, пока. Вон, поезд уже подходит.

– Пока, апасы, пока.

– Кто я, не поняла?

– Апасы – сестренка по-татарски.

Улыбнулась и опять чуть не расплакалась. Да что они с ней делают, господи? И сунула билет вышедшей проводнице, и быстро шагнула в вагон. Надо же – апасы…

* * *

Зашла в квартиру и первым делом позвонила тете Соне. Та ответила довольно бодренько:

– Ты дома уже, да?

– Да, дома. Сейчас перекушу и к вам поеду. Как вы себя чувствуете?

– Да ты знаешь, довольно прилично. Так что не торопись ко мне ехать. Твой мальчик приходил, таким милым оказался. И в аптеку сбегал, и продукты принес. Очень у тебя хороший мальчик! И симпатичный такой!

– Он не мой мальчик, теть Сонь. Он просто друг.

– Ну, тогда хороший у тебя друг. Давай завтра приезжай, ладно?

– Ну хорошо. Тогда я уборкой займусь. Мама сказала, что мне надо в квартире идеальный порядок навести к ее приезду. До завтра, теть Сонь.

До самого позднего вечера она драила квартиру и устала так, что свалилась мешком в кровать и проспала крепко до утра. Проснулась и помчалась к тете Соне, даже кофе варить не стала.

Тетя Соня встретила ее вопросом:

– Так мама приезжает, говоришь? Заставила тебя порядок наводить, да? И к чему бы это?

– Она не одна приедет, теть Сонь.

– Интересно… А с кем же?

– Она не сказала. Но я думаю, что с мужчиной. А с кем еще? Других вариантов нет.

– Понятно, понятно, – задумчиво проговорила тетя Соня, ставя перед ней чашку с кофе и подвигая ближе тарелку с бутербродами. – Значит, Аллочка нашла себе кого-то, понятно… Только почему у меня на душе так тревожно, не пойму? Предчувствие какое-то нехорошее. Знаешь, я с недавних пор стала верить предчувствиям.

– Да ладно вам, не волнуйтесь! Что в этом плохого? Пусть у мамы будет мужчина. И пусть живет вместе с ней, я даже рада буду. Тем более вы мне сами недавно говорили, что мама как раз из тех женщин, которым всегда требуется рядом мужчина. Ведь так?

– Да так, так. Но лишь бы не аферист. А то, знаешь… Подозрительно как-то, что сразу его в дом тащит. Хотя чего я сразу о плохом думаю? Дай бог, это хороший, добрый человек.

– Ну, вы захотели, – с нервным смешком ответила ей Лиза. – Так разве бывает, а? Чтобы и хороший, и добрый, и к тому же свободный.

– Да ладно тебе! – неожиданно сердито ответила тетя Соня. – Не лезь сразу в бутылку, не дерзи и не усугубляй! А то знаю я тебя, набычишься сразу.

– Да когда это я бычилась, вы чего? Вон, я даже в квартире навела идеальный порядок! Да моей маме и не надерзишь особо, сами знаете, что тогда будет.

– Ну ладно, ладно, не ворчи. Это ведь я просто так сказала, для профилактики. Да и переживаю я из-за тебя. Кто знает, что там за мужик нарисуется. Вдруг свои порядки наводить начнет? И если вдруг так, если совсем невмоготу тебе будет, ко мне переедешь, поняла?

– Ой, да вы ж не хотели, теть Сонь! Вы даже ночевать меня не оставили, когда я просилась!

– А ты что, обиделась на меня все-таки? Не обижайся, Лизонька. Я ведь старая уже, мне трудно. Привыкла жить одна, сама понимаешь. Хотя чего ты можешь понять? Молодым трудно понять старых. Но я повторяю: если уж тебе совсем некуда будет деваться, то переедешь ко мне.

– Спасибо, теть Сонь. Хотя я бы лучше в общежитие переехала, к девчонкам. Но кто ж мне его даст, я же местная!

– Бедная, бедная моя девочка, – тяжко вздохнула тетя Соня и тут же встрепенулась, махнула рукой: – Хотя чего мы о плохом думаем, нельзя так! Надо о хорошем думать! Да и мама у тебя не из тех, чтобы в обиду себя дать.

– Ну да. Себя-то она точно не даст в обиду. А вот меня…

– Ладно, не преувеличивай! И не делай из матери монстра! Ишь, привыкла уже на нее обиженными глазами смотреть. Перестань, не надо! Ведь мать есть мать. Ее поступки не обсуждаются. Если у тебя такая мать, значит, ты именно такую мать заслуживаешь.

– Ничего себе вы сказали, теть Сонь, – удивленно уставилась на нее Лиза. – Какую философскую подоплеку подвели. Это из серии – если тебя ударили по правой щеке, подставь левую?

– Да хоть бы и так!

– Да ладно, о чем вы. Все ведь гораздо проще, и не надо мудрить. Просто мама меня не любит, вот и все. Так бывает, я знаю. Я даже где-то читала, что не у всех проявляется материнский инстинкт, что-то там в психике у женщины не срабатывает.

– Может, и так. Но тебе кто мешает любить мать? Она не любит, а ты терпи. Я тоже в свое время терпела, знаешь… Моя мама сестру Лизу очень любила, а меня совсем не любила. А я за них обеих готова была жизнь отдать.

– И вы думаете, что это правильно? Они вас не любили, а вы – жизнь отдать?

– Может, и неправильно, не знаю. Но не убедишь себя не любить, если любишь. Только и можешь – терпеть. Может, поэтому я и росла такая неуклюжая, боялась всего. Да и сейчас боюсь. И наверняка советы тебе даю неправильные. Но кто знает, какие они, правильные? Одно только сказать могу, что вполне тебя понимаю. И жалею.

Лиза ничего не ответила. Сидела, пристально смотрела в свою чашку с недопитым кофе. Отчего-то подумалось: как же неприятна ей эта тети-Сонина жалость! Похожа на холодную манную кашу с комками, которую даже голодный съесть не захочет. И хорошо, что зазвонил телефон в сумке – можно отвлечься и ничего тете Соне не отвечать.

Звонил Сережа. Спросил коротко:

– Вернулась?

– Да.

– Ну, слава богу. Я сейчас приеду к тебе.

– Да я не дома, Сереж. Давай в городе встретимся.

– Может, в кино пойдем? В «Салюте» хороший фильм идет.

– Пойдем!

– Тогда я перезвоню тебе, как билеты куплю. А ты давай подваливай к «Салюту», ага?

– Да, буду! Уже иду!

Тетя Соня смотрела с печальной улыбкой, пока она говорила с Сережей. Потом спросила осторожно:

– А этот Сережа, он в тебя не влюблен, скажи? Может, тебе с ним… А что, он хороший мальчик. Интересно, кто у него родители? Ты с ними знакома? Вот я бы на твоем месте…

– Да! С родителями я знакома! Ну и что? Мы же с ним просто друзья! Не надо далеко идущие планы строить! – перебила ее Лиза и добавила торопливо: – Так я побежала, ладно? Звоните, если что.

– Давай, беги, что ж, – разочарованно протянула тетя Соня. – Беги к своему другу Сереже. Такой хороший мальчик, жаль…

Сережа ждал ее около «Салюта», высматривал в толпе нетерпеливо. Увидел, замахал руками: быстрей, быстрей!

– Через пять минут сеанс начинается. Даже в буфет не успеем зайти! Ты не голодная?

– Нет.

– Тогда идем скорее!

Фильм ей не очень понравился. А может, не могла сосредоточиться на сюжете, думала о своем. Как странно сейчас тетя Соня сказала: «Терпи. Если у тебя такая мать, значит, ты именно такую мать заслуживаешь». И спорила мысленно с тетей Соней: «Да почему? Чем она все это заслуживает? Что с ней не так? Ведь всегда старалась быть хорошей. И с детства всегда знала: к маме лишний раз не подходить, не злить ее своими просьбами и вопросами. Маме некогда ею заниматься. У мамы есть папа. А она в этой цепочке лишнее звено. Вынужденное». Вечно они не знали, куда ее пристроить, как с рук сбыть хотя бы на лето! Выбора-то у них особого не было. Да, можно к тете Соне отправить или вообще оставить дома надолго одну. Вот и весь выбор. И она его всегда принимала и не сопротивлялась. Привыкла. Она же хорошая девочка, послушная. Но и за послушание ответа на вопрос не получишь: чем, чем она это родительское равнодушие заслужила?

Чем дальше размышляла, тем больнее сжималось горло. И понимала, что так нельзя, нельзя! Что она сама себя накручивает, сеет внутри семена обиды. Этой обиды и без того уже огромное поле образовалось, а она все сеет и сеет.

После фильма, когда они вышли на улицу, Сережа спросил осторожно:

– Ты чем-то расстроена, да?

– Нет. С чего ты взял?

– Я чувствую. От тебя прямо током бьет. Что-то случилось, да? Расскажи.

– Нет, ничего особенного не случилось. Просто мама завтра приезжает. Утром, наверное. И не одна.

– А с кем?

– С мужчиной, с кем!

– Не понял, а он кто?

– Кто, кто! Мама сказала – конь в пальто!

– Понятно.

– И что тебе понятно, интересно?

– Да то, что ты очень боишься.

– Конечно, боюсь. А ты бы не боялся?

– Нет. Не знаю. Но ведь ты не ребенок, чтобы бояться чужого дядю, правда? Ты взрослый человек, ты вполне можешь допускать, что твоя мама имеет право на свою личную жизнь.

– Да я же не в том смысле, что чужого дядю боюсь! Я…

Она осеклась и замолчала, и от этого рассердилась еще больше. И впрямь, чего она боится-то? Или это не страх, а что-то другое?

Да, это похоже на предчувствие. Будто должно случиться страшное, которого уже не предотвратить, которое изменит всю ее жизнь.

– Ладно, Сереж, я домой поеду! Вон мой автобус идет! – проговорила быстро, ускоряя шаг.

– Да погоди, куда ты! Я хотел тебя на днюху к Ивану пригласить! Ты же знаешь Ивана? Мы вместе учимся! Там классно будет.

– Нет, я не хочу. Настроения нет, извини. Иди один. И привет Ивану.

Она заскочила в автобус, встала у заднего окна. Смотрела, как уплывает от нее Сережа. Лицо удивленное и грустное. Как поднял руку и махнул ладонью: пока…

Ну почему, почему она все время от него сбегает? Ведь знает, что она ему нравится! И даже больше, чем нравится! Он и сам недавно пытался ей это сказать.

Наверное, даже не надо пытаться ответить на этот вопрос – почему. Ответ получится один – потому что. Ведь невозможно ответить на вопрос, почему мать и отец ее не любят? Потому что не любят, вот и все!

В квартире было чисто и тихо. И эта тишина пахла тревогой. Как-то все завтра будет?

Наверное, надо приготовить что-нибудь вкусное, чтобы утром к приезду мамы только разогреть можно было. Котлет нажарить, например. И печенье испечь. Заодно и вечер тоскливый занять можно. Скорей бы уж завтра наступило.

Ночью почти не спала, ворочалась с боку на бок. Чувство тревоги не проходило, жило внутри темным облаком. Утром встала разбитая вся, с больной головой. Глянула на себя в зеркало – испугалась. Темные круги под глазами, лицо бледное. И сами глаза будто больные.

Привела себя в порядок, как смогла. Глянула на часы – ого, десять уже! Мамин поезд уже должен прибыть. Лиза встала у окна в ожидании.

Время потекло медленно, как всегда, когда ждешь чего-то с волнением. Сердце ухало и ныряло вниз, когда видела машину, въезжающую во двор. И каждый раз машина оказывалась не та. А когда приехала та самая, она и не поняла, что да, это и есть та самая! Вон, мама уже вышла из машины. А из другой двери вышел мужчина, как ей показалось, очень молодой. Светловолосый. Высокий. Несуетливый. Подхватил чемоданы из багажника и пошел вслед за мамой к подъезду.

Она порскнула в прихожую испуганной птицей, заранее открыла дверь в квартиру, прислушалась. Да, лифт уже поднимается вверх. Вот двери раскрылись, и мама вышла первой, громко смеясь. Видимо, чем-то сильно насмешил ее мужчина. Кто он ей? Приятель? Временный спутник? Сожитель? Потенциальный муж?

Мать увидела ее, распахнула руки. Видимо, для объятия? Лиза даже опешила – сроду мать так встрече с ней не радовалась.

– Доченька, здравствуй! Как же я соскучилась по тебе! Как ты тут без меня, доченька?

Она позволила себя обнять, но стояла как истукан, не шелохнувшись. Вот что это такое мать изображает, а? Любящую родительницу, исполненную любви и нежности?

Ну ладно, пусть исполняет. Значит, ей это надо. Перед спутником-приятелем-сожителем сцену разыгрывает. А он смотрит с улыбкой. И улыбка у него хорошая, настоящая, искренняя. Верит ей, значит.

– Вот, доченька, познакомься, это Максим! Он будет жить с нами! Ты ведь не возражаешь, правда?

– Да. То есть нет. Конечно, не возражаю.

Попробовала бы она возразить, ага! Что бы тогда было? Даже представить трудно.

– А это Лиза, Макс! Моя дочка. Она немножко бука у меня, но это не страшно. Я думаю, вы подружитесь.

– Конечно, подружимся! – улыбнулся Макс, коротко на нее взглядывая.

Лиза кивнула, тоже улыбнулась. И ушла из прихожей, уступая им пространство. И засуетилась на кухне, накрывая на стол. В суете можно было и успокоиться немного – ну вот, ничего страшного. Никто тебя не съел. И этот Макс вполне симпатичный. Интересно, на сколько лет он младше матери?

Хотя какая разница. Возраст не имеет значения. Тем более ей – какая разница!

– О, ты котлет нажарила, молодец! И салатик! И кофе успела сварить. Какая ты у меня умница, Лизонька!

Мать ворковала, снова вызывая у нее странную оторопь. А уж от «Лизоньки» ей и вовсе не по себе стало – никогда она для нее не была Лизонькой! Какой-то перебор получается в исполнении. Как бы этот Макс не заподозрил чего, не закричал, как Станиславский: «Не верю!»

Оглянувшись на дверь, мать позвала громко:

– Макс, иди завтракать! Кофе остынет!

Прислушалась, дожидаясь ответа, потом пояснила задумчиво:

– Наверное, в душ пошел.

И сразу посуровела лицом, заговорила быстро и тихо:

– Так, слушай меня. Макс будет жить здесь, у нас. Есть у него своя квартира, но он там с мамой живет. Не ехать же мне с ним туда, к маме. Я так поняла, что мама у него та еще стерва. С женой его развела. Нет уж, мне своей стервозной свекрови за глаза хватило, не хочу! Так что мы будем жить здесь, поняла?

– Поняла, мам. Конечно.

– А чего тогда смотришь с испугом, будто тебя сейчас по голове ударят? Что, Максим тебе не понравился? Но это уж, знаешь… Как говорят, нравится, не нравится, спи, моя красавица. Да и что тебе не понравилось, не понимаю? Да, он моложе меня на семь лет! Но ведь я еще ничего, правда?

На удивление беспомощно у нее это прозвучало. Даже жалко ее стало, и Лиза заторопилась с уверениями:

– Да ты прекрасно выглядишь, мам! Так похорошела, так загорела, тебе идет. Я рада за тебя, правда!

Мать не успела ничего ответить – на кухню вошел Максим, улыбнулся неловко. Мать тут же засуетилась над ним, как клуша:

– Вот сюда садись, Максик, вот сюда. Тут самое удобное место. И не стесняйся, ради бога, это теперь твой дом! Привыкай! Чувствуй себя совершенно свободно! Тебе сколько котлеток положить? Две? Три? А вот еще салатик. И печенье домашнее есть, Лизонька к нашему приезду испекла!

Лиза исподволь разглядывала этого Макса и думала невольно о том, как же матери удалось заполучить его? Такой весь из себя красавчик. Что, молодых женщин там, в Гурзуфе, для него не нашлось? Да любая девчонка бы на него запала как нечего делать.

И тут же остановила себя: стоп, стоп! Не ее это дело, как да чего у них было. И вообще, надо и впрямь за мать радоваться, а не ехидничать.

Ночью она вышла в туалет и услышала, как из спальни доносится смех матери. Тихий, грудной, шаловливо жеманный. И поежилась, как от озноба. И отчего-то неприятно стало ужасно. Даже противно.

Вернувшись в свою комнату, плотно закрыла дверь, забралась с головой под одеяло. И приказала себе – спать! Неприятно ей стало, надо же… Еще чего… Какое ей дело?

Но голова приказа не послушалась, и потому Лиза долго не могла уснуть. Оттого и проснулась поздним уже утром, села на постели, потерла руками лицо.

В квартире было тихо. Мать со своим Максимом ушли, что ли? Да и хорошо бы.

Вышла в пижаме на кухню и увидела Максима: сидит за столом, внимательно смотрит в раскрытый зев ноутбука. Ойкнула, испугавшись за свой растрепанный пижамный вид, но тут же опомнилась. В конце концов, она у себя дома!

– Доброе утро, Лиза! – улыбнулся ей Максим вполне благожелательно.

– Доброе утро. А мама где? – спросила она хриплым, сонным еще голосом.

– Ее на работу вызвали. Какие-то проблемы у нее там, на работе.

– Понятно. А вам на работу не надо, Максим?

– Нет. Я как раз уволился перед отпуском, теперь в поиске. Вот, сижу, резюме рассылаю. Жду вызова на собеседование. Хотя это не так быстро.

– А кто вы по специальности?

– Я программист. Системный администратор.

– А… Я почему-то так и подумала.

– Да? И все же почему?

– Не знаю. Может, потому, что у вас взгляд такой, немного отстраненный.

– Как это? Не от мира сего, что ли? – засмеялся Максим, вальяжно откинувшись на спинку стула, и тут же проговорил задумчиво: – Да, наверное, вы правы, Лиза. У нашего брата-программиста есть такое, да. Но я бы это назвал увлеченностью профессией, только и всего.

– А почему новую работу ищете? Какие-то проблемы с прежней работой были?

– Да. Фирма в упадок пришла, платить стали мало и с задержками. Да я думаю, быстро новую работу найду. На системных администраторов нынче большой спрос.

– А можно мне ваше резюме посмотреть? Просто чтоб знать, как его составлять. Мне ведь тоже когда-то придется.

– Да ради бога. Вот, смотрите.

Он живенько развернул к ней ноутбук, стал наблюдать с интересом, как она изучает его резюме.

– О, какая у вас фамилия интересная – Грандес. Испанская, что ли?

– Да. Испанская. Моего деда ребенком вывезли в Россию из Испании в тридцать седьмом году. Тогда в Испании шла гражданская война, и детей из семей республиканцев вывозили в Россию. Нас много таких, предков русских испанцев. Деду потом можно было вернуться в Испанию, но он не захотел. Женился уже, семья большая. Такая вот история, в общем. Живу с испанской фамилией теперь.

– Так здорово же! Повезло вам.

– Да чем же повезло? Наоборот… Как только мою фамилию не коверкают! Однажды в каком-то документе вдруг букву «ц» в конце нарисовали. Получилось, что я Грандец! Такой вот добрый молодец! Или еще что похуже…

Они рассмеялись в унисон, и Максим проговорил вполне дружелюбно:

– Слушай, а чего это мы друг другу выкаем? Это ж неудобно! Нам вроде как на одной территории теперь жить. Давай на «ты», а?

– Давай. А у тебя что, нет своей территории, да? Мама говорила, что вроде есть.

– Хм… Вопрос интересный, конечно. Но я готов ответить, в чем состоит проблема. Дело в том, что мы с мамой в однокомнатной квартире живем. Нам и вдвоем тесно, а тут еще я приведу кого-то… Представляешь, что из этого получится?

– Да уж, представляю, – хмыкнула она, отводя глаза. – Полная катастрофа получится.

– Ты не думай, я вообще-то все понимаю. И представляю себе, что ты обо мне сейчас думаешь. И полностью согласен с тобой: все это как-то не совсем красиво, да? Вот, мол, чувак пристроился. Ведь ты так и подумала, правда?

– Да ничего я не подумала.

Дверной звонок заставил ее вздрогнуть, будто застал за чем-то непозволительным. Максим тут же подскочил со стула, проговорил быстро:

– Я сам открою. Это Алла, наверное. Она говорила, что быстро вернется.

Лиза хотела уйти к себе, но услышала из прихожей голос Сережи. Значит, это он пришел.

И напала вдруг странная злость – ну зачем, зачем он пришел? Кто его звал? Почему он появляется всегда некстати? Такое ощущение, будто он отслеживает ее, как Саид из «Белого солнца пустыни»: не ждешь его, а он тут как тут со своим неизменным «стреляли».

Вышла в прихожую, спросила сердито:

– Чего тебе, Сереж?

Он моргнул растерянно, проговорил свое привычное, уже надоевшее:

– Я звонил, ты не ответила. Я подумал, не случилось ли чего.

– А что, что со мной может случиться? У меня все в полном порядке! Я только проснулась! Видишь, в пижаме хожу?

– Вижу, но я же не знал… Ты на звонки не ответила…

– Да я просто не слышала! Неужели это еще объяснять надо? Что ты меня пасешь как маленькую?

– Да я не пасу. Я просто хотел тебя к нам на дачу позвать. Поедем?

– Нет, не хочу. Иди, Сереж, не до тебя сейчас. Потом созвонимся, ладно?

Максим стоял, смотрел на Сережу с сочувствием. Видно, что ему неловко было за Лизу. Когда Сережа ушел, спросил с тихим удивлением:

– Зачем ты так с ним? Вроде хороший парень. Вон беспокоится о тебе. И вообще, мне показалось, он к тебе неровно дышит. Я прав?

– Нет. Не прав. Мы просто друзья, еще со школы.

– Ну да, ну да… К друзьям не мчатся с утра только потому, что они на телефонные звонки не отвечают. Хотя чего я не в свое дело лезу. Прости, больше не буду ничего спрашивать. Вижу, что тебе неприятно.

Она только рукой махнула досадливо. Не станешь же ему объяснять, что…

А что, собственно, объяснять не станешь? Если и сама себе не можешь ничего объяснить? Или можешь, конечно, чего уж там. Сережа помешал ей с Максимом общаться, ведь так? Ей очень интересно было с ним общаться, очень! А он помешал.

И сама испугалась своей догадки. И посмотрела на Максима с ужасом. А он стоял, улыбался ей так хорошо, так дружески.

Ну вот чего он так улыбается, а? Пусть матери так улыбается, пусть смешит ее ночами, пусть бросается в прихожую дверь открывать! И правильно сам про себя сказал – пристроился! Неохота ему с мамой в однушке жить, вот и пристроился! Еще и дружить с ней хочет, надо же, папочка-отчим нашелся! Да ну…

– Все в порядке. Лиза? Мне кажется, ты из-за чего-то огорчилась. Что-то не так, да?

– Ну почему же? Все прекрасно, все зашибись! – ответила сердито, сквозь зубы. – Все довольны и счастливы! Счастливее просто некуда!

И повернулась, ушла к себе. И дверь плотно прикрыла, будто Максим собирался пойти за ней. Да очень ему это надо! Ему вообще наплевать, есть она или нет… Еще и матери нажалуется, наверное, что она с ним была не слишком вежлива. И пусть!

Постепенно досада утихла, и стало ужасно стыдно: что это с ней сейчас было такое? Почему себя так странно ведет? Взяла и напала на человека. Он и без того неловко себя чувствует, а она… Такие эмоции себе позволила странные! Будто ревнует.

Но ведь глупо так думать – ревнует! С чего бы ей ревновать? Да, они хорошо общались на кухне, только и всего. А как им надо было общаться? Волками друг на друга смотреть? И вообще, ревность – это когда отношения есть. Это мать может ревновать, а она не может. Она тут вообще сбоку припека.

Боже, как стыдно-то. И что теперь о ней Максим подумает? Надо исправлять положение, пока он и впрямь матери не нажаловался!

Подскочила с тахты, быстро пошла на кухню. Он по-прежнему сидел за ноутбуком, глянул на нее рассеянно.

– Ты извини меня, Максим. Что-то я сегодня не с той ноги встала. Извини, ладно?

– Не понял, о чем ты? – удивленно пожал плечами Максим.

Во как! Он и не помнит, что она ему грубо ответила! И зачем тогда выскочила со своими извинениями как дурочка?

– Слушай, меня тут в две фирмы на собеседование пригласили, – проговорил Максим задумчиво. – И оба приглашения на двенадцать по времени назначены. Не знаю, куда пойти.

– Так надо туда и сюда сходить! Просто надо попросить время перенести!

– Ты думаешь? Но к двенадцати я вроде как не успеваю уже. У меня рубашки глаженой нет. Не в футболке же идти, правда? Есть чистая рубашка, но она в чемодане помялась.

– Ой, да какие проблемы! Доставай быстро, я поглажу!

– Да?

– Ну да. А что такого? Давай!

– Ага, я сейчас.

Он ушел в спальню и вскоре вернулся с рубашкой, протянул ей. Она взяла ее деловито, со знанием дела расправила гладильную доску. Хотя, если честно, побаивалась: никогда раньше мужских рубашек не гладила. Отцовскими рубашками мать всегда занималась и не гладила их, а священнодействовала. И никогда бы ей этого не доверила.

Хотя чего тут сложного-то? Подумаешь…

Пока гладила, испытала странное чувство. Да, в этом что-то есть, мать вполне можно понять. Какая-то суть из тебя прет, сермяжная женская. Да она и в романах тоже читала про это: когда героиня гладит любимому мужчине рубашку и при этом неземное блаженство испытывает.

Хотя стоп! Тут ведь ключевое слово – любимому. Мать очень любила отца, поэтому с ней все ясно. А она-то… Она тут при чем?

Но ведь сама вызвалась, и сама это странное чувство испытала.

– Что, готово уже? – спросил Максим нетерпеливо.

– Да, сейчас только манжеты разглажу.

Подала ему рубашку, выключила утюг, ушла к себе. Даже спасибо не сказал. Вон уже и дверь хлопнула. Умчался.

Не станет она больше ему рубашки гладить! Никогда не станет! Кто он для нее? Да никто! Папочка-отчим… Пусть мать купается в этом счастье, пусть мать гладит ему рубашки! А она не будет, не будет!

Отчего-то захотелось плакать, будто ее сильно обидели. И в квартире так тихо, будто умерло все кругом и она умерла.

Интересно, успеет он к двенадцати на собеседование? А потом у него еще одно. Только к вечеру, наверное, вернется. Боже, как долго – только к вечеру…

Вот зря она Сережу прогнала. Он бы отвлек ее от странных мыслей. В самом деле, почему она на этом Максиме зациклилась? Будто затмение в голове какое-то. Надо взять и отбросить от себя эту маету, в самом деле! Ведь не влюбилась же она, правда? Это уж было бы совсем смешно.

Зазвонил телефон, и Лиза кинулась к нему заполошно – Максим? Что-то спросить у нее хочет? Или уже прошло собеседование и решил сообщить результат?

На дисплее значилось «тетя Соня». Всего лишь. Да и с чего бы Максим стал ей звонить, у него ведь даже номера ее телефона нет. Да если бы и был, почему он должен звонить? Совсем уже с ума сошла…

– Да, теть Сонь, – ответила вяло, с досадой. – Слушаю.

– Здравствуй, Лиза. Ты спишь, что ли? Голос такой… Я разбудила тебя?

– Нет, не разбудили. Нормальный у меня голос.

– Ну, тогда рассказывай, что у вас там. С кем мама приехала, что за мужчина? Как он тебе вообще? На афериста не похож?

– Нет, не похож.

– Молодой, старый?

– Нормальный. Вроде моложе мамы, да.

– Намного моложе?

– Я не уточняла, теть Сонь. Что мне, паспорт у него спрашивать?

– Да не мешало бы и спросить.

– Хм! Я представляю, как бы на мой спрос мама прореагировала! Да и вообще, как вы сами-то эту картину видите? Заходят они в квартиру, а я прямо из прихожей делаю злое лицо и набрасываюсь на него: предъявите ваш паспорт немедленно!

– Да, смешно. Хотя я думаю, что твою маму тоже на мякине не проведешь. Она сразу афериста распознает, я думаю. Ну а как он тебе вообще, ничего? Понравился?

– А мне до него какое дело? Пусть он маме нравится, ей же с ним жить, а не мне.

– Ну да, ну да… Но все же и тебе с ним жить на одной территории. Лишь бы не обижал тебя, а остальное уже не страшно.

– А как он может меня обидеть?

– Ну, мало ли… Всякое может быть. Я вот сегодня одно ток-шоу по телевизору смотрела, там тоже была такая история: женщина привела в дом мужчину, а он взял, да и в ее дочку влюбился. Хорошо, хоть эта дочка совершеннолетняя была. Ой, там такой скандал разразился между матерью и дочерью, страшно было смотреть! Чуть глаза друг другу не выцарапали! А мужчине хоть бы что. Сидит улыбается. Доволен даже, что за него такие войны идут.

– Вы сейчас к чему мне это рассказываете, теть Сонь?

– Да ни к чему, просто так! Я же как чукча: что вижу, о том и пою!

Тетя Соня рассмеялась собственной шутке, а Лиза вдруг спросила неожиданно для себя:

– И что там с этой дочкой из ток-шоу стало?

– Да ничего. Собралась и ушла вместе с мужчиной. А мать одна осталась, униженная и оскорбленная вдвойне. И дочерью, и мужчиной. Бедная женщина, мне так ее жалко было! Хотя, я думаю, это наиграно все. Развлекают нас, телезрителей. В жизни так не бывает.

– Да, не бывает. В жизни точно так не бывает.

– И вот еще что, Лизонька, дорогая… Ты уж прости меня, пожалуйста, но я случайно сестре проболталась о ваших переменах.

– Бабушке Елизавете Максимовне?

– Ну да. У меня только одна сестра, ты же знаешь. Она вчера вечером позвонила, и я сама не понимаю, как так получилось! Взяла и брякнула сдуру: мол, Алла не одна из отпуска приезжает.

– И что она?

– Ну ты же ее знаешь. Начала про Аллу гадости говорить. Мол, всегда знала, какая у нее суть. Еще и нехорошим словом ее обозвала. Тем самым, коротким и емким. Я ей объясняю, что Алла теперь свободная женщина и делает что хочет, а она опять про свое. Фу, даже повторять не буду все это! Не хочу!

– Да ладно. Бабушка в своем репертуаре, понятно. Не обращайте внимания, тетя Соня.

– А мамин кавалер сейчас где? У вас дома, с мамой?

– Как вы смешно сказали – кавалер!

– Ну а кто он? Как его зовут, кстати?

– Максим. А дома я одна: мамы нет, и Максима нет. Он пошел на работу устраиваться.

– Что ж, хорошее дело. Значит, сидеть на Аллиной шее не собирается. Не альфонс, уже хорошо.

– Вас послушать, теть Сонь, так он обязательно должен быть или аферистом, или альфонсом. А нормальный мужчина из этого ряда исключается?

– Да нет же, нет. Но ведь как говорится: доверяй, но проверяй!

– Так пусть мама и доверяет, и проверяет, и наизнанку выворачивает. Я тут при чем?

– Ну что ты сердишься, я же просто спрашиваю. Я беспокоюсь, пойми!

– Спасибо, не надо. Вам вредно лишний раз беспокоиться. Еще давление поднимется, не дай бог. Мы уж тут сами как-нибудь разберемся, ладно?

– Хорошо, извини. Ты все же сердишься на меня, я слышу. Пристаю к тебе с расспросами, извини. Ко мне когда зайдешь, скажи?

– Не знаю. Может, через пару дней заскочу.

– Давай, жду. Я тебя всегда жду, Лизонька. Ты помни это.

– Хорошо. До свидания, тетя Соня.

Нажала на кнопку отбоя и снова ощутила внутри странное чувство, похожее на досаду. Но отчего вдруг эта досада взялась? Ведь тетя Соня ее любит. Немного трусливо, но любит. И беспокоится. И хочет добра.

Подумалось вдруг, что это ведь довольно расхожая и набившая оскомину фраза – «хочу добра». Повторенная разными людьми много раз как заклинание. И она давно уже стала лживой, никто ей не верит. Разве не так? Только раздражение вызывает и неприязнь: «хочу добра», «хочу добра». Будто хотят отобрать твое собственное добро и присвоить! Или самого себя по головке погладить: какой я добрый, хочу добра!

Телефон зазвонил снова, и она ответила автоматически, думая, что это тетя Соня забыла что-то сказать. И услышала голос бабушки Елизаветы Максимовны – сердитый, надменный:

– Я так и знала, что ж… Я всегда знала все про твою мать, Лиза. И даже нисколько не сомневалась, что она…

– Здравствуйте, бабушка! – перебила она ее не совсем вежливо. – Вы же поздороваться со мной забыли, да?

– Вот я всегда знала, что и ты такая же, вся в мать! Слова не даешь сказать! Вот уж действительно, яблоко от яблони… Хамское воспитание! Да ты хоть представляешь, что с тобой теперь будет, глупая?

– А что со мной будет?

– А то! Мешаешь ты теперь матери! Она, видите ли, свою личную жизнь устраивает, ей больше дочь не нужна!

– Так я никому не нужна, вот в чем дело. И отцу тоже не нужна.

– А вот про отца не надо так, слышишь? Между прочим, он достойно себя повел, он тебе квартиру оставил! Тебе, а не твоей распутной матери!

Да что же это, опять разговор про квартиру! Надоело про этот отцовский подвиг слушать! Уже злость берет!

– Не квартиру, а долю в квартире оставил, – сказала тихо, но твердо. – Ровно одну третью часть! И не факт, что не может права предъявить.

– Это что? Это тебя мать научила так отвечать, да? Так вот передай ей…

– Не буду я ничего передавать. Сами скажите ей все, что хотите.

– А ты не груби мне! Я не для того позвонила, чтобы ты так со мной разговаривала! Я просто тебя предупредить хотела, вот и все!

– О чем предупредить?

– А вот о чем: если мать снова соберется замуж, то попытается тебя из квартиры выжить. Зачем ты ей? Скажет, мол, иди к отцу. Но сама подумай, ему это зачем? И как к этому его молодая жена отнесется? Вот я и хотела тебя предупредить.

– Я поняла, спасибо. Не беспокойтесь, я к отцу проситься не буду. Я уже взрослая, никто меня никуда перекинуть не сможет, я же не волейбольный мяч. Сама как-нибудь разберусь.

– Конечно, сама. И правильно, и молодец. В конце концов, ты можешь у моей сестры Сони пожить. Она тебя привечает, я знаю.

– Да, привечает. Как хорошо, что у вас есть сестра, бабушка!

Елизавета Максимовна и не заметила ее печально-насмешливого тона, снова проговорила деловито:

– Значит, ты поняла меня! Отца трогать не будешь!

– Да, поняла. Я все поняла. Никому, кроме тети Сони, я не нужна. А вам так и подавно не нужна, своей родной бабушке! И знаете, о чем я сейчас подумала? Когда у меня будут внуки, я ни за что не буду так вот с ними разговаривать. Я их буду очень любить. А вы… Вы… Все, извините, не могу больше говорить.

Отбросила от себя телефон, будто укусившую ее змею. И заплакала тихо. И в то же время почувствовала некоторое удовлетворение внутри, ведь раньше так не осмеливалась говорить с бабушкой. Никогда! Все время ждала, а вдруг бабушка одумается и вспомнит, что она ей родная внучка. Но сейчас… Чего сейчас-то прорвало?

Хотя ничего ужасного вроде и не сказала. Но слезы текут и текут, не остановишь. Или она не из-за бабушки плачет?

Хотя плакать хорошо, вроде как нервы успокаиваются. Жалеешь себя слезами, уговариваешь, оглаживаешь. И сквозь рыдания пробивается что-то еще, вроде робкой надежды. Или предчувствия чего-то такого, чего с ней никогда не было. Но будет. А вдруг… И самой себе признаться страшно, что имя у этого неведомого – Максим.

И тут же испугалась – да ну! При чем тут Максим? Нет, нет. И думать нельзя. Это ж стыдно. Нет, нет! Да она его знает только со вчерашнего дня – можно сказать, совсем не знает!

И хватит плакать уже! Надо отвлечься. Подумать о чем-то хорошем. Поговорить с кем-нибудь. Да, Асе же позвонить надо! Уехала и не позвонила ни разу!

Кликнула номер Аси, и та ответила тут же:

– Ой, Лизка, привет! Ты где потерялась? Я тебе звонила, ты не ответила.

– Прости, Ась. Совсем закрутилась. Ну, как у вас там дела, расскажи?

– Ой, столько всего произошло, как ты уехала. И главная новость – Ренат же завтра приедет! Его в отпуск отпустили! Он там, на войне, что-то такое совершил… Толком не рассказал, конечно, вот приедет и все расскажет! Мы тут суетимся, всех в гости будем звать. Мама с папой так радуются: живой, здоровый, приедет! А Розка, как назло, ногу подвернула, ходить не может. Вон рыдает сидит. А мама все время тебя вспоминает. Говорит, такая хорошая девочка, только глаза очень грустные.

– Да, мама у тебя очень хорошая…

– Может, ты еще приедешь, Лизка? Тебе же у нас понравилось?

– Да, очень. Но говорят, хорошего понемножку. Иначе разбаловаться можно.

– Да ну, ерунда. Почему это понемножку? Хорошего много должно быть! Да, кстати, а мама твоя приехала?

– Приехала. И не одна, с мужчиной.

– А почему ты так испуганно об этом говоришь?

– Нет, что ты, тебе показалось.

– Но я же слышу. И голос у тебя вроде как заплаканный. Он что, какой-то нехороший, да? Он к тебе пристает?

– Не поняла, как это – пристает?

– Ну, как мужчина к женщине. Всякое же бывает.

– Да ну, не говори ерунды! Нет, конечно!

Лиза даже рассмеялась, представив испуганные раскосые Асины глаза. Но смех получился грустным, нелепым каким-то. Будто она силой заставила себя рассмеяться. Вздохнула и ляпнула ни с того ни с сего:

– Он очень хороший, Аська. В том-то и дело, что он хороший. Он… Он такой… Я даже не знаю, как объяснить…

И тут же замолчала испуганно. И даже не удивилась, когда Ася проговорила с тихим ужасом:

– Ты что, влюбилась в него, да? Вот так сразу? Ты с ума сошла, Лизка?

– Ой, да ну тебя! Что ты все время в какие-то дурацкие крайности впадаешь! То пристает, то влюбилась! Не смеши меня, ладно?

– Да я слышу, что тебе не до смеха, Лизка. Что плохо тебе. Голос такой… Потерянный. Может, приедешь, а?

– Нет, Ась. Спасибо, но я не могу.

– Ладно, меня там мама зовет. Потом еще поговорим, хорошо? Только ты не пропадай, отвечай на звонки, договорились?

– Да, Ась, договорились. Пока.

Поговорила, и стало легче. И даже успокоилась как-то. И хорошая мысль в голову пришла – надо ужином заняться. Вернее, себя занять, отвлечь. Но сначала в супермаркет надо сходить. А по дороге подумать, что приготовить на ужин. Интересно, что любит Максим, какие у него вкусы?

Вот опять она про Максима! Лезет и лезет в голову, не прогонишь! Все, не думать, не думать!

Быстро оделась, вышла из квартиры и, как назло, встретила тетю Иру. Она тоже закрывала дверь своей квартиры, обрадовалась:

– Ой, Лиза, привет! А ты куда?

– Я в супермаркет.

– Тогда и я с тобой! Мне тоже кое-что купить надо! Вдвоем веселее, правда?

Она ничего не ответила, только улыбнулась вежливо. Не скажешь же тете Ире, что ей совсем не хочется никакой компании, тем более тетя Ира наверняка любопытничать начнет, что да как. Странно еще, что она вчера к ним не явилась. Ведь наверняка знает, что мама уже приехала.

И действительно, как только вышли из подъезда, тетя Ира принялась за расспросы:

– Видела, с кем мать приехала, да? Ну как он тебе? Интересный мужик или так себе?

Она пожала плечами и снова промолчала, давая понять любопытной соседке, что не хочет говорить на эту тему. Но тетю Иру разве этим проймешь? Вон как любопытство из голоса прет, с ног сшибает.

– Ну как хоть его зовут, скажи?

– Максим его зовут.

– Молодой, старый?

– Молодой.

– Ну да, правильно! Алка на старого бы не позарилась! А какой молодой? Совсем, что ли, молодой? Вот мать у тебя шустрая, ага? Молодец! А ты почему кислая такая, интересно? Радуйся за мать, улыбайся! Ты же взрослая девка уже, понимать такие вещи должна, а не кукситься! А то этот молодой глянет на твою кислую рожицу и подумает, что не ко двору пришелся! Не надо, Лизка, не порть матери праздник!

– Я все понимаю, теть Ир. И я радуюсь. Но не подпрыгивать же мне теперь и не орать на всю улицу, правда?

– Ох, Елизавета, ну и характер у тебя. Вся в отца. Тот вечно всем недоволен был, и ты такая же. А я вот радуюсь за твою мать, сильно радуюсь! Тем более это ведь я подсуетилась с той путевкой. Чуть не силой ее на юга отправила. И видишь, все как отлично получилось! У меня рука легкая! Взяла и решила Алкину судьбу. И с нее магарыч причитается, между прочим! Завтра вечерком к ней наведаюсь. Сегодня уж не пойду, чтобы не мешать да мужичка не отпугивать.

Хорошо, что они уже дошли до супермаркета и можно скрыться от тети Иры между стендами. А потом потеряться и выскочить одной.

На ужин она запекла курицу с картошкой, настрогала салат. Суетилась по кухне и нахваливала себя насмешливо: хорошая девочка, послушная! Вон как старается, молодец!

Да, с насмешливостью было легче. Будто испуганная душа прячется за ней, как за темной вуалью.

Первой пришла домой мать, заявила с порога:

– Как пахнет вкусно. Ты, что ли, готовкой занялась?

– Да.

– Надо же. Молодец! Не ожидала от тебя таких подвигов. А Максим еще не пришел?

– Нет.

– Скоро придет. Он уже в дороге. Недавно ему звонила. Стало быть, устроим семейный ужин.

Вскоре они уже сидели за накрытым столом. Втроем. Максим рассказывал, как прошло собеседование, и мать слушала его, чуть подавшись корпусом вперед и ласково улыбаясь. Ловила каждое слово. Даже почти ничего не ела, вся была во внимании.

– Вообще-то приличная фирма, сразу видно. Только у них отделений по области много, придется часто по командировкам разъезжать. Но зато и зарплата хорошая, и премии.

Максим рассказывал, ел с удовольствием. Похоже, ему ужасно нравилось это трепетное внимание, этот мамин ласковый взгляд. А Лиза вдруг отметила про себя: вот точно так мама и на отца всегда смотрела, как чеховская Душечка. Мужчины меняются, а трепет остается тем же.

– Да, командировки – это ужасно, Максик, – вздохнула мать, подперев ладонью подбородок. – Это же так неудобно! Тебя это не смущает, нет? А часто они будут, ты не спросил?

– Говорят, где-то раз в месяц.

– Ну, мало ли, что говорят. Конечно, они же видят, какой хороший специалист на собеседование пришел, и наврут с три короба! А на самом деле каждую неделю посылать будут. Знаем, проходили, как это все бывает.

– Ты думаешь? – задумчиво спросил Максим, глядя на мать.

– Да я не думаю, я знаю! Не соглашайся, Максик! И вообще, куда ты торопишься? Это же только первое собеседование, не торопись!

– Да как-то не хочется на твоей шее сидеть, Аллочка. Я же все понимаю. Я же не альфонс, я нормальный мужик. А вдруг ты обо мне что-то такое подумаешь?

– Ну вот еще, ничего такого мне и в голову не придет! Не сомневайся во мне даже! Не надо никуда торопиться, успеешь, найдешь работу! У тебя ведь еще собеседования назначены, правда?

– Да. Завтра еще пойду. Рубашку свежую мне организуешь?

– Конечно, Максик! Обязательно! Во сколько у тебя на завтра назначено?

– В одиннадцать.

– Ладно. Только сразу потом мне позвони! Второпях ни на что не соглашайся, ладно? Еще чего выдумал, надо же… Как это я могу подумать, что ты альфонс? Только сразу мне звони и советуйся насчет работы, договорились? Без меня ничего не решай!

Она сидела, тихо злилась на эту материнскую тональность – надо же, командирша нашлась! Будто Максим маленький и сам не знает, что ему делать. Ведет себя как хозяйка. И сразу понятно становится, что она его старше. Неужели сама этого не видит, не чувствует? Вся разница в возрасте сразу видна – лет семь или восемь.

Вдруг испугалась: чего она опять злится? Ведь все же хорошо. Мать довольна – и слава богу. Наоборот, радоваться за нее надо.

После ужина Максим вызвался помыть посуду, а мать кокетливо сопротивлялась этому его покушению. Противно смотреть было.

Лиза ушла к себе, надела наушники, включила музыку. Так до ночи и просидела, пока голова не устала от забойного ритма «Крематория». Легла в постель, думала, сразу уснет.

Но не тут-то было. Опять через стенку слышались голоса матери и Максима. И опять этот материн пошлый грудной смех. Противно!

Снова надела наушники, уже без музыки. Просто чтобы не слышать. И в тишине – снова эта напасть! Снова перед глазами Максим – его улыбка, его глаза, его привычка хватать себя за мочку уха, когда собирается что-то сказать.

И тело предательски кинуло в жар, потом в холод. Стало так холодно, что задрожала под одеялом.

Господи, да что это с ней? Заболела? С ума сошла? Ведь нельзя! Неправильно все это. Плохо. Да и какое там неправильно или плохо – это ужасно! И что теперь со всем этим делать? Как жить?

Уснула только под утро, измучившись. И сон не спас, в нем был тоже Максим – шел к ней, раскинув руки и улыбаясь. И всего два шага осталось…

И проснулась!

Было утро, и солнечные пятна прыгали по потолку, и вкусно пахло кофе. Вот стало слышно, как хлопнула входная дверь – кто-то ушел. А может, они вместе ушли, мама с Максимом. Хотя нет, на кухне телевизор бормочет, и кажется, там футбольный матч идет. И впрямь, голос комментатора что-то крикнул про опасный голевой момент.

Мама точно футбол не станет смотреть. Значит, Максим дома.

Решила так и учуяла внутри себя прежнее ночное состояние – тревожное и сладкое одновременно. Счастливое и ужасное. Опасливо щекочущее. Хотя было уже не больно, и горечи ночной не было, а, наоборот, легко было и в голове пусто. Ну и пусть щекочет внутри, пусть! Наверное, это те самые дурацкие бабочки в животе, о которых толкуют все кому не лень. Кто-то однажды произнес эту фразу, и все подхватили – бабочки, бабочки! Главное, звучит красиво, а в суть никто особо не вдумывается, что значат эти бабочки. Может, ничего хорошего в них и нет. Может, они беду в себе несут, склоняют к ужасным поступкам.

Но сейчас не хотелось думать о плохом. Вообще не хотелось ни о чем думать, копаться в себе, анализировать и ужасаться. Просто не хотелось, и все.

Резво подскочила с постели, натянула шорты и футболку. Проходя мимо зеркала, остановилась, глянула на себя. И будто впервые увидела свое отражение, и даже удивилась слегка – это кто? Это она, что ли? Это ее лицо? Ее глаза так блестят, ее губы растянулись в улыбке? А где привычная угрюмость во взгляде, где поджатые скобкой губы, где плечи, будто сведенные судорогой? Это ее взгляд – открытый, уверенный?

Да ну… Зеркало врет, наверное. Может, свет из окна как-то не так падает или у нее со зрением что-то случилось. Другая она, совсем другая!

И медленно провела по волосам снизу вверх, встала на цыпочки, повернулась боком. Может, зеркало ей и фигуру другую покажет?

Нет. Лучше так не делать. Подобные манипуляции перед зеркалом могут позволить себе худышки, а она, простите, девушка с лишним весом, если как-то приличнее выразиться. Не толстуха, но и для покушений на грациозность повода нет.

А ведь хочется, хочется грациозности-то. Чтобы ножки худенькие, чтобы живот впалый, чтобы ребрышки нежно обозначались. И почему она раньше к подобной красоте не стремилась? Как-то неважно было. Под широким худи все равно ничего не видно, и непонятно, стройная ты или нет.

А впрочем, ладно. Какая есть, такая и есть. И лицо пусть будет прежним – настороженным и даже угрюмым, и взгляд исподлобья, и уголки губ опущены вниз. Привыкла к такому лицу. Пусть.

Максим сидел за кухонным столом, пил кофе, смотрел футбол. Взглянул на нее коротко, спросил быстро:

– Ты что, не выспалась?

– Почему? Нормально я выспалась. А мама уже на работу ушла?

– Да. Завтракать будешь? Может, мне уйти, чтобы тебе не мешать?

– Нет, ты мне не мешаешь. Смотри свой футбол. Ты что, страстный болельщик? Фанат какого-нибудь клуба, да?

– Нет. Нет, конечно. Я вообще против проявлений любого фанатизма. Никогда ни на чем не зависаю со страстью. Скорее, мне все равно.

– А почему тогда футбол с таким увлечением смотришь?

– Да так, чтобы себя занять. Все равно пока делать нечего. На очередное собеседование мне только к одиннадцати. Может, что-то по дому нужно сделать, скажи?

– Нет уж, это пусть тебе мама такие задания дает! Я тут при чем?

Наверное, грубовато это у нее получилось, потому что Максим посмотрел удивленно, чуть улыбнулся, пожав плечами. А она вдруг принялась оправдываться:

– Нет, ты не подумай чего плохого! Просто… Как это будет выглядеть, если я, к примеру, заставлю тебя полы мыть? Смешно же?

– Почему смешно? Ничего смешного не вижу. Если надо, все сделаю. Я все умею.

– Да? А мой отец никогда не занимался домашней работой. Считал это ниже своего достоинства. Скажи, а ты ведь был женат, да?

– Да, был. Недавно развелся.

– А почему?

И снова Максим глянул на нее так, будто ему очень было неловко. Но промолчал. Постеснялся, наверное, ей грубо ответить: мол, не твое дело. Вместо этого проговорил тихо:

– Вопрос не совсем тактичный, конечно. Но на него всегда есть вполне обтекаемый ответ – не сошлись характерами. Тебя такой ответ устроит?

– Извини. Я лезу не в свое дело, кажется. Извини, больше не буду.

Он кивнул, улыбнулся понимающе, по-доброму. Мол, ничего страшного. А она произнесла задумчиво:

– Значит, нам теперь вместе придется жить. В том смысле, что на одной территории.

– А тебе бы этого не хотелось, да? Скажи честно?

Она только усмехнулась горько – ну да, скажи… Да если я тебе скажу все честно, как есть, что будешь делать? Вот возьму и скажу, что с ума схожу потихоньку, что влюбилась.

Даже мысленно произнесенное это «влюбилась» так напугало ее, что прошла холодная дрожь по спине, и Лиза сглотнула с трудом, схватившись ладонью за горло.

А он понял этот жест по-своему, проговорил нерешительно:

– Значит, ты считаешь, что мне лучше уйти? Наверное, ты ревнуешь маму ко мне, да? Но ведь ты уже не ребенок, я думал, ты все понимаешь.

– Да, да, я все понимаю. Что я, с ума сошла – ревновать? Нет, конечно. Я действительно уже не ребенок. Просто я плохо спала сегодня. И горло что-то побаливает, может, простыла. Ты не обращай на меня внимания, все хорошо, правда!

– Странная ты все-таки. Непредсказуемая. И почему-то очень нервничаешь, это видно. Но ты успокойся, не надо нервничать. Я думаю, мы со временем узнаем друг друга получше и подружимся. Нам на одной территории жить, и лучше дружить, чем воевать. Ведь так?

Он смотрел на нее с улыбкой, ждал ответа. И следовало бы ответить ему в той же благостной тональности, но она вдруг спросила быстро, и сама от себя не ожидала такой смелости:

– Скажи, а ты любишь мою мать? Вот прямо любишь-любишь, да?

– И опять вопрос не тактичный, – смутился Максим, опуская глаза. Вздохнул, проговорил тихо: – Но я тебе все же отвечу. Нам с мамой очень хорошо вместе, мы понимаем друг друга. Мы, как бы это сказать, лечим душевные раны друг друга. И на данный момент это для нас ценнее любви. Но со временем и любовь придет, я уверен. Почему бы нет?

– А если не придет?

– Значит, не придет. Любовь – понятие абстрактное. Она приходит и уходит, а жизнь вдвоем остается. Тысячи пар живут вполне счастливо и не мучаются вопросом, есть между ними любовь или нет.

– Как странно ты рассуждаешь. А если бы ты вдруг понял, что влюбился – не в маму, а в другую, что бы ты стал тогда делать?

– Даже не знаю, что тебе и ответить. Может, я тебя огорчу, но в этом отношении я очень спокойный человек. Я больших страстей не люблю. Я комфорт в отношениях люблю и ценю. А мне с твоей мамой очень комфортно, понимаешь?

– Ну да. Она же тебе в рот смотрит! Она и отцу в рот смотрела, все время пыталась ему угодить! Это ты называешь комфортом, да?

– По-моему, наш разговор уже перешел в какие-то крайности, тебе не кажется? По-моему, пора остановиться. Да мне уже и уходить надо.

– Так еще половина десятого! А тебе на собеседование к одиннадцати!

– Ну и что? Пока доберусь… Может, домой еще заскочу, кое-какие вещи свои заберу. И с мамой поздороваюсь, я ведь и не видел ее с тех пор, как приехал.

– Ах да, ты ведь с мамой живешь, точно. А почему ты нас не знакомишь с ней? В гости бы ее позвал.

– Всему свое время, наверное. А может, и не надо вообще. Моя мама трудный человек, характер у нее не из легких.

– Что, не любит тебя, да?

– Скорее, наоборот, очень любит. И не хочет ни с кем делить.

– Понятно.

– Это хорошо, что тебе все понятно. Может, перестанешь пытать меня своими вопросами. Надеюсь, я на них полностью ответил, удовлетворил твое любопытство? И даже не рассердился на тебя за некоторую бесцеремонность?

– Да, ты был очень вежлив и терпелив. А я настырна и надоедлива, и даже где-то нахальна. Прошу прощения. Каюсь.

– Да ладно, я понимаю, что ты. Еще неизвестно, как бы я себя повел на твоем месте. И мне действительно пора уходить. А ты давай завтракай. Вон кофе еще не остыл, наверное. Пока, до вечера!

Он так быстро вышел из кухни, будто сбегал. А она еще долго сидела, не шевелясь, пытаясь прийти в себя.

Это что же такое сейчас было? Почему она ему такой допрос устроила? Да еще такой эмоциональный допрос. А вдруг он догадается, что с ней происходит? И матери расскажет. И она тоже все поймет? Что будет тогда, подумать страшно!

Входная дверь хлопнула – ушел. А на нее тут же вялость напала болезненная, похожая на невесомость. Голову даже понесло куда-то. И подумалось – пусть. А пусть мать догадается. Все равно она когда-нибудь догадается. Какая разница, раньше или позже. Теперь все равно, что будет. Главное, ей самой от этого наваждения уже не избавиться. Никогда не избавиться, никогда! И как теперь жить в этом наваждении, в этом ужасе?

День потянулся вязко, будто часы и минуты стояли на месте. Ходила по квартире сомнамбулой, обхватив себя руками, носила в голове только одну мысль, имя которой было Максим. Так измучилась, что рухнула в кресло, закрыла глаза и застонала, будто все нутро раздирало от боли. А снова открыв глаза, увидела висящую на спинке стула рубашку Максима – ту самую, которую гладила давеча. Значит, Максим свежую рубашку надел, а эту оставил. И взяла ее в руки, прижала к лицу.

От нее пахло мужским парфюмом и еще особенным чем-то. Будто сладковатым мускусом. Да, это его запах.

И снова все тело пронзило дрожью, как ночью. И бабочки в животе затрепыхались испуганно, будто говорили ей: не надо, мы этого не хотим! Потому что нельзя так, неправильно. Мы красиво должны трепыхаться, с нежной радостью, а не так… Не должно быть так, не должно! Мы же бабочки, а не преступники подлые!

Телефонный звонок привел ее в чувство. Голос матери звучал в трубке деловито:

– Скажи, Макс уже ушел?

– Да, ушел.

– Понятно. Звоню ему, не отвечает.

– Наверное, он на собеседовании сейчас.

– Ладно, обойдусь без твоих комментариев! Лучше в квартире прибери, пропылесось все, пыль вытри! Все равно тебе делать нечего. И в магазин сходи, и ужин приготовь. Лучше что-нибудь рыбное, или морепродукты купи. Макс любит морепродукты. Креветки или мидии.

– Хорошо, я все сделаю, – ответила обманчиво покладистым голосом и сама себе удивилась – надо же, как смогла! Какая хорошая девочка, она исполняет все просьбы мамочки! Какая идиллия в семье, обалдеть можно от счастья!

– Ну давай, давай, – так же покладисто проговорила мама и хмыкнула насмешливо и отстраненно. – Если Макс придет, скажи ему, пусть мне позвонит. Может, он просто звонков не слышит, звук на телефоне отключил.

– Да, я скажу. Обязательно.

– Давай.

Отложила телефон в сторону и выдохнула: оказывается, есть еще силы притворяться, прятать в себе этот ужас. А теперь, значит, можно и старательной Золушкой побыть, и тоже таким образом отвести от себя надвигающуюся беду. Хоть на время.

То, что беда случится, сомнений уже не было. Сколько еще хватит сил управлять собой? Ну ладно, сейчас она все сделает. Выполнит всю Золушкину работу, переберет семь мешков фасоли, отделив белую от темной, посадит семь розовых кустов, вымоет окна, выбелит кухню. Что там еще? Ах да, еще мачеха велела намолоть кофе на семь недель. Можно и намолоть, отчего ж нет?

И занялась уборкой в надежде поменять свои душевные муки на физическую усталость. Когда в квартире был наведен идеальный порядок, помчалась в супермаркет. Решила приготовить плов с морепродуктами – как-то тетя Соня угощала ее таким блюдом, вкусно было. Только надо у нее рецепт попросить.

Тетя Соня ответила тут же, спросила озабоченно:

– Отчего у тебя такой голос, моя дорогая? Будто ты сильно запыхалась.

– Да я действительно тороплюсь. Бегу в супермаркет, потом плов с морепродуктами буду готовить. Научите меня, как все это делается, а? Я не умею.

Пока тетя Соня в подробностях раскрывала ей все секреты рецепта, успела дойти до супермаркета. И хотела уже распрощаться, но тетя Соня спросила удивленно:

– А что с тобой происходит, Лизонька? Какой-то странный энтузиазм к готовке. Вроде ты совсем этим домашним занятием раньше не увлекалась?

– Ну да. А сейчас мама меня попросила, и я…

– Это ты для мамы так стараешься? Что-то не верится даже. Кстати, как у тебя отношения складываются с ее кавалером? Не обижает? Что он из себя представляет вообще? Как тебе показалось?

– Он… Он хороший. Он умный, с ним говорить интересно. Я не знаю, что еще вам сказать! Извините, мне некогда, я тороплюсь.

– Странная ты какая! И голос странный. Может, ты мне что-то недоговариваешь? Какое-то у меня предчувствие плохое. Что-то не так с тобой, и понять не могу что. Ты ничего не скрываешь от меня, Лиза? Да у тебя даже голос изменился, совсем по-другому звучит!

– Да все хорошо, теть Сонь! Голос как голос. Я вам позже позвоню, ладно?

Быстро вышла из разговора и подумала испуганно: неужели скоро всем заметно будет, что с ней что-то не так? Вон, тетя Соня сразу засомневалась, все ли с ней в порядке! И голос другой! Хотя ей самой кажется, что голос обычный, как всегда. Наверное, лучше вообще молчать. И вечером тоже молчать, когда Максим с мамой домой придут.

Она и молчала весь вечер. Сидела за столом, опустив глаза в тарелку, и лишь улыбалась чуть-чуть, когда они нахваливали ее плов. Мать даже удивлялась тихо:

– Неужели ты сама приготовила? Я ведь так просто сказала про эти морепродукты – первое, что в голову пришло. А ты так серьезно все восприняла, надо же! Может, ты профессию себе не ту выбрала, а? Может, тебе надо было в поварихи податься? А что, повара нынче более востребованы, чем биологи. И зарабатывают больше, и всегда сыты, и все родственники накормлены! Чем плохо, правда? Будешь нас с Максимом вкусностями ублажать!

Максим засмеялся тихо, глянув на мать. Стало быть, шутку одобрил? Хотя что тут было смешного, непонятно. А мать продолжила в том же шуточном тоне, глядя на него с улыбкой:

– Это она для тебя старается, Макс. Не для меня же. Вообще-то она у нас бука, характер такой: называется – вещь в себе. Никогда не знаешь, что у нее в голове.

– Да? Я не заметил. По-моему, вполне покладистый характер. Правда, Лиза?

Она ничего не ответила, только головой кивнула чуть-чуть. И по-прежнему боялась поднять глаза.

Впрочем, они уже и не обращали на нее никакого внимания. Мать предложила Максиму деловито:

– А давай-ка отметим твой выход на новую работу, а? Ты ведь завтра уже приступаешь?

– Да, завтра. И ты права, Аллочка, надо отметить.

– Тогда доставай вино – там, в холодильнике.

Максим откупорил бутылку вина, разлил по трем бокалам. Один бокал подвинул к Лизе, проговорил тихо:

– Давай и ты тоже с нами. Хорошее вино, португальское. Давай, не стесняйся.

Она сразу и выпила весь бокал. Так жадно, что самой неловко стало. Думала, вино поможет снять напряжение. А оно вдруг так ударило в голову, что не только напряжение, но само осознание происходящего куда-то пропало! Откинулась на спинку стула, смотрела прямо в лицо Максиму, улыбалась глупо. Он глянул пару раз: чего это с тобой, мол? Но потом отвлекся на разговор с матерью.

– Как, говоришь, эта фирма называется, Максик? Где ты работать будешь?

– «Абсолют». Компания «Абсолют». Они специализируются на оптовых поставках инструментальных и легированных сталей.

– Ого, серьезные ребята.

– Ну да. И офис у них крутой. И техника вся приличная.

– А зарплата?

– Сказали, что не обидят. Пока не знаю точно, какая зарплата, только завтра трудовой договор подпишу.

– Надо было сразу оговорить, Максик. Что значит – не обидят, не понимаю? У всякого работодателя разное представление об этом «не обидят». А командировки там есть?

– Есть, но по минимуму. У них три отделения по области и склады там же. Так что нормально все.

– А где они находятся?

– Это угол Первомайской и Шевченко. Знаешь, такая стекляшка мощная, высотка?

– Да, знаю.

– А офис на шестнадцатом этаже. Из окон весь город видно.

– Ух ты, здорово!

Макс тихо переговаривался с матерью, а у нее голова вдруг заработала четко. Казалось, будто файлы дополнительные в ней открываются и в них быстро пишется информация. И ничего забыть нельзя. Угол Первомайской и Шевченко… Высотка-стекляшка… Компания «Абсолют» на шестнадцатом этаже…

Мать вдруг засмеялась кокетливо, и она очнулась – чему она так смеется? И лицом хлопочет, как юная девица. Глазки щурит, губы тянет вперед, будто поцелуя просит. Хоть бы вспомнила, сколько ей лет! Стыдно же, ей-богу!

А Максиму, похоже, все это нравится. Вон как ей улыбается! Что, что ему может нравиться? Или это выпитое вино на него так подействовало? Как там говорят: не бывает некрасивых женщин, бывает мало выпивки?

– У тебя помада за губы разъехалась, мам! Некрасиво!

Зло сказала, звонко, с вызовом. Даже сама испугалась этого вызова. Мать тоже смотрела на нее растерянно – так, будто она сделала что-то из ряда вон. Хотя эта интонация-вызов и впрямь звучала из ряда вон.

А она уже не могла остановиться. Несло и несло:

– И смех у тебя глупый! И кокетничаешь смешно! И выглядит это ужасно и жалко, и смотреть противно! Да неужели ты не понимаешь, что это… Это ужасно пошло, мам!

– Ты… Ты чего это? Ты с ума сошла, что ли? – грозно и обиженно протянула мать, мельком глянув на Максима. – Ты что это себе позволяешь, а? Вино на тебя так подействовало? А ну, вон отсюда, чтобы я тебя больше не видела! Дрянь такая! Соплячка! Да кто тебе вообще слово давал? Уйди отсюда немедленно, пока я себя еще в руках держу! Пока я…

Мать аж затряслась в гневе и сжала кулаки, будто с трудом сдерживалась, чтобы не ткнуть ей этими кулаками в лицо. Максим проговорил испуганно и в то же время ласково:

– Ладно, Алла, не надо… Наверное, это и впрямь вино. Не надо, успокойся. Ты же видела, что она сразу выпила полный бокал! Сама не понимает, что говорит.

Она видела, как Максим пытается погладить предплечья матери, тянется к ней через стол. И опять все взорвалось внутри: что, что он такое делает! Да разве ее этим жестом проймешь? Она и не чувствует ничего. Только глаза горят бешеной яростью. Еще секунда – и влепит ей пощечину. Или кулак ее прилетит в подбородок. Как, как он мог принять решение жить с такой женщиной?

Встала, быстро шагнула к выходу из кухни. Уже в дверях услышала, как Максим снова проговорил тихо:

– Успокойся, Аллочка, что ты… Ну, я прошу тебя… Ничего же страшного не случилось! Я же все понимаю, что ты…

В своей комнате бросилась на тахту, зарылась лицом в подушку, сжала кулаки яростно: тоже, миротворец нашелся! Понимает он все! Да если бы понимал, если бы увидел!

Хотя что он может увидеть? Он же и не догадывается, что с ней происходит сейчас. Он так занят поиском новой работы, что ничего вокруг не видит и не слышит. Нашел себе комфортное пристанище и доволен. Ведь сам говорил, что со своей мамой в однушке живет, что у нее трудный характер. А тут тебе все, нате, пожалуйста! И материно кокетство, и обожание, и цыганочка с выходом из-за печки! И сидит довольный такой: «Ах, Аллочка, успокойся…» Да ты настоящий альфонс, вот ты кто! И мне тоже ужасно не повезло – я влюбилась в альфонса!

Но с другой стороны, чего это она так разошлась? Никакой он не альфонс на самом деле. Просто не в ту дверь зашел, как сейчас модно стало говорить. Он же не видит ту самую дверь, где его любят по-настоящему. Страстно, искренне, всем сердцем, всем измученным организмом.

Так лежала долго, пока за окном не стемнело. И вздрогнула, когда дверь открылась и тихо вошла мать. Спина тут же покрылась холодом: что она собирается делать? Из дома ее выгонит? Орать будет, стыдить? Пугать?

Но мать неожиданно проговорила тихо:

– Что это сейчас был за концерт, а, Лиза? Можешь мне объяснить? Я не поняла.

Села на постели, отодвинулась инстинктивно подальше. И проговорила испуганно:

– Сама не знаю… Нашло что-то вдруг. Может, и впрямь я зря это вино выпила. Я же вообще не пью, не умею…

– Нашло на нее, надо же! Да ты хоть понимаешь, что если бы не Максим… Ты понимаешь, что бы я с тобой сделала?

– Да, понимаю. Ты бы меня убила.

– Ну, это громко сказано, допустим. Но я держалась с трудом, ты сама видела. И я хочу понять: что это было, Лиза? Как гром среди ясного неба. Ты же никогда раньше ничего подобного себе не позволяла! Что произошло, объясни?

– Так я же объясняю – вино.

– Ну да, ну да… А знаешь, как говорят? Мол, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Что творится в твоей голове, хотелось бы знать? И чего от тебя еще ждать, интересно? Тебе что, не понравился Максим, да? Ты не хочешь, чтобы он жил с нами?

– Хм… Как будто мое отношение к твоему Максиму что-то изменит.

– Ну да, ты права. Мне по большому счету плевать, нравится тебе все это или не нравится. Максим все равно будет жить здесь. И тебе придется это принять. И еще спасибо скажи, что я с тобой по-человечески разговариваю. Да я бы лучше… Я бы вообще вышвырнула тебя из квартиры, да Максим не дал. Он же с огромным трудом меня успокоил! И мне тоже перед ним неловко. Вот зачем ему все это, а? Ты хоть понимаешь, что все своей выходкой можешь испортить?

– Понимаю, да.

– Тогда проси прощения и обещай, что этого больше не повторится. Никогда. Иначе я не знаю, как дальше быть.

Мать помолчала, потом проговорила тихо, даже чуть заискивающе:

– А может, ты все-таки к тете Соне жить переедешь, а? Она ж все время зовет тебя. Она просто счастлива будет.

– Да ничего она не зовет! Я хотела уже, но она сказала, что ей трудно на одной территории, что она привыкла одна. Нет, я ей только в тягость буду!

– А хочешь, я сама с ней поговорю?

– Нет. Не надо. Никуда я отсюда не уеду. Вообще-то я здесь живу. Ты не имеешь права меня взять и выгнать!

– Да уж, выгонишь тебя, как же. Сразу такой хай начнется! Папочка твой первым закричит, что он свою долю квартиры тебе оставил! И вообще, я и не собиралась тебя прогонять. Я же как лучше хотела, предлагая тебе переехать к тете Соне. Но я все равно никак не могу понять, чем ты недовольна-то? Что тебя не устраивает? Чем тебе мешает Максим?

– Я всем довольна. Со мной все в порядке, мам.

– А знаешь, я повторюсь, чтобы ты усвоила наконец. Мне ведь действительно все равно по большому счету, довольна ты или нет. Все равно! Я просто не ожидала, что ты можешь повести себя как ребенок. И давай уже как-то решим, как нам жить. То есть как нам жить мирно, без эксцессов. Ведь если воевать станем, Максу некомфортно здесь будет. Он уйдет, и все. Давай решим, а?

– Ладно, мам. Договорились. Я больше не буду.

– Ну, вот и хорошо. Значит, живем разными жизнями – ты своей, а я своей. Я к тебе не лезу, ты ко мне тоже.

– Мы и раньше так жили, мам.

– Вот именно!

Мать произнесла последнюю фразу довольно, как победительница. Даже не заметила горечи в словах Лизы «мы и раньше так жили». Встала, вышла из комнаты, аккуратно притворив дверь.

Ладно, что ж. Чувствуй себя победительницей. Мы еще посмотрим, кто на самом деле будет победу праздновать. Посмотрим.

* * *

Хотя бы в эту ночь ей удалось уснуть! Наверное, организм уже крепко измучился и сам отключился. И спасибо ему за это. Вот если бы еще можно было совсем не просыпаться.

Но проснуться пришлось. И довольно поздно: часы показывали десять утра. Прислушалась – тихо в квартире. И впрямь, никого ж нет! Мать на работе, и у Максима сегодня первый рабочий день!

А ей сегодня что делать? Маяться своей нечаянной одержимостью? Ведь то, что с ней происходит, иначе и не назовешь. Только проснулась, и сразу в памяти всплывает лицо Максима, его глаза, его манера прикладывать пальцы к виску, его улыбка, сдержанно вежливая. Да, он с одной и той же улыбкой смотрит на нее и на мать, и выражение лица не меняется!

А если бы он догадался обо всем? Если бы понял, что он для нее значит? Что она любит его? Ведь он же не знает ничего, он и думать об этом наверняка боится! И его можно понять.

Надо ему все сказать, вот что. Все как есть. Признаться в своих душевных муках. И пусть делает что хочет.

Да, именно так! Иначе она просто не выдержит! Надо ему все сказать!

Но как? Не дома же, не на кухне? Не на этой территории, где обитает мать?

И в голове тут же зазвучало то, что память вобрала в себя так старательно: угол Первомайской и Шевченко, стекляшка мощная, высотка, компания «Абсолют» на шестнадцатом этаже.

Да все очень просто, оказывается. Нужно встретить его после работы, как бы случайно. И надо быть легкой, веселой и хорошо выглядеть. И все ее признания будут легкими и веселыми, и он услышит. И удивится, и будет смотреть на нее с доброй улыбкой. Потом обнимет ее скажет что-нибудь ласковое. Например: «Девочка моя, как же ты измучилась, почему сразу во всем не призналась?»

Да, пусть все красиво будет! Как в кино!

А потом… Потом как-то все разрешится само собой. Главное, он ее услышит! И они вместе придумают, что делать дальше. Можно ведь, например, квартиру снять? Не оставаться же на одной территории с матерью? Можно уйти и никогда больше ее не видеть.

Подскочила к шкафу, распахнула двери решительно. Так, что надеть? А ведь нет ничего такого романтически киношного. Бедненько как-то в шкафу. Оно и понятно – надобности в нарядах не было.

Разве что привычные джинсы с белой рубашкой надеть? Белая рубашка – это всегда нарядно. И голову помыть надо, и волосы уложить, и глаза подкрасить, и губы. Ведь и впрямь стоит признать, что она вечно серой мышкой выглядит! Букой! Как такая бука может кому-то понравиться?

Хорошо, что красивая стрижка не успела обрасти, волосы легли после мытья вполне прилично. А вот с косметикой была беда – не умела она ею пользоваться. Всегда относилась с предубеждением к этим кукольным напомаженным личикам, хлопающим ресничками глазкам и рыбьим губам. Тем более что косметику пришлось заимствовать у матери, и все время не покидало чувство, что она каким-то образом наблюдает за ней.

Но что получилось, то получилось. Глянула на себя в зеркало, улыбнулась. Как будто другая девчонка там, не она. Вот что с человеком любовь делает, надо же!

До вечера было еще далеко, но дома уже оставаться не могла, места себе не находила. Выскочила из подъезда, увидела тетю Иру.

– О, Лизка! Это ты, что ли? Не узнать. Что это с тобой стряслось такое? Вроде сроду не красилась. И глаза блестят. Влюбилась, что ли, Лизка?

– Да, теть Ир! Влюбилась!

– И в кого же? В того мальчика белобрысенького, который все время у нашего подъезда околачивается, тебя ждет?

– Нет, не в него.

– Ладно, не говори, если не хочешь. Это хорошо, что ты влюбилась, Лизка. Значит, матери не станешь мешать личную жизнь устраивать, под ногами у нее путаться. Как у нее там с личной жизнью-то, все по плану идет? Я ведь так к Алле и не зашла, все помешать боюсь. Ты ей передай, что я беспокоюсь, ладно? Пусть она сама ко мне хоть на минутку заскочит! А то, поди, и на минуту не может оторваться от своего хахаля!

Она ничего не ответила, только поморщилась недовольно. Так не хотелось об этом думать, а тетя Ира ее носом в проблему сунула! Да еще и так некрасиво Максима обозвала – хахаль. Какой он ей хахаль? Ну вот кто ее просил, а? Только настроение испортила!

– Ты чего, Лизка? Чего лицо такое недовольное? Что-то у матери не так, да? – озабоченно переспросила тетя Ира.

– Да все так… Не знаю я! Извините, мне идти надо.

И пошла быстро прочь, будто сбегала. Не от тети Иры, а от проблемы. Ведь будет проблема, еще какая. Это будет сплошной ужас у нее с матерью, а не проблема! Но сейчас не думать об этом, не думать. Ведь как-то все должно разрешиться, правда? Не убьет же она ее? А если даже убьет – пусть лучше так, чем жить и мучиться одержимостью!

До вечера оставалось еще много времени. Интересно, во сколько на фирме «Абсолют» рабочий день заканчивается? В пять? В шесть? В семь? Да, на всякий случай надо к пяти прийти или чуть пораньше. А пока можно время пустой прогулкой убить. Быстрой ходьбой. Говорят, быстрая ходьба успокаивает, приводит мысли в порядок. Размеренное движение, размеренные мысли.

Но ничего не получилось – какие там размеренные мысли! Полный сумбур в голове. И страх. Вот как она скажет ему, что любит, что просто жить без него не может? Что мучается ночами, когда слышит из спальни этот мамин смех? А вдруг он ее отвергнет? Скажет: совсем берега потеряла, ненормальная? Тогда что ей делать?

Она даже остановилась как вкопанная, и страх мурашками побежал по спине. Конечно, для Максима ее признание дико будет звучать. Наверняка же растеряется. Да она и сама понимает, что все это ужасно выглядит, прекрасно понимает! Но только сделать уже ничего не может, это одержимое влечение уже не остановить! Оно независимо от разума растет в ней, растет. Разве можно остановить тайфун, несущий в себе разрушения?

И все же, как она ему скажет? Ведь надо так сказать, чтобы он услышал, чтобы понял, как сильно она его любит!

Ну, поймет, а дальше-то что? Ведь остается надеяться, что все будет так, как она придумала? Обнимет ее и прижмет к себе? И скажет что-нибудь ласковое: «Девочка моя, как же ты настрадалась? Никто тебя не любит, но теперь я тебя буду любить. Я больше не оставлю тебя, не бойся, всегда буду с тобой».

Представила эту картину и чуть не расплакалась. Наверное, это была просто жалость к себе, не более того. Мечта о счастье. «Никто не любит тебя, но теперь я буду тебя любить…»

Какой-то дядька глянул на нее странно, проходя мимо. Потом вернулся, спросил осторожно:

– Девушка, у вас ничего не случилось?

– Нет, нет, – через силу улыбнулась она. – Все хорошо, спасибо!

– Но у вас такое лицо…

– Какое у меня лицо?

– Отчаянное. Будто вы идете к мосту, чтобы с него вниз головой броситься. Ведь не идете?

– Нет. У меня правда все хорошо. Спасибо.

Дядька отошел, а она взяла себя в руки, пошла дальше. Старалась дышать правильно. Надо успокоиться, успокоиться… Вон, хотя бы в кафе зайти, кофе выпить, съесть что-нибудь. Вдруг вспомнила, что не ела ничего с утра.

Сидела в кафе до половины пятого, потом медленно пошла к заветному месту. Вот оно, высотное здание-стекляшка. Подняла глаза, посчитала, где должен быть шестнадцатый этаж – там Максим. И можно присесть на скамью аккурат напротив главного входа в здание, наверняка здесь других выходов нет. Можно сидеть и ждать. А когда он появится, выйти ему навстречу: «Ах, надо же, это ты! А я тут как раз гуляю. Даже не ожидала тебя встретить, надо же!»

В общем, все так и получилось, будто кто-то сверху план расписал по ее желанию. Максим вышел из крутящихся стеклянных дверей, спустился с крыльца, пошел в сторону остановки автобуса. И она встала со скамьи, пошла за ним, догнала, тронула за предплечье, проговорила нарочито удивленно:

– Ой, Максим? Привет!

– Привет, – обернулся он к ней, тоже удивленно улыбаясь. Только его удивление было искренним и даже веселым. – А ты как здесь оказалась, а?

– Так я всегда тут гуляю. Это моя любимая часть города. Сначала по набережной иду, потом через парк перехожу на Шевченко и дальше. И до дома уже пешком.

– Пешком? Так вроде далековато!

– Не, нормально. А вот там, подальше, такая классная липовая аллея есть, ты знаешь?

– Нет. Я раньше в другом конце города жил. В этих местах бывал редко.

– Так я тебе покажу! Тут знаешь сколько разных мест интересных? Я часто здесь гуляю. Кстати, давай телефонами обменяемся? Вдруг ты в следующий раз выйдешь с работы и захочешь пройтись? И позвонишь мне?

– Давай. Давно пора, кстати. А то в одной квартире живем и номеров телефонов не знаем. Мало ли, зачем может звонок понадобиться!

Максим с готовностью достал телефон, и она продиктовала ему свой номер. И торопливо скомандовала:

– Теперь отзвонись, не забудь, чтобы твой номер тоже у меня был.

– Конечно. Уже кликнул.

– Ага. А давай прямо сейчас пешком до дома пойдем? Там еще парк заброшенный есть по дороге и старый фонтан. Я тебе все покажу. Это так красиво, как в старых фильмах! Пойдем?

– Что ж, пойдем. Я сегодня весь день в сидячем положении провел, ноги размять надо. И голова болит. Очень устал, надо развеяться. Веди меня, Сусанин, я тебе доверяю! Кстати, знаешь, как мы в школе прикалывались на эту тему?

– Как?

– Когда гуляли и не могли сориентироваться в пространстве, кто-нибудь из ребят спрашивал: «Куда ты ведешь нас, безумный старик?» А кто-то ему отвечал: «Отстаньте, ребята, я сам заблудился…»

Она рассмеялась его шутке, чувствуя, как разливается внутри теплое счастье. Как звенит нежными колокольчиками. Да, вот оно, то самое ощущение переполненности, которое Лиза никогда раньше не испытывала. Ведь это и есть любовь, а что же еще? И бабочки в животе могут жить и трепыхаться на вполне законном основании!

– У тебя сегодня настроение хорошее, да? – спросил Максим, улыбаясь. – Оказывается, ты и громко смеяться умеешь?

– Да все я умею. Ты же не знаешь про меня ничего! Это я только с виду нелюдимая.

– Ну, это незнание разрешится со временем, надеюсь. Нам же под одной крышей жить.

Она посмотрела на него сбоку, а про себя улыбнулась, как же хорошо он это сказал: жить под одной крышей! Нет, это понятно, что он совсем другую жизнь имеет в виду. Жизнь, от нее отдельную. Жизнь с ее матерью. Но все равно слова эти звучат как музыка. «Под одной крышей…»

Да эта музыка не только в словах звучала, она отовсюду слышалась. В шорохе листвы, в переливах звонка идущего невдалеке трамвая, в теплом ветре, в пятнах света и тени на асфальте. Мир был совсем другой – новый, счастливый, вновь для нее открывшийся. Никогда, никогда она раньше такого мира не ощущала. Кажется, можно оттолкнуться ногами от земли и взлететь! И протянуть ему руку – давай со мной!

Но счастье погасло в один момент, когда у Макса в кармане зазвонил телефон и он произнес озабоченно:

– Погоди, Лиза, это мама звонит. Погоди, я отвечу.

И даже лицо его сделалось другим. Таким, будто ее сейчас рядом не было. Весь ушел в разговор.

– Да, Аллочка, я домой иду! Вернее, мы с Лизой идем. Да вот, представь себе, встретились совершенно случайно! Лиза уговорила меня пешком до дома пройтись. Во сколько будем? Я думаю, минут через сорок. Да мне все равно, Аллочка, что ты приготовишь на ужин! Ты же знаешь, что я всеядный! Ну хорошо, пусть будет жаркое. Может, по дороге что-то купить надо? Нет? Ты уже все купила? Ну давай, мы уже скоро…

Сунув телефон обратно в карман, он проговорил деловито:

– Алла там ужин готовит. Пойдем быстрее, а? Я обещал скоро быть дома.

– Но ты же сказал, через сорок минут, я слышала.

– Я думаю, за сорок минут не дойдем.

– Ну, позже придем, что такого?

Он посмотрел на нее странно, будто не понимал, чего она от него хочет. Не скажешь же ему прямо: не хочу, мол, чтобы ты от меня уходил!

– Скажи, как тут можно путь сократить? Может, дворами пройдем? Где тут лазейки какие есть?

– Откуда я знаю! – ответила довольно резко, сама удивившись этой интонации. – Не ходила я никогда дворами! Что там интересного, во дворах? Я же хотела тебе еще липовую аллею показать. Ты даже не представляешь, как там красиво.

– В другой раз покажешь, ладно? А сейчас давай лучше поторопимся, а то мама рассердится.

– А ты так боишься, что она рассердится, да?

Он снова глянул на нее в недоумении, будто спросил: что происходит? Откуда такая перемена настроения? И чтобы действительно не спросил, она выпалила так же сердито:

– Ты любишь мою мать, Максим?

И опять он посмотрел на нее странно – теперь уже и опасливо. Пожал плечами, проговорил тихо:

– По-моему, ты уже задавала мне подобный вопрос, и я отвечал на него. Разве не так?

– Я не помню. И все-таки – любишь или нет?

– Но если мы вместе с твоей мамой, это ведь говорит о чем-то, правда?

– Ты не ответил! Любишь ее или нет?! Ты не можешь прямо сказать?

– Лиза, я что-то не совсем понимаю. Ты на меня злишься, что ли? Обижаешься на что-то? Может, ревнуешь маму ко мне? Если так, то не надо. Ты ж не маленькая девочка, ты вполне взрослая девица. Поверь, это уж совсем нелепо со стороны выглядит. Я как-то теряюсь даже. Если бы с пятилетним ребенком разговаривал, а то ведь…

– С чего ты взял, что я ревную? Глупости! У нас с ней не те отношения, чтобы я ее к кому-то ревновала. Основы для этого нет, потому что ей вообще до меня дела нет. Живем как чужие люди. Не любит она меня и никогда не любила. Отца любила, а меня нет. А теперь тебя любит. А я во всем этом как не пришей кобыле хвост. Потому и спрашиваю.

Максим помолчал, и по лицу его было видно, как неприятен ему был этот разговор. Эти ее откровения. Потом вздохнул и проговорил осторожно:

– Это не мое дело по большому счету, конечно. И мне не хотелось бы какие-то оценки давать, но… По-моему, ты сейчас глупости говоришь, Лиза. Нельзя так о матери, нельзя. Что значит, не любит? Каждая мать любит своего ребенка, иначе и не бывает, и быть не может. Просто у всех женщин характер бывает разный, природа разная. Кто-то более сдержан, у кого-то чувства выплескиваются через край. Но суть-то от этого не меняется! И поэтому ты не можешь отрицать в матери то, что в ней природой заложено.

– В моей матери не заложено. Природа на ней отдохнула, так бывает, и ничего с этим не сделаешь. Я уже и смирилась давно.

– Лиза, Лиза… – покачал он головой укоризненно. – Зря ты так. А впрочем, давай-ка мы с тобой договоримся, что я в эти дела не вмешиваюсь. Ну сама подумай, кто я такой, чтобы судить вас? Уволь меня, ладно? Давай договоримся, что мы просто живем на одной территории, и все. Комфортно сосуществуем. Твоя мама, я, ты. И я в ваши взаимоотношения не лезу. Согласна?

– Да, но я хотела тебе сказать…

– А не надо больше ничего говорить, Лиза. Не надо. Иначе мы в такие дебри зайдем, что не выберемся. Не думаешь ведь ты, что я сейчас буду с тобой обсуждать мамину душевную жизнь? Уволь, ради бога. Не надо.

– Но послушай меня, пожалуйста! Не бойся, я не о матери. Я больше о ней не буду говорить. Я хочу тебе сказать про себя.

– Я устал, Лиза. Работал первый день, куча проблем, голова кругом. Я все равно ничего нормально воспринять не смогу. Вон автобус идет. Давай уже до дома доедем, не пойдем больше пешком?

– Да тут всего ничего осталось дойти.

– Давай, побежали!

Он схватил ее за руку, потащил к остановке автобуса. Вскочили на заднюю площадку, и он снова выдохнул устало:

– Зря я согласился пешком. Совсем забыл, что сегодня футбол по телевизору. Наверняка уже первый тайм пропустил!

Она молчала, смотрела в сторону. Хотелось плакать, но не станешь же плакать в автобусе?

Через две остановки вышли, до дома шли тоже молча. Наконец Максим первым прервал молчание, проговорил миролюбиво:

– Ты меня тоже пойми! Я не имею никакого морального права вмешиваться в ваши с мамой отношения. Не обижайся, ладно? Ну какой я тебе советчик, в самом деле?

– Да я же не об этом хотела поговорить! Ты же меня просто не понял! Не выслушал до конца!

– В другой раз поговорим, ладно? Я сейчас все равно ничего не услышу, я голодный как черт. И злой. Не успел пообедать сегодня. Еще скажу тебе что-нибудь обидное, и ты расстроишься! Пойдем домой. Там мама, там ужин. Вкусное жаркое мама приготовила.

– Ага. И еще твой футбол.

– Да, и футбол.

– Ты иди. Иди, если такой голодный. А я еще погуляю немного.

– Обиделась все-таки?

– Иди.

Он не стал возражать, кивнул, быстро зашел в подъезд. Слишком быстро. Она это «слишком» с болью почувствовала.

И пошла прочь. И мир погас, обычный был кругом мир. Черно-белый. Старый двор с тополями, визгливые крики детей на детской площадке, строгие возгласы мамаш, толстые голуби дерутся за кусок булки на асфальте. Никакой больше музыки нет. Да и мира самого нет.

Наверное, она себе его придумала – этот счастливый мир. И Макса придумала. Хотя нет, его не придумала. Макс есть, только он сам по себе есть. Сидит сейчас за столом, ест свое жаркое. И счастлив. И мама вокруг него трепещет крыльями.

А лучше бы он был просто придуманным! Ведь с придуманным поступить проще – взять и выкинуть из головы. И нет его. И забыть.

Гуляла по улицам до темноты, потом вернулась во двор. Села на детские качели, и они заскрипели под ней пронзительно. Отчего-то этот скрип в ней странным образом откликнулся – наверное, так же скрипит душа.

Подняла глаза, увидела, как потух свет в окне маминой спальни. Наверное, им хорошо там вдвоем. И радуются, что ее дома нет. И еще больше бы обрадовались, если бы ее совсем никогда не было.

Боже, как горько! Неужели Максим так никогда ни о чем и не узнает? Не догадается? Ведь так легко догадаться.

Засеменил дождь, стало зябко. Надо идти домой. Тихо прокрасться в свою комнату, забраться с головой под одеяло и постараться заснуть. Так устала за этот долгий день.

Уже засыпая, вдруг подумала отстраненно: чего-то Сережа пропал, не звонит. Обиделся, наверное, что его тогда прогнала. А может, опять к бабушке на дачу уехал. Хоть бы ему рассказать, что с ней происходит! Может, посоветовал бы чего. Хотя что он может посоветовать? Глупо об этом думать. Ужасно глупо. Тоже, нашла советчика!

Проснулась утром разбитая вся. Такое чувство, будто ее всю ночь палками колотили. И одна только мысль досадная в голове бьется: ну почему, почему не сказала вчера Максиму всю правду про себя? Ведь все равно рано или поздно придется сказать! Нельзя же ей в этом жить все время, нельзя носить в себе. Пусть он тоже узнает! И пусть делает с этим что хочет.

А может, он дома еще? Мать рано на работу уходит, вполне может быть, что он дома.

И подскочила с постели, помчалась на кухню. Нет, вместе ушли, точно. На столе две кружки стоят: одна красная, из которой мать обычно пьет кофе, другая синяя с цветочками – наверное, из нее Максим пил.

На всякий случай заглянула в спальню – и даже постель убрана. Подумалось вдруг: вот бы мать сейчас увидела, как она в спальню заглядывает! Что бы было…

И злость вдруг такая накатила, что вернулась на кухню, схватила ту самую красную кружку и бабахнула ее об пол! С такой силой бабахнула, что осколки брызнули в разные стороны, и один врезался в ногу чуть повыше колена, и струйка крови потекла.

Она стояла, смотрела на эту красную кровяную дорожку, будто обязательно должна была дождаться, когда она доползет до линолеума. Ведь должна доползти. Должна капнуть пятнышком.

Потом вдруг опомнилась: что это с ней? Что вообще происходит? Ведь это похоже на сумасшествие, вся эта любовь ее окаянная. Или она действительно сошла с ума и не понимает уже, что делает? Ну вот зачем ей нужно обязательно сделать так, чтобы Максим узнал о ее неистово болезненных чувствах?

Но осознание длилось недолго, слишком неприятным оно было. Даже страшным. И следующая мысль взвилась спиралью, заплясала в голове торжествующе: надо ему все сказать! Надо! А вдруг он услышит ее, вдруг все поймет, вдруг сразу посмотрит на нее другими глазами.

Быстро убрала осколки с пола, заклеила ранку пластырем. Умылась, натянула на себя джинсы и ту самую белую рубашку, выскочила из дома.

Всю дорогу, пока ехала в автобусе, представляла его лицо – каким оно будет, когда все ему скажет. Он удивится? Задумается? Обрадуется? Может, даже обнимет ее и скажет: «Бедная ты моя, как тяжело тебе было. А я и не знал, не понимал ничего. Но теперь уже все позади, милая моя, мы теперь всегда будем вместе».

Так сильно задумалась, представляя себе все это, что чуть не проехала нужную остановку. Когда подошла к стекляшке-высотке на углу Первомайской и Шевченко, задрала голову, нашла глазами окна шестнадцатого этажа. Они бликовали на ярком утреннем солнце, не разглядеть ничего. Да и что она собиралась увидеть? Что Максим стоит у окна и смотрит вниз, и может увидеть ее? Нет же, нет… Он сам говорил, что работы много, некогда ему в окна смотреть.

Достала из кармана рубашки телефон, кликнула его номер. Пока шли гудки, думала: как хорошо, что вчера догадалась попросить его обменяться телефонами. Сейчас бы как она с ним связалась?

Он ответил испуганно и удивленно:

– Лиза? Что случилось, почему ты звонишь? Что-нибудь с мамой?

– Нет, не с мамой. Это мне надо с тобой поговорить. Спустись вниз, пожалуйста, я здесь.

– Хорошо. Сейчас буду.

И отключился. А у нее сердце прыгнуло и забилось испуганной барабанной дробью – еще немного, и наружу выскочит. И в горле так пересохло, что сглотнула с трудом вязкую слюну.

Мысли в голове носились так лихорадочно, что наскакивали одна на другую. Как сказать? Сразу сказать? Что сказать? Вот прямо так и сказать – люблю? А если… А вдруг…

А он уже шел к ней, смотрел настороженно, сдвинув брови.

– Лиза? Ну что? Говори! Что у тебя случилось? Ну?

– Давай на скамейку сядем, Максим, – дрожащим слезным голосом проговорила она.

– Да некогда мне сидеть! У меня работы невпроворот! Говори уже, иначе я сейчас уйду! Что-то серьезное у тебя или глупости какие-нибудь?

– Да, я скажу. Я… Дело в том, что я люблю тебя.

– Что? Я не понял.

– Я люблю тебя, Максим! – с отчаянием проговорила она, прижимая к горлу трясущиеся от напряжения ладони. – С того момента и люблю, как увидела. Я просто с ума схожу… Я не могу так жить больше. Я просто умру, если ты… Если дальше так будет. Я не виновата, Максим, что так получилось, прости! Я просто не знаю, что мне с этим делать! Скажи, что…

Говорила и кляла себя: не то, все не то! Не так она хотела это сказать! Еще голос так некрасиво дрожит слезами, так жалко, будто она милостыню просит. И он смотрит исподлобья, сердито, как чужой.

И голос у него чужой, отстраненный, досадливый:

– Ну зачем ты? Зачем, Лиза? Зачем? Что тебе в голову вдруг взбрело? Зачем?

– Что – зачем? – спросила она, задыхаясь.

– Придумала себе все это – зачем? Ты с ума сошла, что ли?

Он глянул на нее с ужасом, отступил на шаг. И продолжал смотреть так, будто видел впервые. Будто она совсем чужая была. Просто незнакомая девица, напавшая на него неожиданно. Потом встряхнул головой, вздохнул тяжело, задумчиво. И заговорил тихо и строго, будто с трудом сдерживая свой гнев:

– Ты что творишь, а? Сама себе отдаешь отчет или нет? Или ты таким способом с матерью решила разобраться? Нет, я понимаю, конечно, что у вас с ней не все гладко в отношениях, я ж не дурак, я все вижу. А может, просто ревнуешь ее. Но скажи, я тут при чем? Ты какую роль решила мне отвести, а? Ты хочешь ей досадить, а мне отвела такую вот подлую роль, да? Чего ты от меня хочешь, объясни? Что мне нужно сделать? Быть орудием в твоей коварной задумке? Или просто уйти?

– Нет, ты не понимаешь! И нет у меня никакой коварной задумки, нет! Я же просто люблю тебя…

– И что дальше? Ну, любишь, ладно. Дальше-то что?

– Мы… Мы вместе уйдем.

– Ах вот так ты решила? Да, смешно. И куда мы уйдем?

– Я не знаю! Просто уйдем, и все. Я люблю тебя, я очень тебя люблю! Я все для тебя сделаю! Я маме сама все скажу, если так надо будет!

– Ну уж нет. Этого еще мне не хватало! И с чего ты взяла, что я захочу куда-то идти вместе с тобой? Разве я тебе дал повод так думать? Ну зачем, зачем ты решила испортить мне жизнь, Лиза? Что плохого я тебе сделал? Так жалко, так ведь хорошо все складывалось! Ну зачем ты, Лиза, заче-е-ем… Что тебе вдруг в голову взбрело, а? И ладно бы ты неуправляемым вредным подростком была, а то ведь взрослая уже девица! И соображать должна по-взрослому! Да как тебе не стыдно вообще?

– Я… Я люблю тебя… Ну что я могу с этим сделать? Я не могу… Я жить больше так не могу… И я решила… Давай вместе уйдем, не гони меня!

– Ну, знаешь ли, милая! Хватит уже! – вдруг заговорил он в отчаянно злой тональности, нависая над ней сердито. – Не надо за меня ничего решать, ладно? Решила она, надо же! Вместе уйдем! А ты меня спросила, хочу ли я вместе? И оно мне надо вообще? Или ты всегда так поступаешь, да? Правая нога не знает, чего хочет левая? Теперь я не удивляюсь, почему Алла так относится к тебе. Теперь мне все понятно!

Он распалялся все больше, и уже прохожие оборачивались на них, пожимали плечами удивленно. И со стороны, наверное, это выглядело ужасно. Стоит мужик, злой, красный весь, почти орет на плачущую девчонку:

– Взяла и от нечего делать испортила мне жизнь, поставила в безвыходное положение! Ну вот что мне теперь со всем этим делать, по-твоему? Давай, иди домой, нечего тут сопли распускать на виду у всех. Я только устроился, а ты меня компрометируешь! Если кто-то увидит из моих сотрудников, то может подумать бог знает что!

Он воровато оглянулся по сторонам, будто этот «кто-то» уже наблюдал за ними и делал свои неутешительные выводы. И тут же встряхнулся, расслабился и даже улыбку вежливую надел на лицо. И произнес тихо, но строго:

– Иди, иди домой, Лиза. Утри слезы и иди домой. А я сейчас твоей матери позвоню. Придется мне ей все объяснить, а что делать? Я же себя считаю порядочным человеком, я должен ей все рассказать. Жалко, конечно.

– А что ты ей объяснишь? – робко спросила она, утирая слезы со щек ладошками.

– Да все как есть объясняю. Что не желаю в этом дурном спектакле участвовать. Сами разбирайтесь, уж как-нибудь без меня. А вечером я за своими вещами приду. Так и скажу твоей матери. Надеюсь, она все соберет.

– За вещами? – глупо переспросила она.

– Ну да… А ты как думала? Не за тобой же? Или как ты себе это представляла? Я приду к твоей матери просить твоей руки, что ли? Смешно. Или ты думала, что я и дальше буду жить во всем этом? Я что, ненормальный? Так хорошо все было, а ты все испортила. Иди домой, Лиза, иди.

Он повернулся, быстро пошел прочь. Но вдруг остановился и обернулся:

– Да, и не вздумай мне больше названивать! И даже мой номер телефона сотри в памяти, поняла?

Она стояла, прижав ладони ко рту, смотрела с ужасом, как он уходит. Потом с трудом дошла до скамьи, рухнула на нее в изнеможении.

Все было кончено. Он не любит ее. И мало того, она ему жизнь испортила. Как, как можно любовью испортить жизнь? Ведь нельзя, правда? А она испортила. Потому что она никто. И звать никак. И любить ее нельзя. Одно слово – кикимора.

Долго ли сидела на той скамье, не помнила. Потом встала, пошла бродить по улицам, ничего не видя перед собой и натыкаясь на прохожих. Какая-то женщина сказала ей вслед недовольно:

– Накурятся всякой дряни, потом под ногами мешаются. Управы на вас нет, совсем обнаглели.

Слышала, что в рюкзаке все время звонит телефон. Наверное, это мама. Наверное, Максим уже позвонил ей, все рассказал. И про свое решение уйти сказал.

А вдруг это не мама, вдруг это Максим звонит? Вдруг он осознал до конца то, что она ему сказала? Вдруг понял, что жестоко с ней обошелся? Что нельзя так – взять и уничтожить ее только за то, что любит?

Лихорадочно сбросила с плеч рюкзак, выудила телефон, глянула на дисплей.

Нет! Нет! Нет, черт возьми! Это не Максим. И не мама. Это всего лишь Сережа звонит. Ну зачем, зачем он звонит? Почему не вовремя, как всегда? И без того внутри полный раздрай, еще и Сережа!

Телефон снова зазвонил, и Лиза ответила сердито. Даже не ответила, а выкрикнула:

– Да! Ну что у тебя, говори!

– Да ничего, – испуганно ответил Сережа. – Я думал, ты меня потеряла, вот и звоню. Я ведь только приехал, на даче у бабушки был. А там со связью такая проблема всегда!

– Да, ты говорил. Я помню. Со связью проблема, – повторила она за ним автоматически.

Сережа молчал, и даже по этому молчанию она поняла, как он растерялся. Наверное, его смутил и даже испугал ее металлический голос без какой-либо интонации. Как у робота голос. И впрямь, испугаешься тут.

– Лиза, что с тобой? – спросил осторожно, будто боялся спугнуть.

– Ничего. Со мной ничего. Все в порядке со мной.

– Но я же слышу. Что-то случилось, да?

– Ничего не случилось. Совсем ничего не случилось. Совершенно ничего не случилось.

– А ты где сейчас? Дома?

– Нет. Я гуляю.

– А где? Может, я подскочу?

Она вдруг представила его глаза – добрые, испуганные, внимательные. И разозлилась. Ну чего, чего он от нее хочет? Чтобы рыдала на его груди и рассказывала, как ей плохо? И что это даст? Если расскажет все Сереже, что-то изменится, что ли? Максим одумается и решит, что зря обидел ее? Зря прогнал? Решит, что все-таки может ее любить?

– Лиза, ты где пропала? Почему молчишь? Ты где сейчас, Лиза?

– Сереж, отстань, а? Что ты лезешь ко мне все время? Не до тебя мне сейчас. Неужели ты это не можешь понять?

Нажала на кнопку отбоя, бросила телефон в рюкзак. Но он тут же зазвонил снова, жалобно и просительно. И долго еще звонил.

Странно, но после разговора с Сережей ей стало немного легче. Хотя бы очертания мира проявились перед глазами: вот улица, по ней люди идут, вон автобус из-за угла поворачивает. Если бы Сережа мог и в самом деле помочь! Если бы мог сделать так, чтобы Максим ее любил.

Наверное, зря она ему нагрубила. Сережа – он ведь хороший. Он друг. Надо ведь извиниться хотя бы.

Снова полезла в рюкзак, достала телефон. Он больше не звонил, но вдруг увидела, что последний звонок был вовсе не от Сережи. Он от Максима был!

И задохнулась от неожиданности. Он сам ей позвонил! Сам! Он одумался! Вернее, он подумал и решил, что сделал глупость. Что она на самом деле нужна ему.

Да ведь и она тоже виновата – взяла и огорошила его своим признанием! И он испугался! И повел себя именно так! Наверное, и каждый бы испугался на его месте, ведь правда?

Кликнула его номер и почувствовала, как дрожит ладонь с зажатым в ней телефоном. И сердце колотилось бешеной нетерпеливой радостью – я здесь, Максим, ответь, я здесь! И тут же услышала его голос – яростно раздраженный:

– Ты почему так и не стерла из памяти мой телефон? Я же тебя просил! Или ты вообще ничего уже не понимаешь? Сотри немедленно, слышишь? Не вздумай мне больше звонить!

– Так я не звонила. Ты же сам…

– Я только что говорил с твоей матерью. Мы расстались. Я ей все объяснил относительно твоих выкрутасов. Думаю, что тебе предстоит очень трудный с ней разговор. Но ты сама виновата, сама! Надо думать головой, что ты творишь! Это же придумать надо – так нагадить, так испортить жизнь своей матери. Ты чудовище, вот ты кто. Я даже не предполагал, что можно такое придумать.

– Я ничего не придумала, Максим. Я правда люблю тебя. Что я могу с этим сделать? Я очень тебя люблю, я жить больше не смогу без тебя. У меня не получается жить.

– Ну все, хватит! Обещай, что сотрешь мой телефон из памяти. И закончим уже эту историю. Взрослей уже наконец! Думай над своими поступками. Надеюсь, ты поняла весь ужас того, что натворила.

– Но что ужасного в том, что я люблю? Разве я виновата, если люблю?

– Да мало ли, кто кого любит или не любит, Лиза! Ты просто придумала себе что-то, нафантазировала, ты исказила сам смысл любви, гиперболизировала в свою пользу! И тем самым испортила жизнь самому близкому человеку – своей матери! Ты хоть понимаешь это или нет? А впрочем, чего я тут бисер мечу… Оно мне надо вообще? Я что, воспитателем к тебе нанимался? Или психологом? Или вообще психиатром? Нет уж, не хочу. Теперь-то уж чего говорить, когда ты свое черное дело сделала!

– Максим, пожалуйста… Пожалуйста… Я не смогу жить без тебя… Я умру… Мне очень плохо сейчас, Максим…

– Все, хватит! Я слышу, ты так и не поняла ничего, тебя зациклило. Но это уже твои проблемы. И не вздумай меня преследовать, поняла? Иначе… Иначе я не знаю, что сделаю!

– Делай что хочешь, Максим. Я все равно буду тебя любить.

– О господи! Ну вот за что ты меня так наказала, а? Скажи, за что? Я думал, что мы с тобой подружимся, что вполне комфортно будем все вместе жить. А ты взяла и все испортила! Почему? Что плохого я тебе сделал?

Последнюю фразу он произнес почти на истерике и сразу отключился. Телефон булькнул и замолчал, и тут же зазвонил снова. И она автоматически приняла звонок, уже ничего не соображая. Казалось, будто и дышать уже не могла.

Звонила мать. Проговорила слезным гундосым голосом всего одну фразу:

– Иди домой.

И все. И отключилась.

Значит, она все уже знает. И даже говорить не может. Все слова будут сказаны позже.

Она даже удивилась, что думает об этом без страха. Да и впрямь, чего бояться, у нее с детства со страхом уже перебор. Перебоялась. Теперь уже все равно. Да что такое этот страх по сравнению с невыносимой болью в душе?

Неужели Максима она больше никогда не увидит? А как же любовь? Как она будет носить в себе любовь и не видеть его? Ведь это невозможно, наверное! Надо хотя бы изредка видеть, хоть одну минуту… Ну что ему, жалко, что ли? Она же ничего от него не станет требовать, только иногда видеть.

И долго еще шаталась по улицам и снова ничего не видела перед собой. И думала о себе с жалостью – за что, за что? Ведь она никого еще не любила. Не знала, что это такое – любить. И почему так все устроено, что для одних любовь – это праздник, а для других – горе горькое?

А может, она больна этой любовью? Может, сдвинулось что-то в психике, исказилось? И все потому, что сама она мало получала любви? Наверное, это как по закону физики: если где-то чего убыло, значит, в другом месте прибыло? Вот поэтому на нее и свалилось это непосильное для психики огромное чувство – любовь к Максиму? Компенсировалась ее семейная недолюбленность?

Господи, взбредет же в голову. Так и впрямь с ума сойти можно.

На улице уже совсем стемнело, когда она добрела до дома. Усталости не чувствовала, только боль по-прежнему жила внутри. Хотелось лечь, закрыть глаза и провалиться в небытие. Но ведь не получится провалиться, еще предстоит выяснение отношений с матерью!

Хотя что тут еще выяснять? С их отношениями уже все понятно. Надо только перетерпеть то, что будет лететь в ее сторону, и все. Что, разве ей привыкать к этому?

Мать вышла в прихожую, смотрела молча, как она снимает кроссовки. Потом вздохнула отрывисто, слезно, спросила истерически жалобно:

– За что ты со мной так, Лиза, за что? Я тебе что-то плохое сделала? Зачем ты так жестоко со мной поступила?

Что ж, понятно. И у мамы те же самые к ней вопросы. Что плохого, мол, сделала, за что так поступила. Как под копирку вопросы и у Максима, и у мамы. Только ответить она на эти вопросы не может.

– Ну что ты молчишь, Лиза? Тебе нечего мне ответить, да?

О, какой голос у мамы театрально трагический. Сейчас оскорбленное в лучших чувствах материнство будет изображать. Главное, не отвечать ничего, пройти мимо в свою комнату. Хотя она так просто ее не отпустит, это ж понятно.

– Ты прекрасно знаешь, Лиза, как твой отец со мной поступил, как я была несчастна, как жить не могла. Но тебе ведь и не хотелось видеть меня в другом состоянии, да? Мне было плохо, а ты радовалась? А потом мне стало хорошо, и ты решила, что так не должно быть, да? Тебе плохо живется, когда я счастлива? Ну почему ты так жестока ко мне, Лиза? Ну чего тебе не хватает, скажи? Ведь все же есть: своя комната у тебя есть, еда, одежда. Ты учишься. И я всегда старалась, чтобы все у тебя было. Неужели ты считаешь, что вправе меня наказывать? За что, Лиза? Почему ты все сделала для того, чтобы Максим от меня ушел? Ведь я не смогла удержать его, не смогла! И все из-за тебя. Ну что ты молчишь, ты можешь мне объяснить хоть что-нибудь?

– Нет, не могу. Если б я могла объяснить, почему я его люблю. Разве это объяснишь, мам?

– Да какая любовь, о чем ты говоришь! – вдруг визгливо вскрикнула мать. – Любит она, надо же! Что ты вообще можешь понимать в любви, интересно?

– Значит, могу.

– А я видеть тебя после этого не могу! Это уже выше моих сил, и ничего с этим уже не поделать! И как нам с тобой теперь жить под одной крышей, скажи? Как, Лиза, как? После того, что ты со мной сотворила? И прав был Максим, прав. Ты действительно психически ненормальная, только раньше я об этом не догадывалась! Ты вся в отцовскую породу. Такая же темная лошадка, и никогда не знаешь, что у тебя на уме, что ты вытворишь в следующую секунду. Так и отец твой: жил со мной, а смотрел все время куда-то в другую сторону! И все-таки предал, на корню срубил. И ты такая же предательница! Видеть тебя не могу больше, сил моих нет!

Она сидела, понурив голову и безвольно опустив руки между колен. Слова матери представлялись ей звонкими теннисными мячиками, прилетали в нее и отскакивали, не причиняя боли. Наверное, потому, что тело было как мертвое. Нечувствительное. А мать тем временем продолжила на слезном надрыве:

– Я так любила Максима. Думала – вот, началась у меня настоящая счастливая жизнь. А ты…

– Я тоже его любила. Я и сейчас его люблю. И всегда буду любить, наверное.

Не стоило ей этого сейчас говорить, ой, не стоило. Но почему-то инстинкт самосохранения не сработал. Вообще все инстинкты сейчас в ней молчали или тоже умерли.

– Ты сейчас это нарочно мне говоришь, да? Хочешь добить меня, что ли? Совсем совести у тебя нет? Нарочно надо мной издеваешься? Нет, я так больше не могу, не могу.

– Я сейчас уйду, мам. Я все понимаю. Я уйду.

Встала с тахты, принялась вяло кидать какие-то вещи в рюкзак. Даже не видела, что попадает в руки. Футболка, ветровка, наушники, книжка, айпад.

Мать молча наблюдала за ней, будто одобряла ее действия. Потом спросила то ли насмешливо, то ли злорадно:

– Что, к своей любимой тетушке Соне рванешь, да? Может, такси вызвать?

– Не надо, я сама вызову.

– Ну давай. Еще неизвестно, обрадуется ли тебе тетушка. Кому ты нужна, сама подумай?

– Да, я никому не нужна. Я знаю, мам.

– Ой, ой, – презрительно закатила глаза мать. – Какие мы бедненькие, несчастненькие, посмотрите на нас, пожалейте! А тебе самой-то кто-нибудь нужен, скажи? Может, я тебе нужна, а? Ну да, ты только что доказала, как сильно я тебе нужна, ага.

Она ничего уже не ответила, быстро пошла в прихожую. Сунула ноги в кроссовки, вышла за дверь.

На улице была ночь. Тихая, звездная, теплая. Пока стояла в ожидании такси, с жадностью вдыхала свежий ночной воздух и не могла надышаться. Будто долго была под водой и вот вынырнула наконец.

Потом ехала по ночному городу и вздыхала: очень уж не хотелось беспокоить тетю Соню. Но что делать? Не ночевать же на улице? Можно было еще к Сереже рвануть, но у него родители дома. Еще не так истолкуют ее появление, у Сережи потом неприятности будут. Всем, всем она доставляет одни только неприятности!

Тетя Соня долго не открывала, потом за дверью послышалось легкое шарканье домашних тапочек и сонный ее голос:

– Кто там?

– Это я, теть Сонь. Откройте.

– Лиза? Погоди, я сейчас.

Замок долго не открывался, и наконец испуганное тети-Сонино лицо появилось в двери.

– Что случилось, Лиза? Ночь на дворе, я сплю давно.

– Я от мамы ушла. Не прогоняйте меня, ладно?

– Да почему я тебя вдруг прогонять стану. Заходи. Но что все-таки случилось, можешь мне объяснить?

– Ой, давайте потом. Я сейчас все равно ничего сказать не смогу.

– Ладно, завтра поговорим. Я тебе на диванчике в гостиной постелю. Если голодная, поищи что-нибудь сама в холодильнике. А я лягу, я снотворное выпила, голова уже кружиться начинает. Едва-едва уснула, а тут ты…

– Простите меня, тетя Соня. Мне некуда больше идти.

– Да не извиняйся, я ж не к тому. Это ты меня извини, я старый уже человек, ничего не соображаю. Завтра, все завтра. Расскажешь мне…

Она еще долго дрожала, лежа под легким одеялом. Но дрожь эта была не от холода, она была нутряная, будто кто-то неведомый взбалтывал в ярости ее душу. Наконец задремала под утро.

Разбудила ее тетя Соня и тут же проговорила виновато:

– Прости, я не хотела. Ты спи, рано еще. Это мне пришлось встать, потому что в поликлинику надо успеть. А у меня запись к врачу на половину девятого. Спи, спи. Я приду, разбужу тебя.

Но уснуть больше не удалось, конечно же. Голова звенела болезненной пустотой, во всем теле, в каждой его клеточке будто жило отчаяние. И опять эта дрожь противная началась, невыносимая!

Встала под горячий душ, такой, что кожа едва терпела. Показалось, что дрожь утихла, но тут же навязчивая мысль пришла в голову: надо Максиму позвонить. А вдруг он одумался, проникся, осознал? Ведь уже ночь прошла. Тем более все равно от этого желания ей не отделаться, не совладать с собой. Позвонить, позвонить!

Выскочила из душа, обмотавшись на ходу полотенцем, схватила телефон, кликнула его номер. И тут же опустилась в кресло в изнеможении, глядя прямо перед собой. Что же это такое, что?

Он ее заблокировал!

Да, вот так просто – взял и заблокировал. Вычеркнул. Уничтожил. И что ей теперь делать? Что? Что?

Подскочила из кресла пружиной, принялась кружить по квартире как безумная. Потом вдруг остановилась в испуге.

Она что, и впрямь сошла с ума? Нет, нет, надо успокоиться. Да, заблокировал, но ведь ничего страшного. Просто он обиделся, он сгоряча. Надо просто подождать, когда у него эта обида пройдет, когда он поймет. Он ведь должен понять, как она его любит, правда? Что жить без него просто не сможет? Что эта лихорадка убьет ее? Он должен ей поверить. Наверное, она сама виновата, плохо ему все объяснила!

Вернувшаяся из поликлиники тетя Соня глянула на нее с изумлением, проговорила испуганно:

– Да что с тобой происходит, в конце-то концов? У тебя же глаза безумные. И бледная такая.

– Да, да. Я боюсь, что и вправду схожу с ума. Я больше себя не чувствую, не понимаю. Я только знаю, что должна пойти и еще раз попытаться объяснить ему. Он же должен понять, должен услышать!

– Да кто должен понять и что должен услышать? Давай рассказывай мне все, Лизонька!

– Да что рассказывать, теть Сонь? Он же меня заблокировал, понимаете? Он меня заблокировал!

– Кто – он?

– Максим.

– Кто такой Максим?

– Это. Это тот самый Максим, который приехал вместе с мамой! Который живет у нас! Вернее, жил у нас.

– Ну и что, подумаешь, беда какая. Ну, заблокировал он тебя в телефоне, и пусть! Может, ему так надо было? Я думала, и правда горе какое случилось!

– Да как вы не понимаете! Это же Максим!

– И бог с ним, и забудь! Знаешь, даже такая присказка есть смешная: мол, помер Максим, и бог с ним!

Тетя Соня засмеялась тихо, будто и ее тоже приглашая посмеяться. Но если бы можно было взять и посмеяться легко, если бы можно было!

– Я ведь люблю его, теть Сонь, вот в чем дело, – произнесла с трудом, схватившись рукой за горло. – Люблю, и ничего с собой не могу поделать. И я сказала ему. И мама уже об этом знает! Он ушел от нее. Из-за меня.

– Ах вот в чем дело! – испуганно выдохнула тетя Соня. – А я и не поняла ничего. Да как же так, Лизонька? Как так получилось? И что, ты сама пошла и сказала ему, что любишь?

– Да. Пошла и сказала. Я не могла по-другому. Я очень его люблю.

– А ты о маме подумала? Это ведь нехорошо, Лизонька!

– Я знаю. Но я бы все равно не смогла это в себе носить! Я все равно бы ему сказала, потому что это… Это так больно. Я бы не справилась… Ну что я могла сделать, что?

– Ты должна была терпеть, Лиза. Все бы прошло со временем. И вообще. Должна же у тебя девичья гордость быть, правда?

Она только рассмеялась горестно, услышав про девичью гордость. Какое выражение забавное, надо же. Наверное, в тети-Сониной молодости оно в ходу было? Но смех получился нервным, отрывистым, будто она не смеялась, а плакала.

– Ой, что-то у меня голова кружится от таких новостей. Давай лучше завтракать, Лизонька. Ты ведь не завтракала еще, правда? Вон, в полотенце разгуливаешь.

– Нет, теть Сонь, я не хочу. Мне идти надо. Мне поговорить с ним надо…

Тетя Соня что-то ответила – она уже не слышала. Помчалась в ванную, быстро высушила волосы феном, натянула на себя одежду, схватила рюкзак, выскочила за дверь. Уже садясь в автобус, опомнилась: а как, как она его увидит? Позвонить и вызвать его из офиса теперь нельзя. Придется через проходную прорываться? Да, другого способа нет.

Однако прорваться не удалось. Охранник попался сердитый и строгий, даже объяснений ее слушать не стал. Смотрел холодными глазами и повторял так же холодно: покиньте, мол, помещение, иначе мне придется применить силу. Ей ничего не оставалось, как уйти. Не перепрыгивать же через турникет, все равно ведь догонит?

Вышла на улицу, села на знакомую уже скамью. Подняла глаза, посчитала мысленно, где шестнадцатый этаж. Максим там, весь в работе, наверное.

Ладно. Пусть. Она будет терпеливой, уговорит себя быть терпеливой. Все равно другого выхода нет. Она потерпит до вечера, подождет, когда он выйдет из офиса. А может, он в обед выйдет? Хотя нет, наверняка он где-то в здании обедает.

Надо вернуться к тете Соне. И ждать. Можно побродить до вечера, конечно, но сил нет. Тело вялое, будто измученное. И коленки дрожат.

Тетя Соня встретила ее осторожным вопросом:

– Ну что? Поговорила?

– Нет. Меня охранник в офис не пустил. Вечером поговорю.

– Ох, Лиза, Лиза! Если б ты знала, как мне все это не нравится! Просто не узнаю тебя, моя девочка. Давай-ка мы с тобой поговорим, все это обсудим.

– Потом, теть Сонь, потом. Я лягу, что-то нехорошо мне. Я всю ночь не спала. Можно я посплю, теть Сонь? Вы разбудите меня часа в четыре, ладно?

– Что ж, поспи.

Едва добрела до дивана, рухнула на него и тут же уснула. И чуть не проспала, но в четыре часа будто кто-то потряс ее за плечо – вставай! Открыла глаза – никого! Слышно, как тихо бурчит на кухне телевизор, это тетя Соня свой сериал смотрит. И не думала ее будить.

Подскочила, засобиралась. В голове только одна мысль билась: лишь бы Максим из офиса раньше положенного времени не ушел! Тетя Соня вышла к ней в прихожую, когда уже надевала кроссовки.

– Ну куда ты, Лизонька? Хоть бы съела чего-нибудь. Ты ж с утра голодная ходишь!

– Я не хочу, правда. Кусок в горло не лезет. Я побегу.

Максима пришлось долго ждать. Уже засомневалась, не опоздала ли? А вдруг он раньше ушел? Или вообще на работу не приходил?

Но наконец увидела его: спускается торопливо с крыльца, под ноги сосредоточенно смотрит. Увидел ее и сник будто, и даже плечи безвольно вниз опустились. Спросил грубо:

– Ну чего тебе еще от меня надо, а? Что еще тебе непонятно?

– Максим, погоди! Погоди, не уходи, – протянула так тоненько, что самой себя жалко стало. – Я правда не могу без тебя, совсем не могу! Я люблю тебя… Я не знала, как это бывает, я никого никогда не любила! Я вся измучилась, Максим. Но ты ведь тоже любишь меня, я знаю!

– Да с чего ты взяла? Совсем с ума сошла, что ли?

– Но я же видела. Видела, как ты на меня смотрел. Я же все тогда поняла, я все почувствовала! Ты любишь меня, просто боишься самому себе в этом признаться! Ты матери моей боишься, вот и все! Но я от нее ушла, ты можешь больше ее не бояться! Я совсем от нее ушла, Максим!

– Ты… Ты совсем, что ли, ненормальная? – отшатнулся он от нее испуганно и пробурчал тихо себе под нос: – Вот же меня угораздило, а?

Вздохнул и снова заговорил с насмешливой злостью:

– И что ты теперь собираешься делать после таких умозаключений? Так и будешь меня преследовать, да? Под окнами офиса стоять?

– Да, буду.

– Ну и стой, если уж так приспичило. Хотя ведь ты и в офис ко мне проникнешь, если такая упорная. Начнешь и там всем рассказывать про свои страсти-мордасти. Вполне такое возможно, да. Еще не хватало мне быть посмешищем, ага! Нет, с этим надо что-то делать, иначе никак. Ну почему мне так не везет, а? Почему я так жутко во все это вляпался? И что мне действительно с этим делать?

Он глянул на нее так, будто соображал, что же такое нужно сделать. Потом вздохнул тяжело, пошел быстро прочь. Так быстро, будто вот-вот собирался перейти на бег.

А она все стояла, смотрела ему вслед. Пошел дождь – сначала слабый, потом начал сильно хлестать по лицу, по плечам. И это даже хорошо, что он так больно хлещет. Отчего-то она испытывала странное удовольствие от дождя. Пусть, пусть хлещет.

Сколько так стояла – не помнила. Наверное, странная это была картина: стоит девица не шелохнувшись, а дождь идет. Кто-то наблюдает из окон, пожимает плечами: ненормальная!

На миг в голове прояснилось, и подумала испуганно: боже, что это с ней? Да она ли это стоит под дождем и не может сдвинуться с места? Что с ней такое страшное происходит? Или это другой кто-то стоит под дождем, не она?

А где тогда она? Где, как себя потеряла? Надо, надо прийти в себя. Очнуться надо, опомниться!

Да хотя бы с места сдвинуться, пойти, укрыться где-нибудь. Вон хотя бы на крыльцо офиса, под козырек. Или в кофейню на углу, чего-нибудь горячего выпить.

Зашла в кофейню, села за столик, провела ладонями по лицу, по волосам. Все тело дрожало то ли от напряжения, то ли от холода. Поймала на себе сочувствующий взгляд пробегающей мимо официантки. Вскоре официантка появилась перед ней, проговорила тихо:

– Вам, наверное, чего-то очень горячего надо выпить. Вы дрожите, промокли вся. Хотите, я вам по-быстрому глинтвейн сделаю?

– Да, хорошо бы, – с трудом улыбнулась она.

Официантка действительно быстро все спроворила, поставила перед ней пахнущий специями напиток. Лиза сделала первый глоток и закашлялась с непривычки: никогда раньше не пробовала глинтвейн. Потом еще глотнула, еще. Показалось, что внутри отпустило. Поутихла дрожь, маета свернулась в груди клубочком. Так сворачивается клубочком змея, чтобы потом вновь поднять голову и высматривать себе жертву.

Вдруг услышала, как в рюкзаке звонит телефон. И не стала отвечать: кто ей может звонить? Кому она нужна? Никому не нужна.

Но телефон все звонил и звонил. И с досадой выудила его из рюкзака, глянула на дисплей.

Сережа. Как всегда, не вовремя. Хотя надо ответить, нехорошо. Да, ей очень плохо сейчас, но ведь Сережа в этом не виноват? Не отменять же теперь их дружбу?

– Привет! Ты где опять пропала? На звонки не отвечаешь! Я же тебя потерял. Домой к тебе приходил.

– Ой, вот этого не надо было делать, Сереж. Не приходи ко мне больше, не надо. Я сейчас у тети Сони живу. Ну, помнишь, я тебя еще просила к ней съездить, когда она болела?

– Конечно, помню. А почему ты сейчас у нее? Опять с матерью разругалась?

– Хм. Хорошее слово – опять.

– Что? Я не слышу тебя.

– Да ничего. Все нормально, Сереж.

– Да уж какое там нормально! Я же слышу, что совсем ненормально. Почему у тебя такой странный голос? То плывет, то дрожит.

– Так дождь. Потому и дрожит.

– Ты что, под дождем гуляешь? Не надо, Лиза, простынешь!

– Ну и пусть. А может, я хочу простыть? И умереть от воспаления легких. Ты будешь обо мне вспоминать, Сережа? Да, я знаю, ты будешь. А больше никто не будет.

– Лиза, да что с тобой? Ты где сейчас? Говори, я приеду!

– Нет. Не надо. Все хорошо, Сереж, все хорошо. Пока. Я потом тебе перезвоню.

Она быстро нажала на кнопку отбоя, бросила телефон в рюкзак. И конечно же, он зазвонил снова – вот же Сережа неугомонный! Ну, пусть звонит.

Допила успевший остыть глинтвейн, подозвала официантку, чтобы рассчитаться. Та спросила участливо:

– Ну как, согрелись?

– Да, спасибо.

– Вы посидите еще, на улице дождь пока не кончился.

– Да нет, я пойду. Мне нравится гулять под дождем. Всего вам доброго.

– Удачи…

К тете Соне она прибрела, когда совсем стемнело. Ходила по мокрым улицам до изнурения, будто и впрямь собиралась подхватить воспаление легких. Представляла, как будет сожалеть Максим, если она умрет. И сама над собой издевалась: ребенок она, что ли, так думать? Назло мамке уши отморожу, да? Но и сама уже не понимала, что побеждает – желание умереть или эта насмешка над собой? А впрочем, какая разница.

Тетя Соня испугалась, увидев ее в дверях. Проговорила сердито:

– Давай раздевайся быстро! Снимай с себя все мокрое! А я пока горячую ванну тебе сделаю! Со скипидаром!

Когда она лежала в ванной, совершенно разомлевшая, тетя Соня устроилась рядом на скамеечке и спросила тихо:

– Я так понимаю, ты очень сильно влюбилась, Лизонька, да?

– Да, теть Сонь. Очень сильно.

– И без взаимности? Ведь это понятно, что в данном случае не может идти речи о взаимности? Я сегодня говорила с твоей матерью, она мне все объяснила.

– Вот уж представляю, что она вам могла объяснить!

– Но как же так, Лиза, ведь действительно нехорошо. Ужасно неправильно! Неужели ты сама этого не понимаешь?

– Я не знаю, тетя Соня. Я действительно ничего не понимаю. Такое чувство, что я с катушек съехала, уже не отдаю себе отчет в своих действиях. Будто это не я совсем.

– Так дай отчет! В чем дело-то?

– Не могу. Не могу! Внутри меня какая-то одержимость сидит, у меня не получается ее одолеть! Я только знаю, что очень люблю и жить без него не смогу!

– Ну, знаешь, одержимость – это уже не любовь. Это уже понятие из другой области. Из очень опасной. Я бы даже сказала, из страшной.

– Да я понимаю это все, теть Сонь! Но что мне делать-то, если я собой уже не владею? Я преследую его, я хожу за ним как тень. И понимаю, что все это ужасно со стороны выглядит, но это сильнее меня, вот в чем дело! Что мне делать со всем этим наваждением, а?

– Так надо просто перетерпеть какое-то время, смириться надо. Ну представь, что тебя закрыли в квартире и ключа нет. Нельзя тебе бегать за ним, нельзя! Ты же девушка, тебе не пристало.

– Как смешно вы сказали – не пристало. Наверное, это раньше так было, да? Только сейчас ведь это уже не считается правилом, и без разницы, кто за кем бегает – парень или девушка!

– Ну, не знаю. И в наше время девушки тоже страдали от неразделенной любви, но чтобы вот так! Наверное, я совсем отстала от жизни и уже ничего в этом не понимаю. И вообще, я тебе не советчик. Хотя знаешь, как в моей молодости говорили?

– Как, теть Сонь?

– А так! Мол, за любовь надо бороться! Наверное, сейчас уже другие правила, но в наше время только юноши имели моральное право бороться за любовь девушек. И так боролись – ух! Только шум стоял! Все средства хороши были! И преследовали девушек, и в окна к ним лазили, и дрались за них смертным боем! Но это все как-то объяснимо было, понятно. Мужчина должен завоевывать женщину. А сейчас, выходит, и девушки так делают, и это уже норма? И что, до кулаков тоже доходит? Носы разбивают соперницам? Хотя с кем тебе драться-то? С матерью, что ли? О боже, ужас какой… Что говорю, и сама не знаю!

– Да не пугайтесь, драться нам не придется. Он ведь ее тоже бросил. Если только она решит драться со мной. А что с нее станется, я даже не удивлюсь.

– Лиза, Лиза! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас говоришь? И как ты о матери говоришь? И что с вами теперь дальше будет? Ведь даже представить страшно!

– Да ничего с нами не будет, теть Сонь. Как раньше ничего не было, так и дальше ничего не будет. Я ушла, она обо мне больше и не вспомнит. С глаз долой, из сердца вон.

– Нет, Лизонька, так нельзя, что ты. Тебе надо обязательно у нее прощения попросить. Ведь ты всю эту историю затеяла, ты эту проблему создала, правда? Найди в себе силы, смирись, пойди к матери. И оставь этого Максима в покое. Перетерпи.

– Да я ж вам объясняю – не могу! Это… Это как что-то неуправляемое. Как шторм в море. Что-то со мной страшное происходит, я чувствую, что сама себе уже не принадлежу. Я с ума схожу, наверное?

– Ой, не пугай меня, Лиза! Пожалуйста!

– Да я и сама себя боюсь, теть Сонь. И вообще, я уже согрелась, можно, я выйду из ванны?

– Выходи. Вот я халат тебе приготовила. Есть будешь?

– Нет. Совсем не хочу есть. Даже думать о еде противно.

– Но ведь так можешь себя голодом заморить – и не заметишь! Организм таких выходок не прощает! Это очень плохой признак, что ты совсем есть не можешь!

– Признак чего, теть Сонь?

– Ну хотя бы признак нервного истощения. Или еще чего похуже. Надо поесть, Лиза!

– Нет. Вы о еде говорите, а у меня комок к горлу подкатывает. Нет.

– Господи, ты совсем больна. Давай, я тебе хотя бы хорошее успокоительное дам? Может, поспишь нормально!

– Давайте.

Утром она проснулась разбитой. Сон был тяжелым, лекарственным, голова сильно болела. Не помогло ей тети-Сонино успокоительное. Не помогло.

А самым ужасным было то, что Лиза снова поехала к той проклятой стекляшке-высотке. Сила, которая тащила ее, была непреодолимой, да она и не пыталась ей сопротивляться. В голове сидела только одна мысль – снова увидеть Максима. Снова повторить ему те самые слова. Ведь должен он их услышать, должен! Иначе она с ума сойдет! А может, уже сошла с ума. И тем не менее он должен, должен!

Стоя на проходной, она проявила чудеса изобретательности: начала спрашивать у всех входящих, не являются ли они сотрудниками компании «Абсолют», что находится на шестнадцатом этаже. Одна милая девушка вдруг откликнулась:

– Да, я там секретарем работаю. А что вы хотели?

– Ой, тогда вы должны знать Максима Грандеса. Он недавно у вас работает системным администратором. Ведь знаете, правда?

– Да, конечно, – пожала плечами девушка, доставая из сумки свой пропуск.

– А вы не попросите его спуститься вниз? Скажите, что его ждут.

– Нет, извините. Ничем не могу вам помочь, к сожалению.

– Но почему?

– Потому что он вчера уволился.

– Как это уволился? Почему? Что случилось?

– Понятия не имею! Просто уволился, и все.

– А… Куда он ушел? То есть… Куда устроился?

– Да откуда я знаю? Мне это совсем неинтересно. Извините, мне идти надо.

– А может, кто-то из сотрудников знает, где его можно найти? Может, вы спросите, а?

– Это вряд ли. Он же всего несколько дней работал, ни с кем толком и познакомиться не успел. Нет, наверняка никто ничего про него не знает…

Последние слова девушка произнесла, уже перейдя через проходную, и поспешила в сторону лифтов. Давешний охранник покосился подозрительно, и Лиза поспешила уйти, унося с собой новую информацию. И только когда вышла на улицу, горестно осознала ее суть – как же теперь она найдет Максима? Неужели никогда не найдет? Но ведь это же невозможно, просто невозможно, нет! Ведь должен же быть какой-то выход!

Потом шла по улице, ничего не видя перед собой, и повторяла про себя одну и ту же фразу: должен быть выход, должен, должен. Может, через соцсети попробовать? Хотя Максим как-то обмолвился, что терпеть не может соцсети и у него нигде ни одной регистрации нет. А она тогда его поддержала радостно: да, мол, и у меня тоже! И я тоже не признаю общение в соцсетях!

Но где тогда его искать, где?

Внутри была паника. Ощущение тупика. Полная потеря себя в пространстве. Даже не понимала, что идет и натыкается на прохожих, как слепая.

Потом вдруг ее озарило: ведь есть справочное бюро! Допотопный способ найти любого человека в большом городе! Можно Максима найти через справочное бюро! Надо просто посмотреть в интернете, где оно находится. Надо сделать запрос!

Присела на скамью, достала из рюкзака телефон. Увидела, что пытались ей дозвониться и Сережа, и тетя Соня, и Ася, и Даша. И поморщилась досадливо: потом, все потом! Сейчас ей ни до кого нет дела, и досада эта вполне объяснима, будто эти непринятые звонки были из другой жизни, в которой не было Максима. А теперь он есть, и все остальное осталось в прошлом. Он есть, он есть… Он есть! Надо только узнать в справочном бюро, где он живет! А вот и нужная информация. Понятно, где находится эта контора – недалеко от вокзала.

И поднялась со скамьи, пошла быстро в сторону автобусной остановки. Казалось, мир вокруг обрел свои реальные очертания и можно жить дальше. Потому что цель появилась. И никакой больше паники внутри нет. И ощущения тупика тоже нет. А цель есть! Она обязательно найдет его, обязательно!

Сотрудница в справочном бюро долго вносила данные в систему, заглядывая в заполненный ею бланк. Потом проговорила немного насмешливо:

– Повезло вам, девушка. У вашего Максима фамилия редкая, Грандес. Испанская, что ли?

– Да, у него дед был испанцем.

– Я ж говорю, повезло! Обычно данные целым списком выходят, а тут одно только совпадение. Сейчас я вам распечатаю адрес.

– Ой, спасибо вам большое! Вы мне очень помогли! Спасибо!

Она так горячо благодарила сотрудницу справочного бюро, будто та и впрямь сделала что-то из ряда вон выходящее, будто жизнь ей спасла. И сотрудница не утерпела, спросила с ленивым интересом:

– Это жених, что ли, ваш? Сбежал, а вы его ищете?

– Нет, не жених. Но мне очень нужно его найти. Еще раз большое спасибо!

Отошла от окошка справочного, впилась глазами в бумажку с адресом. Так, понятно. Улица Карла Маркса, дом пятьдесят три, квартира семнадцать. И это недалеко совсем, пешком можно дойти! Надо же, как все удачно сложилось.

Но когда подошла к дому номер пятьдесят три на Карла Маркса, радостный запал прошел. Представила лицо Максима, когда он откроет ей дверь. Ведь наверняка не обрадуется. Зато поймет, что она не исчезла из его жизни, что она рядом. И всегда будет рядом.

Но все равно было как-то не по себе. Во дворе дома села на скамью, чтобы отдышаться. Наверное, она ужасно сейчас выглядит! Выскочила от тети Сони, даже в зеркало на себя не глянула! И вроде не причесалась даже. И футболка на ней домашняя, старенькая. Где-то в рюкзаке пудреница валялась, там зеркальце есть.

Ох, лучше бы она в него не заглядывала. Не смотрела бы в свои безумные страдающие глаза, на эти несчастные брови домиком, опущенные уголки губ. Лицо как у несчастного спаниеля. И волосы лохматые, конечно. Надо по ним пятерней провести, что ли? Положения это не поправит, но хоть что-то для порядка сделать.

А еще надо заставить себя улыбнуться. Или лучше не надо? Может, еще хуже будет. Улыбающийся несчастный спаниель… Жалкое зрелище.

Посидела еще немного, глядя на резвящихся детей на детской площадке. Потом поднялась решительно, подошла к нужной двери подъезда и аккурат вовремя успела, потому что из двери выпорхнула девчонка, побежала к детской площадке. И слава богу, что девчонка. Если бы взрослый кто выходил, мог бы допрос устроить: кто вы да к кому.

В подъезде было прохладно, слегка пахло чем-то горелым. Кажется, молоком. Кто-то кашу варил и забыл кастрюльку с плиты снять. Квартира семнадцать должна быть на четвертом этаже.

Потом долго еще стояла перед нужной дверью, не решаясь нажать на кнопку звонка. Все тело будто сковало от страха. Наконец протянула руку, нажала.

Когда услышала шаги в прихожей, закрыла глаза, сглотнула трудно. И тут же заставила себя встряхнуться, расправить плечи, поднять голову. В конце концов, она же с добром пришла! Она пришла сказать, что по-прежнему любит. Что хочет на него просто взглянуть. Что это у нее уже потребность такая! Не убивать ведь ее за это, правда?

Но дверь открыл не Максим. Дверь открыла немолодая, но моложавая женщина, глянула на нее удивленно.

– Вы к кому, девушка? Вы дверью ошиблись, наверное?

– Нет… Я к Максиму… Ведь Максим Грандес живет здесь? Правильно?

– Да, живет. Только его сейчас дома нет. А вам он зачем понадобился? Вы кто вообще?

Она замялась, не зная, как ответить на вопросы женщины. Да разве в двух словах ответишь, зачем она его разыскала? И кто она ему? Но женщина и сама не стала ждать никаких ответов, произнесла задумчиво:

– А, я кажется догадалась, кто вы такая. Вы та самая девица, которая… Это вы его преследуете, да?

– Я… Я не преследую, нет… Я просто… Я хотела поговорить… Мне очень нужно поговорить с Максимом! Его действительно нет дома или вы меня обманываете?

– Понятно. Это ты, значит. Он мне жаловался, что из-за тебя с работы уволился. Все время боялся, что ты в офис проникнешь и поставишь его в неловкое положение. А я смеялась: ну какое, мол, неловкое положение, о чем ты? Подумаешь, девушка к тебе пришла. Никто ничего плохого и не подумает! Но это же надо моего сына знать. Он ведь трус по большому счету. Все время страшно боится попасть в неловкое положение!

– Нет, что вы! Он вовсе не трус! Он просто очень впечатлительный. Нет, он не трус!

– Ишь ты, как рьяно его защищаешь, – усмехнулась женщина, продолжая внимательно ее разглядывать. Потом проговорила, вздохнув задумчиво: – Не понимаю, что ты в нем нашла. Зачем он тебе, девочка?

– Я люблю его. Я очень его люблю. У меня жить без него не получается, понимаете вы это или нет? Люблю…

– Да брось! За что его любить-то? Он же овощ, а не мужик! Ни характера, ни стати. Вон даже с тобой не мог по-человечески разобраться, сбежал от страха, с работы уволился. Конечно, я сама во многом виновата. Слишком строго его воспитывала. Думала, так лучше будет, если без отца растет. А в итоге получилось, что овощ вырастила! Такой инертный, бесхарактерный, боится всего.

– Нет, он не такой! Он смелый, он решительный! Зачем вы так о нем говорите?

Она слышала, как дрожит тихой яростью ее голос, как обида за Максима растет в груди. Ведь нельзя так, нельзя! Как может мать говорить так о своем сыне?

И сама не заметила, как полились слезы из глаз от досады. И очень этим удивила мать Максима. Та стояла, подняв брови, слушала ее насмешливо.

– Да чего ты плачешь-то, глупая? Вот же бедолага, еще и слезы льет. Ладно, зайди в квартиру, а то еще соседи увидят. Зайди, зайди!

– Я вовсе не плачу, что вы, – проговорила Лиза сердито.

Но все же потрогала щеки ладошками – и правда мокрые. Ступила через порог, шмыгнув носом. А женщина тут же скомандовала:

– Проходи на кухню, чаем тебя напою.

– Не надо, спасибо!

– Да проходи, проходи! Знаешь, мне даже интересно стало. Неужели моего сына можно так сильно любить? Я и предположить не могла, для меня это большое открытие. Очень интересно, да!

Повернувшись, она пошла в кухню, и Лизе ничего не оставалось, как последовать за ней. Села за стол, сложив руки перед собой, как прилежная школьница.

– Меня Еленой Григорьевной зовут. А тебя как?

– Лиза.

– Очень приятно, Лиза. Так ты не ответила на мой вопрос: неужели моего сына можно так сильно любить? Я не понимаю, честное слово! Хотя я и впрямь сама виновата, я уж сказала тебе. Знаешь, все эти материнские ляпы и ошибки, которые самим матерям кажутся достоинствами, они ведь все у меня были, я через них точно прошла! И в строгости Максимку держала, и опекала как безумная клуша, и контролировала каждый его шаг. Потом спохватилась, да уж поздно было. Что из него получилось, то и получилось. Такой, знаешь… Кисель Киселевич. Одно и достоинство, что фамилию красивую носит.

Она говорила о сыне так презрительно, так насмешливо, что Лиза чуть не задохнулась от возмущения. И даже отодвинула от себя чашку с чаем, которую поставила перед ней Елена Григорьевна.

– Ведь он же вообще никакой, если по большому счету! Не понимаю тебя, милая девочка. Чего там любить, ведь это же не мужик, это же ноль без палочки! Только и делает, что ищет, как бы ему с комфортом где-то пристроиться! И от жены поэтому ушел. Видите ли, она все время что-то от него требовала! Чтобы на месте не сидел, чтобы жизнь двигал, чтобы добивался чего-то! Да разве там что-то сдвинешь. Теперь уж поздно. Не зря говорят, что детей надо воспитывать, пока они поперек кровати лежат! Нет, не понимаю тебя, не понимаю. Что ты в нем нашла, чего там любить?

– Да как… Как вы можете так о сыне? – с тихим ужасом в голосе спросила Лиза. – Вы что же, не любите его совсем, да?

– Ну отчего же сразу не люблю. Люблю, конечно. Я обязана его любить, он мой сын.

– Обязана?! Вы сказали – обязана?

– Ну да. А что? Как всякая мать.

– Нет, вы не любите его. Не любите. И теперь мне многое понятно, да.

– Что тебе понятно, девочка? Уж не собираешься ли ты меня осудить за неправильное материнство? Да, это было бы ужасно забавно. Яйца курицу будут учить!

– Нет, не мне вас судить, что вы. Я просто понимаю теперь, почему Максим такой. Это вы его таким сделали, вы!

– Ну да. Я ж этого не отрицаю, я только что тебе говорила об этом! Я же просто хотела тебе объяснить, что твоя любовь – это напрасный труд, напрасная эмоция. Впустую потраченная. Понимаешь меня?

– Нет. Нет, не понимаю. Извините, я лучше пойду.

Встала, ушла быстро в прихожую. Пока надевала кроссовки, Елена Григорьевна вышла к ней, проговорила со вздохом:

– Странная ты. Я ведь как лучше хотела. Решила тебе объяснить.

Но Лиза не стала ее больше слушать, сама повернула рычажок замка, выскочила за дверь. И пошла быстро от подъезда, но вскоре опомнилась: куда она бежит? Нет, надо вернуться. Надо сесть на скамью у подъезда и ждать. Ждать, когда придет Максим.

Ей показалось, что от этого решения все мысли в голове пришли в порядок. Да, да, теперь она точно знает, что нужна ему! Потому что только она его понимает, да! Максим тоже нелюбимый ребенок, она с ним одного поля ягода! И надо просто сидеть и ждать. Придет же он домой когда-нибудь!

Так и сидела до вечера, не сходя с места. Люди входили в подъезд и выходили из подъезда, не обращая на нее внимания. И в очередной раз дверь открылась, и она увидела Елену Григорьевну, и посмотрела на нее с вызовом: а что, мол, такое? Где хочу, там и сижу!

– Я вас в окно увидела, Лиза. Все думала, насколько у вас терпения хватит? Вот уж вечер, а вы все тут. Не ждите его, он не придет.

– Почему? – спросила растерянно. – Он же должен домой прийти.

– Вот же настырная какая, а? – произнесла в сердцах Елена Григорьевна. – Я ж вам объясняю: не придет он домой! Звонил недавно, предупредил меня, чтобы не ждала! Сказал, что ночует у Нади! Это его жена бывшая! Видать, обратно его приняла, дурочка.

– А вы меня не обманываете, Елена Григорьевна?

– Да была бы нужда тебя обманывать. Но если не веришь, могу дать телефон Нади. Сама у нее можешь спросить.

– Да, пожалуйста, дайте.

Елена Григорьевна достала из кармана свой телефон, продиктовала ей номер. Лиза записала его в память, потом спросила быстро:

– А может, вы и адрес Надин знаете, а?

– Знаю, конечно. Она ведь моей законной невесткой была. Могу и адрес дать, мне не жалко. Записывай.

– Говорите, я запомню!

– Комсомольская, дом сто пять, квартира восемьдесят.

– Спасибо. Спасибо вам!

– Да за что ты меня благодаришь, глупая? Иди. Не сиди больше здесь, уходи.

– Да, я сейчас уйду. Еще раз вам большое спасибо.

Елена Григорьевна вздохнула, улыбнулась грустно:

– Какая же ты и в самом деле настырная! И странная, если не сказать больше. По-моему, ты вообще больная. Хотя ладно, не мне об этом судить. Пусть Максим сам со своими проблемными женщинами разбирается. Не мое дело, не мое. А ты иди лучше домой, отдохни, глядеть на тебя больно. Завтра уж с Надей общаться будешь, когда она одна дома останется. Завтра с утра Максим на собеседование уйдет, опять новую работу ищет. По твоей милости, между прочим! Ну, чего так смотришь на меня? Давай, иди, иди домой. Хотя бы в порядок себя приведи, а то выглядишь, как из дурдома сбежала! Может, ты и правда больная, а?

* * *

Всю дорогу, пока шла к тете Соне, Лиза повторяла про себя: «Больная, больная…» Эти слова пугали ее, но потом поднялся внутри дух сопротивления, и пришло новое озарение: да пусть называют как хотят! Пусть любые ярлыки навешивают! Даже если она заболела своей любовью – и что? Если ее так скрутило, кому до этого дело?

Но озарение как вспыхнуло, так и погасло. И появилась во всем теле такая слабость, что едва дотащила ноги до дома. Тетя Соня открыла ей дверь, запричитала:

– Что с тобой, Лизонька? Почему ты бледная такая? Плохо тебе, да? Иди ложись на диван. Сейчас я тебе давление померяю, потом крепкого сладкого чаю выпьешь.

– Да не надо ничего, теть Сонь, – откликнулась она вяло. – Не суетитесь, все в порядке. Лучше поговорите со мной. Вернее, я спрошу: вы тоже считаете, что я больная, да?

– В каком смысле больная, Лизонька?

Тетя Соня спросила так осторожно, что в самой интонации ее голоса Лиза уже услышала ответ. И переспросила почти грубо:

– Вы тоже считаете, что у меня крыша поехала? Что я с ума схожу, да?

– А почему тоже? Тебе кто-то уже сказал такое?

– Да. Я сегодня ходила к матери Максима. И она сказала, что я больная. Но вы не ответили, вы тоже так считаете, да?

– Лизонька, милая… Ты только успокойся, пожалуйста, не волнуйся.

– Да я совершенно спокойна! Я само хладнокровие, тетя Соня! Вы можете мне говорить абсолютно все, что думаете!

– Да уж какое там хладнокровие. И да, я тоже тебе сказать собиралась. Только боялась, что ты обидишься. Я думаю, тебе и впрямь надо показаться врачу. Рассказать о своей проблеме. Ведь это совсем ненормально, что с тобой происходит, Лиза!

– А может, меня сразу в психушку засунуть? – сердито и насмешливо произнесла она, отвернувшись от тети Сони. – А что, это был бы выход для всех. И Максим от радости вздохнет, и мать страшно обрадуется, и вам я тут не буду мешать.

– Ты мне не мешаешь, Лиза, – грустно ответила тетя Соня, огладив ее предплечье сухой ладонью. – Не в этом же дело, что ты… Тебе надо о себе подумать, надо выздороветь.

– А вы все-таки считаете, что я больная, да? Так вот что я вам скажу. Я совершенно нормальная, категорически нормальная, вызывающе нормальная! Я просто борюсь за свою любовь, я имею на это право! И все совсем наоборот, понимаете? Если я отступлюсь, то вот тогда… Тогда и впрямь буду больна. Понимаете вы это или нет?

– Ох, Лиза, даже не знаю, что тебе на это ответить, чем помочь. Я ведь пожилой человек, я отстала от жизни, я ничего уже в ней не понимаю. Может, у вас, нынешних молодых, так принято? Не знаю, не знаю. И посоветоваться мне не с кем. Ни отец твой, ни мать слушать меня не хотят.

– Вы что, им звонили, да?

– Да, пыталась. А что я еще могу? Мама твоя вообще не захотела со мной разговаривать, а отец…

– А что отец?

– Он сказал, что ты уже взрослая и сама знаешь, как жить. По-моему, он очень занят был. Когда я звонила, то слышала, как рядом ребенок плачет. Он очень сердито со мной разговаривал, зря я ему позвонила.

– Конечно, зря, тетя Соня. Не звоните им больше, не надо. Если я вам мешаю, то я и от вас могу уйти.

– Да перестань! Ничуть ты мне не мешаешь! Да и куда ты пойдешь, скажи?

– Например, в общежитие. Выпишусь из квартиры, и мне дадут место.

– Ну, я думаю, с этим все не так просто будет, как тебе кажется. Да и не надо никуда уходить, я не гоню тебя! Ты же моя девочка. Если б я еще могла помочь тебе как-то. А может, мы с тобой завтра на дачу уедем, а? В деревню? Помнишь, как в детстве?

– Помню. Только я не хочу в деревню, теть Сонь. Да там, наверное, уже все бурьяном давно заросло! И домик ваш развалился!

– Может быть, может быть. Я последние три года там не была, силы уже не те. Хотя как бы хорошо было уехать нам вместе! Может, все-таки завтра съездим, посмотрим, что там да как? Погуляем, на речку сходим, за грибами. А если в домике что-то не так, если там ночевать нельзя, то у соседки тети Светы переночуем. Тебе это будет очень полезно – уехать, отвлечься, чистым деревенским воздухом подышать!

– Я не могу, теть Сонь. Правда не могу. Завтра мне к Наде идти надо.

– А кто такая Надя?

– Это жена Максима. Бывшая. А его мать сказала, что якобы он к ней вернулся. Вот я и хочу с ней поговорить завтра.

– Лизонька, милая, ну зачем? Зачем ты к ней пойдешь? Тем более если этот твой Максим к ней вернулся? Вдруг она тебя обидит? Ведь имеет право, она ведь жена, хоть и бывшая! Тем более он к ней вернулся. Не ходи, Лизонька.

– Я пойду, тетя Соня. Я должна с ней поговорить. Ведь если они разошлись, то она не любит его, правда? И он ее не любит. Мне надо знать.

Лиза видела, как тетя Соня вздохнула и покачала головой в отчаянии. Как хотела ей что-то еще сказать, но лишь вяло махнула рукой. Потом поднялась из кресла, проговорила тихо:

– Пойду суп тебе разогрею… Тебе надо обязательно что-то горячее съесть, иначе сил не будет совсем. Смотреть на тебя жалко, девочка моя. Сиротинушка при живых родителях. Что ж они делают-то с тобой, окаянные? И с меня тоже не спросишь. Чего я могу? И сама вот-вот с давлением опять слягу.

Тетя Соня ушла, а она вытянулась на диване, положив голову на ладони, закрыла глаза. И засверкали, задвигались под веками оранжевые круги, и мысли маетные заплясали, наскакивая одна на другую: какая же странная эта тетя Соня, не верит ей. Никто, никто ей не верит, не может понять. Только один Максим и может ее услышать, больше никто! И он должен услышать. Хоть когда-нибудь, но ведь должен.

Тетя Соня так и не дозвалась ее на кухню. Вошла в комнату и увидела – спит. Накрыла пледом, осторожно подсунула подушку под голову. И вздохнула в который уже раз: бедная, бедная моя девочка, сиротинушка.

Лиза проснулась ночью от чувства уже знакомой тревоги. Села на диване, долго глядела в темное окно. Голова была пустой и звонкой, и в какой-то момент ей показалось, что она не ощущает пространства и себя в нем не ощущает. Как будто она воздушный шарик и от влетевшего в открытое окно ветра может подхватиться и улететь. А куда улететь – и сама не знает. Все равно куда. И вроде бы легкость должна при этом присутствовать, радость полета! Но нет, не было никакой легкости. Было ощущение потери себя.

Да только была ли она у себя когда-нибудь? Может, и не было ее никогда? Вся истаяла в ожидании чуда, что вот-вот все в ее жизни изменится и все у нее будет как у всех: нормальная семья, любовь, радость бытия. Нет, и у нее тоже крохи есть обычного человеческого счастья, грех жаловаться, конечно! Тетя Соня ее от себя не гонит, Ася в гости зовет, Сережа звонит, беспокоится. Она им очень, очень благодарна за это! Но крохами не насытишься, если внутри огромная пустота – серая, вязкая. Что ей эти крохи? Только червячка слегка заморить.

А может, она и в самом деле больна и эта болезнь является не чем иным, как попыткой обмануть пустоту? Придумать себе то, чего нет на самом деле? Но ведь это страшно, если так. Это значит, надо самой себе в этом признаться.

Когда окно стало светлеть и запели первые птицы, она встряхнула головой, отгоняя от себя эти ужасные ночные мысли. Нет, нет, все хорошо с ней. Нормально все. Главное, чтобы Максим ее услышал, чтобы понял, чтобы поверил в то, как она его любит.

Главное – это Максим и ее любовь к нему. А иначе чем ей еще жить?

Чтобы не потревожить утренний сон тети Сони, выскользнула из квартиры тихо, на цыпочках. Было еще рано, и потому долго гуляла по пустым улицам, пока не увидела, как открываются двери кафетерия на углу. Зашла, взяла себе кофе и теплую булку, съела с удовольствием. И похвалила себя – молодец! Иначе и впрямь бы свалилась без сил, а тут целая булка внутри, надо же! Глянула в телефон – уже девять часов. Максим наверняка уже ушел по своим делам, его бывшая жена Надя одна дома. Можно идти. А бояться ее не надо – она же бывшая!

Через полчаса уже звонила в незнакомую дверь. Долго нажимала на кнопку звонка, настырно. Наконец услышала за дверью нетерпеливый женский голос:

– Да иду я, иду! Кто там в такую рань? Иду. Уже открываю.

Вот она, Надя. Заспанная, в пижаме. Ничего такая, симпатичная. Худенькая. Волосы светлые, глаза голубые. Смотрит в недоумении.

– Вы кто? Вы дверью ошиблись, девушка?

– Нет, я не ошиблась. Вы Надя?

– Ну допустим.

– А меня Лизой зовут. Мне очень надо с вами поговорить!

– А… Я поняла, кажется. Это про тебя мне свекровь говорила. И Максим тоже.

– Максим про меня что-то рассказывал?

– Скорее жаловался. Говорил, что ты его преследуешь. Что из-за тебя ему пришлось от хорошего места отказаться.

– Но это неправда, я вовсе его не преследую.

– Да? А зачем тогда сюда явилась? Что тебе от него надо вообще?

– Да вы не сердитесь, Надя, пожалуйста… Я просто поговорить с вами хочу. Мне очень нужно с вами поговорить.

– О чем? Не понимаю. Помочь я тебе ничем не смогу, уж извини. О чем мне с тобой говорить?

– Но мне очень нужно. Я вам все объясню. Я прекрасно понимаю, как это нелепо выглядит, что я к вам заявилась, но все же! Мне очень нужно!

– Ну что ж, если очень нужно, то заходи! И не выкай мне, ради бога! Что я тебе, тетушка пожилая? Я ненамного старше тебя, между прочим! Проходи на кухню, я сейчас кофе сварю.

Пока Надя варила кофе, она сидела за столом тихо, глядя ей в спину. Не знала, с чего начать разговор. А когда Надя поставила перед ней чашку с кофе и села напротив, спросила первое, что пришло в голову:

– Скажи, а почему вы с Максимом развелись?

Надя хмыкнула, отпила из своей чашки кофе, проговорила насмешливо:

– Ничего себе вопросик. Вообще-то это не твое дело, я не обязана тебе исповедываться.

– Да, конечно, прости. Конечно, не мое дело, и все же? Я очень прошу, расскажи?

– Да зачем это тебе, не понимаю?

– Я не знаю, как объяснить. Но мне это надо. Почему вы развелись? Вы не любили друг друга, да?

Надя ничего не ответила. Сидела, смотрела на нее долго. Потом вздохнула, проговорила тихо:

– Жалко мне тебя. Очень жалко. Как же тебя так угораздило, а? Взяла и влюбилась. Я вижу, как ты мучаешься, вон, все на лице видно. Глаза страдальческие. Но вся беда в том, что не в того ты влюбилась, глупая. Ты придумала себе Максима, идеализировала! А он же пустой. Совсем пустой, понимаешь?

– Нет. В каком это смысле? Что значит пустой?

– Ну, понимаешь, он безэмоциональный совсем. Он в принципе никого любить не способен. Любовь же требует от человека огромной самоотдачи, а он ничего от себя не может отдать. Рад был бы, но не умеет. Что-то такое в нем природой не заложено. И потому он твоей любви боится, потому так отталкивает ее от себя. Ему это диким кажется. Ведь он сильно на тебя рассердился, да? Испугался сильно?

– Да. Но ведь я хотела, чтобы он понял, чтобы просто услышал!

– Нет, бесполезно. Не поймет и ничего не услышит. Не его это песня, совсем не его. Потому что ему нужна обычная здоровая жизнь, такая, какой он ее понимает. Без страстей и эмоций. Здоровая сытная еда, здоровый секс, футбол по телевизору с пивом. И чтобы без всяких лишних волнений, не дай бог! Да, он не лишен обаяния, он умеет хорошо общаться, хорошо слушать, но это только маска, понимаешь? Обманка такая, приспособление, чтобы получить ту самую животную жизнь.

– Надя, да как ты можешь о нем так! – задохнулась Лиза возмущением. – Да как тебе не стыдно! Ты же сейчас его и в самом деле каким-то животным представила! Нет, нет, я тебе не верю. Ты это специально говоришь. Не верю, не верю!

– Не верь, если тебе так хочется. И я тебя прекрасно понимаю. Ты сейчас в таком состоянии, что не способна слышать про него что-то плохое, что не вписывается в твои фантазии о нем. Да ты и впрямь идеализировала его, сама себе нарисовала картинку. А на самом деле даже и картинки нет. Ему ничего, абсолютно ничего от женщины не надо, кроме регулярного секса и качественного обеда. Да ты бы только видела, в какой он ужас пришел, когда я сказала, что хочу ребенка! Будто я на его жизнь покусилась! Да неужели ты сама его сути не поняла, глупая ты девчонка? Ведь можно было разглядеть, что он из себя представляет! Насколько я понимаю, он жил какое-то время с твоей мамой.

– Ну жил, и что? Я же в их жизни не участвовала!

– Ну да, ну да. Он и предполагал, что ты в ней никак не будешь участвовать. А потом ты взяла и призналась, что любишь его. И он страшно испугался, сбежал! Быстренько покидал свои вещички в чемоданчик и был таков?

– А что еще ему оставалось делать? Ведь мама – это он мамы испугался… Я и хотела ему объяснить, что я ушла от мамы, что не надо ее бояться!

– Да ни при чем твоя мама, совсем ни при чем! Это он твоего чувства испугался! Еще бы, такая эмоция. Да он чуть в штаны не наложил от испуга! Ты пойми главное: он совсем не такой, каким ты его себе вообразила. Он же до смешного одноклеточный, как инфузория туфелька! И знаешь, мне даже жаль твоего сильного чувства, ей-богу! Ведь такая эмоция гибнет. Правда, жаль! А могла бы эта эмоция нормальному мужику достаться! Вот бы счастье ему привалило!

– А ты… Ты ведь тоже его совсем не любишь, Надя, – тихо проговорила Лиза, глядя в окно. – Елена Григорьевна его не любит, ты тоже его не любишь. Он ведь поэтому такой! Его просто не любят! И не надо из него чудовище делать, понятно?

– Да не сердись, чего ты, – снисходительно улыбнулась Надя. – Я же просто пытаюсь объяснить. Чтобы у тебя не было лишних иллюзий!

– Нет, не просто. Ты это специально все говоришь! Думаешь, я ничего не понимаю, что ли?

– Да ладно, мне-то какое дело, что ты там думаешь! Я же как лучше хотела. Но теперь понимаю – все равно не услышишь. Ты и впрямь будто больная.

– Со мной все хорошо, не надо так говорить. А вот ты… Ну вот объясни мне одну вещь! Если он такой ужасный, как ты говоришь, почему тогда ты снова решила с ним вместе жить? Ведь развестись хотела, правда?

– Да, хотела. А потом передумала.

– Почему?

– Не знаю. Просто решила научиться принимать его таким, какой есть. Вот и все. Может, это и хорошо даже, надо попробовать. Знаешь, когда не ждешь от человека никаких особых подвигов и страстей, как-то жить легче, наверное. Проще. А может, я такая же, как и он, если отбросить все наносное. И мне тоже нужно всего лишь несколько факторов для счастья – это здоровая еда, секс, кино по телевизору и крепкий сон. Многие ведь живут именно так, но не решаются себе признаться в этом! Только говорят о какой-то там изысканной духовности, об устремлениях, о потребности красиво чувствовать, красиво любить. Может, все это на самом деле нам и не нужно? Ведь Максим, например, точно без всего этого обходится. Сам осознает, что он одноклеточный, и ему хорошо.

– Нет, это неправда. Он не такой! И ты мне все это специально говоришь сейчас, чтобы я тоже о нем так думала! Но я точно знаю, что он не такой. Я не верю тебе, не верю!

– Ну, тогда я уже не знаю, как тебе еще объяснять. До тебя не достучаться, похоже. Пустая трата времени. Зачем ты тогда пришла ко мне, чего ты хочешь от меня, скажи?

– Отпусти его, Надя. Ты же все равно его не любишь, ведь правда? Вон, целую философию развела на тему, как можно жить без любви. А я его люблю, я просто жить без него не смогу, понимаешь? Отпусти.

– То есть как это – отпусти? Как ты себе это представляешь? Он же не вещь, чтобы я отпускала, а ты бы поймала на лету.

– Он не нужен тебе, отпусти его, отпусти! – повторяла и повторяла Лиза как заклинание. – Отпусти!

Надя откинулась на спинку стула, долго смотрела на нее, сдвинув сурово брови. Потом проговорила тихо:

– Да ты ведь и вправду больна. Ты хоть понимаешь, что ты не в себе, девочка? Что тебе надо срочно что-то со своим состоянием делать? Ведь это же какой-то диагноз. Я не знаю какой, я не психиатр, но точно диагноз.

– Отпусти его, Надя, отпусти, – снова слезно проговорила Лиза, умоляюще сложив ладони под подбородком. – Я не могу без него, не могу.

И не удержалась, заплакала. Чем испугала Надю еще больше. Поднявшись со стула, она налила в стакан воды, поставила перед Лизой:

– На, выпей и успокойся. И все, хватит бесполезных разговоров. Все, что могла, я тебе объяснила. И даже больше. И вообще, мне уходить на работу пора. Пойдем, я тебя провожу.

И, не дожидаясь ответа, пошла в прихожую. Лизе ничего не оставалось, как последовать за ней. Уже надев кроссовки, она спросила, тихо всхлипнув:

– Что же мне теперь делать, а?

– Не знаю, – довольно жестко ответила Надя. – Я бы на твоем месте срочно занялась своим душевным здоровьем. Так ведь можно и до катастрофы себя довести.

– Но я…

– Все, милая, все. Иди. Я и в самом деле могу опоздать.

Надя почти вытолкала ее за дверь и захлопнула ее быстро. Лиза медленно спустилась по лестнице, вышла из дома.

На улице было все по-прежнему. Кругом суетилась летняя счастливая жизнь, и ветер играл тополиными листьями, и пухлые облака плыли по безмятежно чистому небу, и где-то играла музыка. Легкомысленная, разухабистая песенка популярной исполнительницы, в которой слова есть, а смысла нет. А может, и вообще нигде нет никакого смысла. Такая вот жизнь – без смыслов. И без любви. А если она есть в тебе, как тогда жить? Что с ней делать? Ведь должен же быть какой-то выход, правда?

Или нет выхода? Но тогда ведь и жить нельзя.

И снова в ногах возникла слабость, и по спине пробежал противный липкий холод. И голова закружилась. Лиза дошла до скамьи, спрятанной в кустах сирени, села на нее, отдышалась. Потом огляделась вокруг.

Двор был такой же примерно, как тот, в котором она жила. Та же самая детская площадка, такие же клумбы с неприхотливыми цветами. По этому двору будет ходить каждый день Максим. Только здесь его можно будет увидеть. И попасть ему навстречу, и поговорить.

Хотя и сегодня можно поговорить. Просто сидеть на этой скамейке и ждать.

Она видела, как вскоре из подъезда выскочила Надя и быстро пошла прочь, глянув на часы. Значит, и в самом деле на работу опаздывает. Не обманула.

Сидела она недолго – вскоре увидела, как Максим идет по двору не торопясь. Вальяжно так вышагивает, в руках пакет держит. Наверное, продуктов купил. И сердце запрыгало в груди от страха: окликнуть его, не окликнуть? Может, не надо сейчас? Может, потом? Ведь теперь она знает, куда он будет каждый день возвращаться?

Но ноги сами подняли ее со скамьи, и она вышла из своего укрытия, шагнула ему навстречу:

– Здравствуй, Максим.

Он вздрогнул и остановился как вкопанный. Смотрел на нее с ужасом. Ей показалось даже, что по лицу его пробежала нервная судорога. Еще увидела, как сильно дернулся кадык на горле. И снова произнесла тихо:

– Максим, я только хотела…

Он не дал ей договорить. Шагнул навстречу, подошел совсем близко, больно ухватился твердыми пальцами за предплечье. Она даже вскрикнула слегка – так было больно.

– Тише, не ори, – проговорил хрипло и потащил ее куда-то в сторону. Как оказалось, за те самые кусты сирени, в которых она только что пряталась.

– Ты чего добиваешься, а? Чего ты меня преследуешь? Терпение мое испытываешь, да? – шептал он ей в ухо так же хрипло и злобно. – Так учти, терпение мое тоже не бесконечно! Я могу и меры принять, если не отстанешь! Неприятностей захотела, да? Может, мне в полицию тебя сдать за незаконное преследование?

Он все сильнее сжимал ее предплечье и будто пытался приподнять ее над собой. Потом толкнул сильно, так, что она чуть не упала, и снова зашипел злобно:

– Чтобы я тебя больше не видел, поняла? Ты сейчас уйдешь и никогда больше здесь не появишься! Иначе… Иначе я не знаю, что сделаю! Ты меня уже до белого каления довела!

– Но Максим… Я прошу тебя, пожалуйста… Дай мне тебе объяснить…

– Ничего не надо мне объяснять! Да что ты вообразила себе вообще, я не понимаю? Неужели это так трудно понять, что вместе мы никогда не будем, а? Ни-ког-да! Слышишь меня? Усвой это в своей глупой голове, перестань меня преследовать! Никогда, слышишь? Ни-ког-да!

Это его «никогда» звучало так, будто ей вбивали гвозди в голову. Ни-ког-да! Наверное, так же неотвратимо вбиваются гвозди и в крышку гроба – ни-ког-да, ни-ког-да…

А еще показалось, что она вдруг оглохла и ослепла. И будто нет ее. Исчезла. Но сердце же бьется часто и больно – значит, не совсем исчезла. Надо просто побольше воздуха глотнуть!

Открыла глаза и увидела, что Максима рядом уже нет. Повернула голову – да вот же он, идет решительно и торопливо к двери подъезда. Вошел, дверь закрылась.

Все. Нет его. Как страшно, как гулко внутри. Как больно. Невыносимо больно.

Не помнила, как потом добиралась до дома. Тетя Соня открыла ей дверь, испуганно положила руку на грудь, распахнула глаза:

– Боже, детка! Что с тобой? Ты же на себя не похожа! Давай я помогу тебе до дивана дойти. Что у тебя болит? Где болит, скажи? Я сейчас скорую вызову.

– Ничего у меня не болит, тетя Соня. Просто… Просто я умерла, наверное.

– Да бог с тобой, Лиза! Что ты такое говоришь, сама не понимаешь! Ну что ты, в самом деле, так близко к сердцу всю эту историю приняла. Да у тебя еще этих любовей будет – со счета собьешься! Вся жизнь у тебя впереди!

– Нет. Ничего у меня больше не будет. Никогда. Ни-ког-да…

– Ну, я не знаю, как тебя еще утешить, что еще сказать. Наверное, тебе просто поесть хорошо надо. Организм, хоть и молодой, тоже ведь не железный! А ты ему такие эмоциональные испытания устроила! Нельзя же так, что ты! Пойдем, я тебя борщом накормлю, а?

Ее даже слегка передернуло от одного только упоминания о еде. Какой борщ, о чем это тетя Соня? И проговорила тихо, почти из последних сил:

– Нет, не хочу. Я сегодня кофе пила и булку съела. Я не голодная, теть Сонь. Я просто полежу, можно? Я спать хочу.

– Да, конечно, иди, ложись. Сон – это тоже хорошо. Сон вылечивает. Как же ты так, деточка, господи. До чего же ты себя довела. А главное, мне ведь и посоветоваться не с кем, что с тобой делать, как тебе помочь! Да что же это такое, господи. Ни матери твоей позвонить нельзя, ни отцу. Все будет без толку!

Под причитания тети Сони она уснула. Будто провалилась куда-то, будто чьи-то жадные руки подхватили ее на лету.

А тетя Соня, услышав, как жалобно верещит телефон в ее рюкзаке, достала его, приняла звонок:

– Да. Это я, Сережа, Лизочкина тетя. Помнишь, ты ко мне приходил, приносил лекарство? Молодец, что помнишь. А Лиза спит, Сережа. Вот только уснула. Болеет она. Да, плохо совсем. Не знаю, что делать. Да, приходи, конечно, ты же адрес мой знаешь! Завтра приходи, да. Всего тебе доброго, милый.

Ночью Лиза проснулась от физической боли. Предплечье горело в том месте, где остались следы от пальцев Максима, и было такое ощущение, будто он снова схватил ее и сжимает сильно.

А потом вдруг отпустило. То есть физическая боль отпустила. Но пришло другое ощущение, очень ясное и безысходно горькое. Неотвратимое.

Жизнь кончена, да. А зачем теперь жить? Для чего? Для кого? Чтобы вариться в своем одиночестве, как в адовом котле? Нет, на эти муки у нее больше сил нет. Ушли вместе с физической болью. Устала. Боже, как она устала! Все! Все…

И тут же мысли завертелись только в одном направлении – как уйти. И в голове сразу прояснилось, и даже легкость какая-то появилась: вот же он, выход! Да, да, надо уйти.

И Максим пусть узнает, что она ушла – вот так. И опомнится, да поздно будет!

Хотя как он узнает? Может, прощальное письмо ему написать? Или позвонить? Но ведь некуда писать и звонить нельзя. Хотя можно это письмо отправить на тот адрес, где он теперь с Надей.

И остановила себя сердито: все, хватит! Не надо никаких писем, ведь ясно, что Максим не будет о ней жалеть! Горькая ясность, ужасная, убийственная.

Вот оно, правильное слово. Убийственная. Нужно себя убить. И надо придумать как.

Что-то она недавно такое слышала, ведь кто-то ей рассказывал что-то на эту тему! Надо просто вспомнить.

И вспомнила! Дашка рассказывала, как ее соседка умерла. Как с собой покончила. И даже голос Дашкин услышала, как она объясняла им с Асей, распахнув от ужаса глаза:

– Оказывается, это так ужасно, девчонки, представляете? Человек что-то выпивает, ложится и будто засыпает. А вскоре у него сосуды рвутся, и все…

Ася, помнится, даже рассердилась тогда на Дашку:

– Ох, не понимаю. Что такого должно произойти, чтобы… Почему твоя соседка это с собой сотворила?

– У нее была несчастная любовь. Она хотела парня своего наказать.

– Да глупость у нее в голове была, а не любовь!

Ася, Ася… Вот с кем ей жалко будет расстаться! Прости меня, Ася. И Дашка. И тетя Соня. И Сереж…

Так, стоп! Нельзя отпускать себя в жалость! Надо вставать с дивана и действовать. Вон за окном птицы запели. Значит, утро уже. И надо тихо из квартиры выскользнуть, пока тетя Соня не проснулась. И пойти, купить это самое, отчего сосуды рвутся…

Потом надо будет уйти к себе. У тети Сони нельзя умирать, она испугается. Не дай бог, еще и сердечный приступ случится. Конечно, можно это выпить, она и не увидит. Но потом-то что будет, когда тетя Соня обнаружит ее неживую!

Да, надо умирать дома. Хорошо, что она ключи автоматически с собой прихватила, когда уходила. Дома – это вполне нормально. По крайней мере, с мамой точно ничего не случится. Даже наоборот.

Тихо встала с дивана, тихо собралась, выскользнула за дверь. На улице было по-утреннему свежо, первые солнечные лучи купались в небольших лужицах, неуловимо пахло влажной землей и травой. Наверняка ночью дождь был. Потом к этим запахам примешались запахи кофе и горячей еды. Люди встают, завтраки себе готовят, делают тосты, яичницу жарят. Для них этот день – очередной. Вполне обычный.

Когда вышла из аптеки, уже ничего не чувствовала. Ни запахов, ни утра, ни себя во времени и пространстве. Подошла к своему дому, села на скамью около детской площадки. Сидела недолго – вскоре увидела, как из подъезда вышла мама и быстро пошла в сторону автобусной остановки. Почти побежала. Наверное, на работу опаздывает. Все, можно идти.

Дома села за стол, поставила перед собой чайное блюдечко, принялась аккуратно высвобождать таблетки из блистера. Они падали в блюдце с тихим звоном: сейчас, сейчас… Скоро все кончится.

Мысли ее прервал телефонный звонок. Надо же, оказывается, она успела телефон сунуть в рюкзак, когда уходила от тети Сони!

Конечно, звонил Сережа. Кто еще ей может звонить?

И сердце дрогнуло чувством вины: Сережа, Сережа… Ты был моим настоящим другом, а я даже не вспомнила о тебе и не собиралась прощаться. Ну что ж, это хорошо, что ты позвонил! Хорошо услышать твой голос. Пусть я уйду на фоне твоего голоса, может, мне это поможет. Там поможет.

– Да, Сереж, доброе утро.

Ответила и усмехнулась от нелепости сказанного: какое ж оно доброе для них, это утро? Вовсе не доброе.

– Привет! Ты опять пропала?

– Да, я пропала. Совсем пропала.

– Ты где сейчас? У своей тети, да? Я вчера тебе звонил, а тетя ответила на звонок. Между прочим, в гости меня пригласила. Я сейчас к ней приеду? Она говорила тебе, что я звонил?

– Нет, Сереж, я не у тети. Я у себя дома. Не езди к ней.

– Ну тогда я к тебе домой приеду? Давно ж не виделись.

– Нет. Не приезжай, не надо.

– Но почему?

– Я… Я не одна.

– То есть? Не понял.

– Я не одна. Что тут непонятного? И не звони мне, не надо. Мы больше с тобой никогда не увидимся, Сережа. Спасибо тебе за все. Ты хороший, ты очень хороший. Ты проживешь красивую счастливую жизнь, я этого тебе желаю. Прощай, Сережа.

Она быстро нажала на кнопку отбоя, потом отключила телефон, отодвинула его от себя подальше. Все, все. Пусть не звонит больше. Не мешает ей. Сосредоточиться надо.

Но не получалось никак сосредоточиться. Доставала таблетки одну за другой, и они снова послушно падали в блюдце. А в голове крутилась одна и та же глупая мысль: почему она сказала Сереже, что не одна? Получилось, будто обидела его, что ли?

Хотя почему обидела? Это ведь правда. Она не одна. Одна с той субстанцией, которая сейчас в ней живет. Имя ей – несчастная любовь. Или она как-то по-другому называется? Любовь-обморок? Любовь-болезнь? А впрочем, какая разница теперь. Все равно эта субстанция умрет вместе с ней. И пусть умрет. И так ей и надо. Больше мучить ее не будет.

Все, таблетки все высвобождены из блистеров. Надо налить стакан воды, уйти в свою комнату. Выпить их и лечь на диван.

Оказалось, это не очень и просто – выпить сразу много таблеток. Но все получилось, хоть и с трудом. Теперь только закрыть глаза, лежать и ждать. О, вот и голова уже поплыла, и скрутило внутри спиралью, и понесло, и темнота обрушилась тяжестью. Это все. Неужели это все?! Все, все…

А Сережа тем временем уже звонил в дверь тети-Сониной квартиры. Она открыла ему, проговорила растерянно:

– Ты ведь к Лизочке, да? А ее нет. Когда успела уйти – не понимаю!

– Она у себя дома сейчас. Я ей звонил. Скажите, а что случилось? У нее голос такой, будто она не в себе.

– Так она действительно не в себе, милый. Боюсь я за нее, очень боюсь.

– Она мне сказала, что не одна сейчас. А с кем она может быть?

– Да ни с кем! Придумала она все! Вчера у нее такое состояние ужасное было. Ты бы поехал к ней сейчас, а? Не оставлял бы ее одну?

– Да, поеду. А ключи от Лизиной квартиры у вас есть?

– Ой, нет у меня ключей. Мы с Лизиной мамой не в тех отношениях, чтобы она ключи у меня хранила. Все сложно у нас.

– Хорошо. Я к ней сейчас поеду. Я надеялся, что она меня просто обманывала, когда говорила, что не у вас находится. Чтобы я не приезжал. Значит, она все-таки дома.

– Поезжай, милый, поезжай. Я бы тоже поехала, да что-то сердце с утра прихватило. Такое предчувствие нехорошее. И сон мне очень плохой снился!

Сережа уже не слушал ее, бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Тетя Соня перекрестила его в спину и схватилась за сердце, и так и стояла еще долго. Потом закрыла дверь, пошла в комнату, села на диван, проговорила с тихим отчаянием:

– Только бы ничего страшного с тобой не случилось, Лизонька. Только бы ничего страшного…

Доехал Сережа быстро, удачно поймал попутку. Не дожидаясь лифта, взлетел на нужный этаж, позвонил в Лизину дверь. Потом еще позвонил, еще… Когда понял, что она ему не откроет, позвонил в соседнюю дверь. Выглянула пожилая женщина, и он, ничего ей не объясняя, проговорил торопливо:

– Можно, я через ваш балкон перелезу? Там с Лизой что-то случилось!

Наверное, у него было такое лицо – соседка сразу прониклась его тревогой. И проговорила растерянно:

– Да как ты перелезешь-то, милый? Балкон-то у них застеклен. Нет, тебе там не перелезть.

– Но что же мне делать? Мне все равно надо.

– Да ты погоди, погоди. Пойдем к Ирке, она этажом ниже живет. Это подружка Аллы, наверняка у нее ключи есть. Я думаю, Алла ей запасные ключи оставляет на всякий случай. Пойдем. Только бы Ирка сейчас дома была.

Ира открыла им дверь, выслушала просьбу и развела руками:

– Так нет у меня ключей, Алла недавно забрала. Испугалась, что бывший муж придет и заберет что-нибудь из вещей. Ругалась она с ним в последние дни…

Сережа не стал слушать, о чем ругалась Лизина мать с бывшим мужем, снова бросился к двери, застучал по ней кулаками в отчаянии.

И она открылась вдруг сама. Он даже назад отпрянул от неожиданности и чуть не повалил подоспевшую к двери Иру.

Вместе они вошли в квартиру, и Сережа позвал громко:

– Лиза, ты здесь? Лиза!

– Да что ты блажишь, иди к ней в комнату. А я пока в спальню загляну и на кухню! – решительно скомандовала Ира.

А соседка так и стояла в дверях, не решаясь войти, только охала тихо.

А через минуту все пришло в движение: Сережа заполошно кричал что-то в телефон, вызывая скорую, Ира звонила Алле, соседка кудахтала в прихожей, так и не решаясь войти в квартиру.

Скорая приехала быстро. Пока Лизу несли на носилках к машине, Сережа все пытался схватить за локоть врача, кричал на него сердито:

– Она ведь не умрет, правда? Скажите мне только одно – она не умрет?

– Да откуда я знаю, парень, – досадливо отмахивался от него молодой врач. – Не мешай лучше, не путайся под ногами! Отстань.

– Вряд ли довезем, – тихо проговорила медсестра и вздохнула: – Хотя кто его знает. Организм молодой, может, и справится. Хоть бы повезло девчонке, а то у нас какой-то плохой день сегодня.

– А можно я с вами поеду? – жалобно попросил Сережа, обращаясь к врачу.

– Ладно, – махнул тот рукой. – Соседке только скажи, чтобы родителям девочки дозвонились. И в квартире пусть кто-то будет до их приезда! Мало ли что.

* * *

Свет был зыбким и неприятным, как серое желе, и вовсе не хотелось плыть туда, в этот свет. Но с другой стороны – надо. Все говорит о том, что надо. Будто какая сила туда тянет, будто приказывает кто – плыви! Нет у тебя другой дороги. Плыви, не бойся. Можешь даже глаза открыть.

Но страшно. И не хочется! А приказывающая сила опять талдычит свое: открывай глаза! Ну же!

Ладно, надо попробовать разомкнуть веки.

Серый свет перебегает по ресницам, открывается что-то белое, ровное. И от этого белого тоже плохо. Что-то подступает к горлу, не дает дышать. И боль такая похожая на судорогу. Зря, зря глаза открыла.

О! А это кто? Знакомые очертания. Разве через дурноту разглядишь, кто это?

Сглотнула, и дурнота отступила, и Лиза увидела, что это ведь тетя Соня на нее смотрит! Так внимательно смотрит, глаза испуганные и в то же время радостные. А лицо… Какое странное у тети Сони лицо. Будто больное. Да, очень больное, осунувшееся. А может, это не тетя Соня? Может, она, настоящая, в той жизни осталась? А здесь просто ее бледная тень?

А вот и лицо ее исчезло. Вместо него появилось другое. Мужское, внимательное, сердитое. Взгляд сквозь очки пристальный. Кто это? Никогда раньше этого лица не видела. И одет этот дядька странно, что-то на нем такое веселенькое. Бирюзовое. О, да он говорит что-то, губы шевелятся! Надо напрячься, понять, что он ей говорит.

– Ты меня слышишь, скажи? Как тебя зовут? Ну?

– Ли… Лиза…

Она говорить может! Но голос какой-то петушиный, с хрипотцой. И в горле что-то мешает.

– Отлично! Прекрасно! Молодец! – почему-то страшно обрадовался дядька. Но потом снова проговорил строго: – Назови свое полное имя! Фамилию, имя, отчество!

– Верховская Елизавета Львовна.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать. Нет, мне же двадцать недавно исполнилось? Или нет еще, не исполнилось…

– Да моя ты хорошая! Молодец! Слава богу. Мы худшего ожидали.

Последнюю фразу он произнес не ей, а куда-то в сторону. Наверное, тете Соне ее сказал. Вон, как она головой кивает и улыбается радостно.

– Скажите, а где я? Что со мной, а? – спросила осторожно, снова проглатывая накатившую дурноту.

– Теперь с тобой все хорошо будет, девочка! – погладил ее по плечу мужик и улыбнулся. – Слава богу, все хорошо. Мальчик твой вовремя успел, он молодец, спасибо ему скажи.

– Максим?!

– Нет, его вроде по-другому зовут. Это он тебя спас. Повезло, что дверь в квартиру открыта была.

– Какая дверь? – переспросила она почти страдальчески. – Я не понимаю… Какая дверь?

– Ты забыла запереть за собой дверь, когда вошла в квартиру, – торопливо пояснила за спиной мужика тетя Соня.

А мужик весело продолжил, и непонятно было, в чью сторону он продолжил:

– Такой замечательный пацан. Молодец просто, уважаю! Каждый день тут крутился, надоедал всем. А сегодня с утра его выгнали, больно уж суетился. Жалко, выходит, что выгнали. Ты взяла да очнулась, надо же! Да и то – сколько уже можно валяться в коме?

– А сколько я… валялась?

– Немного. Три дня всего. Это уж я так, преувеличиваю от радости. Жалко, что твой мальчик сегодня не придет, да.

О каком мальчике он говорит? Что за мальчик? И дался ему какой-то мальчик. Очень, очень странный мужик этот, в бирюзовом!

– Он про Сережу говорит, Лизонька, – торопливо пояснила ей тетя Соня. – Сережа ведь тебя спас, не отпустил туда.

Тетя Соня вдруг заплакала, но очень странно, как ей показалось. Слезы текут из глаз, а губы дрожат в улыбке. Вот слезинка добежала до уголка рта, и тетя Соня ее слизнула очень смешно. И следующую слезинку слизнула.

Надо ей сказать, как это смешно. Надо, но силы закончились.

– Я спать очень хочу. Можно я немного посплю, а?

Мужик с тетей Соней в унисон закивали головами: можно, можно! И сразу уплыли куда-то, и она уплыла. Но того серого цвета больше не было, а, наоборот, свет был приятно молочным, убаюкивающим. Так хорошо было в нем, тепло и спокойно.

Она уже не слышала, как врач проговорил тихо:

– Пусть она спит, теперь уже все хорошо будет, не беспокойтесь. Пойдемте ко мне в кабинет, нам поговорить надо. Пойдемте, пойдемте.

– А вы какой врач? Вы терапевт? Что-то я вас раньше не видела. Тут вроде другие врачи были.

– Нет. Я психиатр. Как раз первый день на работу после отпуска вышел. Меня зовут Евгений Маркович Шахов. А вас как зовут?

– Софья Ильинична.

– Вы бабушка девочки?

– Да, только не родная. Я сестра ее бабушки. Да и то лишь по матери. Можно сказать, совсем дальняя родственница.

– Понятно. Ну что ж, идемте, Софья Ильинична! Разговор нам предстоит долгий.

У себя в кабинете он усадил ее в кресло, сам сел напротив. Спросил участливо:

– У вас вид ужасно уставший. Хотите, кофе сварю?

– Нет, лучше чаю. Зеленого.

– Ну, чаю так чаю.

Пока он возился с чайником и заваркой, Софья Ильинична разглядывала его исподтишка. Такой неуклюжий. И роста небольшого, и полноват. На медвежонка похож. Но взгляд хороший, открытый. Глаза умные. Наверное, у психиатров и должны быть такие глаза – умные и пронзительные?

Ставя перед ней чашку с чаем, Евгений Маркович спросил как бы невзначай:

– А что родители девочки? Мне сказали, они к ней не пришли ни разу. Она что, сирота?

– Нет, что вы. Есть у нее родители. И мать и отец есть. Просто… Как бы вам это объяснить… Там ситуация такая неоднозначная. В двух словах и не расскажешь.

– А мы с вами никуда не торопимся, правда? Вы пейте, пейте чай. И рассказывайте. А я очень внимательно вас буду слушать, Софья Ильинична. Рассказывайте.

От его голоса она приободрилась немного и сама не заметила, как полилась ее речь, как говорит спокойно и грустно:

– Да, в семье очень все сложно, поверьте. Лизина мать очень любила ее отца, была верной и преданной, очень старалась быть идеальной женой. Очень старалась! А Лиза… Как бы это сказать… В эти старания не очень вписывалась. Нет, не подумайте, что она росла трудным ребенком, скорее наоборот! Просто росла как чертополох, сама по себе. Ну вот, собственно, так они и жили, пока не случилось ужасное. Пока Лизин отец не бросил Лизину мать. Ушел к другой женщине, у него там новая семья, новый ребенок. А Лизина мать все это очень тяжело переживает, понимаете? И Лизу винит. Кого ей больше винить? Некого. А когда на кого-то можно свое переживание скинуть, ведь всегда легче, правда?

Евгений Маркович ничего не ответил, только головой повел, и это могло означать что угодно. И согласие, и несогласие. Софья Ильинична вздохнула и заговорила снова:

– Но это еще полбеды. Настоящая беда была в том, что Лизина мать приехала из отпуска не одна. Она приехала вместе с молодым мужчиной. Как я поняла, этот мужчина был гораздо младше по возрасту. И Лиза влюбилась в него совершенно отчаянно, и голову потеряла! Да что там говорить, она себя полностью потеряла. Уже отчета не отдавала себе, что делает. Ходила, преследовала этого Максима, проходу ему не давала. Он от Лизиной матери ушел, конечно. А что ему было делать? Его тоже можно понять. А мать Лизе этого не простила, конечно. И Лиза ушла от нее, у меня жила. На моих глазах все это сумасшествие с девочкой происходило. Я понимаю, конечно, что мне самой ее надо было к психиатру сводить, но разве бы я с ней справилась, разве она меня послушает? Я ведь ей по сути никто, седьмая вода на киселе, двоюродная бабка. Вот и приходилось мне все это наблюдать. Это ведь в какой-то диагноз вписывается, да? То, что с Лизой происходило?

– Да. Вписывается. И в совершенно определенный диагноз.

– Боже, ужас какой. Но ведь Лиза – она же совершенно нормальная. Как же так получилось, а? Нет, я понимаю, конечно. Когда при живых родителях ребенок растет сиротой, с ним всякое может случиться. А ведь она сирота. Вон, Алла, ее мать, даже в больницу к ней не пришла. Будто вычеркнула дочь из жизни. Как так можно, не понимаю? Неужели такое и у других бывает?

– Бывает, бывает, – вздохнул Евгений Маркович, поправляя очки. И тут же проговорил деловито: – Я сейчас вам несколько вопросов задам, вы попытайтесь сосредоточиться и ответить! Хорошо?

– Хорошо, задавайте.

– Скажите, кто-то из родственников Лизы имеет психические заболевания? Есть такое в роду со стороны матери или отца?

– Нет. Точно нет. Я бы знала.

– А у Лизы какой тип характера? Она экстраверт или интроверт? Как она отношения умеет выстраивать?

– Она скорее интроверт, да. Хотя есть у нее подружки-студентки, и мальчик есть. Она его называет хорошим другом.

– Понятно. Про эмоциональную холодность Лизиных родителей вы мне уже рассказали, да. А как это все с ней происходило, с чего началась привязанность именно к этому мужчине?

– Ой, я не знаю. Это у матери надо спрашивать, наверное. Я увидела Лизу уже такой – испуганной, страдающей, с больными глазами. Она от матери ушла, у меня жила последние дни. Мне и рассказывала все. Как сильно любит, как без этого Максима жить не может. Как ходит к нему на работу, как преследует его. Начинала говорить о нем, и будто тряслась вся! И ночами не спала, и не ела ничего.

– У нее была депрессия, по-вашему?

– Да, была, я думаю. Я очень пугалась этого ее состояния.

– А бредовой симптоматики не было? Как вам казалось?

– Нет, нет. Этого не было. Она много говорила, но только о том, как сильно любит. Какой он замечательный, этот Максим. Я пыталась ее разубедить, мол, откуда ты знаешь, какой он? Ведь знаешь его несколько дней всего. Но она меня будто не слышала. Все Максим да Максим, да он меня должен понять и услышать.

– Это можно назвать одержимостью, как вы думаете?

– Да, да! Вот это правильное слово – одержимость! Я бы еще сказала – навязчивость. Она ведь даже адрес его домашний добыла, к матери его ходила, к жене.

– А признаки деструктивного поведения у нее были?

– Не поняла… Что это?

– Ну, склонность к самоистязанию, голодовки, истерики, нервные срывы?

– Нет, этого не было, она тихо себя вела, тихо страдала. Не ела ничего, но это и преднамеренной голодовкой назвать нельзя. Не могла просто есть, не хотела. Измучилась вся.

– Ну что ж, Софья Ильинична, первоначальная картина мне практически ясна. Будем считать, что девочка пережила только первую стадию синдрома.

– Какого синдрома? Я не понимаю.

– Это психическое расстройство называется синдром Адели. Характеризуется любовной зависимостью и болезненной страстью к объекту привязанности. Проявляется преследованием объекта любви, стремлением участвовать в его жизни, снижением интереса к себе как к личности. Я понятно объясняю или вопросы есть?

– Есть, – растерянно проговорила Софья Ильинична. – А кто это? Кто это такая – Адель? Почему синдром Адели?

– Ну, это целая история. Вы ведь наверняка знаете такого писателя – Виктора Гюго?

– Конечно, знаю.

– Ну вот. У него была дочь Адель. По ее имени и назвали этот синдром. Адель была безответно влюблена в офицера, преследовала его, оплачивала долги, называла мужем, невзирая на брак мужчины с другой женщиной. Половину своей жизни Адель провела в психиатрической больнице.

– Боже, какой ужас! Неужели и Лиза тоже…

– Нет, с ней не так все страшно. Я ж вам уже сказал, что девочка пережила только первую стадию синдрома. Я думаю, все поправимо. Я проведу несколько сеансов психотерапии, назначу антидепрессанты. А дальше вы уже сами. Тут ведь от родственников многое зависит. Если не все зависит… Например, правильная организация окружающего пространства.

– Да, да, я понимаю, но… Я ведь уже вам сказала, что Лиза – она ведь как сирота при живых родителях. А с меня какой спрос? Я старый человек, мне бы самой для себя еще как-то суметь организовать окружающее пространство. Нет, я попытаюсь, конечно…

– Я вас понял, Софья Ильинична. Дайте-ка мне телефон Лизиной матери. И отца. Мне нужно поговорить со всеми.

– Да, конечно. Я вам оставлю телефон Аллы. А вот Леве, Лизиному отцу, не надо бы звонить. Там все неоднозначно в его новой жизни. Как бы еще хуже для Лизы не было, понимаете?

– И все же оставьте мне его телефон. Я разберусь. А сейчас идите домой, Софья Ильинична. Я вижу, как вы устали. Не дай бог, вам плохо будет.

– Да, я бы отдохнула. Едва на ногах держусь.

– Идите, идите. И завтра можете не приходить. Я отца девочки вызову. С ним буду работать.

– Ой, не знаю, получится ли у вас.

– Я врач, Софья Ильинична. Я попробую. Спасибо, идите.

* * *

– Здравствуйте! Это вы доктор Шахов? Вы мне вчера звонили? Моя фамилия Верховский.

– Да, Лев Николаевич, я вам звонил! Спасибо, что пришли. Проходите, садитесь.

Пока Лизин отец шагал к креслу, Евгений Маркович успел разглядеть его мельком. Походка вальяжная, неторопливая, лицо лишней вежливостью не хлопочет. Наоборот, выражение на нем надменное и слегка недовольное: мол, я такой занятой человек, а вы тут меня по пустякам беспокоите.

А Лизин отец уселся тем временем в кресло, сложил ногу на ногу, пристроил сцепленные пальцы рук на колено. Всем своим видом продемонстрировал, что ничуть не напуган, наоборот.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить, уважаемый? Как вас там…

– Меня зовут Евгений Маркович, я лечащий врач вашей дочери Лизы.

– Понятно. А какой вы врач? Терапевт?

– Нет. Я психиатр.

– Не понял. А при чем тут психиатрия? Насколько я понимаю, у моей дочери было отравление? Она какие-то там таблетки выпила, разве не так?

– Да, все так. Если не считать, что она пыталась покончить жизнь самоубийством.

– Ну, не думаю, что все так трагично. Какое может быть самоубийство? О чем вы? Просто обычная глупость. Подумаешь, влюбилась девчонка, решила своего мальчика напугать.

– Мальчика? А вы разве не в курсе, что это за… мальчик? Он же…

– Да знаю я, мне тетя Соня рассказывала! Звонила мне, да. Только что это меняет, не понимаю? Ну ладно, это не Лизин был мальчик. Разве есть разница? И вообще. Все, что происходит с моей бывшей женой, меня абсолютно не волнует!

– А с дочерью? Что происходит с дочерью, вас волнует?

Лев Николаевич нервно мотнул ногой, сердито свел брови и прикрыл глаза, всем своим видом показывая, как ему не нравится этот вопрос. И ответил тихо, но с вызовом:

– Да, представьте себе. Конечно, меня это волнует. Она же моя дочь! Но я еще раз вам повторяю: я не живу в той семье, и что там происходит, не отслеживаю. Моя дочь уже не ребенок, она имеет право на обособленную личную жизнь. И я не понимаю вообще, что вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы вы услышали меня, Лев Николаевич. Лиза хотела умереть, понимаете? Она решила убить себя. И вы еще можете после этого спрашивать, чего я от вас хочу?

– Да не надо драматизировать, я вас умоляю! Хотя глупый поступок, согласен. Как она сама-то его объясняет? Все-таки несчастная любовь, я прав?

– Хуже. Все гораздо хуже. У вашей дочери диагностировано психическое расстройство, понимаете вы это или нет?

Лев Николаевич снова перекинул ногу на ногу, зло посмотрел на доктора, проговорил быстро, не думая ни секунды:

– У моей дочери не может быть психического расстройства! Не надо меня пугать! Не может быть, и все тут!

– Почему?

– Да потому что она моя дочь! Я вам не позволю. Я жаловаться на вас буду, в конце концов! Еще чего не хватало – психическое расстройство! Такой позор! Да, я буду жаловаться!

– Жалуйтесь. Только на что вы будете жаловаться? На злую судьбу? Или на самого себя, может? Но в конце концов, вам все равно придется принять…

– Перестаньте! Я не хочу вас слушать! Я вам повторяю: у моей дочери не может быть психического расстройства, и точка! И вообще, я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь? Денег на лечение дочери, да? Так озвучьте цену вопроса! Я дам вам денег, только для того, чтобы вы меня оставили в покое!

– Нет, не нужно мне денег, – тяжко вздохнул Евгений Маркович, отводя глаза в сторону.

– А чего тогда вам нужно?

– Я врач, я хочу помочь вашей дочери. Только и всего.

– Так я и спрашиваю поэтому: какова цена вопроса? Я же вас прекрасно понимаю, не надо делать хорошую мину при плохой игре! И понимаю, что вы меня сейчас шантажируете! Ведь никто не хочет иметь родственника с официально признанным психическим заболеванием! И я не хочу. У меня новая семья, у меня новое серьезное дело и…

– И вы можете идти, Лев Николаевич. Спасибо.

– Что это значит, не понял?

– А то и значит. Вы можете идти. Я вас больше не задерживаю. Идите и живите дальше в новой семье. Будьте счастливы.

– А зачем вы меня тогда вызывали, отрывали от дел? Объясните!

– Ну, простите за беспокойство. Знаете, как сказал кто-то из классиков? Если надо объяснять, то не надо объяснять. Идите, идите.

* * *

Алла сидела перед врачом испуганная и в то же время настроенная весьма воинственно и говорила без умолку:

– Да я уже столько дней в себя прийти не могу, просто в моей голове это все не укладывается! Мало того, что она мне не позволила устроить личную жизнь, еще и таким способом решила нагадить! Мне, своей матери! Видимо, ей очень надо было, чтобы я тут перед вами сидела и в чем-то оправдывалась!

– Да вы успокойтесь, Алла Сергеевна, не гневайтесь так, – тихо проговорил Евгений Маркович.

Видимо, Алла услышала что-то в его голосе для себя нехорошее. Некую насмешливость услышала, неприятие. И то, как он крутил эту авторучку, тоже ее напрягало. Очень хотелось встать и уйти, но как уйдешь? В конце концов, она мать. И это ее материнская обязаловка, будь она неладна, – сидеть и слушать.

– Ну за что, за что она так со мной, не пойму? Что я ей плохого сделала? Разве я ей не мать? Чего ей еще не хватало? Я же все для нее делала, абсолютно все!

– Так уж и все? – тихо спросил Евгений Маркович, продолжая поворачивать в руках шариковую ручку.

– Да, все! – уверенно ответила Алла. – Кормила, одевала, учила! У нее было все, что нужно! Телефоны, гаджеты, компьютер… Все, что есть у других! И я не понимаю, хоть убей. Зачем, зачем она это сделала? Только затем, чтобы я теперь перед вами сидела и объяснялась?

– Да, Алла Сергеевна, да. Вы кормили, одевали, учили. Вы хорошо исполняли свои родительские обязанности – это вы хотите сказать?

– Ну да. А что, разве не так?

– Ну хорошо. Тогда ответьте мне на простой вопрос: вы любите свою дочь, Алла Сергеевна?

– Конечно, – распахнула она глаза и даже подалась чуть вперед, и замерла так на секунду. – Конечно, люблю, что за вопрос! Это же само собой разумеется! Она моя дочь, и этим все сказано!

– А я думаю, совсем не любите, – тихо проговорил доктор, глядя спокойно в ее распахнутые глаза. – Вы даже в больницу ни разу не пришли и не позвонили, чтобы узнать, в каком состоянии находится ваша дочь.

– Но я… Я же звонила тете Соне, она с Лизой была. И у меня аврал на работе, я тоже не могу просто так встать и уйти! У меня участок ответственный, меня заменить некем! Почему сразу такие выводы делать, не понимаю? Почему сразу меня обвинять в чем-то надо?

– А я вовсе не обвиняю. Я констатирую факт – вы совсем не любите свою дочь. Так бывает, да. Поверьте, это не исключительный случай. Многие живут в уверенности, что любят своих детей, и уверенность эта происходит от страха, что так надо думать, иначе социум осудит и не поймет. И вы сейчас возмущаетесь тоже потому, что боитесь обвинений. Ведь так принято, так положено, чтобы мать любила своего ребенка, правда?

– Господи, да что за глупости вы сейчас говорите? Как это так, не люблю? Я ж вам объясняю: я все для нее делаю! Она ничем не обделена, у нее все есть! Может, даже больше есть, чем у других!

– А что такое любовь, по-вашему? Наделить ребенка материальными благами – это любовь?

– А по-вашему это что? Сюсюканье, поцелуйчики, обнимашки?

– Нет. Любовь – это счастье. Это когда ребенок знает, что его любят. Когда он сам вырастает любящим и счастливым. И уж тем более, когда ему в голову не приходит желание умереть. Да вы хоть осознаете до конца, что ваша дочь приняла решение умереть? Что она была одинока, что не могла справиться с этой напастью? Холодно ей было, понимаете или нет?

– А я тут при чем, интересно? Я делала для нее все что могла. Как всякая нормальная мать. Да вы посмотрите на других матерей, ведь все так живут! Все крутятся в этой жизни, всем трудно, все тоже хотят любви. И меня тоже родители не сильно баловали, я трудно жила. Какую еще любовь вы от меня хотите? Все как у всех.

– Вы что-то пытаетесь мне сейчас доказать, Алла Сергеевна? Не надо мне ничего доказывать. И не горячитесь так. Я еще раз вам говорю, что ни в чем вас не обвиняю.

– Да как же не обвиняете, если обвиняете!

– Нет. Я просто хочу, чтобы вы сами себе внутрь заглянули. И сами себя спросили, любите ли вы свою дочь. Разговор с самим собой, он ведь гораздо тяжелее, чем с кем-либо. И ответы себе – они тоже самые правильные.

– Ну я не знаю, не знаю. Что вы меня мучаете, а? Я не могу…

– Можете. Я вижу, что вы можете. Я же врач. И спросить себя можете, и ответить себе можете. Я в вас верю. Если бы не верил, то не стал бы тратить на вас свое время.

Алла долго молчала, глядя в глаза Евгению Марковичу. Потом почувствовала, как что-то закипает внутри, как сжимается спазмом горло и становится трудно дышать. И даже мысль отчаянная в голове мелькнула: гипнотизирует он ее, что ли? Не зря же так пристально в глаза смотрит!

А Евгений Маркович продолжил тихо и безжалостно:

– Я вот диагноз вашей дочери должен поставить, на учет ее с этим диагнозом взять. А что мне еще делать остается, скажите? И потом пойдет ваша девочка с этим диагнозом в жизнь, как с клеймом. Трудно ей будет…

– Не надо. Не надо на учет, – прошептала Алла, пытаясь удержать внутри то горячее и болезненное, что рвалось наружу. – Зачем, зачем вы мне сейчас это говорите, не надо. Это ведь ужасно, если так.

Вздохнула и расплакалась – то ли от обиды, то ли от напряжения. А может, от слов этого жестокого доктора. Как он только что сказал: «Я просто хочу, чтобы вы сами себе внутрь заглянули? И сами себя спросили, любите ли вы свою дочь?»

– Это хорошо, что вы сейчас плачете. Это очень хорошо, – продолжил тем временем «жестокий» доктор. – Плохо, что разговора у нас с вами не получается. Не слышите вы меня, жаль.

– Я слышу! Я слышу. Вы сказали – диагноз. Какой диагноз? Что-то ужасно шизофреническое, да?

– Ну, если все оставить как есть, то может быть и ужасное. От вас зависит, будет это ужасное или нет. А про диагноз я расскажу. Вы когда-нибудь слышали про синдром Адели?

– Нет.

Он принялся тихо объяснять, что случилось с Лизой, и Алла слушала очень внимательно, сдерживая испуганные слезы. Внутри все дрожало, и слова доктора будто били плетьми, и сердце то прыгало вверх, то ухало куда-то в солнечное сплетение, то билось в истерике от этих ужасных незнакомых терминов – критерий зависимости, дезадаптация, пусковой фактор, когнитивная терапия.

– Но я вам не рассказал еще про основную причину синдрома, – тихо и монотонно продолжал Евгений Маркович. – Этой причиной, если говорить сухим медицинским языком, является эмоциональная холодность родителей. То есть недостаточность заботы и внимания со стороны матери и отца. А если по-простому сказать – это нелюбовь. Это детское одиночество. Потом ребенок вырастает, но одиночество никуда не девается, то есть само по себе ощущение одиночества. Такого выросшего ребенка очень трудно лечить. Все методы разбиваются о его одиночество, и бедолага живет в своем несчастном мирке и цепляет на себя один синдром за другим, пока его психика окончательно не разваливается.

– Я не понимаю. Вы хотите сказать, что моя дочь – такой вот нелюбимый ребенок? Но все кругом так живут. Жизнь ко всем бывает жестока. Меня тоже не особо родители баловали, и что? Я тоже психически больная, по-вашему?

– Не знаю. Может, если глубже копнуть. Но мы сейчас не о вас говорим, а о вашей дочери. Да, у нее проблемы. И это еще цветочки, я думаю. Ведь нелюбимый ребенок совсем не умеет жить. Он криво живет, с несчастьями и болезнями. И ладно бы, с физическими болезнями! Когда психика страдает, это ужасно. Да что там говорить! Ему в семье, где его не любят, хуже живется, чем в детдоме! Да, там тоже любви нет, но там дети хотя бы друг от друга получают эмоции – и хорошие, и плохие. И закаляются в них. А если в семье нет любви, ребенок чувствует себя совсем одиноким. И одиночество поражает психику, и все болезни, все комплексы растут как грибы. Вот и вашу девочку эта беда настигла.

– Но ведь вы не понимаете, вы же не знаете ничего. Она ведь тоже не страдающий ангел, она… Она намеренно решила мне больно сделать! Я вернулась из отпуска с мужчиной, с которым собиралась построить семью, а она…

– Да знаю я вашу историю. И понимаю, что этот мужчина был всего лишь триггером, невольно спровоцировавшим заболевание. Ведь в чем суть синдрома Адели? Это когда больной наделяет объект своей привязанности качествами, которые сам не получал от родителей. Как бы зеркально в нем их видит. Понимаете меня?

– Не знаю. Мне трудно это понять. Все время кажется, что вы меня обвиняете! Я сосредоточиться не могу. Да вы хоть представьте, что я сама в тот момент чувствовала, когда… Когда мой мужчина все это мне рассказал! Что Лиза призналась ему в любви, что преследовала его! Вы можете хоть на секунду поставить себя на мое место? Да ведь у любой матери от такого поворота событий крышу снесет!

– Да, я вас понимаю. Но вы мать. Я просто хочу, чтобы вы об этом вспомнили. И поняли, почему так произошло. Откуда оно все взялось.

– От меня?

– От вашей нелюбви к дочери. Но я еще раз повторяю, что ни в чем вас не обвиняю. Со многими женщинами такое случается, когда они живут будто в темноте. Когда уверены в своем прекрасном материнстве. А на самом деле…

– Нет, нет, – обреченно выставила вперед свою ладонь Алла. – Мне и в самом деле трудно это принять, нет.

– Я вас понимаю. Конечно, трудно. Но очень жаль, если вы в своем отрицании так и не сдвинетесь с места. Согласен, это трудный путь. Отрицание в каждом человеке сидит как ржавчина. Только вы сами можете с ней справиться, только сами.

– Мне… Мне подумать надо. Осознать как-то. Я пока не в себе от того, что вы мне сказали. Да меня трясет всю как в лихорадке! Нет, не могу, не могу.

Алла заплакала, размазывая по щекам потекшую тушь, и Евгений Маркович быстро протянул ей салфетку. И проговорил с тихим сочувствием:

– Вы идите домой, Алла Сергеевна. Проплачьтесь. Подумайте. И поговорите сами с собой. Задайте себе те же самые вопросы, которые я вам только что задал. Переверните ситуацию наоборот. Знаете, как в этих случаях говорят? Если хочешь кого-то обвинить, то сначала разверни палец на самого себя. Поймите, что ваша дочь ни в чем не виновата, она всего лишь жертва. Идите, вам есть о чем подумать.

– Нет, нет, не гоните меня, пожалуйста! – слезно проговорила Алла. – Я не могу сейчас вот так взять и уйти. Нет, я больше не буду плакать, правда! И нападать на вас не буду. Я поняла, да. Вы же мне этим диагнозом будто обухом по голове ударили. Если б вы знали, как мне больно сейчас, доктор!

– Это хорошо, что обухом. И хорошо, что больно. Значит, надежда есть. Да, для вас это сильное эмоциональное потрясение, я вижу. Надеюсь, это только начало. И это тоже хорошо. Такое сильное потрясение может изменить человека, перевернуть его мироощущение, его чувства, его мысли. Да все в нем перевернуть! Бывает, человек будто рождается заново и сам себя не узнает. Потому что прежнего человека уже нет, а есть новый. И вам сейчас действительно надо ехать домой. Тем более засиделись мы с вами. Вон, уже за окном темнеет. Давайте я вам такси вызову.

– А можно мне дочь увидеть?

– Нет, лучше завтра. Тем более она наверняка спит. Давайте завтра.

Евгений Маркович отправил Аллу домой, а сам зашел в палату к Лизе. Она и в самом деле спала безмятежно и, как ему показалось, даже улыбалась во сне. И щеки слегка порозовели.

А утром, когда он пришел в клинику, его уже ждала у двери Алла. Осунувшаяся, с темными кругами под глазами, нервно комкавшая в руках салфетку. Подняла на него глаза… И не удержалась, заплакала.

Он молча открыл кабинет, жестом показал – входите. Алла села напротив него за стол, проговорила тихо и хрипло:

– Я всю ночь не спала, доктор. Меня всю трясло. Вспоминала, как вела себя с дочерью. Так больно и стыдно так. А под утро вдруг молиться начала.

– Молиться? – удивленно спросил Евгений Маркович.

– Ну да. Вообще-то я крещеная, только в церковь никогда не хожу. Мне казалось, что ни одной молитвы не знаю. И вдруг прорвало меня, и оказалось, умею молиться! Потом вспомнила, что бабка в деревне заставляла меня молитвы учить, когда я еще несмышленой девчонкой была, лет пяти. Ну да, точно. Мне ведь пять лет и было, когда бабка-то умерла. Неужели так бывает, а?

– Бывает. Это ваш инстинкт самосохранения включился. Для самосохранения души. Надо же, очень интересный случай.

– Помню, я так плакала, сердилась на бабку. Казалось, она надо мной издевается. А этой ночью я так произносила эти молитвы, так в них верила! Просто всем сердцем. И будто со мной происходило что-то. Нет, не так! Вместе со слезами выходило из меня что-то. Сама не понимаю что.

– Это гордыня из вас выходила. Зацикленность на себе. Эгоизм. Тщеславие. Самомнение. Спесь. Высокомерие. Да много всего. В каждом из нас этого добра хватает, только мы ж привыкли отрицанием заниматься, не любим сами на себя пальцем показывать.

– Да, я многое передумала в эту ночь, многое поняла. И ужаснулась. Как, как я так могла? Почему? Дочь страдала, а я не понимала, не чувствовала. Слишком собой занята была. И отец ее тоже. Да, мы оба не любили ее. А думали, что любим, что мы нормальные адекватные родители, что все так живут. У ребенка все есть, что ему еще надо? Боже, если б вы знали, как это страшно осознавать. Вот так, в одночасье. Как больно, как страшно!

– Да, я понимаю. Страшно. Вашей дочери тоже было страшно. Но слава богу, все идет хорошо. Теперь вам надо просто успокоиться и принять свое новое состояние. И начать жить.

– А можно мне сейчас к Лизе пойти?

– Пока не надо. Лучше приведите себя в порядок, на вас же больно смотреть. Вы сегодня в зеркале свое лицо видели?

– Нет. Мне не до зеркала было. Какое, к лешему, зеркало, зачем…

– Да, я понимаю. Я очень хорошо вас понимаю. Но все же идите домой и посмотрите на себя в зеркало. Умойтесь хотя бы. Да, и вот еще что. Я думаю, вам еще не одна бессонная ночь предстоит. Переоценка ценностей – это сложный процесс, он большой душевной работы требует, он всегда выстраданным бывает. Это тяжкое долгое дело. Если хотите, приходите ко мне завтра, еще поговорим.

– Да со мной уже все случилось, доктор. Я теперь другой человек, правда. Абсолютно другой.

– Я очень хочу вам верить, Алла Сергеевна. Очень хочу. Ведь только от вас будет зависеть, поставлю я вашей дочке официальный диагноз или нет. Только от вас. Я должен быть уверен в перспективах, что болезнь не вернется. Конечно, сейчас мы Лизе поможем. Но главное, чтобы рецидива никогда больше не случилось! Вы меня понимаете?

– Я все сделаю, доктор! Я готова! Я все поняла! – подалась вперед Алла, жадно заглядывая в глаза Евгению Марковичу. – Вы только подскажите, что мне нужно делать, как себя вести правильно!

– Ну, тут дело нехитрое. Сначала надо научиться любить. Этому не учат, конечно, тут вы сами себе учителем должны быть. Потом нужно правильно организовать для Лизы окружающее пространство, когда ее выпишут домой. Тоже с любовью организовать. Вам надо вместе посещать психолога, слушать его рекомендации. Понимаете меня?

– Да, конечно. А что значит – правильно организовать пространство? Я не понимаю, простите.

– Ну, это все и просто и сложно одновременно. Для начала надо устранить все напоминания, связанные с объектом одержимости. И чтоб самого объекта никогда не было в поле зрения. А лучше всего надо бы полностью переменить обстановку, чтобы другая картинка была, чтобы ничего не напоминало. Например, можно вообще переехать в другой город, где другой ландшафт, другие улицы, другие дома. Даже другой вид с балкона. Квартира другая. Сможете это организовать?

– Да. Отчего же нет? Я теперь все могу. Это же для дочери надо! Только переезд надо правильно выбрать, чтобы в городе университет был. Она ж на биофаке в университете учится!

– Ну, мы молодец. Вижу, у вас мысли заработали в правильном направлении. Теперь я уверен, что вы справитесь! А сейчас идите домой, правда. Жалко на вас смотреть. Постарайтесь уснуть. Для новой жизни вам силы нужны. Идите и приходите завтра. И Лизу увидите завтра.

* * *

Алла вошла в палату, села на стул у кровати Лизы. Та спала, но вскоре открыла глаза и дернулась слегка, увидев мать. Алла испуганно проговорила, поправляя трубку, торчащую из уголка рта Лизы:

– Тихо, доченька, тихо. Тебе нельзя резко двигаться. Не бойся, это же я.

Лиза смотрела, словно напуганный зверек, не мигая. Потом обвела глазами пространство вокруг себя, будто искала кого-то. Может, того, к кому можно обратиться за помощью?

– Доченька, это же я, твоя мама, что ты, – жалобно повторила Алла и погладила ее по руке, лежащей поверх одеяла.

Лиза снова сконцентрировала взгляд на ее лице, и Алла увидела, что к испугу примешалась толика удивления. Нехорошего для нее удивления. Название которому было – не верю. И заговорила быстро, проглатывая слова и почти захлебываясь:

– Прости, прости меня, ради бога. Я так виновата перед тобой, прости. Я же не понимала ничего, не чувствовала, сердце у меня холодное было. Эгоистичное… Я только о себе думала. Вернее, придумывала для себя жизнь. Мне хотелось, чтобы меня отец любил, все мысли, вся моя суть служила этому желанию!

Алла вдруг замолчала, поразившись страшному предположению: а что, если она тоже страдала этим самым синдромом Адели? Ведь похоже на то. Это ведь не любовь была к мужу, это была одержимость.

И тряхнула головой, отгоняя наваждение. И снова заговорила:

– Я теперь другая, поверь. Я поняла свою ошибку. Я теперь знаю, что это во мне есть… Любовь во мне есть. Знаешь, меня ведь за одну ночь всю перевернуло, перетрясло всю, как пыльный мешок! Я вижу, какой жестокой была. Ты страдала от моей жестокости, а я не видела. Не хотела видеть, ослепла. Но теперь у меня глаза есть, доченька. И сердце есть. Теперь все будет хорошо. Прости меня, доченька. Прости!

Лиза по-прежнему смотрела на нее с испуганной настороженностью, молчала. Потом спросила тихо:

– А где тетя Соня? Она не придет сегодня?

– Нет. Она устала очень, плохо себя чувствует. Я ей звонила утром. Она тоже удивилась, что я… И тоже не поверила мне сначала.

– А Сережа придет? Где он?

Лиза спрашивала так, будто пыталась позвать на помощь. Алла в отчаянии прикрыла глаза, не понимая, что еще сказать дочери, как объяснить. Потом вспомнила наставления Евгения Марковича, как он сказал ей только что: мол, ваша дочь еще больна, не забывайте этого. Синдром никуда не ушел, он владеет ею. Нужно еще очень много времени и ваших усилий, Алла. Будьте терпеливы и спокойны, от вас теперь много зависит, если не все!

– Я очень люблю тебя, доченька, поверь мне. Поверь, пожалуйста. Прости. Я теперь всегда буду с тобой. Все у нас будет хорошо! И знаешь, что я придумала? Мы в другой город уедем. Совсем, навсегда! Начнем новую жизнь на новом месте! Все, все будет вокруг другое. И моя любовь будет с тобой. Как думаешь, куда нам лучше уехать? Можно в Новосибирск, прекрасный город. Я уже узнавала, там отличный университет, и биофак есть. А можно и в Питер уехать! Правда, придется нашу трешку только на небольшую двушку обменять. Но ведь не страшно, правда? Зато будем с тобой гулять по Питеру. Там так красиво! Да, давай лучше в Питер.

Алла и сама не поняла, что плачет. Не почувствовала, как слезы катятся по щекам одна за другой. Зато увидела, как что-то мелькнуло в глазах дочери, показалось, что она слышит ее, понимает! И, будто ухватившись за это мелькнувшее, снова заговорила быстро:

– А что, вполне хорошо в Питере можем устроиться! Ты учиться начнешь с первого сентября, я работу найду. Я же хоть где могу работать, не только в химчистке! И в кафе администратором тоже могу. Да хоть куда устроюсь, не проблема! И в отпуск поедем в твои зимние каникулы. Ты куда хочешь в отпуск? Ты же нигде не была. Потом вместе придумаем, куда поехать. Все будет хорошо, доченька, все будет хорошо!

Лиза вдруг медленно подняла ладонь, коснулась пальцами щеки матери, проговорила тихо:

– Не плачь. Ну что ты плачешь все время? Слезы бегут и бегут. Не плачь, мама. Мама…

Она так неуверенно произнесла это слово, будто не знала, с какого боку к нему приспособиться. Хотя ведь и раньше тысячи раз его произносила! Но теперь… Теперь непонятно было – как. Теперь надо по-другому, наверное. Ведь и мама уже другая, и к этому еще как-то привыкнуть надо? Поверить? Принять?

Ох, трудно поверить. И принять трудно. А вдруг это неправда, вдруг какой-то подвох? Ведь так не бывает.

Или бывает?

Закрыла глаза и поняла, что устала. Да, она очень устала. И в то же время как хорошо она устала! Как это здорово – устать от хорошего.

А еще поняла, что сильно проголодалась. Ощущение было тоже забытым и очень приятным. Ведь это тоже здорово – просто испытывать чувство голода!

– Не плачь, мам. Давай лучше поедим чего-нибудь, а?

– Ой, да, конечно! – всполошилась Алла, всплеснув руками, как курица крыльями. – Чего я сижу-то, глупая! Я ж столько всякой еды тебе принесла: и бульончик, и котлетки, и творожок. Сейчас кормить тебя буду, доченька. С ложечки кормить, как маленькую.

Они не видели, как в палату тихонько заглянул Евгений Маркович, как улыбнулся довольно. Потом закрыл дверь, повернулся к стоявшему за его спиной Сереже:

– Не надо тебе к ней сегодня, парень. Не надо. Пусть они вдвоем побудут. Там еще все так хрупко сейчас. Потом, парень, потом! Не беспокой пока их.

* * *

– Как хорошо, что балкончик есть, правда? Хоть и маленький, но балкончик! Но в квартире придется ремонт сделать, конечно. Давай сходим завтра, обои новые купим?

Алла обернулась к Лизе: та стояла рядом, держась за перила, смотрела вниз. Потом произнесла задумчиво:

– Непривычно как, мам.

– Что непривычно, доченька?

– Да все непривычно! Вон, улица внизу. Но это не улица, а двадцать вторая линия! И живем мы с тобой на острове!

– Зато на каком острове! На Васильевском! Это еще повезло, что квартира приличная нашлась. Обычно в таких питерских домах квартиры потрепанные, а у нас вполне приличная! Знаешь, я раньше всегда мечтала жить в Питере. Гулять будем, смотреть, как мосты разводят. Разве тебе не нравится?

– Нравится. Очень.

– А еще тут недалеко есть часовня Блаженной Ксении Петербургской. Пойдем туда завтра?

– Мам, ну ты все сразу хочешь успеть, – легко улыбнулась Лиза. – И за обоями поехать, и к часовне…

– Но хорошо же здесь, правда? Ты только подумай – мы в Питере! Мы будем здесь жить! На двадцать второй линии Васильевского острова!

– Надо будет обязательно тетю Соню в гости позвать.

– Позовем, конечно! Она говорила, что раньше любила в Питер ездить. Встретим, поводим ее по красивым местам. Вот только ремонт небольшой сделаем и сразу позовем! Как же хорошо, что мы сюда переехали, нарадоваться не могу!

– Да, хорошо. Жаль только, Сережки здесь нет.

– А тебе хочется, чтобы он был, да?

– Ну, мало ли, что мне хочется, мам, – тихо вздохнула Лиза.

– Ладно, я пойду чайник поставлю, – быстро проговорила Алла и ушла на кухню.

А Лиза еще долго стояла на балконе, пока прохладный ветер не прогнал ее в квартиру.

– Ты бутерброд какой будешь, с колбасой или с сыром? – крикнула из кухни Алла.

– С сыром, – ответила Лиза.

И вздрогнула от звонка в дверь. Быстро пришла на кухню к матери, спросила испуганным шепотом:

– Кто это, мам? У нас ведь никаких знакомых тут еще нет.

– А ты догадайся с трех раз, кто это! – едва сдерживая улыбку, ответила Алла.

– Ну откуда я знаю…

Звонок в дверь повторился, и Лиза снова вздрогнула и глянула на мать удивленно.

– Иди, Лизонька, открой. Иди, не бойся, – тихо и загадочно произнесла Алла, глядя на дочь.

Лиза пошла в прихожую и долго возилась с замком с непривычки. Открыла.

За дверью стоял Сережа.

Лиза моргнула растерянно, стояла и смотрела на него, как на статую Командора. Потом произнесла шепотом:

– Ты… Это ты… Откуда?!

– Откуда, откуда… Живу я здесь! – рассмеялся Сережа, протягивая ей букетик фиалок. – Вот, в гости пришел. Не прогонишь?

– Нет. Нет, конечно. Но все-таки – откуда?

– Из общежития. Сел в такси и приехал. Я ведь что подумал… Почему бы мне тоже в здешний политехнический не перевестись? Тем более у них общага вполне сносная. И вообще, Питер есть Питер, правда?

– Ну что вы тут стоите, как две сироты? – появилась в прихожей Алла и мельком глянула на Сережу: – Привет.

– Добрый вечер, Алла Сергеевна, – в тон ей ответил Сережа.

Лиза повернулась к матери, спросила растерянно:

– Ты знала, мам? Знала, что он здесь, да? И почему мне не сказала?

– Да знаешь, доченька, мы с Сережей решили, что тебе будут полезны приятные потрясения. Ты же обрадовалась, правда?

– Да не то слово…

Лиза развела руки в стороны, снова глянула на Сережу. И вдруг почувствовала, будто кто-то провел мягкой ладонью по ее глазам, снимая невидимую пелену. Вдохнула в себя воздух и показалось, что забыла выдохнуть.

Сережа. Сережа! Какой же он… Красивый какой. Оказывается, глаза у него синие. И улыбка необыкновенная. И веснушки на носу и на щеках такие милые. А главное, непонятно теперь, как она без него жила последние дни? И что с ней такое было, если могла обходиться без него?

– Сереж… А я и не понимала раньше, как сильно ты мне нужен. Вот же дурочка была, да?

Сережа кивнул головой, улыбнулся застенчиво и глянул на Аллу. Та поспешила обратно на кухню, приговаривая по пути:

– Чайник давно остыл. Пойду снова включу. И бутербродов еще надо нарезать.

– Сереж, ну ты даешь! – снова радостно произнесла Лиза. – До сих пор не могу поверить, как так-то? Как ты здесь оказался?

Сережа только пожал плечами и тихо произнес голосом Саида из «Белого солнца пустыни»:

– Стреляли…