Библиотека :)

Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать [litres] (пер. Сергей Михайлович Богданов) 3542K - Бенджамин Гилмер (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Бенджамин Гилмер Убийство на улице Доброй Надежды Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать

Посвящается доктору Винсу Гилмеру и всем психически больным заключенным тюрем. Да исцелятся все они.

Об уровне цивилизованности общества можно судить по его тюрьмам.

Федор Достоевский^[1]

Benjamin Gilmer

THE OTHER DR. GILMER

Two Men, A Murder, and An Unlikely Fight for Justice

Copyright © 2022 by Benjamin Gilmer, MD

© Богданов С., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

1 Улица Доброй Надежды

28 июня 2004 года в сельской глубинке Аппалачей мой однофамилец и, как и я, врач задушил собственного отца на пассажирском сиденье своего внедорожника Toyota.

Этот другой доктор Гилмер работал семейным врачом в городке Флетчер, штат Северная Каролина. Не так давно он развелся и жил один в доме на холме, первый этаж которого занимала его амбулатория. В течение нескольких месяцев, предшествовавших убийству, он ежедневно ходил по барам, где пил больше обычного, и время от времени принимал импульсивные решения – например, купил себе новенький джип, хотя и сидел по уши в долгах.

28 июня Винс Гилмер закончил прием пациентов и во второй половине дня поехал в город Моргантон, где в психиатрической больнице вот уже два года находился его отец. Шестидесятилетнему Долтону Гилмеру поставили диагноз «шизофрения», а в стационар он попал из-за обострившегося неадекватного поведения и периодического бродяжничества. Впрочем, в этот день его должны были выписать, поэтому сын и поехал к нему.

Винс не был особенно близок с отцом, но все же устроил его в частный пансионат для престарелых в пяти минутах езды от своего дома. Коллегам он сказал, что перед заселением отца на новое место они вдвоем поплавают на байдарке по озеру Ватауга в штате Теннесси. Винс хорошо знал эти места. Во время ординатуры он часто сбегал туда, чтобы немного отдохнуть.

Идея отвезти отца-шизофреника за тридевять земель в соседний штат ради короткой прогулки на байдарке не показалась странной никому из коллег Винса. Такого рода вещи он делал достаточно часто. Скорее всего, медсестры и врачи подумали, что Винс считает эту поездку на озеро полезной для здоровья. Он был известен своими неординарными взглядами на медицину и жизнь в целом, верил в целебную силу природы и настоятельно советовал депрессивным пациентам чаще гулять на свежем воздухе, а не только глотать таблетки. За это дружелюбного здоровяка Винса прозвали Медведем.

Никто из коллег Винса не догадывался о том, насколько ухудшилось состояние его отца за время пребывания в психиатрической больнице. Иначе они бы сообразили, что прогулка на байдарке будет не под силу Долтону Гилмеру. Это был тщедушный, накачанный сильнодействующими препаратами мужчина, едва способный стоять на ногах. В лодку его пришлось бы внести на руках, а уж грести он бы точно не смог.

И тем не менее в тот день в кузове внедорожника Винса лежала наспех собранная байдарка. В психиатрическую больницу он приехал вовремя. Ровно в половине шестого санитар выкатил Долтона на улицу и сложил его скромные пожитки в машину. Потом он пересадил его из кресла-каталки на пассажирское сиденье, с которого Винс убрал собачий поводок. Отец и сын поехали на север, в сторону границы со штатом Теннесси.

Полная картина дальнейших событий так и не прояснилась. Тем вечером Винс и Долтон поужинали в закусочной, потом Долтон повернулся к Винсу и стал напевать детскую песенку «Ты скажи барашек наш…». В какой-то момент сын затянул шею отца собачьим поводком.

Незадолго до полуночи Томас Браунинг с женой ехали домой из кино и увидели лежащего в кювете улицы Доброй Надежды человека. Решив, что это спящий пьянчуга, они остановились и вызвали полицию. Прибывшие на место полицейские обнаружили в придорожной грязи еще теплый труп Долтона Гилмера со следами ушибов и кольцевым кровоподтеком на шее. Все пальцы на руках отсутствовали.

К моменту, когда об этом было доложено в окружное Управление шерифа, Винс Гилмер был уже примерно в ста милях, в Северной Каролине. В предрассветных сумерках он ехал на юг по извилистым шоссе и автострадам, ведущим к центру Аппалачей, проезжал мимо отрогов Голубого хребта, туманных ущелий, спящих горных городков и лесного заповедника Чероки.

Если спросить Винса, как он добирался домой в ту ночь, он вряд ли сможет сказать что-то вразумительное. Точный маршрут теряется во времени, мраке и тумане. События той ночи вновь приобретают очертания только в половине четвертого утра в неугасимом свете неоновых ламп торгового центра Walmart в окрестностях Эшвилла. Чек оттуда свидетельствует о десяти долларах, потраченных на покупку перекиси водорода, бумажных полотенец и пары перчаток.

Перекисью водорода Винс смыл кровь со своих рук и пола внедорожника. Вернувшись домой, он принял снотворное, но заснуть не смог. Наутро он вовремя показался в своей клинике полностью готовым к приему пациентов. Доктор Винс Гилмер отработал полный рабочий день с восьми утра до шести вечера, и никто – ни медсестра, ни санитарка, ни кто-либо из пациентов – не заметил в его поведении ничего необычного.

Сейчас я работаю в той самой клинике. Я знаком кое с кем из бывших сотрудников и принимаю пациентов Винса Гилмера в тех же смотровых, что некогда и он.

Я – доктор Бенджамин Гилмер. Хотя мы не родственники, последние тринадцать лет я живу в тени другого доктора Гилмера. Я знаю его историю лучше, чем кто-либо еще, не считая самого Винса. Она сложная, запутанная и часто пугающая. Для многих эта история не очень понятна.

Однако есть несколько фактов, с которыми согласны все – следователи, судья, присяжные и сам Винс Гилмер. 28 июня 2004 года Долтона Гилмера удавили собачьим поводком. Этот поводок был в руках его сына, Винса Гилмера. С помощью садового секатора он ампутировал все пальцы рук своего отца, оставил его тело на обочине улицы Доброй Надежды и уехал домой.

У следствия была масса вопросов, главный из которых – почему?

Почему Винс Гилмер убил своего отца?

Почему он оставил тело чуть ли не на виду, на обочине оживленной улицы, хотя в пяти минутах езды было множество укромных мест, в том числе озеро Ватауга.

Почему ему понадобилось тащить своего немощного, психически нездорового отца на вечернюю байдарочную прогулку за тридевять земель от дома престарелых, где его уже ждали?

Почему он почти два дня не подавал заявления о пропаже человека?

Почему он рассказывал всем вокруг, что отец ушел от него в неизвестном направлении, ведь это была очевидная ложь?

Почему он не попытался скрыться?

Почему он отрубил отцу пальцы и что с ними сделал?

Почему добрый доктор превратился в озверелого убийцу?

Буквально через пару недель после того, как Винс убил своего отца, мой собственный отец присутствовал на моей свадьбе в Северной Каролине, неподалеку от места убийства. Я рассчитывал начать семейную жизнь и карьеру как доктор Гилмер.

В то время я и представления не имел о существовании другого доктора Гилмера. Я не представлял, что натворил этот другой доктор Гилмер. И не имел ни малейшего понятия, что это навеки изменит и мою, и его жизнь.

2 Дом

В апреле 2009 года, после четырех изнурительных лет учебы на медицинском факультете, получения магистерской степени и трех лет ординатуры в медицинском центре в Эшвилле меня наконец-то пригласили на собеседование по поводу работы врачом.

Я нервничал, сидя перед целой комиссией опытных врачей и администраторов. В отличие от большинства моих коллег по ординатуре, мне было отнюдь не под тридцать, а тридцать девять. В волосах уже появилась седина. Я был женат, имел двухлетнего сына и ждал дочку. А еще у меня был ипотечный кредит сроком на тридцать лет.

Я был своего рода «поздним цветочком».

Обсуждалась работа в небольшой клинике на шесть палат, недавно открывшейся после трехлетнего перерыва в сельской глубинке Северной Каролины. Местное население исторически недополучало медицинские услуги, и клинике срочно требовался еще один врач.

Семейная медицина была моим призванием. Практика в сельской местности привлекала меня с давних пор. К тому же работа предполагала обучение студентов-медиков, и как бывший учитель старших классов я был этому только рад.

Да и вообще – работа была нужна мне позарез. Учеба на медицинском факультете обошлась недешево. Долги по кредитам только росли. Я должен был кормить семью, которой вот-вот предстояло пополнение.

Разумеется, на собеседованиях говорить о таких вещах не принято. Поэтому, когда председатель комиссии предложил мне рассказать о себе, я решил копнуть поглубже.

«С чего начать?» – сказал я собравшимся в комнате начальникам.

Следующие двадцать минут я посвятил краткому изложению истории моей жизни. Я рассказал комиссии об отце – протестантском священнике, который служил капелланом в военном госпитале, а потом стал психотерапевтом-юнгианцем. О матери – учительнице начальных классов. О мачехе – преподавательнице сестринского ухода. Об отчиме – руководителе психиатрической больницы в городке штата Теннесси, где я вырос, который в выходные превращался в странствующего пресвитерианского проповедника.

Я рассказал им о том, что желание стать врачом появилось в восемь лет, когда я увязался за отцом в госпиталь и увидел важных докторов в белых халатах.

Я описал детство в городке Мартин, штат Теннесси, – рыбалки с отчимом на прудах, игры в лесу с моим братом Нэйтом, сбор орехов для пирога.

Я поведал про свое раздвоенное детство, про то как приезжал в гости к отцу и мачехе и попадал из мира кукурузных полей, одноэтажных домов с террасами и «фордов» в мир трехэтажных коттеджей в закрытых поселках и «БМВ».

Я рассказал, что всегда чувствовал себя где-то между мирами – северным и южным, городским и сельским, изысканным и по-крестьянски простым, – как научился перемещаться между домами и что почерпнул у каждого из родителей.

У матери-учительницы я научился жадной любознательности и неослабевающей настойчивости в практических делах. Она всегда знала, чего хочет, и смело принималась за дело, не боялась передумать, если выяснялись новые подробности. Отец-капеллан научил меня нравственным основам медицины. Он верил, что исцеление есть дело не только телесное, но и духовное и что все люди обязаны помогать друг другу.

Я отметил, что учился в Дэвидсонском колледже и специализировался на нейробиологии, а также прослушал факультативные курсы по религиоведению и французскому языку. Вспомнил, как несколько лет учительствовал в Париже, готовясь поступать на медицинский факультет Сорбонны. Упомянул, что мой глубокий интерес к работе человеческого мозга увенчался магистерской степенью по нейротоксикологии.

Я рассказал комиссии, как меня дважды не приняли на медицинский факультет, каково это было – получать отказы из всех университетов штата. Однако пересдачи вступительных испытаний и переписывания эссе только укрепляли меня в решимости стать врачом. Бывают люди, воспринимающие отказ как некий знак, после которого нужно перестроиться и перенастроиться. А некоторые, вроде меня и моей мамы, услышав «нет», возвращаются снова и снова, пока им не скажут «да».

На медицинском факультете Университета Восточной Каролины я был старше всех на курсе, а учиться мне помогала та самая неослабевающая настойчивость. Иначе я вряд ли смог бы удерживать в голове многостраничные материалы вроде названий всех до единого черепных нервов или списка критериев острого панкреатита по Рэнсону.

Я получил стипендию имени Швейцера и проходил клиническую ординатуру в Габоне, где каждый комар является разносчиком малярии, а большинство детей голодают. Продержаться там мне помогал неистребимый оптимизм и вдохновляющий пример самого Альберта Швейцера. Этот врач, филантроп и теолог считал своим священным долгом лечение тысяч африканцев. Сначала он занимался этим в лачугах, а потом построил в селении Ламбарене настоящую больницу. Я вспомнил, как лечил там молодого мужчину примерно моего возраста. Он угасал на глазах от неврологического заболевания, известного как синдром Гийена-Барре. Его легкие не функционировали, было необходимо подключение к аппарату ИВЛ. Но в наличии был только мешок Амбу с маской, что означало, что кому-то придется дышать за этого мужчину. Несколько часов за него дышал я сам. По окончании смены я свалился спать на территории больницы. Когда я проснулся, мужчина уже умер. Дышать за него было некому.

Я сказал комиссии, что мы обязаны дышать друг за друга. Что в Америке этот мужчина не умер бы. Что в Габоне жизненно важными являются три простые вещи: еда, доступная медицинская помощь и простое везение. У этого мужчины не оказалось ни одного, ни другого, ни третьего.

Этот опыт заставил меня полностью пересмотреть представление о себе и своей будущей медицинской карьере. Накладывая гипс на сломанные конечности, назначая противомалярийные препараты, принимая роды и борясь с нехваткой продовольствия, я понял все значение первичной медико-санитарной помощи на ее самом элементарном уровне. Смерть этого молодого человека, пусть и невозможная в Америке, показала мне, что и в нашей стране есть проблемы с лечением пациентов, особенно в сельской местности.

Я сравнил сельскую глубинку Северной Каролины с сельскими районами Габона. Оказалось, что базовые потребности одинаковы и там, и там: школьное образование, работающая экономика и доступность медицинской помощи. Для меня сельский врач является олицетворением медицины: такая работа требует от меня влиться в общественную жизнь этих мест, узнать этих людей и сделаться частью их повседневной жизни.

Я сказал комиссии, что работа сельским врачом в Африке позволила мне увидеть пациентов так же, как видел их мой отец-священник – цельными одухотворенными человеческими существами. Эта работа потребовала от меня маминой настойчивости и любознательности. Она подразумевала подходить к оказанию помощи пациентам так же, как мой отчим-проповедник – как к необходимому акту милосердия, исцеления и смирения.

Это и есть то, что я принесу обитателям Кэйн-Крик в селькой глубинке Северной Каролины. Это мой земной долг.

По прошествии примерно тридцати минут я устало откинулся на спинку своего кресла. Мне показалось, что я выступил неплохо.

Уловить настроение членов комиссии было непросто. Мои друзья и наставники доктора Хек и Халковер были вроде бы полностью согласны, но на некоторых других лицах читалось сомнение. Я подумал, не сказал ли я чего-то невпопад или просто наговорил лишнего? Не переступил ли я тонкую грань между увлеченностью и самонадеянностью?

– А вы знаете, почему закрывали эту клинику? – спросил меня гендиректор медицинского центра доктор Текк Пенланд – широкоплечий спортивного телосложения мужчина в возрасте под семьдесят.

– В целом да, но подробности мне неизвестны.

Это было не совсем так. О происшествии в Кэйн-Крик знали все. Любимец местных жителей, врач, сходит с ума и убивает собственного отца. На следующий день он выходит на работу как ни в чем не бывало. Арест, суд. Бесследно исчезнувшие пальцы.

– А вы знаете, что вы и этот бывший врач – однофамильцы?

Я кивнул, и воцарилась долгая пауза. По выражению лиц присутствующих было ясно, что заполнить ее должен я. На самом деле это был их основной вопрос ко мне.

– Послушайте, я же понимаю, – сказал я. – Мы оба носим фамилию Гилмер. Возможно, поначалу пациентам это покажется странным. Но ведь на самом деле это просто совпадение. В этих местах людям не хватает медицинской помощи. Им нужен еще один семейный врач. Не думаю, что моя фамилия как-то скажется на их отношении ко мне, а если и скажется, то вряд ли надолго. Мне ясно одно: другой доктор Гилмер никак не повлияет на мое отношение к пациентам. Я готов принять этот риск.

Доктор Пенланд выглядел все еще не убежденным, но остальные испытали явное облегчение. Острый вопрос закрыт, можно двигаться дальше.

– Ну что же, наверное, мы услышали все, что должны были. Дадим вам знать в течение нескольких дней, – сказал Пенланд.

На самом деле им потребовалось несколько минут. Я только заходил на парковку, когда ко мне подбежал доктор Хек.

– Поздравляю. Тебя взяли, – сказал он.

По дороге домой я заскочил в продуктовый магазин и раскошелился на дорогой сыр и вино по десять долларов за бутылку. Сегодня вечером будем пировать.

«Ну-ка, покажись нам, докторсито!» – поддразнила меня моя жена Дейдре, когда я вошел в дом. Она каждый раз называла меня так, на испанский манер, чтобы напомнить о временах нашей работы в эквадорской больнице.

Мы познакомились в начале 2000-х годов в летнем лагере для талантливых школьников в Северной Каролине. Я преподавал там нейробиологию, а Дейдре – современный танец. Мы влюбились друг в друга за эпистемиологическими дискуссиями о роли нейронов в танцевальном искусстве и обсуждением маршрутов совместных путешествий. Я не смог устоять перед ее любознательностью, жизнерадостностью и тонким чувством юмора. Во время учебы на медицинском факультете я раз в пару недель пересекал на своей видавшей виды «хонде» все Восточное побережье, чтобы повидаться с Дейдре в Нью-Йорке.

Но по-настоящему мы сблизились после того, как я уговорил ее провести со мной лето в самой известной психиатрической клинике Северной Каролины, где я проходил свою первую студенческую практику, работая с пациентками подросткового возраста, пережившими тяжелую психологическую травму. Дейдре согласилась собрать вещички, приехать в Моргантон и учить моих пациенток йоге только ради того, чтобы быть со мной. Тогда я понял, что хочу жениться на ней. Не каждая женщина способна на такое.

Уложив сына спать, мы с женой расположились с бокалами вина на заднем крыльце дома. В то время Каю было два года, и угомонить его было непросто. К тому же он наверняка почувствовал радостное возбуждение своих родителей.

– Помнишь, что здесь творилось, когда мы купили этот дом? – спросила Дейдре, вытянув ноги прямо перед собой. Она была на седьмом месяце беременности, поэтому бокал вина в ее руке имел скорее символическое значение. Сделав маленький глоток, она передала его мне. – Казалось, этот двор нам в жизни не расчистить. Помнишь, какой бардак нам достался?

– Я боялся, что мы так и не рассчитаемся по этой ипотеке, – сказал я.

– Может, еще и не рассчитаемся. Тебе придется вкалывать по полной программе, – ответила Дейдре с улыбкой.

Мы немного помолчали, глядя на июньских светлячков. Несколько лет экономии на всем. Жизнь великовозрастного студента-медика и профессиональной артистки было трудно назвать спокойной и устроенной. Но этим вечером все, похоже, стало на свои места. Сидя на крыльце нашего общего дома и прислушиваясь к тихому посапыванию нашего сына, я подумал: «А знаешь что? Наверное, теперь у нас точно все получится».

– Мы же всегда этого хотели. Наконец-то у меня есть работа, которая будет кормить и позволит рассчитываться за наш общий дом, – сказал я.

– И еще один ребенок, – продолжила Дейдре, положив ладони на живот.

– Начинается новая жизнь. Наверное, трудные времена позади, – произнес я.

– Хорошо, если бы ты оказался прав, – ответила Дейдре.

А я был неправ. Совсем неправ.

3 Кэйн-Крик

В мой первый рабочий день я проснулся пораньше. Тихо выбрался из кровати, чтобы не разбудить Дейдре, взял в гардеробной мою самую формальную рубашку, заглянул в спальню Кая и потихоньку спустился на кухню выпить кофе. Я принял душ и побрился еще до рассвета и в шесть утра уже сидел в машине. Первые солнечные лучи уже пробивались сквозь ветки сосен. Выехав из Эшвилла, я задумался о предстоящем дне.

Что принесут эти первые часы в качестве полноценного доктора? Как пройдет знакомство с персоналом и пациентами – людьми, с которыми мне, возможно, предстоит работать всю жизнь?

Пейзажи вокруг шоссе были восхитительны: вековые леса, блистающие утренней росой опушки, извилистые горные ручьи. Казалось, что большой город (так сельские жители этих мест называли Эшвилл) остался на другом конце света. Аппалачи – старые горы, собственно говоря, старейшие на планете. Ущелья вокруг них образовались много миллионов лет назад, а люди живут в этих долинах с незапамятных времен.

В эти бедные края уже начали поступать деньги, и это было заметно: рядом с полуразвалившимися трейлерами стояли совершенно новые постройки, заброшенные участки граничили со стройплощадками. Приток новых денег менял жизнь местного населения к лучшему, но соответствующая инфраструктура не спешила появиться.

Создание первого сельского филиала медицинского центра в Эшвиллле объяснялось именно этим. Клиника Кэйн-Крик получила свое название от близлежащей речки и долины. Это ничем не примечательное небольшое здание, слегка перестроенное для медицинских нужд, притаилось между автозаправкой, баптистской церковью и офисом единственного на всю округу ветврача.

По правде говоря, в свой первый рабочий день я проехал мимо него. А когда я развернулся и запарковал машину, навстречу мне уже шла женщина примерно моего возраста в массивных очках и розовом медицинском костюме. «Вы, должно быть, доктор Гилмер. Добро пожаловать, милости просим!» – сказала она с певучим южным акцентом и расплылась в улыбке.

Я узнал ее по голосу. Это была офис-менеджер Терри Ипполито. Она любезно помогала мне с оформлением документов и составлением графика работы. А сейчас она провела меня через главный вход в приемную, где уже расположились несколько моих будущих пациентов. До открытия клиники оставалось около десяти минут, и они коротали время за чтением местных газет.

«Это Лора, наш администратор», – сказала Терри, кивнув на приветливую женщину за стойкой. Лора помахала мне рукой, в другой руке у нее была телефонная трубка. Я впервые услышал, как она бодро произносит фразу, которую мне предстояло слышать по сотне раз на дню: «Клиника Кэйн-Крик, меня зовут Лора. Слушаю вас».

Терри провела меня в узкий коридор за закрытой дверью, заполненный медсестрами и аппаратурой. «Эти четыре смотровые раньше были гаражом, – сказала она, словно риелтор, показывающий заново перестроенный дом. – А это помещение было кухней».

Мы вышли в холл, едва не столкнувшись с медсестрой, катившей электрокардиограф. Мне пришлось буквально вжаться в стену, чтобы она смогла пройти. «А здесь была столовая. Это ваше хозяйство».

Если это помещение действительно было когда-то столовой, то не больше чем на четверых человек. Каждый квадратный сантиметр площади занимало оборудование: холодильник для вакцин, весы для взвешивания пациентов, шкаф с аккуратно расставленными папками и медицинскими принадлежностями. Мы с Терри занимали практически все свободное место. Я не понимал, как здесь может поместиться кто-то еще ровно до тех пор, пока не вошла дама лет пятидесяти пяти с ухоженным пучком волос на голове.

– Это Робин. Она будет вашей медсестрой, – сказала Лора.

– Голубчик, позвольте, я помогу вам приступить, день сегодня будет напряженный, – отметила Робин. Буквально за несколько секунд она показала мне, как работать с системой электронных медицинских карт.

Душевная и заботливая Робин понравилась мне сразу же. Она жила в этих краях уже несколько десятилетий и производила впечатление местной, хотя на самом деле была родом из Нью-Джерси. Было видно, что у нее дар находить общий язык с людьми. Она была похожа на старейшин церковного прихода моего отца – как и они, умела сблизиться с человеком, оказать ему радушный прием и заставить почувствовать себя непринужденно. Практически сразу я проникся к Робин доверием, понимая, что она поможет устранять небольшие различия между мной и местным населением.

Я не хотел, чтобы меня считали чужаком. В отличие от предыдущего доктора Гилмера, который строил эту клинику своим руками и жил в паре кварталов от нее, я ежедневно приезжал на работу «из-за гор», жил в либеральном Эшвилле, который большинство моих консервативных сельских пациентов считали воплощением зла. Им казалось, что там живут исключительно вольнодумцы и хиппи.

Я вырос в сельской местности и был отнюдь не чужд обоим этим мирам, но в Кэйн-Крик этого пока не знали. Мне было понятно, что нахождение общего языка с местным населением потребует усилий.

Другого врача, который вот уже год принимал пациентов в Кэйн-Крик, я знал еще с ординатуры. Высокий, черноволосый и немногословный Майк Коладонато был духовно развитым человеком, всецело преданным интересам своих пациентов. Но большинство местных жителей относились к нему, как к «парню не из наших», хотя и ценили его отзывчивость и неизменную готовность помочь.

Как и я, Майк ежедневно приезжал на работу из Эшвилла на своей старенькой малолитражке. Однако, в отличие от меня, он не испытывал противоречивых чувств по этому поводу. Когда вскоре после выхода на работу я спросил Майка, не думал ли он переехать в ближайший к клинике городок Флетчер, он рассмеялся. «Да нет конечно! То, что я работаю в деревне, не значит, что и жить я должен там же», – сказал он.

А сейчас он оторвался от своего компьютера в тесном офисе и дал мне пять. «Добро пожаловать на борт, братишка. Твой стол вон там», – сказал он и показал на дальний угол комнаты. Сам Майк разместился у окна и украсил стену своими дипломами и фотографиями жены и сына, ровесника Кая. Они освежали это темноватое и сыроватое помещение, в котором еще и попахивало плесенью. Серый ковролин на полу видывал лучшие времена, а мое рабочее кресло заржавело. Все это напомнило мне страховое агентство, которое было некогда у моего деда в небольшом городке в Джорджии.

Я положил свои вещи и заглянул в общую кухню. Обшарпанный столик, явно перекочевавший из чьего-то подвала, был завален разнообразными снеками не первой свежести. Микроволновка была заляпана жирными пятнами. Но из окна открывался великолепный вид на гору Фасги в лучах утреннего солнца.

По сравнению с горой клиника казалась крошечной, убогой и жалкой. Стоя на этой тесной кухоньке, я ощутил – вдобавок к нервозности, волнению и стремлению поскорее приступить к работе – еще и нечто сродни разочарованию. На мгновение перед моим мысленным взором предстала кипучая деятельность в отделении реанимации, куда, как мне некогда казалось, меня обязательно возьмут работать по окончании медфака. Я смотрел на заросший участок за зданием клиники и думал: «Все эти усилия – медфак, стажировки, ординатура – ради вот этого вот? Обследовать диабетиков в помещении бывшего гаража?»

Но потом я вспомнил Габон и моих тамошних пациентов, фотографии которых я взял с собой, чтобы развесить в смотровых, как смотрели на меня эти люди, когда я лечил их в джунглях. Это была простая безыскусная медицина с использованием самых элементарных лекарств и творческих подходов к решению сложных проблем. Врачует не здание. Врач обязан выполнять свой долг где угодно, будь то коридор заброшенной школы, крыльцо старинной церкви или жилой дом у подножия Аппалачей.

«Это, конечно, не Тадж-Махал. Но это наш дом», – сказал Майк Коладонато, делая последний глоток кофе перед началом рабочего дня.

В тот день моим первым пациентом был завсегдатай клиники Кэйн-Крик.

– Это идеальный способ получить представление о людях, которых мы здесь принимаем, – проговорила Робин, передавая мне распечатку карты мужчины 65 лет с хронической гипертонией. – Не называйте его Уильямом.

– А как нужно к нему обращаться?

– Родственники прозвали его Упрямцем. Он единственный, кто все еще вспахивает свою землю вручную. Ходит с плугом за парой старых мулов.

Первым, на что я обратил внимание, войдя в смотровой кабинет, был запах. Нельзя сказать, чтобы от Упрямца пахло прямо-таки плохо. Просто это был запах, с которым я в жизни не сталкивался. От Упрямца веяло то ли пожаром, то ли кострищем, то ли дымом десяти тысяч курительных трубок. Впоследствии я узнал, что в доме Упрямца постоянно топилась дровяная печка, у которой грела свои больные суставы его жена Эвелин. К тому же он самостоятельно сжигал свой мусор и палил траву на своем участке.

Он был тощ и смугл. Несмотря на августовскую жару, одет в видавший виды рабочий комбинезон и застиранную фланелевую рубашку с закатанными рукавами, из-под которых виднелись натруженные мозолистые руки.

– День добрый! – сказал он, слегка церемонно поднимаясь мне навстречу с сердечной, но несколько скептической улыбкой. Мне сразу стало понятно, что в кабинете врача ему не слишком комфортно.

– На что жалуетесь?

– На кашель. Так что кольните меня пенициллином, и я пошел, – произнес он.

– Ну, это уже немного устарело. Давайте я вас осмотрю для начала, – ответил я с улыбкой.

– Между прочим, это мне ветеринары в детстве прописывали. Лошадиными дозами, и ничего, помогало, – буркнул он.

– А почему пенициллин вам кололи в ветлечебнице? – спросил я.

– Сынок, я ведь вырос в округе Йенси. Там никаких докторов не было.

Я измерил ему пульс и прослушал легкие. Он выглядел на удивление здоровым для его возраста, о чем я ему и сообщил.

– Может, сегодня давление малька повысилось. Поматывало, когда за плугом ходил, – отметил Упрямец.

Я заглянул в его карту.

– Похоже, гипотиазид мы вам уже назначали, – сказал я.

– Да знаю я. Не работает это, – отчеканил Упрямец, подозрительно взглянув на меня.

Зато самому Упрямцу довелось поработать немало. За двадцать минут приема он рассказал мне, что вырос в округе Йенси, а потом переехал в соседний Банкомб и несколько десятилетий выращивал табак на продажу и овощи для собственного прокорма. В конце семидесятых он купил участок земли и по сей день работает на нем вместе с братом. Из западной части Северной Каролины он выезжал всего два раза в жизни и больше не собирается.

– А сюда приехали верхом на муле, да? – спросил я заинтересованно.

Он слегка нахмурился:

– Сынок, на мулах верхом никто не ездит. Это рабочая скотина. Ты у нас, похоже, вообще ничего не знаешь.

Я покраснел. Упрямец был прав. Я ничего не знаю. Ни о нем, ни о жизни в этих краях, а о мулах и подавно.

Извинившись за свою глупую ошибку, я выписал ему другой гипотензивный препарат и предложил зайти провериться через месяц. Он без особого энтузиазма согласился, пожал мне руку и перед уходом вручил стеклянную консервную банку, которая лежала в бумажном пакете у его ног.

– За труды, – сказал он.

– А что это?

– Домашняя закрутка. Тому, другому Гилмеру очень даже нравилось.

Я вырос в сельской местности. Я знал, что такое домашние закрутки. Но то, что было в банке, не имело ничего общего с ярко-желтыми пикулями, которые закатывала в банки моя бабушка. Это была какая-то сероватая субстанция, отдаленно напоминающая засоленные мозги.

Вызвав из глубин памяти остатки южного акцента, я поблагодарил Упрямца, а банку отнес на кухню и присовокупил к коллекции закусок на столе. Я так и не смог заставить себя открыть ее, хотя и пытался сделать это хотя бы из уважения к подарку. Банка оставалась на кухонном столе очень долго.

Следующей на очереди оказалась полная противоположность Упрямцу: дама сорока с небольшим лет в брючном костюме, с дорогой прической и обручальным кольцом с огромным бриллиантом. На Упрямца я потратил лишние пять минут, и женщина была слегка раздражена ожиданием.

«Мне нужно направление к ортопеду. Локоть просто замучил. Даже в теннис играть не могу», – пожаловалась она.

Она рассказала, что живет в этих местах с недавних пор. Ее муж отошел от дел, и они вдвоем переехали в дом своей мечты – особняк с четырьмя спальнями, построенный на месте коневодческой фермы примерно в десяти милях от нашей клиники. «Всем детям хватит места. Другое дело, что они к нам вообще не приезжают», – не умолкала она, пока я обследовал ее локоть.

Я гордился своими познаниями в спортивной медицине, но было ясно, что ей нужен именно специалист. Хотя я мог вколоть ей точно такие же стероиды прямо сейчас и за гораздо меньшие деньги, она хотела на прием к человеку, который занимается исключительно локтями. Я выписал даме направление к спортивному врачу в Эшвилле, и она тут же удалилась. Такое впечатление, что ей просто не терпелось отбыть восвояси. Впоследствии я замечал то же и за другими более состоятельными пациентами клиники. Им было некомфортно дожидаться приема в одном помещении с местными бедняками, вроде парня, которого я принимал после ланча. Ему был 21 год, он восстанавливался после зависимости и вот уже два дня ничего не ел. Он сказал, что почти полгода ничего не употребляет, но с трудом зарабатывает на еду: «Раньше в местном супермаркете консервированный томатный суп стоил доллар тридцать пять, а с прошлой недели стоит уже два доллара. А мне это просто не по карману».

Меня так и подмывало достать из бумажника двадцатку и отдать ему. Он был тощ как щепка, его сердце колотилось как у насмерть перепуганной птички. Он сидел передо мной покорный, как ребенок. Каковым, в сущности, и являлся.

Истории, которые я выслушал в тот день, можно было смело поместить в сборник рассказов о сельской жизни в XXI веке: наркомания и полное избавление от нее, проблемы с перееданием и проблемы с недоеданием, показное богатство и крайняя нищета. Состоятельный юрист с больным сердцем, который помогал местным фермерам судиться с производителем удобрений. Проповедник, зашедший за рецептом на лекарство от диабета с литровой бутылкой сладкого лимонада в руке. Молчаливый полицейский, признавшийся, что испытывает приступы тревоги, но не пожелавший и думать о том, чтобы пойти на прием к «мозгоправу».

Моей последней пациенткой того дня была пожилая женщина в длинном платье и черных кожаных тапочках. Ее беспокоили частые боли в спине, и, исходя из описания симптомов в ее карте, я собирался назначить ей какой-нибудь миорелаксант. Казалось, что это будет самый обычный прием.

Но зайдя в смотровую, я увидел перед собой человека в полном ужасе. Женщина буквально дрожала от страха и глотала воздух ртом. Не сразу, но все же я сообразил – она боится меня.

Я закрыл дверь и присел рядом с ней. «Сосредоточьтесь на своем дыхании, – сказал я как можно мягче и спокойнее. – Все хорошо. Вот, посмотрите на эти фото на стене и постарайтесь сосчитать, сколько на них людей».

Во время обеденного перерыва я развесил в этой смотровой портреты моих близких и фотографии времен моей работы в больнице имени Альберта Швейцера в Габоне. Мне было нужно, чтобы мои пациенты знакомились со мной, а не с моими дипломами, чтобы они знали меня лично, так же как предыдущего доктора Гилмера. Я хотел, чтобы со мной они чувствовали себя спокойно и уверенно.

Очевидно, в данном случае это не получилось.

– Просто не знала, чего и ждать сегодня, – сказала женщина, немного успокоившись. – Понятно, что уже пять лет прошло, но увидела слова «прием у доктора Гилмера» и прямо-таки не поняла, кто войдет в эту дверь.

– А что вы можете рассказать о другом докторе Гилмере? – спросил я.

– О, я его просто обожала. Он был так добр ко мне. Приезжал ко мне на дом, когда у меня не получалось выбраться сюда. Но это было до того, как…

Я ждал, когда она договорит.

– Ну, то есть до того как все это случилось, – закончила она.

Так и в последующие дни я знакомился с людьми, которых лечил доктор Винс Гилмер. Слава богу, мое появление больше не вызывало приступов паники. Таких отношений со своими пациентами я не хотел.

Люди не избегали разговоров о моем предшественнике. Я чувствовал, что им это нужно. Не потому, что они боялись этого или считали его плохим человеком. На самом деле, все обстояло ровно наоборот.

Бывшие пациенты Винса Гилмера обожали его.

С самых первых дней они рассказывали о его неординарных подходах к лечению. Страдающая депрессией женщина сообщила мне, что как-то раз Винс вывел ее из смотровой на получасовую прогулку искать четырехлистный клевер. «Он действительно прислушивался ко мне, – пояснила она. – От врача я такого не ожидала. Думала, он с ходу назначит мне какой-нибудь антидепрессант, как делали все остальные. А тут я ползаю туда-сюда по траве и ищу листики на счастье. И вот ведь какое дело – мне действительно полегчало. Я думала, это какой-то цирк, но мне стало лучше».

Строительный рабочий рассказал мне, что Винс изменил график работы клиники. Она открывалась в семь утра и закрывалась в восемь вечера, чтобы работающие могли попасть к врачу. «Я вообще никогда не понимал, почему медучреждения открыты, только когда ты должен быть на работе», – заметил он.

Фермер рассказал, что как-то раз, когда у него совсем не было денег, Винс согласился принять оплату за прием в виде пакета помидоров и дюжины початков кукурузы. Другие пациенты поведали, что порой Винс вообще отказывался брать с них деньги.

Судя по всему, Винс очень старался интегрироваться в местное общество. Он регулярно посещал игры бейсбольной команды местной средней школы, а с детишками помладше бесплатно занимался физкультурой. По четвергам Винс и его жена Кэти часто ходили на сельские танцы, а по выходным обычно устраивали вечеринки с пивом и музыкой для друзей и соседей.

Пациенты отзывались о нем, как о свойском парне, этаком деревенском здоровяке, улыбчивом и снисходительным к ошибкам. Ему нравилось крепко приобнять человека, и он часто поступал так со своими пациентами, если они не возражали.

Мне бы и в голову не пришло обниматься со своими пациентами. Будущих медиков с самого начала учат соблюдать профессиональную дистанцию. Но восторженные отзывы пациентов об открытости и дружелюбии Винса привели меня к мысли о том, что, скорее всего, они нуждались именно в таком подходе. Винс не приезжал в Кэйн-Крик на работу – он поселился в этих краях и стал частью местной жизни.

В первые месяцы я завидовал этому. Я полюбил своих пациентов, но на первых порах чувствовал себя чужим в их среде. Было понятно, что мне еще далеко до простонародного обаяния, с которым занимался своей работой другой доктор Гилмер.

В Аппалачах все определяется горами. Ты либо поднимаешься в гору, либо спускаешься с нее, живешь на этой стороне горы или на другой. Я абсолютно точно жил на другой стороне горы. И порой мне было стыдно уезжать в конце дня в мой уютный пригород Эшвилла.

Вместе с тем предаваться сомнениям и самокритике мне было некогда. Моя жизнь менялась на глазах. В День благодарения появилась на свет наша дочь Лея, и мы с Дейдре готовили место для нее в нашем стометровом домике. Ежедневно по возвращению домой я снимал свой белый халат, переодевался в старые джинсы и футболку и принимался за ремонтные работы, одновременно стараясь развлекать Кая. Я получил лучшую работу в своей жизни, но двое детей, долги по кредитам и домашний ремонт оставили нас с Дейдре без гроша в кармане.

К тому же я снова занялся преподаванием на первом курсе медицинского факультета эшвиллского филиала Университета Северной Каролины. В этом уникальном учебном заведении было покончено с архаичной системой поочередного преподавания учебных дисциплин. Мы видели свою задачу в том, чтобы одновременно знакомить студентов со всеми дисциплинами и привлекать их к практической работе в лечебных учреждениях. В основу учебной программы было положено дело. От учащихся требовалось активное отношение к учебе.

В Кэйн-Крик моей первой практиканткой стала студентка по имени Лора Коун. Я сразу же понял, что эта чертовски умная, невозмутимая, профессиональная и готовая учиться девушка станет хорошей поддержкой в работе.

Это было прекрасно еще и потому, что все мы учились ориентироваться в радикально меняющейся ситуации со здравоохранением. Вскоре после вступления в должность президент Обама провозгласил своим приоритетом номер один принятие «Закона о доступном медицинском обслуживании», который должен был позволить десяткам тысяч людей впервые в жизни получить медицинскую страховку.

Но пока этот законопроект ожесточенно обсуждался в Конгрессе, мы жили в другом мире. Лора столкнулась с тем, что уровень медицинского обслуживания зависел от наличия у человека страховки. Мы относились ко всем одинаково, но доступность услуг и лекарств целиком и полностью определялась социально-экономическим положением пациента. По своей сути эта система служила самым обеспеченным, а не самым незащищенным.

И как объяснить это студентам, не растоптав их идеализм?

Однажды, посмотрев, как я учу незастрахованную пациентку справляться с мучительными болями в колене, Лора возмутилась: «Но это же неправильно!» Несчастная женщина уже много лет мечтала о протезировании коленного сустава, но не попадала под программу бесплатной медицинской помощи неимущим и не могла позволить себе купить даже самую бюджетную медицинскую страховку. С больной ногой ей было трудно работать, а я мог предложить только временные меры: лед, ибупрофен и инъекции стероидов.

В Кэйн-Крик проблемы здравоохранения предстали передо мной во всей своей красе. У меня были пациенты по программе бесплатной медицинской помощи неимущим, пациенты с дорогими индивидуальными страховками и пациенты, никогда в жизни не платившие страховым компаниям. У меня были и пациенты, уже много лет ждавшие чего-то вроде «Закона о доступном медицинском обслуживании», и пациенты, категорически возражавшие против его принятия. Как ни странно, наиболее яростными противниками этого закона были как раз те, кто выиграл бы от него больше других.

– Ну и что вы думаете по поводу этого бреда с государственной медициной? – спросил меня 55-летний кровельщик Уэйн Уотсон в разгар дебатов в Конгрессе. Он страдал диабетом и постоянно нуждался в инсулине, поэтому расширение программы бесплатной медицинской помощи было бы ему крайне полезно.

Я всегда старался отвечать на этот вопрос тактично и честно, проявляя уважение к взглядам пациентов и не стесняясь однозначно выражать собственные. В тот день со мной была Лора, и я чувствовал себя обязанным служить ей примером. Мне не хотелось выглядеть медицинским роботом. Винс Гилмер им точно не был. Я хотел, чтобы мои пациенты видели во мне не только врача, но еще и человека. А для этого мне нужно было делиться своими мыслями так же открыто и честно, как и они.

– Ну, мне кажется, что право на медицинскую помощь относится к основным правам человека, – ответил я. – Я считаю, что она должна быть доступна каждому, и мой долг сделать так, чтобы в наших местах это стало реальностью. Думаю, многим людям этот закон пойдет на пользу – они получат больше услуг, при этом налоги не увеличатся.

Распространяться на эту тему я не стал. Я достаточно быстро усвоил, что даже намек на передовые взгляды сделает меня в глазах местных жителей социалистом или свихнувшимся либералом из Эшвилла.

Каковым я в какой-то мере и являлся.

Но я так же быстро понял, что, если буду уважительно относиться к своим пациентам и прислушиваться к ним, мои политические взгляды станут им совершенно безразличны. Будучи непредубежденными людьми, они чтили многообразие мнений и догадывались, что, несмотря на мечты об электромобиле, а не о громадном внедорожнике, в душе я простой парень из Теннесси с единственной реальной целью – заботиться об их здоровье. Они понимали, что в первую очередь я хочу, чтобы они не болели. Я же осознавал, что они называют меня социалистом шутки ради и покатятся со смеху, если я предположу, что они состоят в Чайной партии.

Незадолго до Рождества, когда горы уже покрылись снегом, Уэйн снова пришел ко мне на прием. Он широко улыбался.

– А у вас сегодня хорошее настроение, – сказал я.

– Рождество на подходе, док, – ответил он и развернул перед моим лицом эшвиллскую городскую газету. На первой полосе красовалось фото, на котором Кай, Лея и я стояли у рождественской елки вместе с тогдашним губернатором Северной Каролины, республиканцем Пэтом Маккрори. – Я так и знал, что вы – республиканец! – сказал Уэйн с торжествующим видом.

Я улыбнулся и поблагодарил его. Точно так же я говорил «спасибо» десяткам других пациентов, которые подшучивали надо мной, когда выгружали в клинике рождественские вкусняшки. Я никому не сказал, что на самом деле мы оказались на рождественском приеме у губернатора случайно и что после этой фотографии я долго излагал ему свои взгляды на реформу здравоохранения.

Эти люди все еще не знали моего истинного «я». Но это не имело значения, потому что на первом году работы в Кэйн-Крик я убедился в главном: моим пациентам нужен человек, который серьезно относится к их здоровью и выслушивает их. Их слишком часто обманывали, и они уже не верили благим намерениям. Они ценили реальные дела – выписанный рецепт, процедуру УЗИ или дополнительные пятнадцать минут моего пристального внимания. Они нуждались в заботе и добром слове врача, которому можно доверять и даже считать его другом.

Именно поэтому они так любили другого доктора Гилмера. Он был своим. Он посещал их на дому. Он помнил их дни рождения. Он был врачом детской футбольной команды и не просил за это платы. На фоне всего этого тот факт, что сейчас он сидит в тюрьме за убийство, был просто непостижим.

Весь первый год работы в Кэйн-Крик я замечал нечто необычное – казалось, что отца убил не Винс Гилмор, а кто-то еще. Мои пациенты как будто не хотели или не могли поверить в то, что их добрый доктор совершил зло. Когда я время от времени спрашивал их об этом, они, как правило, замыкались в себе.

«Мне просто непонятно. Он же был не из таких», – сказал мне один из местных старожил.

«Стараюсь не задумываться об этом, – ответил другой пациент. – Просто вспоминаю человека, который мне очень помог. Иду к вам на прием и все еще надеюсь увидеть его».

В апреле, когда зацвели цветы, у нас начались проблемы с мышами. Кэйн-Крик стоит в окружении лесов и полей, и клиника стала привлекать этих мелких грызунов. Такие гости нам были не нужны.

Мы перепробовали все: вызывали дератизаторов, ставили мышеловки, отремонтировали стены и двери клиники. И все равно – каждое утро мы убеждались, что на кухне побывали мыши. А Лора однажды увидела одну в приемной.

Не зная, что делать, я в один прекрасный день рассказал об этой проблеме пациентке. Далеко не первой попавшейся – мне не хотелось делать эту мышиную историю достоянием гласности. Но Терри Уорли можно было доверять. Эта приветливая добросердечная женщина была офис-менеджером клиники при Винсе Гилморе и к тому же его близким другом. Я подумал, что, если раскрою ей эту тайну, она может рассказать о моем предшественнике.

– А, и у нас была та же проблема, – проговорила она, когда я простукивал молоточком ее колени, проверяя рефлексы. – Противная мелюзга.

– И что вы делали? Как вы их истребляли?

– Никак. Винс не разрешал их убивать, – сказала она.

– Вы шутите?

– Нет, нисколько. Он не разрешал их травить. Накупил целую кучу щадящих мышеловок, они туда попадали, а он потом относил их обратно в поля.

Этот образ не выходил у меня из головы весь год. Убийца, отбывающий пожизненный срок, бережно держит в руках мышку, а потом выпускает ее в поросшее травой поле.

Я был просто обязан узнать больше.

4 Паранойя

Далеко не сразу мое любопытство превратилось в страх, переросший в паранойю. Все это копилось, и совокупность вещей, каждая из которых по отдельности наверняка затерялась бы в неумолимом ритме моей новой работы, стала чем-то большим – черным облаком на периферии моего сознания.

Примерно через год я выяснил, что представлял собой заросший сорняком огороженный участок за парковкой нашей клиники.

У меня была привычка выходить подышать свежим воздухом в обеденный перерыв. После нескольких часов, проведенных в кондиционированных смотровых, залитых светом неоновых ламп, летняя жара и влажность на удивление бодрили. По дороге к краю поля, раскинувшегося позади здания клиники, я проходил мимо обнесенного заборчиком участка, который считал бывшим огородом. Дышалось легко и привольно. С помощью Дейдре я даже придумал себе медитативное упражнение: минут на пять сосредотачивал внимание на далеких горах и старался избавиться от всех мыслей об утренних пациентах, их болезнях, страданиях и тревогах. А потом возвращался к работе.

Мои попытки медитировать оказывались удачными далеко не всегда. Моим стараниям сосредоточиться на настоящем мешало то, что Дейдре называла «обезьяньим умом». Достичь дзенского спокойствия мешали постоянные мысли о следующем пациенте и куче незавершенных утренних дел. Но вид гор неизменно умиротворял и придавал сил.

Как-то раз я возвращался в клинику и понял, что я тут не один. У огороженного участка стояла женщина в медицинской форме с сигаретой во рту. Ее заметно смутило, что я застукал ее за курением. Я знал ее по работе в медицинском центре Эшвилла, а сегодня она подменяла одну из наших медсестер. Наша клиника была такой маленькой, что, если кто-то из медсестер брал выходной, приходилось вызывать подмогу из города. Женщину звали Коллин. Она жила неподалеку, поэтому ей не составило труда приехать к нам в клинику. Некоторые пациенты уже были знакомы с ней.

– Пытаюсь бросить, – сказала она.

– Все нормально. Я не читаю нотации, – заверил я.

Порой люди удивляются тому, что среди врачей и медсестер много курящих. Казалось бы, люди, то и дело соприкасающиеся с разрушительными последствиями курения, должны быть всецело против табака в любых формах. Но многие медработники стараются хоть как-то снять стресс, которому подвергаются на работе. Мне помогали горы, ей – никотин.

Коллин сделала еще одну затяжку и посмотрела через изгородь. Я потянулся и посмотрел на гору за полем. Краткая отдушина была нужна нам обоим.

– Я так и не понял, что было раньше на этом участке, – продолжил я беседу, указывая на заросший сорняком заболоченный прямоугольник. – Огород?

– Это был пруд. А другой доктор Гилмер запускал в него золотых рыбок, – ответила Коллин.

Я впервые заметил потрескавшуюся бетонную скамейку на краю участка.

– Для пациентов, да? Выглядит необычно для этих мест.

Она сделала последнюю затяжку и проговорила:

– Наверное, доктор Гилмер просто решил, что это будет здорово. Он был чудак-человек.

Мы помолчали, глядя на заросший участок.

– Мне говорили, что ограду поставили копы. После убийства и всего такого, – прервала она молчание.

– Зачем?

– А он туда пальцы выбросил.

Она затоптала окурок и пошла обратно в клинику.

Через несколько месяцев я вошел в смотровую, где меня дожидался 73-летний господин с оценивающим взглядом. Мы были незнакомы. Как правило, его принимал мой коллега Коладонато.

– Здравствуйте, мистер Беррис. Все хорошо? – спросил я.

– Да, сэр, – улыбнулся он, продолжая меня с интересом рассматривать.

Я привык к странностям характера пациентов. Одним хочется поделиться историей своей жизни. Другие полностью замыкаются и неохотно говорят даже о собственных симптомах. Третьи стараются сбросить напряжение шуточками, как будто дискомфорт испытывает сам врач.

Я подумал, что Беррис относится к последним. Это был повидавший виды мужчина с растрепанными седыми волосами, в заношенных джинсах и выцветшей черной футболке. Из медкарты Берриса я узнал, что его беспокоят боли в коленях, нажитые фермерским трудом. Я был готов услышать неприличные анекдоты или рассказы о выращивании картошки. Меня это не беспокоило, лишь бы ему было хорошо.

Но не успел я приступить к вопросам о его остеоартрите, как Беррис осклабился и сказал нечто, заставившее меня замереть на месте:

– Другой доктор Гилмер о тебе знает.

– Прошу прощения?

– Другой доктор Гилмер. Ну, ты меня понял. Винс Гилмер, который в тюрьме сидит.

Я кивнул.

– Ты на него похож, знаешь ли, – продолжил он.

– Правда?

– Стопудово. И он знает, кто ты такой. Сдается мне, он не больно рад, что ты его тут сменил, – отметил Беррис.

В этот момент случилось нечто, чего не бывало со мной с тех пор, как в Габоне к нам в клинику пришел одиннадцатилетний мальчик с торчащим из головы топором. Я испытал резкий шок. Тело похолодело и напряглось, зрачки сузились, и примерно пять секунд я не слышал ничего, кроме шума хлынувшей в голову крови. Потом я вернулся к Беррису, его полубезумной улыбке и абсолютной уверенности, с которой он делился этими новостями.

Беррис наверняка заметил, что я побледнел, и ему это явно понравилось. Он заулыбался еще шире и самодовольно хихикнул.

Вновь овладев собой, я спросил:

– Как вы об этом узнали?

Отвечать мне Беррис не стал. Он задумчиво почесал голову и улегся на смотровую кушетку.

– Он готовится на выход. А когда выйдет, захочет вернуть себе свое, – произнес он.

Правда? Я осознал, что на самом деле не знаю, так это или нет. Я всегда считал, что другой доктор Гилмер отбывает пожизненное за преднамеренное убийство с особой жестокостью, но так и не удостоверился в этом. А если он выходит, то, разумеется, появится здесь и обнаружит меня.

Небрежно прикладывая стетоскоп к спине Берриса, я спросил:

– А откуда вам известно, что он выходит?

– Один человек на той неделе сказал, – ответил он.

Это прозвучало настолько убедительно, что я не усомнился.

Тут в дверь постучалась Робин. Ей нужно было взять у пациента кровь. Но увидев мое лицо, Робин вывела меня в коридор.

– Что-то не так? У вас такой вид, как будто вы привидение встретили.

Услышав мой рассказ, Робин нахмурилась, чего прежде с ней не случалось.

– Надо бы с этим разобраться. Давайте-ка я ненадолго подменю вас, – сказала она.

Робин пошла брать у Берриса кровь, а я пару минут приходил в себя в коридоре, тупо уставившись в его медицинскую карту. Я глубоко дышал, представлял себе горы и пытался центрироваться, как учила меня Дейдре.

Успокоившись, я зашел к пациентке в соседней смотровой. Это был рутинный прием по поводу диабета. Я был на полном автопилоте: «Сладкое контролировать. Метформин продолжать. Повторный анализ на гликированный гемоглобин через шесть месяцев. Физкультура ежедневно. Старайтесь не есть ничего белого». Вскоре она уже шла к выходу.

Я снова стоял в тесном коридоре и смотрел на дверь смотровой. У меня получилось успокоиться, но я удивлялся настолько сильному испугу. Медицинское образование обычно лишает человека страха. Доктора боятся не вида окровавленных внутренностей, а возможности допустить врачебную ошибку, которая навредит пациенту или приведет к его смерти.

Но, стоя у дверей смотровой, я испытывал страх другого рода. Это был страх за собственную жизнь.

Из дверей вышла Робин.

– Готово, – произнесла она. Вид у нее был совершенно спокойный. – Похоже, он перешел на другие темы. Я только что наслушалась всего про реформу здравоохранения, – добавила она шепотом.

И действительно. Когда я зашел в смотровую поговорить об инъекции в коленные суставы, Беррис как будто напрочь забыл, о чем мы с ним говорили раньше. Он сосредоточенно разглядывал бинт на своем предплечье и рассеянно кивал, когда я рассказывал о потенциальных рисках инъекции стероидов и приема обезболивающих.

– Итак, запомните: не принимайте эти таблетки перед поездкой за рулем или работой с газонокосилкой, – отчеканил я, когда он собрался уходить. – Только вечером. Аварии нам ни к чему.

– Спасибо за заботу. Не буду, – ответил он. Немного задержавшись в дверях, Беррис хмыкнул в очередной раз. –  И, это, док… – Я поднял глаза и увидел, что он проверяет дверную ручку своей мозолистой рукой. – На вашем месте я бы подумал о смене замков. – Беррис снова ухмыльнулся и был таков.

К моему рассказу об этом событии Дейдре отнеслась невозмутимо.

– Да ладно. Может, он слегка не в себе и решил попробовать нагнать на тебя страху? – предположила она, когда мы кормили ужином детей.

– И у него получилось, – проговорил я.

Стараясь сохранять спокойствие в присутствии детей, я объяснил, что я – легкая мишень; человек, который извлек выгоду из тюремного заключения доктора Гилмера; человек, который пользуется плодами его упорных трудов. Понятно, что к врачебной практике он уже не вернется, но наверняка захочет оказаться в знакомых местах.

– Короче, я влип, – подытожил я.

– Думаю, ты слегка преувеличиваешь, – ответила она. – Это же не «Мыс страха», мой дорогой.

Когда вечером я позвонил моему брату Баррету, он отнесся к этой ситуации далеко не так оптимистично.

Мы с Барретом очень разные. Я – сельский врач, он – финансист. Я играю в теннис на общественных кортах в выцветшей футболке с портретом Обамы; он надевает белую теннисную форму и входит на газон своего клуба. С его точки зрения, я идеалистичный социалист с далеким от реальности видением мира. Несмотря на мои многочисленные доводы, он так и не согласился с тем, что Америка – не меритократия, а человек должен иметь право на медицинскую помощь.

При этом мы братья и любим друг друга. В тот вечер мне было совсем не до политики. Меня интересовало его мнение о ситуации, в которой я оказался. Баррет – спокойный, собранный и безукоризненно честный человек. Я всегда могу рассчитывать, что он скажет именно то, что думает. К тому же по работе ему приходится заниматься покупками крупных компаний, поэтому он мастерски оценивает риски.

После ужина Дейдре купала детей, а я вышел во двор, чтобы иметь возможность походить туда-сюда. Я всегда так делаю во время важных телефонных разговоров.

– Ты что, прикалываешься? Это бред какой-то, – воскликнул Баррет, когда я рассказал ему про Берриса.

– Знаю. Как ты думаешь, что мне делать? – сказал я тихо, чтобы Дейдре не услышала – окна в доме были раскрыты настежь.

– А что, разве непонятно? Вали оттуда. Переезжай в Шарлотт или Нэшвилл, – ответил Баррет.

Я усмехнулся:

– Я же не могу уйти с работы всего через год, как она у меня появилась.

– Ты врач. Ты можешь получить работу где угодно. А на этой ты того и гляди напорешься на хладнокровного убийцу. Что будет, если он выйдет?

Краем глаза я заметил какое-то движение в дальнем углу двора и на секунду затаил дыхание. Оказалось, что это ежик вышел на ежевечернюю прогулку по кустам.

– Он не выйдет, – ответил я, выдержав паузу. – Я проверил. Пожизненное без права на УДО.

Даже для меня это прозвучало не слишком убедительно.

– Не будь наивным, Бендж. Он же пытался ссылаться на невменяемость, правильно? Кто-нибудь из этих чудил-общественников добьется, чтобы его освободили. Подумай о своем будущем. Подумай о своей семье. Тебе нужно прямо сейчас дистанцироваться от него как можно дальше.

Вечером, после того как мы уложили детей, а Дейдре заснула с книжкой в руках, я дважды проверил все замки. Я смотрел в окно в полной уверенности, что любое движение в темноте означает появление моего призрачного предшественника, который вышел из тюрьмы и готов вернуть себе свое.

Мне не спалось. Я думал о своих близких, мирно посапывающих в соседних комнатах, и пытался представить, что произойдет, если Винс Гилмер попробует вломиться в наш дом. Странно, но мне оказалось трудно представить себе его внешность. Его черты были расплывчатыми и непонятными, как у черных медведей, которые время от времени забредали на наш задний двор.

Как правило, я почти не пью крепкие напитки. Но в тот вечер я раскопал в кухонном шкафу бутылку шотландского виски, которую давным-давно привез из поездки на остров Скай. После первого внушительного глотка я перенес кухонный нож на место поближе к входной двери. Просто на всякий случай. После второго я извлек из подвала игрушечные бейсбольные биты Кая и сложил их в постирочной у задней двери.

В два часа ночи я изучал в интернете камеры видеонаблюдения. Ближе к трем я тихонько пробрался в спальню и взял с комода свой бумажник. Ввел номер кредитной карты и быстро нажал «купить», чтобы не передумать.

Приехав наутро в Кэйн-Крик, я обнаружил на своем столе стопку бумаг. Записка от Лоры из регистратуры гласила: «Робин рассказала мне про вчерашнее, и я провела кое-какие изыскания. Надеюсь, это поможет вам успокоиться». К записке прилагались многочисленные распечатки газетных статей за период с июня 2004 по 2008 год с заголовками вроде «Беглого доктора задержали» или «За зверское убийство отца разыскивается мужчина».

Я вспоминал о них весь день, принимая пациентов. Но время для чтения появилось у меня только после окончания приема в половине шестого вечера. Забыв на время о моих отчетах и таблицах, я погрузился в изучение материалов Лоры, отыскивая в них нечто, чему не мог дать четкого определения. И все же за час я узнал много всего.

Прежде всего Винс Гилмер по-прежнему отбывал пожизненное заключение без права на УДО в тюрьме строгого режима Уолленс-Ридж на юго-западе Вирджинии. Разумеется, это стало облегчением. Но от жутких подробностей его дела легче на душе у меня не стало.

Первое: когда Винс Гилмер убил своего отца, ему было столько же лет, сколько сейчас мне.

Второе: его арестовали в хорошо знакомом мне месте – на парковке магазина в Эшвилле, где три месяца назад я покупал доски для постройки новой веранды.

Третье: Винс подал заявление о пропаже отца только через два дня после убийства. Все это время он рассказывал окружающим очевидную небылицу о том, что тем вечером Долтон каким-то образом умудрился отбиться от него и уйти в неизвестном направлении. По словам Винса, такое бывало и раньше.

Это ложь не выходила у меня из головы. После выхода из психиатрической больницы человека везут кататься на байдарке, и тут он просто исчезает в неизвестном направлении. Такая вот совершенно несуразная ерунда. Как далеко мог уйти тяжелобольной шестидесятилетний старик? Почему они вечером катались на байдарке, если должны были быть в ста милях от этих мест? Почему никто в Кэйн-Крик не задавался этими вопросами на протяжении двух дней?

А если человек убил своего отца, то зачем подает заявление о его пропаже? Почему не спасается бегством?

В свете этой новой информации я не мог не подумать о коллегах другого доктора Гилмера. Каково им было в этой самой клинике после его возвращения в Кэйн-Крик? Они ничего не заподозрили? Никто не заметил ни малейших изменений в его поведении?

Терри Уорли, офис-менеджер Винса Гилмера, отзывалась о нем неизменно хорошо. Она рассказывала мне о его благодушии, любви к народным танцам и глубокой преданности пациентам. Она говорила и о его чудачествах. Так, когда кто-то из сотрудников пожаловался на недостатки процесса обмена информацией, Винс в обеденный перерыв сорвался в ближайший гипермаркет и вернулся с шестью карманными рациями для персонала. Разумеется, это была взбалмошная идея. В этом здании сказанное шепотом в одном углу можно было без труда расслышать в противоположном. «Ну, вот такое у него было чувство юмора», – сказала Терри.

В чем еще выражалось чувство юмора Винса Гилмора? Или же, что гораздо более важно, как он понимал добро и зло? Что думал о мщении? Что же это был за человек?

Сидя перед горой бумаг на моем столе, я твердо решил на следующем приеме задать Терри более прямые вопросы о жизни в Кэйн-Крик до и после убийства.

Мне нужно было получить более полное представление об этом человеке. Возможность взглянуть на Винса Гилмера после убийства я получил, когда уже собрался уезжать домой. Одной из последних бумаг в стопке была зернистая, нечеткая фотография из газеты The Charlotte Observer. На ней был изображен печальный бритоголовый мужчина в оранжевой тюремной робе, обеими руками схватившийся за железные прутья тюремной решетки.

Беррис сказал, что я похож на Винса Гилмера. Но мне так не показалось. Действительно, у него была бледная кожа, как и у меня. Было нетрудно представить себе, что мы унаследовали ее от каких-нибудь общих предков в северошотландском клане Гилморов. Но сходство этим и ограничивалось. Винс был крупным кряжистым футболистом, а я высоким жилистым теннисистом. У него была совершенно лысая макушка, я же сохранил свою шевелюру, пусть и седеющую. На этом фото Винсу было сорок два, а я впервые посмотрел на него в сорок и был поражен тем, насколько этот человек старше меня на вид. Тюрьма состарила его не по годам.

И все же, несмотря на оковы и измученный внешний вид, у этого человека был на удивление живой взгляд. Вопреки всему, он выглядел добрым, эмпатичным и любознательным.

Так почему же я его так испугался?

Человеческий разум не терпит неизвестности. И, поскольку исходной информации было относительно немного, я придумывал разные невероятные сценарии. Большую часть той весны каждый шорох ветвей за окном спальни говорил мне о том, что по двору крадется Винс Гилмер. Это он сидел у меня на хвосте в серебристом пикапе, когда я ехал на работу в Кэйн-Крик. А в детской больнице он прикинулся бритоголовым педиатром.

Разумеется, все эти страхи были совершенно нелогичными. Я знал, что другой доктор Гилмер отбывает пожизненный срок, причем без права на УДО. Беррис сообщил мне не более чем слухи. Наверное, его одолевала легкая форма старческого слабоумия. Я понимал, что с практической точки зрения мне едва ли что-то угрожает.

И все же той весной я испытывал, можно сказать, экзистенциальную тревогу. После напряженной суеты первых полутора лет в Кэйн-Крик я отчасти внутренне смирился с тем, что мне досталась практика убийцы и моя фамилия будет неразрывно связана с ним. Чем больше я узнавал о другом докторе Гилмере, тем более реальными выглядели его поступки. Они вплотную приближались к моей собственной жизни.

Казалось, я старался не утонуть. Меня захлестывали волны всего нового, но я держался на плаву и быстро осваивался. А когда волнение спало и я наконец-то увидел горизонт, оказалось, что до берега еще очень и очень далеко.

Меня бросало в дрожь при мысли о том, что я принимаю пациентов другого доктора Гилмера в оборудованных им помещениях. Разговаривать с людьми, которые его знали, было и любопытно, и тревожно. Я все время боялся, что кто-нибудь еще скажет, что моего предшественника выпускают на свободу и он вот-вот вернется за своей прежней жизнью. И за мной.

Я был вымотан и рассеян.

– Вы были на вызовах ночью? У вас такой вид, как будто вообще не спали, – удивленно спрашивала Робин.

– Живу с двумя неугомонными детишками, – врал я.

Домашняя жизнь тоже становилась все напряженнее. Вдобавок к стрессу на работе на ней начинала сказываться моя одержимость историей Винса. Другой доктор Гилмер проникал в нашу супружескую жизнь.

– Ты стал другим человеком! – выкрикнула однажды вечером Дейдре. Мы купали детей перед сном. Она стояла на коленях перед ванной, забрызганная каплями детского шампуня, и мыла рыдающую Лею. Кай вцепился в мою ногу, а я вытирал полотенцем его волосы.

– Как это? Как это другим? – спросил я.

– Вот так, – сказала Дейдре, показав рукой на свой лоб. – Ты не в себе. Сейчас ты не тот мужчина, за которого я выходила замуж.

– Я все тот же, – ответил я, подхватывая Кая на руки.

– Человек, за которого я выходила замуж, не сидел на оружейных сайтах. О чем ты только думаешь, Бенджамин? – воскликнула она.

Меня бросило в краску. В начале недели мне не спалось, и среди ночи я погрузился в изыскания на ноутбуке Дейдре. Для начала я загуглил Винс Гилмера и перечитал давно знакомые репортажи: «Местный врач зверски убил отца», «Терапевту из Флетчера дали пожизненное». Затем я побродил по сайтам производителей огнестрельного оружия, подбирая себе пистолет. Все это время я мысленно слышал слова моего отца: «Оружие не решает проблему. Оно ее создает».

– Не знаю. Ты права. Я не знаю, – тихо сказал я.

– Ты должен что-то с этим делать. Ты не можешь так жить. Мы не можем так жить, – убеждала Дейдре, когда я повел Кая в его спальню.

И что же я сделал? Я неукоснительно просматривал записи с домашних камер видеонаблюдения. Я пообещал Дейдре, что не буду покупать себе пистолет, но спросил у брата, не одолжит ли он мне свою охотничью винтовку. Я заверил ее, что перестану зацикливаться на другом докторе Гилмере, поскольку понятно, что он за решеткой, но прикидывал, какие вопросы задам Терри, когда она придет на следующий прием.

Как-то в субботу я покупал в универмаге новую палатку и наткнулся на какой-то перцовый спрей от медведей.

– Насколько полезна эта штука? – спросил я кассира.

– Медведей отгоняет. А человека может ослепить, если хорошенько прицелиться.

– Возьму два, – решил я и расплатился.

Сев в машину, я засунул один в бардачок, а другой положил в рюкзак. На всякий случай.

Медвежий спрей от Медведя. Эта горькая ирония даже не заставила меня улыбнуться.

Ничто из этого не заставило меня почувствовать себя лучше. На самом деле мне стало только хуже.

Это было похоже на заколачивание окон дома перед бурей. Ты понимаешь, что от этого внутри будет безопаснее, но, закончив работу, только и ждешь первых капель дождя.

Мне было ясно, что я успокоюсь, только узнав как можно больше о другом докторе Гилмере. И работа в Кэйн-Крик давала уникальную возможность это сделать. Проблема была в том, что большинству моих пациентов было тоже непонятно, что произошло. Люди вроде Упрямца или Терри не помнили человека, способного на убийство. Они не могли ответить на изводивший меня вопрос: «Как этот добрый доктор превратился в хладнокровного убийцу?»

Я видел в этом какой-то парадокс. Мне было страшно, я чувствовал себя опустошенным и не понимал, к кому обратиться.

А потом я познакомился с Томми Ледбеттером.

5 Серотонин

В один из апрельских субботних дней после ночного дежурства я оказался у края фермерского рынка Эшвилла с коляской, в которой сидел непоседливый Кай. Дердри с Леей пошла за овощами, чтобы мне не пришлось проталкиваться с коляской через толпу. Я видел, что она остановилась у палатки, торговавшей свежей выпечкой, и подумал, что нужно позвонить ей и попросить купить булочек с шоколадом. Но у палатки выстроилась длинная очередь, а утром мы повздорили, так что я решил оставить ее в покое.

Фермерский рынок полностью отвечает репутации Эшвилла как города самого вкусного. Под разноцветными зонтиками располагаются многочисленные палатки и прилавки, в которых торгуют органическими овощами и фруктами, свежими фермерскими продуктами и всякой всячиной. Мы с Дейдре старались закупаться там едой на всю предстоящую неделю. Но главное, с самого начала мы полюбили получать впечатления от похода на рынок. Это напоминало мне Францию и давало возможность поближе узнать жизнь здешних мест. Нам нравилось знакомиться с соседями, оставаться на связи с городом и поддерживать местных сельхозпроизводителей. Со стаканчиками кофе в руках мы бродили между прилавками с незамысловатыми пеньковыми сандалиями и любовно выращенными помидорами в толпе, похожей на срез общества западной части Северной Каролины. Здесь были и стареющие хиппи с Черной Горы, и музыканты с гитарами и губными гармошками, и молодые профессионалы вроде нас самих. Наблюдать за людьми было прекрасно, а любоваться на собак еще лучше.

В ту субботу шум толпы казался мне оглушительным. Я не высыпался уже несколько недель, а голова была забита мыслями о Винсе. Прошлой ночью я вообще не сомкнул глаз. Мое дежурство оказалось печальным: один из пациентов, известный местный художник, скончался от спонтанного кровоизлияния в мозг. Перед ужином он рассказывал мне о своих стальных скульптурах, а когда я вернулся из короткой отлучки домой, куда ездил перекусить и уложить всех спать, он уже умер. Он не имел никакого представления о том, что поступил к нам, практически лишившись тромбоцитов, и уж тем более о причинах этого. Сильное кровотечение мгновенно поразило его головной мозг.

Рынок был порталом возвращения к жизни и семье. Я был рад просто постоять на солнышке. Но Кай становился беспокойным. Чтобы убить время и развлечь его, я начал пробовать товары в ближайших к нам палатках. В одной торговали сырами, в другой – домашними джемами.

– Ваш малиновый – просто объедение, – сказал я стоявшему за прилавком длинноволосому мужчине лет сорока с небольшим. На нем была обычная повседневная форма одежды селян: потертые джинсы, нечищеные сапоги и потрепанная соломенная ковбойская шляпа.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Попробуйте из ягодной смеси. Мне больше всех нравится.

Попробовав, я понял почему и купил четыре банки. Дожидаясь возвращения Дейдре, я стал расспрашивать мужчину, которого звали Томми, об истории его бизнеса. Почему парень в возрасте за сорок зарабатывает на жизнь изготовлением конфитюров?

– Раньше я фельдшером был. Все время в четырех стенах, и это мне не нравилось, – сказал он.

Чтобы бывать на воздухе после работы и извлечь пользу из зарослей ежевики и голубики на придомовом участке, Томми начал варить джемы. Иногда он приносил банки в клинику, где работал, и один из врачей был настолько впечатлен, что одолжил Томми денег на организацию бизнеса.

– Хороший человек. А где вы работали? – спросил я.

– В сельской местности. Небольшая клиника рядом с Кэйн-Крик, – ответил он.

– Не может быть! – удивился я, почувствовав, что мой перманентный страх возвращается. – Я как раз там и работаю.

Томми внимательно посмотрел на меня – уж не разыгрываю ли я его?

Только чтобы нарушить молчание, я спросил, как звали врача, одолжившего ему деньги. Впрочем, ответ я уже знал.

Называть Томми мою фамилию было не нужно. На мне все еще был медицинский костюм, и, к своему стыду, я даже не снял именной бейджик. Было видно, что Томми буквально вперился в него взглядом. Прочитав мое имя, он побелел как полотно.

– Я все думал, когда же на вас наткнусь, – пробормотал он.

Пару недель спустя я встретился с Томми за завтраком в моем любимом кафе. Я хотел узнать побольше о его дружбе с Винсом Гилмером и, в частности, о поведении доктора в предшествовавшие убийству недели.

А еще я был рад возможности позавтракать без необходимости пичкать оладьями трехлетнего ребенка.

Это кафе было в числе главных оптовых покупателей Томми. В их меню был его знаменитый «Ягодный взрыв» – джем из смеси ежевики, малины и голубики. Я увидел, как Томми просиял от гордости, когда ему принесли бисквит, обильно смазанный этим джемом характерного лилового цвета.

– Итак, каким был Винс Гилмер? В смысле, как врач? – спросил я.

Я уже ответил на вопросы Томми о клинике и о том, как получилось, что я в ней работаю. Он с интересом выслушал мой рассказ и удивился, что после случившегося эту клинику взял в свое ведение медицинский центр в Эшвилле.

– Винс был отличным парнем, – сказал Томми. – Дружелюбный, очень порядочный. Прекрасный врач. Иногда после работы мы тусили, пропускали по паре кружек пива. По выходным вместе бывали у друзей, играли музыку, наслаждались природой. Я рассказал ему про свой джем и про то, что подумываю сделать из этого бизнес, а он с ходу предложил мне деньги на стартовый капитал. Мне и просить не пришлось, да это мне даже в голову не приходило.

Томми замолчал и аккуратно откусил кусочек бисквита.

– Понимаешь, теперь-то я знаю, что он был не в том положении, чтобы деньги мне давать. Он по уши сидел в долгах на тот момент.

– А откуда ты знаешь?

– Ну, первые-то два года он и зарплату себе не платил, и прибыль у них с Кэти образовалась только на третьем году работы клиники, – сказал Томми.

Кэти была женой Винса. Я знал, что она помогала ему запускать эту клинику, но где она сейчас, было неизвестно. Никто так и не смог рассказать мне о ней побольше.

– А как ты думаешь, почему он предложил тебе денег? – продолжил я допрос, мысленно отметив, что надо поплотнее заняться поисками координат Кэти.

– Уж такой это был человек, – ответил Томми. Казалось, он вот-вот скажет что-то еще, но повисла пауза.

– Так что же?

– Ну, той весной с ним вроде как творилось что-то… не то, – заметил Томми.

Я наклонился вперед, готовый слушать продолжение. Но Томми замолчал. Он разрезал сосиску напополам, а потом на четвертинки и осьмушки, которые сложил в кучку на краю своей тарелки.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я наконец.

– Он был… Импульсивнее, чем обычно, что ли.

Томми открыл пакетик сахара и высыпал его в свой кофе, после чего сложил коричневую бумажку аккуратным квадратиком.

Он не спешил выговориться, и мне показалось, что это делается намеренно. Конечно, он меня не знал, но мог бы оценить, каково мне приходится в этой клинике в качестве второго пришествия доктора Гилмера.

Я легонько надавил.

– Да нет, никакого помешательства там и близко не было, – отмахнулся Томми. – Просто в декабре они с Кэти расстались, и после этого он стал много пить. Заходил в местный бар даже в будни. Всякие совсем нехарактерные для него истории рассказывал вроде нового внедорожника или хождения по бабам. Ну, слушайте, после сорока у всех бывает кризис среднего возраста. Просто у него он проходил острее.

После этого мы немного помолчали. Я попросил еще чашку кофе и счет. Когда его принесли, Томми вытащил бумажник, но я замахал рукой.

– Когда ты видел его в последний раз?

Он не смотрел мне в глаза, и я заметил, что его лицо постепенно краснеет.

– В последний раз я видел его на суде, – ответил он.

Я прикинул. Примерно шесть лет назад.

Мне хотелось узнать побольше, но как раз, когда я собрался задать следующий вопрос («Каким был Винс в дни до и после убийства?»), подошла официантка с кассовым чеком. Я на какие-то секунды отвел взгляд, чтобы расписаться и оставить чаевые, а когда снова поднял глаза, Томми уже стоял у стола и готовился уходить. Он любезно поблагодарил меня, но казался немного разволновавшимся. Я спросил, можно ли будет встретиться еще раз.

– Да, буду рад, – заверил он.

Но по выражению лица было невозможно определить, так ли это на самом деле.

Итак, я вернулся в интернет. Из газетных статей я узнал, что Винс Гилмер удавил отца веревкой и отрезал ему пальцы садовым секатором. Я узнал, что еще несколько дней после убийства он работал в клинике, пока его не поместили под домашний арест. И еще я узнал, что Долтона лечили в хорошо знакомой мне психиатрической больнице, где я проходил свою первую клиническую практику и куда ко мне приехала Дейдре.

Больница Бротон снискала дурную славу. Ее построили в 1875 году по настоянию Дороти Дикс, заложившей основы защиты прав психически больных людей, и изначально она была одним из самых прогрессивных заведений подобного рода в стране. Здания больницы, разместившейся на трехстах акрах у подножия хребта Смоки-Маунтиз, походили на великолепные шато в викторианском и неогреческом стиле. В начале двадцатого века больница была практически на самоокупаемости: пациенты выращивали овощи, строили дороги и работали на молочной ферме. Условия содержания больных были необычно благоприятными для тех времен.

За следующие сто лет больница постепенно превратилась в одну из самых страшных в Северной Каролине. После Второй мировой войны количество пациентов резко возросло, а уровень медицинской помощи снизился. Теплицы пришли в упадок, молочная ферма заброшена. После войны Бротон стал конечной остановкой для тяжелых психических больных, и многие пациенты опасались, что останутся там навсегда.

Когда студентом-третьекурсником я приехал туда в 2003 году, эта больница остановилась где-то между своим славным прошлым и крайним упадком. Я мечтал пройти свою первую клиническую практику в отделении реанимации, а оказался в психиатрической больнице. Нам с Дейдре выделили служебное жилье на территории – квартирку на втором этаже, похожую на привет из 1972 года. Грязный линолеум на полу, потрескавшийся пластик кухонного стола и обветшавшие окна, из которых вечно дуло. Зато это был наш первый общий дом.

Каждое утро мы с Дердри шли по обсаженной деревьями аллее к подростковому отделению, где меня дожидались мои пациентки – тринадцать очень эмоциональных, психически неуравновешенных девочек. За свою короткую жизнь они пережили больше невзгод, чем я мог себе представить, и скопили целую кучу диагнозов. Как новичок в психиатрии, я называл их «неблагополучными».

Что же касается меня, то я целиком и полностью верил всем их рассказам.

Эти истории все еще живы в моей памяти. Девушка, а скорее девочка, почти полжизни состоявшая в лос-анджелесской уличной банде и признавшаяся мне в убийстве мужчины. Девушка из Чикаго, над которой надругались три четы приемных родителей. Девочка из Шарлотта, похожая на восьмиклассницу-отличницу, которая угрожала убийством собственной матери.

Они были симпатичными, но психически неуравновешенными. Биполярное расстройство и физические и эмоциональные травмы были для этих детей нормой жизни, и практически ежедневно кого-то из них приходилось обездвиживать из-за вспышек агрессии. Им была свойственна выученная беспомощность, совершенно незнакомая мне, хорошо воспитанному мальчику из обеспеченной семьи. Они получали свои первые психиатрические диагнозы в том же возрасте, в котором я собирал открытки с портретами знаменитых бейсболистов. Их детские годы были полны тревог и опасностей, и они сознавали, что в будущем их ждет то же самое. Они понимали, что за этой больницей последует колония для несовершеннолетних, и мысленно уже согласились – жизнь для них проиграна. Их рассказы ранили меня.

В течение дня я проводил первичные психологические консультации. Сначала моими основными медицинскими инструментами были сероквель, зипрекса, арипипразол, галоперидол и лоразепам. Но со временем девочки стали доверять мне, а я понял, что выслушать человека бывает полезнее, чем назначить ему лекарство. У большинства моих пациенток никогда не было врача, готового слушать их рассказы с таким же неподдельным интересом. Разумеется, я еще не был полноценным практикующим врачом, но оказалось, что если позволить себе быть естественным и восприимчивым, то они видят во мне союзника, а не очередное авторитетное лицо, которому нельзя доверять. А посмотрев, как мастерски Дейдре занимается с ними йогой, я понял, что подходить к лечению психиатрических заболеваний можно по-разному. Как нейробиолог я знал, что многие проблемы моих пациенток обусловлены химическими процессами головного мозга. А как начинающий терапевт я понимал, что исцеление зависит далеко не только от нейротрансмиттеров и гормонов.

Жизнь измотала моих пациенток, и вместо того, чтобы пичкать их таблетками, я хотел помочь им вырваться из сложившихся реалий. Они не нуждались ни во мне, ни в лекарствах – они нуждались в родителях и спокойной домашней жизни. Им нужно был вспомнить, как предаются мечтам.

В их возрасте я мечтал о полетах. Возможно, поэтому на последней неделе моей практики в Бротоне я велел всем моим подопечным выглянуть из окон их общежития ровно в 14:30. Вылазка к близлежащей горе Берк была бы лучшим способом продемонстрировать этим девочкам восторг полета. Но никто не разрешил бы мне привезти в горное ущелье девочек подросткового возраста с суицидальными наклонностями. Поэтому я решил, что покажу им, как взлетаю с горы на моем ярко-желтом параплане.

План состоял в том, чтобы выбраться на утес рядом с пиком, поймать восходящий поток воздуха, пролететь над территорией Бротона и приземлиться на примыкающем к ней поле. Это был откровенно символический акт, и я понимал, что со стороны он покажется безумием. За такого рода вещи можно было и самому угодить в Бротон. Поэтому я не стал рассказывать об этом своему руководителю практики, а просто приехал к вершине горы с парапланом.

Я предвкушал великолепное зрелище: вот я взлетаю ввысь над зеленеющей долиной, а затем медленно снижаюсь величавыми виражами под желтым крылом параплана, сияющим в лучах солнца. И мои пациентки видят, что даже их чопорный доктор-практикант не чужд сумасшествия и готов рискнуть жизнью, чтобы вызывать улыбки на их лицах.

Однако ничего получилось. Как и во многих других случаях, сказочной концовки эти девочки не дождались. Пока я распаковывал и проверял параплан, небо покрылось грозными кучевыми облаками и начался сильный боковой ветер. Взлетать было слишком опасно, да и невозможно. Половина третьего давно миновала, а я все еще торчал под деревом на вершине горы, представляя, как мои подопечные всматриваются в небо через испещренные каплями дождя окна. Еще одно разочарование в долгой череде таких же.

Почти десять лет спустя казалось закономерным, что мы с Винсом пересекаемся в еще одном плане. Дело в том, что Долтон был пациентом Бротона, когда я проходил там клиническую практику, а не только непосредственно перед гибелью.

Засидевшись допоздна в офисе за чтением старых газетных статей, я невольно спрашивал себя: были ли мы знакомы? Я помнил гериатрическое отделение Бротона во всех мельчайших деталях и в свое время побеседовал чуть ли не со всеми пациентами с деменцией. Но лицо, смотревшее на меня со страниц газет, я не узнавал.

От Терри я знал, что Долтон поступил в Бротон в 2002 году, когда Винс больше не мог ухаживать за ним дома. Долтон страдал от галлюцинаций, скорее всего, отягощенных самолечением. Его поведение часто бывало импульсивным и непредсказуемым. Врачи в Бротоне считали, что у него некая форма шизофрении на фоне прогрессирующего слабоумия. Я вновь спросил себя, почему Винс решил покататься с ним на байдарке, вместо того чтобы немедленно доставить туда, где ему оказывали бы столь необходимую медицинскую помощь.

Примерно в половине седьмого вечера, когда я уже заканчивал с графиками и электронными письмами, в дверь кабинета неуверенно постучали.

– Входите, – сказал я не поднимая головы.

– Вы еще здесь, – смущенно сказала Лора. На ее плече висела сумочка, а в руках она держала еще одну стопку скрепленных степлером бумаг. – Я обнаружила кое-что еще. Вы должны это видеть, – сказала она, вручая мне стопку.

Страницы представляли собой перечень имен, городов и стран, сопровождавшийся краткими, часто пугающими комментариями: «убита жена», «убита сестра», «убит отец».

Вверху первой страницы была фотография мальчика и деда с крупными рыбинами (похоже, окунями) в руках и радостными улыбками. Текст под ней заставлял посерьезнеть:

Кристофер Питтман, 12 лет (паксил, затем золофт)

В семье звали «дедушкина тень», всегда был очень близок со своим дедом. Вскоре после назначения золофта застрелил дедушку и бабушку и поджег дом. В течение трех лет дожидался судебного процесса в заключении, после чего его судили как взрослого, что допускается американским законодательством. Защита заявляла о непреднамеренной интоксикации. Юристы компании – производителя препарата ожидали связывания склонности к убийству с приемом золофта и с самого начала выступали на стороне обвинения. Присяжные сделали выбор в пользу преднамеренного убийства. Поданная апелляция на приговор находится на рассмотрении.

– Что это? – спросил я, пролистывая страницы дальше.

– Это список людей, совершивших насильственные преступления после начала или прекращения приема селективного ингибитора обратного захвата серотонина (СИОЗС). Именно этим другой доктор Гилмер объяснял убийство своего отца, – пояснила Лора.

Я нахмурился:

– Что-то не помню, чтобы на медицинском факультете был курс по медикаментам-убийцам.

Эти материалы собрала женщина из Великобритании, утверждавшая о наличии связи между синдромом отмены СИОЗС и насилием. В многостраничном списке были убийства и самоубийства. Люди всех возрастов, от двенадцати до семидесяти пяти. Множество различных видов СИОЗС, самых распространенных антидепрессантов на рынке. Одни акты насилия совершали люди, только начавшие прием этих препаратов, другие после его приостановки. Матери, убившие своих младенцев; молодые люди, бессистемно нападавшие на незнакомцев; насильственные действия, совершенные людьми, никогда прежде не делавшими ничего подобного.

Мне стало интересно, можно ли верифицировать эти истории, есть ли у этого перечня какая-то валидность. Кое-где были ссылки на другие источники, но в большинстве случаев подкрепляющие доказательства отсутствовали.

А потом на четвертой странице я прочитал:

Винс Гилмер, 42 года, из Флетчера, штат С. Каролина

(отмена антидепрессанта).

Удавил своего отца и обезобразил труп. Не смог противиться порыву убивать вследствие прекращения приема антидепрессанта.

Я продолжал листать, и мне попалось на глаза другое имя. Эта история была знакома мне уже давно: отец моего приятеля, успешный врач, был осужден за покушение на убийство собственной жены. Я знал, что она выжила, и, более того, был знаком с ней. Но не знал, что отец приятеля действительно сел в тюрьму, а потом успешно сослался на состояние аффекта, обусловленное синдромом отмены СИОЗС, и его приговор сократили всего до двух лет лишения свободы.

Знакомые имена в списке немного смягчили мой скепсис. Возможно, все действительно так, и агрессия Винса отчасти объясняется синдромом отмены СИОЗС.

Лора кашлянула.

– Послушайте, доктор Гилмер. Я знаю, что это так и есть, – сказала она. – Когда я была маленькой, моя мама попала в Мексике в серьезную катастрофу. Ее машину переехал поезд. Слава богу, она осталась жива, но получила черепно-мозговую травму, и ее пришлось посадить на таблетки, чтобы сдерживать безумные смены настроений. В том числе она принимала СИОЗС. Все мое детство я следила за тем, чтобы она глотала свои пилюли. И каждый раз, когда они вдруг заканчивалось, она словно…

Она замолчала, и я увидел, что ее глаза наполнились слезами.

– Она словно становилась другим человеком, – закончила Лора.

Лора уехала домой, а я еще долго перечитывал материалы об ужасных последствиях синдрома отмены СИОЗС. Потом я вернулся к одному из репоражей в Bristol Herald Courier. Мне бросилась в глаза одна строчка:

«У меня серотониновый мозг. В голове как будто медуза электричеством бьет», – сказал Винс.

Начиная с вечера своего ареста он говорил полицейским, что у него плохо с головой именно потому, что он прекратил принимать ципралекс. Он также заявлял о необычных физических симптомах, которые иногда были заметны на записях с тюремных камер видеонаблюдения: лицевые тики, сутулость и неуклюжая шаркающая походка. Но, судя по тону статей, которые я прочитал, в то время ему никто не поверил. Ни во время предварительного заключения, ни на суде, ни после него, в федеральной тюрьме.

Однако как нейробиолог я знал, что антидепрессанты изменяют химические процессы головного мозга. А как терапевт я понимал, что слезать с них бывает непросто. Я убеждался в этом множество раз на примере моих пациентов.

Поддержание функциональности головного мозга требует удивительной физиологической эквилибристики. По сути дела, наша способность функционировать, наше сознание и наши настроения целиком и полностью зависят от простых аминокислот, управляющих сложными процессами взаимодействия миллиардов нервных клеток человеческого организма. Это так называемые нейротрансмиттеры, которые обеспечивают передачу сообщений от одного нейрона к другому через синапсы. Нейротрансмиттеры – мессенджеры нервной системы, позволяющие головному мозгу и организму коммуницировать. Одни из них предназначены для передачи нервного возбуждения, а другие для его подавления. Подобно включающимся и отключающимся компьютерным микросхемам, наши нейроны скачут между этими противоположными состояниями возбуждения и торможения. Это простой бинарный код и в то же время сложнейшее явление природы.

Одним из самых известных (и неверно понимаемых) нейротрансмиттеров является серотонин. Он помогает регулировать такие жизненные функции, как сон, зрение и болевые ощущения, но предметом фармацевтических исследований последних десятилетий он стал благодаря связи с ощущениями благополучия и счастья. Психотропные средства для борьбы с депрессией, избирательно повышающие уровень серотонина в головном мозге, разрабатывались с начала 1970-х годов. Первым из таких селективных ингибиторов обратного захвата серотонина (СИОЗС) стал прозак, поступивший в оборот в 1986 году. В наши дни какой-то вид СИОЗС ежедневно принимает каждый шестой американец^[2], и в подавляющем большинстве эти люди почти не испытывают вредных побочных эффектов.

Обычно серотонин распадается сразу после того, как выполняет свою главную работу – стимуляцию соседнего нейрона. Поскольку СИОЗС препятствует этому распаду и способствует накоплению дополнительных количеств серотонина, психическое состояние человека улучшается.

Однако все не так просто, как может показаться.

Дело в том, что изменение синаптических концентраций нейротрансмиттеров может быть палкой о двух концах. Нервные клетки обязаны включаться и выключаться очень быстро, чтобы не выгорать. Именно поэтому так опасны психостимуляторы: производя избыточные количества дофамина, другого возбуждающего нейротрансмиттера, они подавляют способность клеток к саморегуляции и могут даже разрушать их. При излишней стимуляции нейронов чувство любви и ощущение благополучия могут превратиться в агрессию и тревожность.

Аномально высокий уровень нейротрансмиттеров может оказаться губительным. В то же время нет ничего хорошего и в низких уровнях серотонина и дофамина, как бывает при болезни Паркинсона и некоторых формах деменции. Химия нервных процессов – тонкий баланс. Несмотря на замечательные успехи нейробиологии, управление им с помощью лекарств не является точной наукой, и в этом плане мы остаемся пещерными людьми с самыми незамысловатыми инструментами.

В моей практике я наблюдал весь спектр клинических реакций на психотропные вещества. Я видел, как некоторые препараты ряда СИОЗС избавляют людей от глубочайших депрессий, но в то же время – как они усугубляют тревожность, бессонницу, возбуждение, маниакальные эпизоды и даже суицидальные мысли.

Прекращение приема этих препаратов порождает другие проблемы. Изначально СИОЗС не предназначались^[3] для долгосрочного применения. В ходе клинических испытаний предполагалось, что пациенты будут принимать их от трех месяцев до полугода. В наши дни пациенты принимают их годами и даже десятилетиями, опасаясь появления синдрома отмены.

Изменения в сознании человека научными способами чреваты непредсказуемыми последствиями, поскольку у любого головного мозга есть уникальные особенности. У каждого человека есть собственный порог реактивности, ухода в депрессию или приступа паники. Невозможно подходить с едиными измерениями к самым сложно устроенным живым существам, которых когда-либо знала история этой планеты. Именно различия в наших головах делают нас такими блистательными, человечными и в то же время такими несовершенными.

Была ли у преступления другого доктора Гилмера медицинская причина? Похоже, Винс так и считал. Я нагуглил видеозапись местного телеканала, на которой он говорит вскоре после своего ареста: «У меня плохо с головой. Мне нужна помощь!» В одной из статей о суде^[4] над ним я узнал, что Винс собирал научные комментарии об отмене серотонина.

Однако свои мысли он выражал как-то странно. Судя по статьям, на суде Винс Гилмер никогда не прибегал к медицинской терминологии. Он ни разу не сказал, что у него синдром отмены серотонина. Он просто говорил «серотониновый мозг», как будто все должны были понимать, о чем он. Он не говорил, что психоз был вызван прекращением ежедневного приема ципралекса. Вместо этого он рассказывал, что его «накрыло воинственностью».

Насколько я понял, Винс не вызвал на судебное заседание свидетеля-эксперта, который мог бы подтвердить его версию. Более того, я выяснил, что он уволил своего адвоката и пытался защищать себя самостоятельно.

Почему?

Чем дольше я всматривался в фотографию другого доктора Гилмера за решеткой, тем больше вопросов у меня появлялось. Говорил ли он правду о состоянии своего мозга? Может ли прекращение приема ципралекса сделать человека агрессивным? Или же в данном случае СИОЗС использовался в качестве удобной уловки в целях минимизации ответственности за содеянное? А если ципралекс тут ни при чем, то что это было? Что могло толкнуть всеми любимого доброго человека на зверское убийство?

Подоплеку всех этих дилемм составлял тот самый вопрос, который не давал мне покоя со дня знакомства с господином Беррисом в смотровой: «В безопасности ли я?»

В ту ночь, после многочасового изучения научной литературы о СИОЗС и историй о связанных с ними актах насилия, мне приснился сон. Я присматриваю за группой детей в долгой поездке. Мы пересекаем пустыню в стареньком пикапе. Всем нам известно, что где-то в этих местах бродит вооруженный Винс Гилмер. Моя задача – обеспечить нашу безопасность.

Он не в тюрьме, как и предупреждал меня Беррис. Но и не на свободе. За ним охотятся представители власти.

А он охотится на нас.

Ночью я охраняю детей, спящих в кузове пикапа. Я слышу звук шагов, потом щелчок предохранителя. Потом я вижу его – из темноты материализуется другой доктор Гилмер с автоматом в руках.

Я в ужасе, волосы на голове стоят дыбом. Реакция «бей или беги» говорит мне: спасайся, спасайся, спасайся.

Но я не делаю этого. Я встаю перед спящими детьми.

Мы с Винсом стоим лицом к лицу. Он крупнее, чем я думал.

– Этому нужно положить конец. Пора, – говорю я.

– Знаю.

Потом он поднимает автомат.

Пикап наполняется криками детей, и в этот момент звонит будильник. На часах шесть утра.

6 Письмо

Весной 2011 года Сара Кениг впервые попросила меня об интервью для радиопрограммы «Настоящая Америка».

Она сказала, что узнала обо мне от моего кузена Джонатана Миллера, ее старого знакомого из Уинстон-Сейлема, и думает, что этот сюжет отлично подойдет для пятнадцатиминутной рубрики о совпадениях. Короткая нетривиальная история с оттенком гротеска.

Когда она позвонила, я был на заседании кафедры. После того ночного кошмара с участием Винса моя паранойя развернулась по полной. Я то и дело проверял замки и по нескольку раз за ночь заглядывал к моим спящим детям. Я был взвинчен, встревожен и с трудом сосредотачивался на работе. По этим причинам меньше всего на свете мне хотелось, чтобы пытливый репортер покопалась в моей жизни и сделала передачу, которую услышат миллионы людей.

Я вежливо отклонил ее просьбу.

Затем я постарался выкинуть все это из головы. Подумал, что, если какое-то время пройдет без происшествий (то есть медвежий спрей не понадобится), мои страхи исчезнут и я примирюсь с призраком своего предшественника.

Мне хотелось верить, что Кэйн-Крик достаточно велик для двух докторов Гилмеров, один из которых надежно застрял в прошлом и остается за решеткой в нескольких сотнях миль отсюда. Я думал, что смогу взять все хорошее, что он сделал в этих местах, и воспользоваться этим, чтобы стать лучше в своем деле и забыть об этом диком случае.

Я был убежден, что смогу отделаться от другого доктора Гилмера и жить своей жизнью.

Но я не смог.

Проходили дни, недели и месяцы, а я никак не мог забыть выражение лица Томми Ледбеттера, с которым он рассказывал о своем друге. Однако и убийство, в котором фигурировал Винс Гилмер, также не выходило из моей головы. Внедорожник, садовый секатор и образ мужчины моего возраста, пристально смотрящего из-за решетки, были перед моими глазами.

Поэтому в один прекрасный день весны 2012 года я перезвонил Саре.

– Наверное, я готов этим заняться, – сказал я. – Мне стало ясно, что призрак Винса Гилмера не покидает Кэйн-Крик и, если я собираюсь когда-то обрести покой, мне нужно узнать об этом человеке как можно больше. Требуется ваша помощь.

– Буду рада, – ответила Сара.

Сара приехала к нам в Эшвилл через пару недель, в наш самый сложный день в году. В этот вечер должен был состояться ежегодный благотворительный музыкальный фестиваль, на котором мы собираем деньги для неправительственной организации «Плечом к плечу», помогающей развивать медицину и общественные проекты в одном из самых бедных регионов Гондураса. Наши студенты-медики вместе со мной и некоторыми другими врачами выезжают туда оказывать медицинскую помощь в местных школах.

На двух гектарах нашего придомового участка собралось несколько сот человек. Взамен на пожертвования они получали бесплатное барбекю и пиво, детский надувной замок, аукцион работ местных художников и живую музыку. Этот год был особенным, потому что у нас выступали Сара Ли Гатри и ее муж Джонни Айрион. Будучи большим поклонником их творчества, я с восторгом отнесся к тому, что на нашем дворе выступают наследники Вуди Гатри.

Сначала я боялся, что Сару удручит царящая вокруг суета. Но с той самой секунды, когда она притормозила у нашего дома, создав облако пыли из-под колес ее арендованной машины, мне стало ясно, что таких проблем не будет.

«Привет, я – Сара», – сказала она, выпрыгивая из машины с уже пристегнутым микрофоном. Я практически ничего не знал о ней, но она казалась олицетворением своего голоса в радиоприемнике: одежда свободного покроя, очки, как у моей учительницы словесности в старших классах, живое и любопытное лицо в обрамлении копны черных кудрей.

Широко улыбнувшись, она уверенно пожала мне руку и воскликнула: «Классная вечеринка!»

Большую часть вечера я был занят: менял пивные бочонки, представлял артистов аудитории, встречал гостей и угощал их напитками, а также раздавал листовки, объясняющие, что можно сделать на небольшую сумму пожертвования. Присматривать за Сарой мне было некогда. Но каждый раз, когда я замечал ее в толпе, видел, что она органично вписалась в тусовку. Судя по всему, она уже начала работать.

Когда Джонни и Сара Ли начали свое выступление, я на минутку присел и задумался. Мы только что вернулись из Гондураса, где приняли с тысячу пациентов. Я собираюсь углубиться в изучение истории жестокого убийцы. На моем дворе собрались две сотни человек, в том числе знаменитая журналистка.

Впервые за много месяцев я ощущал некое подобие умиротворенности. Вся эта суета заглушила мои внутренние монологи, а глядя на Сару в кругу моих друзей и близких, я был спокоен. Скоро мне не придется нести мое бремя в полном одиночестве.

Впредь я не буду только тревожиться по поводу Винса Гилмора, а займусь его историей вплотную.

На следующий вечер я приехал к Саре в гостиницу, чтобы подготовиться к предстоящим на следующей неделе изысканиям. Я нервничал и не очень понимал, что нас ждет, но составил список людей, с которыми нужно побеседовать: Терри Уорли, Томми Ледбеттер, детектив Майкл Мартин, чье имя упоминалось в газете Bristol Herald Courier. Мне казалось, что это будет похоже на сериал «Закон и порядок»: пробковая доска, к которой прикреплены листочки с именами, и стрелки, указывающие на связь этих людей с Винсом Гилмером.

Однако Сара отложила мой список в сторону, едва взглянув на него.

– Мы обратимся к ним попозже. А сейчас я хочу услышать эту историю непосредственно от вас, – пояснила Сара.

Она повозилась с парой черных проводков, соединенных с цифровым диктофоном. Я понял, что запись вот-вот начнется.

– Готовы? – спросила Сара, положив палец на кнопку «запись».

Я несколько неуверенно кивнул.

– Отлично, тогда, может быть, начнете с самого начала?

Я не знал, где тут начало. Мое лето в Бротоне, где находился Долтон? Мое бракосочетание неподалеку от места, где Винс выбросил тело? Мой первый день в этой клинике? Времени на обдумывание не было, а инструкций по правилам выступления на национальном радио я в жизни не читал.

Сара видела, что я нервничаю и подбадривающее улыбалась, но оттенок напора в ее голосе давал мне понять, что контролирует ситуацию она.

– Просто рассказывайте о себе, – придала уверенности она подкупающим тоном радиоведущей.

Так я и поступил. Cначала я был нескладен и сбивчив, но со временем воодушевился, усвоил первое правило интервью «будь конкретным», поймал определенный ритм и разошелся вовсю. На протяжении двух часов я повествовал о моих первых днях в клинике, встрече с Беррисом, бессонных ночах у окна, синдроме отказа от СИОЗС, рассказах пациентов о добром докторе… В общем, я рассказал Саре все.

Я удивлялся собственной эмоциональности. Со слезами на глазах я говорил, что что-то здесь не так, что-то не сходится.

Закончив, я откинулся в гостиничном кресле. Только тогда я заметил, насколько прохладно в комнате и как громко жужжит кондиционер.

– Ну как? – спросила Сара.

– Облегчил душу. Я никому не рассказывал эту историю с самого ее начала, – промолвил я.

– Ну что ж, теперь нужно понять, чем она заканчивается, – ответила Сара.

Однако следующая неделя показала, что мы не приблизились и к середине.

С первых минут знакомства я понял, что Сара сразу даст понять, если почувствует лажу. У нее была манера покачивать головой, морщась и улыбаясь, которая стала ассоциироваться у меня со скепсисом. Впервые я увидел это тем вечером в отеле, когда предположил, что идеальное совпадение двух докторов Гилмеров может быть результатом божественного вмешательства. Это же произошло и на следующий день, когда по дороге в Кэйн-Крик я сказал ей, что река Френч-Броад третья по старшинству в мире. «Вот как», – протянула она, покачав головой и прищурившись. Было понятно, что она проверит это в Википедии, но попозже, не у меня на глазах.

Мы очень разные. Я с Юга, она с Восточного побережья. Я мил и приветлив, она остра на язык. Я от природы мягкий человек и за годы работы научился успокаивать нервных пациентов. Сара более прямодушна и конкретна и при всей своей доброжелательности не стесняется задавать неудобные вопросы. Она бесконечно невозмутима.

Наш первый совместный рабочий день мы провели в Кэйн-Крик. По словам Сары, ей хотелось увидеть созданную Винсом клинику и познакомиться с людьми, которых он лечил. Но через некоторое время я сообразил, что на самом деле она наблюдает за мной. Пока мы диагностировали заболевания щитовидки, лечили диабетиков и делали УЗИ, Сара (которую мои пациенты считали местной журналисткой) получала представление о том, как я выгляжу в своей стихии.

Как я догадался, она преследовала две цели: понять, как не задеть меня в последующих беседах с жителями Кэйн-Крик, которые знали Винса, и разобраться, что я за человек. Сара уже говорила мне, что хочет не только достучаться до сути случившегося с Винсом, но еще и показать слушателям мое стремление раскрыть тайну другого доктора Гилмера. Это была история о двух случайно пересекшихся путях, об обоих Гилмерах, а не только о том, который сидит в тюрьме. Под ее пристальным взглядом я чувствовал, что становлюсь персонажем. И в конце дня, проходя мимо заросшего пруда для золотых рыбок, я спросил Сару о ее впечатлениях.

Она призналась, что вплоть до сегодняшнего дня не имела представления о первичной медицинской помощи и о том, что сельская медицина так сильно отличается от привычной ей городской. Она увидела, что мы действительно заботимся о выстраивании долгосрочных отношений с пациентами, и она очень удивлена тем, что мы можем успешно лечить самые разные заболевания.

– Мне лестно это слышать, – сказал я.

– И еще я понимаю, что слишком мало эксплуатирую врачей, – улыбнулась Сара. – Я из тех людей, которые пойдут на прием к кому угодно. А эти люди вас знают. А вы знаете, как зовут их детишек. У вас шутки, понятные только вам и им.

– Именно так было при Винсе. И даже в еще большей степени, – заметил я.

Я постарался объяснить ей, что, как ни странно, несмотря ни на что, Винс стал для меня своего рода наставником и я восхищен его отношением к пациентам. Но получилось у меня не очень.

– Похоже, он действительно был хорошим парнем, – подытожил я.

Сперва Сара промолчала. Потом покачала головой и поморщилась.

– Посмотрим, – сказала она наконец.

Первой, с кем мы побеседовали, была Терри Уорли. Я организовал встречу на нейтральной территории в небольшом офисе поблизости от клиники и объяснил Терри, что Сара – профессиональная журналистка, которая готовит радиорепортаж. Ни Терри, ни кому-либо еще я не говорил, что этот репортаж будет транслировать Национальное общественное радио NPR. В сельской глубинке Северной Каролины NPR является синонимом прилагательного «либеральный», а нам было нужно доверие собеседников.

Сара постучала по микрофону.

– В целом это интервью будет вести Бенджамин. А я буду время от времени встревать, как начальница, – объяснила она Терри.

Я твердо сказал Саре, что буду ее партнером в создании этого репортажа. Журналистом я не был, но хотел поучиться у нее. Кроме того, мне было нужно иметь определенное влияние на то, как будет рассказана моя история. Сара понимала это и позволяла мне лидировать во многих беседах, которые мы проводили. Разумеется, это было важно и для нее тоже. В клинике она поняла, что люди скорее откроются мне, чем ей, приезжей.

– Наверное, Сара будет просить вас разъяснять некоторые специфические для Юга вещи. Сегодня утром мне пришлось рассказывать ей про печенье из пресного теста, – пояснил я Терри.

Она рассмеялась, но было заметно, что перед микрофоном она нервничает. Поэтому я начал с простых вещей:

– Каким врачом был Винс Гилмер?

Вспоминая своего доброго знакомого и бывшего начальника, Терри улыбалась. Она рассказала уже известную мне историю про мужчину с угрожающе высоким давлением. Денег у него было немного, и, узнав, сколько будет стоить прием, он собрался уезжать. Винс не позволил это сделать и принял его бесплатно. Ближе к вечеру этот пациент вернулся с мешком бобов, свежей кукурузы и кабачков со своего огорода.

– Вот так Винс и Кэти и выстраивали свою практику. Они были не про зарабатывание бешеных денег, – заметила Терри.

Почувствовав себя свободнее, Терри рассказала нам о бескорыстии Винса, о том, как он спонсировал детские баскетбольные команды и ходил на их игры после работы. Она сказала, что Винс любил детей, но пока не готов заводить собственных. По-видимому, это нежелание было одним из пунктов разногласий между ним и Кэти.

Я впервые услышал рассказ о некоторых подробностях брака Винса. По словам Терри, Винс и Кэти познакомились на медицинском факультете в Мобиле, а после вступления в брак переехали в Бристоль, штат Теннесси, где учились в ординатуре. Отдыхая в Аппалачах, они обнаружили в Кэйн-Крик небольшой дом, выставленный на продажу, и купили его, подумав, что после окончания ординатуры его можно будет превратить в свою клинику. Примерно так же поступила их ровесница Ли Энн Хэймон, организовавшая в соседнем доме ветеринарный пункт.

Винс не особенно распространялся о своих родных в Алабаме. По словам Терри, пара поддерживала более близкие отношения с семьей Кэти. Но в один прекрасный день Винсу позвонил его дядя и сказал, что посадил его отца на автобус в Эшвилл. С Долтоном были проблемы: он пил, бродяжничал и закатывал скандалы. Родственникам стало слишком трудно, и они решили вверить его заботам Винса.

– Сама я с ним почти не контактировала, – продолжила Терри. – А вот Винсу и Кэти приходилось в обед ездить домой, проверять, все ли с ним в порядке. И как-то раз его там не оказалось. Просто исчез куда-то. Им пришлось несколько часов разъезжать по округе в поисках, и, наконец, они нашли его на шоссе 25. Он сказал, что идет домой в Алабаму. Тут у нас с ним вышел небольшой инцидент.

– Какой инцидент? – уточнил я.

– Ну, они привезли его в клинику и попросили меня дать ему лекарство, – сказала Терри. – Я попыталась, а он швырнул таблетками в меня и сказал, мол, я собиралась его убить. Орал, что я из мафии.

Я спросил, что это было за лекарство.

– Вообще-то, я не знаю. Винс говорил, что у него шизофрения. Было похоже на деменцию или что-то такое, но он не был совсем уж стариком. Может, всего-то немного за шестьдесят, – проговорила Терри.

Винсу было трудно совмещать свою хлопотную работу с уходом за отцом, и после этого случая он перевез Долтона в Бротон. А затем, осенью 2003 года, Кэти и Винс совершенно неожиданно расстались.

– Это было как гром среди ясного неба. Никто такого не ожидал, – сказала Терри. – Однако, когда Винс объявил об этом Кэти, он уже нашел себе жилье. Типа, он так решил, и все тут.

– А какая-то причина у него была? – спросила Сара.

– Этого я не знаю. Кэти говорила, что ей он вообще ничего про это не сказал.

После этого Винс ударился в загул. Его знакомые решили, что это кризис среднего возраста.

– Он выпивал, постоянно сидел в своем любимом баре, – вспоминала Терри. – Завел себе подружку. Мы думали, все уляжется. А оно не улеглось, а вон как рвануло.

– Вы замечали что-то необычное в течение рабочего дня? Пациенты ничего не говорили? – поинтересовалась Сара.

– Нет. Ну, то есть он по-прежнему уделял каждому пациенту максимум внимания и времени, как и всегда. А что уж он делал после работы, так это его дело.

Кэти пробыла в Кэйн-Крик еще с месяц, а потом уехала обратно в Алабаму. Винс был ошеломлен тем, что она не захотела остаться.

– Правда? – спросила Сара.

– Мне пришлось долго объяснять ему это, – заверила Терри.

Потом Терри рассказала нам нечто, что заставило меня насторожиться. Меньше чем за полгода до расставания с Кэти Винс попал в серьезную автокатастрофу. Ему предстояло сдавать экзамен на сертификат семейного врача, и он очень волновался. По дороге на экзамен он врезался в телефонный столб, и его пикап перевернулся. В карете «Скорой помощи» его доставили в травматологическое отделение городской больницы. Придя в сознание, он сказал врачам, что его зовут Бобби Браун, и не узнал приехавшую к нему Кэти. Амнезия продолжалась примерно сутки, потом его выписали.

– Похоже, он получил серьезное сотрясение мозга. Или временную потерю памяти вызвала черепно-мозговая травма, что еще хуже, – произнес я.

– Ну и экзамены сдавать он очень не любил, – заметила Терри.

– Секундочку, вы хотите сказать, что он специально устроил аварию, чтобы не сдавать экзамен? – уточнила Сара. – Ведь это чистое безумие, более рискованного поведения и представить себе нельзя.

– Я хочу сказать, что он хотел новую машину. А этот экзамен он уже один раз провалил, – ответила Терри.

Я вспомнил, что говорил мне Томми об импульсивности Винса.

– А на суде эта авария упоминалась? – спросил я.

– Нет. Я пыталась сказать адвокату Винса, но он меня типа проигнорировал. А потом, как известно, Винс его уволил, – сказала Терри.

Я знал, что на суде Винс защищал себя сам, и это была катастрофа. Но мне было неизвестно, что за лечение отца он задолжал психиатрической больнице кучу денег, более двухсот тысяч долларов. Терри рассказала, что Винс ежемесячно получал отцовское пенсионное пособие, но по счетам больницы не платил. Обвинение ухватилось за этот факт как за главный мотив убийства.

Терри рассказала нам, что Винс не смог вразумительно объяснить ни почему он не использовал пенсию отца для оплаты его лечения, ни зачем заказал авиабилет на Аляску.

– А зачем он собирался на Аляску? – задала вопрос Сара.

– Отдохнуть. Так он тогда нам сказал. Но теперь я думаю… – протянула Терри и помолчала. – Теперь я думаю, что он собрался уходить.

Это первое интервью было утомительным для всех нас, и в первую очередь для Терри. За час с небольшим ее обычно бодрый и веселый тон стал тихим и печальным.

– Понимаете, Винс был мне другом, – сказала она. – Мы были как семья. Он присматривал за моими детьми, лечил моего сына от астмы. Казалось бы, ничто не предвещало…

– Как вы относитесь к нему сейчас? – спросила Сара.

– Жалею его. Не могу ничего с этим поделать. Он хоть поломал жизнь многим людям, но был хорошим человеком.

– Что вы имеете в виду, говоря о поломанных жизнях? – не понял я.

– Клинику пришлось закрыть. Кэти пришлось подать на банкротство. Многие потеряли работу, я в том числе. Я лишилась дома.

– Тогда почему вы жалеете его? – спросила Сара.

– Потому что мы потеряли деньги и вещи, – пояснила Терри, – а он потерял вообще все.

После беседы Терри передала нам целый мешок фотографий, газет и личных писем, имеющих отношение к Винсу, суду над ним и убийству. Мое внимание привлекли две фотографии. Первая была безобидной – сотрудники позируют на улице перед клиникой Кэйн-Крик. В окружении пяти женщин Винс опустился на одно колено, как футбольный нападающий перед игрой. Одетый в клетчатую рубашку, джинсы и треккинговые ботинки, он выглядел как человек, спустившийся с гор, а не вышедший из смотровой.

Вторая была пугающей. Черно-белое изображение распухшего небритого лица Долтона Гилмера с разбитыми губами и кольцевым шрамом на шее. Даже самый неискушенный любитель детективных сериалов сказал бы, что этого человека удавили. Я отложил фотографию в сторону. Была у Винса черепно-мозговая травма или нет, но он зверски убил своего отца. Сомнений в этом нет. Он виновен.

– Две трудносовместимые фотографии, – сказал я Саре, когда мы подводили итоги. – Парень на первой совершенно не похож на того, кто может… совершить такое.

– Люди слетают с катушек, – произнесла Сара, глядя в окно. – Мне вот интересен промежуточный период. Если он был одним человеком до убийства, а после него стал другим, то когда произошел этот сдвиг?

Терри повторила все то, что я уже знал о неделе, на которой произошло убийство. Впрочем, в ее рассказе был один новый эпизод, который засел у меня в голове. В среду 30 июня 2004 года, через два дня после убийства отца, Винс пригласил всех сотрудников пообедать в итальянском ресторане неподалеку от клиники. Они ждали, когда им принесут еду, и тут Винсу позвонили из управления шерифа округа Банкомб и попросили связаться с детективом Мартином. Он так и сделал. Детектив сообщил ему об обнаружении тела отца и об открытии уголовного дела по факту убийства.

Услышав об этом, Винс обессиленно откинулся на диванчик у стола и передал трубку Терри. Детектив Мартин отправил фотографии трупа Долтона на телефонный номер Винса для предварительного опознания. Телефон все еще был у Терри.

– Думаю, это он, но тебе нужно взглянуть, – протянула она телефон Винсу.

Он посмотрел.

– Да, сэр, – сказал Винс в телефон.

Что творилось в его голове в тот момент? И что происходило с его психикой потом?

Я надеялся, что ответить на эти вопросы поможет наша беседа с Томми пару дней спустя. Как и раньше, Томми говорил охотно и в то же время немного скованно. Сначала все было нормально. Как и в случае Терри, была заметна искренняя привязанность к дорогому другу и стыд за то, что он совершил.

– Винс был прекрасным врачом, – сказал Томми. – Пациенты его очень любили. Самое замечательное было в том, что они с Кэти прекрасно дополняли друг друга в работе. У Кэти был более конкретный подход. А если человек хотел потрепаться со своим в доску парнем, то это к Винсу. Моя задача была стоять у дверей и говорить: «Доктор Гилмер? Вас ждет следующий пациент». Иначе можно было и через час зайти в смотровую и увидеть, как они с пациентом травят друг другу байки про рыбалку.

Ориентируясь на мои вопросы, Томми рассказал о переменах, которые замечал в своем друге на протяжении предшествовавшего убийству года. Он категорически отказался говорить о браке Винса.

– А какие-то когнитивные проблемы вы замечали? – поинтересовался я. – Терри рассказала нам о его автокатастрофе.

– Я – нет, а он – да, – ответил Томми. – Помню, он как-то сказал, что ему трудно думать. Так и сказал: «Никак не могу сформулировать мысли. Мозг тормозит».

Томми много рассказывал о неделе убийства. К тому времени он уже не работал в клинике, но был с Винсом вечером среды, через несколько часов после того, как тот лично опознал тело. На мой вопрос, выглядел ли его друг иначе, Томми ответил отрицательно.

– По мне, это был последний раз, когда он был Винсом. В тот вечер он был таким… как всегда. А потом стал другим человеком, – произнес Томми.

– О чем вы с ним говорили?

– Да мы вообще не разговаривали. Просто, не говоря ни слова, просидели на крылечке пару часов, – ответил Томми.

– Вам не показалось, что убийство – это его рук дело? – добавила Сара.

– Ни в коем случае. Не думаю, что он сам понимал, что это его рук дело, – выпалил Томми.

Тем не менее на тот момент полицейские уже взяли Винса в разработку, а три дня спустя поместили его под домашний арест. В субботу Томми не смог до него дозвониться. Он решил, что Винса арестовали и увезли на допрос, и поехал к нему домой, чтобы взять на передержку его собаку. В доме никого не было. (Впоследствии Томми узнал, что Винс услышал, что кто-то подходит к дому, и решил, что это полицейский, и спрятался в подвале.) Томми взял собаку и поехал было к себе, но в конце улицы его остановил помощник шерифа. О последующем допросе он рассказывать не стал. Понятно, что ничего хорошего в нем не было.

Томми навещал Винса в тюрьме, тесно контактировал с ним во время суда и даже дал показания о его личности в качестве свидетеля защиты.

– А Винс хоть раз признался вам в том, что это сделал он? – спросила Сара.

– Нет. Сначала, когда его посадили в тюрьму, он все отрицал. Постоянно твердил: «Это не я». Но со временем пошли другие разговоры. В конце концов он перестал убеждать меня, что невиновен, и вместо этого заговорил о синдроме отмены СИОЗС. Он постоянно твердил, что нам единственно не хватает эксперта в судебном заседании, чтобы убедить всех, что так оно и есть. Вот если бы такой эксперт дал показания под присягой или если бы судья прочитал вот это исследование…

– А что вы на это говорили? – поинтересовалсь Сара.

– Я хотел сделать все возможное, чтобы помочь ему. Он был мне другом. Но человек во время всего этого…

Томми сбился. Он выглядел измученным.

– Это был другой человек, – пояснил он. – Даже когда судья зачитывал приговор и перечислял все, что он сделал, даже тогда я поймал себя на мысли: «Он не о Винсе говорит».

В ходе нашей беседы я обратил внимание на слово «долг», которое Томми употреблял едва ли не чаще всех других. Сначала оно возникло применительно к ссуде, которую дал ему Винс на запуск конфитюрного бизнеса. А потом оно сквозило в его рассказах о посещениях друга в заключении, показаниях в суде и письмах, которые он писал Винсу, когда того перевели в тюрьму строгого режима. Томми казалось, что он в долгу перед Винсом. Он по-прежнему питал глубокую привязанность к своему другу и испытывал в связи с этим очень противоречивые чувства.

Томми рассказал, что соглашался со всеми идеями Винса относительно защиты на суде, стараясь приободрить своего друга. Он честно признался, что не считает, что Винса нужно освободить, даже с учетом ухудшившегося состояния здоровья, хотя в душе хотел бы, чтобы всего этого вообще не произошло.

Было очевидно, что Томми трудно смириться с мыслью о том, что его добрый знакомый отбывает пожизненный срок в тюрьме строгого режима. Как и я, Томми смотрел на фотографию изуродованного трупа Долтона и понимал, что Винс убил своего отца. Сомневаться в этом не приходилось. И в то же время он осознавал, что в определенном смысле это не Винс удавил Долтона и выбросил его обезображенное тело на обочину.

Это был кто-то другой.

– Вы верите в его рассказы про СИОЗС или думаете, что он создавал видимость? – задала вопрос Сара ближе к концу нашей беседы.

– Не уверен, что можно создать видимость состояния, в котором он сейчас, – отметил Томми. – Думаю, что-то произошло в его голове. И, наверное… В общем, если такое произошло с Винсом, то может произойти с каждым из нас.

Он помолчал.

– Все мы в одном шаге от этого.

Не все испытывали столь же противоречивые чувства, как Томми. Возглавлявший следствие по делу Винса детектив Майкл Мартин был твердо уверен: Винс Гилмер прекрасно сознавал, что делает.

– Это вполне разумный парень. Никакие демоны им не овладевали, – твердо произнес он.

Детектив Мартин был первым, кто опрашивал Винса после убийства. Тем вечером, когда обнаружили тело, он приехал к Винсу домой. Это был не совсем допрос, но и не дружеский визит. На тот момент детектив Мартин уже считал, что в байдарочной истории Винса что-то не сходится. Постучав в дверь его дома, он не очень понимал, чего ждать. А иметь дело ему пришлось с умным представительным доктором, который, казалось, вовсе не удивлен новостью о смерти отца.

– Винс понимал, что он подозреваемый? – спросила Сара.

– Ему пришлось понять это по ходу нашего разговора, – ответил Мартин.

Винс представил детективу Мартину совершенно другую версию по сравнению с той, которую рассказывал коллегам по клинике. По его словам, он забрал отца из Бротона, они поужинали в закусочной во Флетчере, а по приезду домой поиграли во дворе с фрисби. Потом, незаметно от Винса, Долтон скрылся в неизвестном направлении.

Детектив Мартин не скрывал своего скептического отношения к этому рассказу, и через некоторое время Винс это понял.

«Вы не верите тому, что я вам рассказываю», – сказал он. «Нет, не верю», – отозвался детектив Мартин.

– А почему вы ему не поверили? – спросила Сара.

– Ну, мэм, я же в полиции уже двадцать три года, – сказал Мартин. Говорил он негромко, но с уверенностью. – Люди обычно спрашивают, типа: «Где вы нашли папу? Он мертв? Что с ним случилось? Когда я его увижу?»

– А он ничего такого не спросил?

– Ни разу.

В тот вечер детектив понял, что Винс убил своего отца. Ничто из происходившего впоследствии не пошатнуло его уверенности в виновности Винса. Он не видел в нем человека, которого оставил разум. Он видел в нем расчетливого хладнокровного убийцу, который спланировал все заранее. У него был финансовый мотив и билет в одну сторону на Аляску. Винс совершил убийство и лгал как в тюрьме, так и на суде. Отказавшись вдаваться в психологию («Что там сознание может, а что нет – это не ко мне»), детектив Мартин рассказал нам, что не заметил у Винса ни малейших угрызений совести.

Винс утверждал, что покачивания головы, челюстные спазмы, постоянно трясущиеся руки – это симптомы психического расстройства и тяжелого стресса, но детектив Мартин не верил.

– Он пытался манипулировать, – сказал он.

Он и другие полицейские подозревали, что Винс симулирует симптомы, и провели проверку. Без ведома Винса они установили в окружной тюрьме камеры видеонаблюдения. Их подозрения подтвердились. Винс демонстрировал симптомы только в присутствии кого-то еще – надзирателя, полицейского, адвоката. Предоставленный самому себе, он вел себя нормально и даже играл в баскетбол с другими заключенными.

К тому же детектив Мартин записывал телефонные звонки Винса из тюрьмы, и поймал его на словах о том, что он будет «разыгрывать врачебную карту», чтобы получать больше медицинской помощи. Было замечено, что Винс обучает заключенных преувеличивать их симптомы с целью получать якобы нужные им препараты.

Детектив Мартин видел в докторе Винсе Гилморе только манипулятивного высокомерного лжеца, уверенного в том, что он может перехитрить кого угодно.

– Позвольте, я спрошу вас прямо: у вас появлялись хоть малейшие сомнения в том, что это было предумышленное убийство?

– Нет, никогда, – без запинки ответил детектив.

Мы с Сарой проделали большую работу. Но к концу недели стало ясно, что нам предстоит выяснить очень и очень многое. С каждым новым собеседником история становилась все более запутанной.

Был ли Винс Гилмер лукавым социопатом, как считал детектив Мартин? Или его доконали последствия черепно-мозговой травмы и сидром отмены СИОЗС? К концу первой недели мы по-прежнему задавались все тем же вопросом, с которого начали нашу работу: кто он, добрый сельский врач или жестокий убийца?

Кое-какие ответы можно было почерпнуть из материалов суда над Винсом. За день до отъезда Сары мы поехали в Эбингдон, штат Вирджиния, где хранились протоколы судебного процесса. Было странным находиться в пятидесяти милях от тюремной камеры Винса и ходить по тем же госучреждениям, о которых нам совсем недавно рассказывали наши собеседники. Дожидаясь копий запрошенных нами документов, я пытался представить себе, что происходило в зале суда семь лет назад, когда решалась судьба Винса.

На обратном пути в Эшвилл мы обсудили наши дальнейшие шаги. Сара собиралась внимательнейшим образом изучить протоколы судебных заседаний, чтобы получить более полное представление о том, что случилось, и постараться прояснить главный вопрос – почему Винса признали надлежащим ответчиком, несмотря на его заявления о психическом заболевании?

Мне предстояло проанализировать медицинские документы из сокровищницы Терри. Но сначала я должен был сделать нечто более насущное.

– Тебе нужно написать Винсу в тюрьму, – сказала Сара. Эти слова заставили меня вздрогнуть. Было очевидно, что на следующем этапе двум Гилмерам придется встретиться лицом к лицу. Тем не менее я занервничал, и Сара это заметила.

– Ты же понимал, что без этого не обойдется, так ведь? Я к тому, что, если мы хотим разобраться в этой истории, вам двоим придется встретиться друг с другом.

– Понимаю. Но все-таки это нервотрепка. Я в жизни не бывал в даже в окружной тюрьме.

Мне вспомнился мой сон. Этот автомат. Эти дети.

Сара объяснила, что у меня есть возможность самому ответить на все заданные нами вопросы. Все, что у нас есть на данный момент, было получено из вторых рук. А личная встреча с Винсом даст нам сведения из первоисточника, которых сейчас нет. Кэти, жена Винса, куда-то пропала. По слухам, она переехала в Австралию.

– Со мной он говорить не будет. А с тобой еще как захочет, – заметила Сара.

– Вот этого-то я и боюсь, – проговорил я.

Я тянул с этим письмом несколько недель. Находил себе отговорки, мол, я же должен работать и собственными детьми заниматься. Работа с Сарой отняла у меня целую неделю, и я оказался в полном цейтноте. Казалось, что все дни состоят из бесконечной череды проблем.

Но реальной причиной было то, что в глубине души я понимал – написав Винсу, я отрежу себе пути к отступлению. Он узнает, где я.

Раз в пару дней я получал электронное письмо от Сары: «Ты уже написал ему?» И так же регулярно я отвечал ей, что пока у меня руки не дошли.

Так продолжалось почти три недели. В конце концов я больше не смог тянуть с этим. И однажды вечером, уложив детей спать, я уселся за письменным столом в задней части нашего дома. Заварив себе чаю, я открыл ноутбук и сходил на кухню за той самой недопитой бутылкой виски.

Вот что у меня получилось:

16 ноября 2012

Уважаемый доктор Гилмер!

Меня зовут Бенджамин Гилмер, и последние три года я работаю врачом в клинике Кэйн-Крик. Я уже давно подумывал написать вам. Вероятнее всего, вы даже не догадываетесь о том, что по иронии судьбы в Кэйн-Крик теперь практикует другой доктор Гилмер.

В первую очередь этим письмом мне хотелось бы сказать, что ваши пациенты обожали вас. До сих пор они все до единого высоко ценили вас как врача. Они отзываются о вас как о «добром скромном человеке, который делал для населения все, что мог». Все они были потрясены происшедшим, и многие до сих пор отказываются верить, что это сделали вы.

Я получил в Кэйн-Крик интересный опыт. Прежде всего это моя первая работа после клинической ординатуры в Эшвилле, которая, как вам известно, предполагает серьезные испытания. Каждый день я получаю неоднозначные напоминания о вас. Сперва были сбиты с толку пациенты, которые думали, что вы вернулись, а потом запутался я сам, поскольку их рассказы и впечатления о вас совершенно не совпадают с тем, что писали газеты и о чем говорилось на суде.

Я разговаривал с Томми и Терри, которые, разумеется, крайне огорчены случившимся, но искренне скучают по вам. Томми не слишком распространялся, но сказал мне, что вы были из тех людей, кто отдаст ближнему последнюю рубашку, и никогда не отказывали пациентам.

Я унаследовал многое из созданного вами в Кэйн-Крик и благодарен вам за труды и заботы на благо местного населения. Большинство навсегда запомнят вас как доброго и преданного своему делу врача. Как любознательный и сострадательный человек, я естественным образом захотел выяснить, что происходило с вами в преддверии случившегося. Память о вас еще жива в стенах клиники, и для меня, вашего однофамильца, она еще заметнее. Некоторые думают, что мы двоюродные или даже родные братья. К тому же сейчас я примерно в том же возрасте, что и вы на момент вашего ухода в 2004 году.

Я хотел встретиться с вами лично, но в то же время боялся этого. На протяжении нескольких месяцев я был в известной мере зациклен на мысли о необходимости разобраться, что же произошло, и выслушал целую мозаику рассказов пациентов о вас в преддверии того июньского дня. Я все откладывал встречу с вами, но недавно со мной связались из радиопрограммы «Настоящая Америка» и попросили рассказать о моем опыте в качестве вашего последователя. Сперва я отказался, поскольку посчитал это неуместным для врача. Но затем согласился, потому что подумал, что это поможет мне и местным жителям узнать правду и попытаться исцелить нанесенную рану. Я почувствовал, что если не узнаю правду, то неизвестность будет преследовать меня до конца жизни. И еще мне хотелось бы иметь возможность сказать своим пациентам: «Да, я виделся с ним, и с ним все нормально». Если позволите, я хотел бы приехать в тюрьму и познакомиться с вами. Мне хочется задать вам несколько вопросов и сообщить новости о Кэйн-Крик. Я не знаю, как пойдет дело, но, возможно, у меня получится встретиться с вами незадолго до Рождества.

Пожалуйста, отправьте ваш ответ на адрес Центра семейной медицины в Кэйн-Крик.

Искренне ваш,

доктор Бенджамин Гилмер.

Следующим утром по дороге на работу я отправил письмо из почтового отделения в Кэйн-Крик. Подумал, что местный почтовый штемпель вызовет у адресата тоску по былым временам. Страх не позволил мне указать на конверте мой домашний адрес. Определенная дистанция была по-прежнему необходима, но как семья мы уже утратили анонимность.

Он знает, где я.

«Теперь остается только ждать», – подумал я.

Ждал я несколько недель. Весь остаток ноября и начало декабря я проверял почту клиники дважды в день – по приезду на работу и перед отъездом с нее. Лора привыкла к тому, что я спрашиваю ее о письмах. Со временем мы стали обходиться без слов – при виде меня она просто мотала головой.

К рождественской вечеринке нашего коллектива я уже практически утратил надежду на ответ. Я стоял на кухне Майка Коладонато, пил коктейли и старался выбросить Винса Гилмера из головы. Но я не мог сосредоточиться ни на обсуждении сезонной вспышки гриппа, ни на добродушных подтруниваниях Майка над всеми присутствовавшими. Меня не порадовала даже традиционная церемония обмена подарками.

Я пошел за очередной порцией закусок, когда передо мной неожиданно возникла Лора.

– Доктор Гилмер, оно пришло сегодня вечером.

Я замер на мгновение.

– Что пришло?

– Он вам ответил, – сказала Лора.

В комнате воцарилась тишина. Лора вручила мне конверт с обратным адресом тюрьмы в Вирджинии. Он был легким.

Я предпочел бы вскрыть его и прочитать письмо дома вместе с Дейдре. Но сказанное Лорой услышали все, и теперь люди смотрели на меня. Они тоже ждали этого письма.

Я надорвал конверт.

Короткое письмо было написано от руки.

Уважаемый доктор Гилмер!

Я знаю, кто вы. Спасибо за ваше письмо, но вы украли у меня все. Кэйн-Крик все еще принадлежит мне. Вот выберусь из этого гадюшника и приду за тобой. Найду тебя, и ты поплатишься.

Не говоря ни слова, я рванулся к дверям, ища спасения в холодном воздухе. Меня трясло, мысли путались. Я чувствовал, что не властен ни над чем вообще.

«Погоди, милый», – крикнула вдогонку мне Дейдре. Но я не остановился.

На улице я постарался собраться. Смотрел на горы за домами, частично освещенные лунным светом. Глубоко вдыхал чистый холодный воздух. Я написал такое продуманное и безобидное письмо. Непонятно, как можно было прочитать его и захотеть причинить мне зло.

Из входной двери вышла Дейдре.

– Ты в порядке? – спросила она, обняв меня.

– Нет, – ответил я громко и резко. – Я представился гребаному убийце. Теперь он точно знает, что мы здесь. И ему это не нравится.

Я отдал письмо Дейдре, и она прочитала его в отсветах огней на рождественской елке.

– Бог ты мой, – проговорила она.

– Да уж.

– Он же оттуда никогда не выйдет, да? – спросила Дейдре.

Точно я сказать не мог. Минут через десять я достаточно успокоился, чтобы вернуться на вечеринку.

– Наверное, пора еще по коктейлю, – сказала Дейдре.

Мы вернулись вместе. Рождественские песни приглушили, люди притихли. С бокалом в руке я смотрел на гигантских размеров рождественскую елку высотой не меньше трех метров. Ко мне тихонько подошла Лора.

– Доктор Гилмер, это мы написали письмо, – сказала она дрожащим голосом. – В шутку. Плохая получилась шутка. Простите меня, пожалуйста, мне так стыдно.

Я побледнел. Прежде чем я смог что-то сказать, заговорил Майк:

– Это была еще и моя идея. Мы думали, получится прикольно, и не сориентировались в ситуации. Моя вина. Не сердишься?

– Ладно, не сержусь, – пробормотал я.

Все старались отшучиваться по этому поводу. Но я был возмущен и сильно расстроен. Мое рождественское настроение испарилось, и я не видел смысла дожидаться обмена подарками. Поэтому через пару минут я прихватил супругу, вежливо поздравил всех с наступающим и снова направился к дверям.

– Вечеринка удалась на славу, – сказала Дейдре в машине.

– Как только им в голову такое взбрело? – проворчал я.

Дейдре положила руку на мое плечо:

– Милый, в этой игре на кону только твоя шкура. Ты здесь единственный, кто носит фамилию Гилмер.

Со временем я переступил через это. Майк позвонил и извинился еще раз. Сгорающая со стыда Лора написала мне трогательную записку и испекла нам тортик. Это был всего лишь очень неудачный розыгрыш. Никто из причастных действительно не понимал, насколько глубоко я вовлечен в дела другого доктора Гилмера в эмоциональном плане и насколько мне страшно. И не по их вине – откуда им было знать?

Примерно через неделю я уже посмеивался по этому поводу. Начал думать, что, возможно, так и не получу ответа и мне придется довольствоваться беседами с друзьями и бывшими коллегами Винса Гилмера. Я могу прочитать сотни страниц судебных протоколов. Могу найти членов его семьи и связаться с ними. Могу приблизиться к истине максимально близко, даже не встречаясь с этим человеком лично. Возможно, так будет даже лучше, убеждал я себя. Возможно, я смогу обрести душевный покой даже в отсутствие весточки от него.

К Новому году я практически убедил себя.

А потом получил ответ Винса Гилмера.

7 Уолленс-Ридж

В разгар зимних холодов мы с Сарой ехали по горной дороге в плотном тумане, окутавшем долину. Это напоминало мне один полет на параплане в сильную облачность, когда я потерял все ориентиры кроме солнца. Подъехав к гребню хребта, мы оказались у сверкающего замерзшего поля. Зрелище было таким прекрасным, что мы остановились на обочине шоссе. Я нуждался в этой паузе, чтобы собраться и смириться с ожидавшей нас неизвестностью. Мы полюбовались красотой гор и блистающих обледеневших деревьев.

Неохотно вернувшись в машину, мы в конечном итоге доползли до последнего отрезка дороги к тюрьме. Вдалеке, на склоне горы, виднелось массивное строение – центральный корпус с семью г-образными крыльями. Оно выглядело совершенно неуместным, словно кто-то сбросил Пентагон прямо в национальный парк.

Тюрьма особо строгого режима Уолленс-Ридж – одно из самых одиозных мест лишения свободы в штате Вирджиния. Большинство из тысячи двухсот ее заключенных отбывают пожизненные сроки. Это на редкость мрачное заведение предназначено не столько для исправления, сколько для бессрочного наказания. Так оно и выглядит, даже издалека. Грозным и зловещим. Местом, от которого хочется срочно уехать куда-нибудь подальше.

А мы с Сарой направлялись прямиком туда.

Это было в январе 2013 года. После нескольких месяцев изысканий мы наконец поехали встречаться с Винсом Гилмером.

В то утро я нервничал и то сворачивал, то разворачивал вырванный из блокнота листок бумаги. К этому времени я уже столько раз прочитал написанное на нем, что практически заучил наизусть.

Я носил письмо Винса Гилмера в своем портфеле целую неделю, прежде чем набрался смелости вскрыть и прочитать его. Для этого мне потребовалось выпить пару кружек пива в компании моего друга Джея, поскольку иначе образ кровожадного Винса Гилмера с перекошенным от ярости лицом никак не шел у меня из головы.

Однако, вскрыв это письмо, я уже читал его беспрестанно. Даже в то утро, за считаные часы до свидания с Винсом, я сидел в кафе с Дейдре и Сарой и перечитывал его письмо вновь и вновь, как будто пытаясь обнаружить в нем разгадку тайны.

Письмо было написано от руки крупным почерком, который невозможно описать иначе как каракули безумца. Оно начиналось со слова АГРЕССИЯ. Следующим было НАСИЛИЕ. ЛИШЕННЫЙ СЕРОТОНИНА МОЗГ. Далее шло что-то совсем неразборчивое, но заканчивалось письмо четко и однозначно – ПОМОГИТЕ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА.

– Ты и в самом деле веришь в эти дела с СИОЗС? – спросила Сара, возвращая меня в реальность, где я сидел за столом перед нетронутой чашкой кофе. – Глория, похоже, считает, что мы толком от него ничего не добьемся, что его мозг необратимо поврежден. Ты действительно думаешь, что синдром отмены СИОЗС может быть настолько деструктивным? Ведь уже десять лет прошло.

Глория – мать Винса. Она жила в Алабаме и раз месяц совершала девятичасовую поездку за рулем в Вирджинию, чтобы навестить сына в тюрьме. Она очень переживала из-за него.

Жизнь Глории складывалась непросто. Она развелась с Долтоном, прожив в браке с ним тридцать лет. Глория рассказала нам, что после службы во Вьетнаме Долтон стал неуравновешенным и часто прибегал к физическому насилию. Эмоциональные раны, нанесенные ей этим браком, все еще не зарубцевались. Мать Винса работала зазывалой в гипермаркете, и денег ей едва хватало. Будучи глубоко религиозной женщиной, она сказала нам, что помогать ее сыну нас послал Господь. Она так рассыпалась в благодарностях за наш интерес к Винсу и так часто повторяла его слова про «серотониновый мозг», что Сара отнеслась к ней несколько недоверчиво.

Я был более восприимчив или скорее доверчив. Глория виделась мне типичной южанкой, вроде моей мамы, усталой отчаявшейся женщиной, чья жизнь была полна страданий и утрат. Винс был единственным, что у нее оставалось. И она верила ему.

Я смотрел, как Сара уплетает яичницу-болтунью. Самому мне есть не хотелось.

– Бенджамин, ты с нами? – Сара легонько постучала по моей голове костяшками пальцев.

– Извиняюсь, о чем шла речь?

– О СИОЗС. Похоже, ты считаешь, что происшедшее отчасти объясняется синдромом отказа от СИОЗС. Отчасти, а не полностью. Должна быть целая группа факторов – ципралекс, сотрясение мозга, возможно, что-то еще?

Я был не уверен, что мы найдем какое-то комплексное объяснение, а Сара и подавно была настроена весьма скептически.

– Ну что ж, посмотрим, – ответил я наконец.

К концу завтрака и обсуждения поездки в тюрьму Дейдре поняла, что я нервничаю. Она потрепала меня по ноге и расплатилась по счету сама.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Ну да. Просто немного волнуюсь, – солгал я.

Дейдре предстояло провести весь день в гостиничном номере, поскольку Винсу разрешили только двух посетителей. А я очень нуждался в ее моральной поддержке.

– Удачи! – воскликнула она на парковке отеля.

– Спасибо, – поблагодарила Сара, садясь в свою арендованную машину. – Прокатимся.

Подъехав к тюрьме, мы с Сарой сняли свои часы, убрали из бумажников водительские права и взяли пакет, наполненный четвертаками для торговых автоматов. Закрыли машину и пошли к входу.

Бюро пропусков находилось в отдельно стоящем здании. За ним высились высокий забор в три ряда, последний из которых был электрическим, и маячили сторожевые вышки, где на площадках расхаживали снайперы.

– Мрачное зрелище, – сказал я Саре.

Она волновалась явно меньше, чем я. В тюрьмах ей доводилось бывать, когда она работала криминальным репортером в Балтиморе. Она не моргнула и глазом, когда сотрудник тюрьмы выговаривал ей за то, что она взяла с собой диктофон. Я бы трясся и оправдывался, а Сара просто пожала плечами и пошла относить свою технику обратно в машину.

Я остался в приемной один и принялся сосредоточенно изучать герб штата Вирджиния, занимавший большую часть стены. Он изображал босоногую женщину с мечом и копьем, стоящую над поверженным мужчиной. Надпись на латыни гласила Sic Semper Tyrannis. «Что-то такое с тиранами», – догадался я. То ли тирания побеждена, то ли наоборот. Считать это девизом свободы было трудновато.

Нам предстояло заполнить и подписать бумаги с базовой информацией о каждом из нас: имена, даты рождения, кого посещаем и какое отношение имеем к этому заключенному. Заполнение таких форм – минутное дело. Но тут со мной случилось что-то странное.

Я не смог написать свое имя.

Я сжимал пальцами ручку и заставлял себя писать. Но вместо «Бенджамин Гилмер» у меня получились какие-то неуверенные каракули. Я сжал ручку крепче, но стало только хуже – писать я не мог.

Я – врач и умею диагностировать панические атаки. Тут же мне стало ясно, что это тот самый случай. Мое дыхание участилось, лицо пощипывало, и, несмотря на холод в помещении, я обливался потом.

– С тобой все в порядке? – поинтересовалась Сара.

– Вроде да, – пробормотал я, стараясь скрыть от нее дрожь в руке и неуклюжие печатные буквы, которые я наконец сумел изобразить в соответствующей графе формы.

Никаких «докторов» и «Бенджаминов», только «Гилмер».

Мы с Сарой прошли через арку металлоискателя, получили штампы на ладони и вышли в проход под открытым небом с оградой из колючей проволоки. При входе в здание тюрьмы охранник посветил нам на ладони ультрафиолетом и жестом велел проходить. Тяжелые металлические двери открылись.

Зал свиданий представлял собой обширное открытое пространство, в котором пахло, как в школьной столовой: невкусной готовой едой и грубыми моющими средствами. Помещение пересекал длинный металлический стол, разделенный надвое двадцатисантиметровой перегородкой. С одной стороны стола на неудобных стульях усаживались посетители, с другой – заключенные под присмотром дюжих надзирателей.

В зале уже шли несколько свиданий. Слева от нас на удивление благообразный заключенный с сияющей улыбкой общался с двумя посетителями. Справа молча сидели двое родителей заключенного, которому на вид было не больше двадцати. Его руки и шея были сплошь в татуировках. Он пытался вести разговор, но было видно, что ему очень стыдно.

Это заставило меня вспомнить о Кае, которому было всего шесть. Было невозможно представить себе, каково это – увидеть здесь своего ребенка. Я попытался догадаться, за что сидит этот парнишка. Угон, магазинная кража, перестрелка между уличными бандами?

– Похоже, мы рановато, – заметил я, стараясь скрасить ожидание.

Мы сидели уже минут двадцать, пристально разглядывая каждого нового заключенного, входившего в помещение.

– Это он? – снова и снова шептал я Саре.

– Да нет, конечно. Расслабься уже, Бенджамин, – раздраженно ответила Сара после появления в дверях третьего потенциального Гилмера.

Потом мое внимание привлек пожилой мужчина. Он был гораздо старше всех остальных заключенных и шел в нашу сторону настолько медленно, что я сперва решил, что он в кандалах.

– Это он? – прошептал я Саре.

– Нет, не может быть, он слишком стар.

Мужчина был совершенно лыс, с острыми скулами и впалыми щеками. Он очень исхудал, оранжевая тюремная роба висела на нем мешком. Казалось, он едва держится на ногах и не очень понимает, куда ему идти. Надзиратель тихонько вел его в нашу сторону. Мы с Сарой решили, что его посетители сидят где-то на дальнем конце стола.

Но этот мужчина уселся прямо напротив нас.

Это и был доктор Винс Гилмер. Он выглядел совсем не так, как на фотографии и в моих кошмарах.

Я постарался скрыть свое потрясение. Я привык делать это с тяжелобольными или искалеченными пациентами. Я откашлялся:

– Привет, я – Бенджамин Гилмер, а это Сара Кениг.

Мужчина оценивающе смотрел на нас. Потом его лицо задергалось, рот открылся и закрылся, взгляд ушел куда-то вверх и влево. Через секунду-другую я сообразил, что ему трудно найти слова, чтобы обратиться к нам.

– Я – Винс, – наконец сказал он едва слышно.

Его руки лежали на холодной поверхности стола, пальцы судорожно подергивались, как и его почти беззубый рот с кривящимися губами. После каждого слова он останавливался и мучительно пытался найти следующее.

– Как… это… сказать, как… сказать? – спрашивал он, каждый раз, глядя поверх нас и в сторону. Он пытался приветствовать нас, но каждое слово давалось с невероятными усилиями.

Сара посмотрела на меня. Впервые она выглядела потрясенной. Я буквально слышал ее мысли: «Что это вообще такое?»

И тогда я включил в себе врача. Было очевидно, что с человеком, сидящим напротив, творится что-то неладное, стало быть, моя задача состоит в том, чтобы разобраться, что именно не так.

– Хочу поблагодарить вас за все сделанное в Кэйн-Крик, – начал я.

Передавать благодарность от его давнишних пациентов казалось нелепым здесь, в этой жуткой тюрьме. Казалось еще более нелепым соотнести крепкого мужчину, сфотографированного на лужайке перед клиникой, с бледным подобием человеческого существа перед моими глазами. Но я сделал это. Это был один и тот же человек.

Я рассказал Винсу о состоянии дел в клинике и упомянул нескольких его бывших пациентов.

– О вас часто спрашивают, особенно миссис Бертон, ветврач из соседнего дома, и, конечно же, Эд Рейли, – произнес я максимально мягко.

Услышав знакомые имена, Винс отважился улыбнуться. Дрожь в его руках немного стихла, лицо перестало дергаться, он стал заметно спокойнее. Связь между нами налаживалась.

Почувствовав, что Винс открывается перед нами, Сара резко взяла быка за рога и попросила рассказать о вечере убийства. В признательных показаниях мы не нуждались – он уже дал их. Нас интересовало его душевное состояние.

– Я не хотел убивать отца, – сказал Винс. Его лицо скривилось.

Я думал, он заплачет, но слезы так и не появились, только руки снова задергались. Губы ходили из стороны в сторону, лицо исказила мучительная гримаса.

– Голоса-голоса… они… они ве-ле-ли… мне… сделать… это. Дайте… подумать, дайте… мне… подумать… Медуза ж-жет-ся. Се-ро-то-нин. М-ммуки.

Следующие минут двадцать Винс говорил о своем «серотониновом мозге». Детали этого монолога были мне знакомы, но я был поражен тем, каких усилий ему стоило просто выговаривать слова. Это было похоже на речь человека, страдающего афазией: Винс говорил прерывисто, медленно, с долгими мучительными паузами для поиска слов, которые часто не находились. Было ясно, что еще до нашего приезда он решил рассказать эту историю и попытался привести свои мысли в порядок, чтобы нам было понятнее.

Это было изнурительное упражнение, и под конец Винс неуклюже сгорбился на своем стуле. При всей его усталости я видел, что ему по-прежнему интересно. На фоне хаотичного движения рук и дергающегося лица измученный и глубоко опечаленный взгляд Винса обрел какое-то спокойствие, как будто он собирался сказать гораздо больше того, что уже сказал.

Винс нуждался в перерыве. Опередив шквал вопросов Сары, я изобразил доброго полицейского и спросил, не принести ли ему что-нибудь из торгового автомата.

– Будьте так добры, – ответил он.

Нам разрешили сходить к торговым автоматам вместе, и мы пошли в другой конец помещения. Винс шел неуверенной походкой, шаркая ногами, словно в кандалах. Я останавливался и ждал, пока он догонит меня, в то же время стараясь держать дистанцию.

У торговых автоматов Винс сказал, что хочет две банки кока-колы, два куска пиццы с пепперони, чизбургер и четыре зефирки Hostess Snoballs, которые мне категорически запрещали есть в детстве.

Вернувшись за стол, Винс поглотил этот двухдневный набор калорий минут за десять. Он ел, как голодающий, практически не жуя, с ненасытной жадностью, подобно дорвавшемуся до пищи дикому животному. Мы с Сарой старались не смотреть друг на друга, чтобы не выдать взглядом свой шок от этого зрелища.

«Как зверь в клетке. Человека довели до откровенно животного состояния», – подумал я.

Винс усеивал свой край стола кусочками зефирок и частичками мясного фарша, а Сара отважно приступила к первой серии своих вопросов:

– Вы помните, как убивали отца? Почему вы это сделали? Это было преднамеренное убийство? Почему вы не сдались властям? Почему вы уволили своих адвокатов? – Все очевидные вопросы, которые я не решился задать, стараясь выглядеть более безобидным членом нашего дуэта.

Но Винс не обиделся. Не отвлекаясь от еды, он рассказал, что помнит убийство, но не замышлял его заранее. Это голоса велели ему сделать это, а серотониновый мозг подвел его. Он помнит, что обмотал шею отца собачьим поводком и затягивал его, пока тот не перестал дышать. Еще он смутно помнит, что отрубил все пальцы, чтобы затруднить идентификацию тела. Однако по большей части он теряется в догадках относительно происходившего той ночью. В нашей беседе то и дело возникали длительные паузы, когда он пытался извлечь хоть какую-то конкретику из провалов в своей памяти. Глядя нам в глаза, он говорил: «Не могу вспомнить». На сто процентов он был уверен лишь в одном: он не намеревался убивать своего отца.

И что нам было с этим делать? Он действительно не помнит? Просто не хочет говорить о подробностях? Или целенаправленно вводит нас в заблуждение, как поступают все социопаты?

А если он обманывает нас, то с какой целью? Было трудно поверить, что эти физические симптомы всего лишь искусная манипуляция. Но ведь именно так считали очень многие, включая детектива Мартина.

Затем Сара спросила про билет в один конец на Аляску.

– Совсем не помню. Как сказать? Как же сказать? – несколько раз виновато повторил Винс. Его голова тряслась, губы свело. Он обвел взглядом потолок, потом остальное помещение.

Зато он без труда вспомнил, как к нему отнеслись по прибытию в Уолленс-Ридж. Для этого он употребил слово «издевательство». Произнеся его, он отвернул губы, чтобы показать свои зубы, вернее, то, что от них осталось. Как он сказал, большую часть их «вышибли».

Винс рассказал, что надзиратели притесняли его, что другие заключенные избивали его, что его часто помещали в одиночку и в карцер за нарушения, которые, по его словам, происходили из-за неисправной работы мозга. Он сказал, что сотрудники тюрьмы часто лишали его СИОЗС, которые ему помогали. Не принимая их, он снова начинал слышать голоса. И это усугублялось в темноте, тишине и запертой одиночной камере.

Винс мог долго рассказывать нам о тюрьме. Но он не мог толком объяснить, ни почему в ней оказался, ни что происходило с ним в месяцы, предшествовавшие убийству отца. Казалось, он озадачен этим ровно так же, как мы сами.

Во второй половине нашего визита Винс наконец-то взбодрился. С поступлением уймы калорий в мозг его речь стала более членораздельной, дрожь заметно снизилась, настроение улучшилось. Это напомнило мне рассказ нейропсихолога Оливера Сакса о больных паркинсонизмом, впервые получивших дофамин. Подобно им, Винс когнитивно оживился, его взгляд посветлел, а слова стали точнее. У него было объяснение этому. На протяжении многих лет он был ограничен в калориях и кофеине. А по его словам, и то и другое были для него чем-то вроде наркотиков. Он сказал, что в течение нескольких недель перед убийством отца каждый день приезжал на бензозаправку рядом с Кэйн-Крик и заряжался углеводами и кофеином, чтобы пережить очередной рабочий день в клинике.

Я спросил, было ли это нормой, и получил отрицательный ответ. На самом деле, он сидел на низкоуглеводной диете. Но тяга к сладкому и кофеину была непреодолимой. Без этого он не протянул бы в клинике и дня. Он предположил, что это было как-то связано с тем, что он называл «серотониновым мозгом».

Меня настораживала его неготовность пользоваться медицинской терминологией даже в разговоре с другим врачом. Серотониновый мозг – не диагноз. Врач сказал бы «синдром отмены серотонина». Да, «удары током» и «ожоги от медузы» звучат очень образно, но большинство студентов-второкурсников медицинского факультета сказали бы, что это были парестезии или лицевые дискинезии.

Мне хотелось подробнее расспросить Винса о том, как он чувствовал себя в дни перед убийством. Но время свидания истекло. Надзиратель вернулся к нашему столу и встал позади Винса, скрестив руки перед собой.

– Пора идти, – сказал он.

– Мы позвоним вам завтра. Нам нужно о многом поговорить, – быстро проговорил я. Было непонятно, услышал ли меня Винс и понял ли, если услышал. Но, оперевшись на стол прежде, чем встать, он посмотрел мне прямо в глаза.

– Пожалуйста, помогите мне, – с мольбой в голосе сказал он.

Через двадцать минут мы с Сарой сидели в ее промерзшей прокатной машине. С момента нашего приезда прошло всего три часа, но казалось, что мы очутились в совершенно ином мире.

– Ну и как? – спросила Сара.

– Впечатляюще, – ответил я.

– И что ты думаешь? – Сара поставила передо мной микрофон.

Глядя на него, я понимал, что аудиозапись делает меня частью этой истории. Но на какую-либо самоцензуру я был попросту неспособен. Я испытывал слишком сильные и безотчетные чувства, чтобы скрывать их.

– Думаю, он говорит правду, – медленно проговорил я.

– Тебе не кажется, что он симулирует?

– Не думаю, что такое можно симулировать. Ты же видела его. По-твоему, он что, на пятьдесят выглядит?

– Как минимум на семьдесят пять, – согласилась Сара.

– А его рот! А его руки!

– Он так странно ковылял. Сперва я решила, что он в кандалах. Но нет, – сказала Сара.

– Любой из этих симптомов можно симулировать, конечно, – добавил я. – Но все вместе взятые, вот так? Да он и сам сказал – какой смысл ему лгать нам?

Сара покачала головой и прищурилась.

– Знаешь, в этом плане у меня есть несколько предположений, – ответила она. – Ему нужен пересуд. Ему нужно, чтобы ты вышел на свидетелей-экспертов по СИОЗС. На самом деле, ему хватает причин, чтобы лгать нам.

– Возможно, я доверчив, – произнес я. – Но как врач обычно я понимаю, что человек симулирует. А это… это выглядело абсолютно реальным.

– Ты в этом убежден?

– Не знаю, как насчет «убежден». Но до сегодняшнего дня я считал, что он мог заранее обдумывать это убийство. Что он мог спланировать его. Сейчас я в этом отнюдь не уверен. Я так не думаю.

Мы помолчали. Я не мог избавиться от мыслей о Винсе, сидящем где-то в недрах этой тюрьмы пред нашими глазами. В течение нескольких часов мы были с ним лицом к лицу, а сколько же преград – заборов, дверей, листов бронестекла – разделяет нас сейчас?

– Наверное, вопрос звучит достаточно просто, – продолжила Сара, глядя на пару ворон на высокой тюремной стене. – Он сумасшедший?

Она сделала паузу. Вороны взмыли со стены. В свете заходящего солнца они были похожи на обрывки черных воздушных шариков.

– Или он прикидывается сумасшедшим?

8 Что произошло

Вернувшись домой, я первым делом принялся за чтение протоколов суда над Винсом. Разумеется, кое-какое представление об этих материалах я уже получил. Сара изучала их уже несколько недель и время от времени звонила мне, чтобы зачитать какой-нибудь особенно яркий фрагмент вслух. «Ну разве это не дурдом? Сам-то ты эту хрень читаешь?» – говорила она. Я разделял ее изумление, но, разрываясь между работой в клинике и преподаванием, так и не удосужился прочитать все целиком.

Однако после встречи с Винсом пришлось это сделать. Как этот слабый, очевидно нездоровый человек мог защищать самого себя в суде? Что с ним происходило?

Я решил, что ответы скрыты где-нибудь в недрах этих протоколов. Выделил выходные, отправил детей к бабушке с дедушкой и засел в кабинете со стопкой бумаг толщиной с анатомический атлас.

В конечном итоге мне понадобилась неделя, чтобы прочитать все от корки до корки. Процесс продолжался четыре дня и вылился в несколько сот страниц протоколов судебных заседаний. В них было много трудных для понимания правовых тонкостей и процедурных вопросов. Но при всей этой юридической зауми мне быстро стало понятно, что это был неординарный судебный процесс.

Это была катастрофа. С самого начала, и даже раньше, прежде чем кто-либо из участников процесса вошел в зал суда округа Вашингтон.

Из газет я уже знал, что Винса экстрадировали в Вирджинию после разрешения путаницы с местом совершения убийства. В тот вечер Винс проехался с Долтонам по трем штатам: Северной Каролине, Теннесси и Вирджинии – и в признательных показаниях неоднократно называл местом убийства каждый из них. Никто не оспаривал, что в конечном итоге тело оказалось в округе Вашингтон штата Вирджиния. Но детективы так и не смогли достоверно определить, какая из версий Винса была корректной. На месте преступления был только труп. Ни отпечатков пальцев, ни пятен крови, ни следов борьбы.

Эшвиллский адвокат Стив Линдсей не имел права представлять интересы Винса в Вирджинии. Но из писем, которые предоставила нам Терри, я узнал, что он считал: Винсу нужно просить об оправдании на основании невменяемости, а суд в Вирджинии может иметь определенные плюсы. Местные присяжные не знают Винса Гилмера. Судебный процесс будет менее эмоциональным и получит не такую широкую огласку в СМИ. Кроме того, существовала вероятность, что там это преступление не сочтут заслуживающим смертной казни.

Не по этой ли причине Винс так и не смог вспомнить, где именно убил отца? Неизвестно. Но, возможно, к этому некоторым образом был причастен его адвокат. Опытный судебный юрист Линдсей разработал подробный план защиты по основанию невменяемости. Он хотел представить Винса раскаявшимся преступником, которого в ночь убийства подвел собственный мозг, и сразу же рекомендовал ему сдать его медицинскую лицензию. Винс понимал, что заявление о невменямости будет означать, что больше никогда не сможет заниматься врачебной деятельностью. По просьбе Линдсея Винса обследовал самый опытный в городе судебный психолог Тони Скиара. Как ни странно, я так и не обнаружил результаты этого обследования.

В Северной Каролине у Винса был хороший адвокат. Но, как я понял из протоколов предварительных судебных заседаний, после экстрадиции в Вирджинию ситуация с его защитой ухудшилась. Гилмер постоянно спорил со своими новыми адвокатами, мешая их работе.

За несколько недель до суда Уэйн Остин и Джошуа Камбоу, новые адвокаты Винса, разумно захотели привлечь экспертов для подтверждения его заявлений о синдроме отмены СОЗС. В судебном заседании эксперты могли бы убедить присяжных, что это реальный медицинский диагноз, подкрепив тем самым основания для ходатайства о признании подсудимого невменяемым.

Однако это потребовало бы времени, а к тому моменту Винс провел в заключении уже пятнадцать месяцев. Он с нетерпением ждал суда и был настолько уверен в своей победе, что решил отказаться от услуг Остина и Камбоу и защищать себя сам. Гилмер ходатайствовал о назначении экспертом в судебном заседании его самого, несмотря на отсутствие квалификации психолога, психиатра или нейробиолога.

На одном из предварительных судебных заседаний он сказал, что невиновен, но находится в одиночном заключении вот уже год и три месяца. Ему нужно всего лишь рассказать присяжным, что произошло, и они поймут, что он говорит правду. Все эти процессуальные проволочки стороны обвинения свидетельствуют о слабости их позиции.

«В общем, окружной прокурор хочет проиграть этот процесс как можно позже», – сказал Винс.

Уверенность Винса на этих предварительных судебных заседаниях выглядела нелепой. Жесткий перекрестный допрос, проведенный прокурором Николь Пирс, показал, что Винс никакой не эксперт, а всего лишь врач, который принимал СИОЗС. Юристом Винс тем более не был, и его решение уволить своих адвокатов (они все же присутствовали на суде и время от времени давали советы подсудимому) было настолько неправильным, что его пытался отговорить от этого даже судья Рэндалл К. Лоу.

«Вы знаете, что в понедельник предстанете перед присяжными, – сказал он. – От вас потребуется соблюдение правил о доказательствах и судебных процедур. Я советую вам еще раз подумать относительно представительства ваших интересов в суде. У вас компетентные адвокаты. Я настоятельно советую вам позволить им защищать вас и дать им достаточно времени, чтобы привлечь всех нужных экспертов».

Но Винс отказался, считая, что у него получится лучше. Как показывают протоколы суда, это было второе худшее решение в его жизни.

С точки зрения опытных вирджинских прокуроров Николь Пирс и Дэвида Годфри, все было ясно: Винс Гилмер – лживый и коварный социопат, замысливший и исполнивший убийство собственного отца, а потом попытавшийся замести следы.

В ходе четырехдневного процесса они представили мотив (неоплаченные счета за лечение Долтона на сумму 272 тысячи долларов), доказательства преднамеренности (веревки на переднем сиденье машины Винса, садовые ножницы в кузове, байдарка для вывоза тело в озеро) и показания экспертов, подтвердивших вменяемость подсудимого на момент совершения убийства.

Винс настаивал, что слышал голоса и был невменяем в момент совершения убийства из-за того, что временно прекратил прием СИОЗС. Он пускался в пространные сбивчивые монологи, задавал бессвязные вопросы свидетелям и бывал неразумно вспыльчив. Сторона обвинения постоянно прерывала его своими протестами. Гилмер задавал наводящие вопросы и путался в судебных процедурах. В итоге он потратил больше времени на извинения перед судьей, присяжными и даже обвинителями, чем на доказывание своей правоты. Это был фарс, над которым можно было бы посмеяться, не будь ставки столь высоки.

«Прошу прощения, я не очень хорош в допросах», – сказал он на второй день суда криминалисту, который анализировал образцы ДНК с места преступления.

«Прощу прощения. Прошу прощения. Прошу прощения», – говорил он на третий день в ответ на возражения Николь Пирс против его манеры опроса свидетелей. В какой-то момент Винсу показалось, что он услышал возражения стороны обвинения, и он принялся извиняться, хотя никто их не выдвигал.

Даже прокурорам было явно неудобно настолько часто прерывать его из-за процедурных нарушений.

– Мне не хотелось бы, чтобы он подумал, что я набрасываюсь на него, потому что у него нет адвоката, – сказал Дэвид Годфри на четвертый день суда.

– Как по мне, так оно и есть, – отозвался Винс.

По ходу процесса Винс становился все менее уверенным в себе. Он выглядел более усталым, расстроенным и неспособным высказываться вразумительно. Выступая на суде в свою защиту, Винс часто обращался за помощью к судье или своим бывшим адвокатам. Он долго не мог уяснить, что обязан спрашивать у свидетелей их имена и род занятий, а потом тратил на это неоправданно много времени. Он неумело работал со свидетелями защиты, лишая их возможности подробно аргументировать свою позицию. Он отбивался от протестов обвинения и ходил кругами. В конечном итоге он стал задавать свидетелям только те вопросы, которые не могли вызывать возражений у обвинителей, а не те, которые действительно помогли бы ему защищаться.

Во время процессуального спора о записях звонков, которые Винс делал из тюрьмы, он задал судье целую серию вопросов, которая привела в замешательство их обоих.

– Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете, – сказал судья.

– Я тоже не понимаю, – ответил Винс.

Читая материалы суда, я испытывал тяжелые чувства. Было непонятно, говорит ли Винс правду, но зато я хорошо понимал, что он был неспособен убедить присяжных хоть в чем-то. Вне зависимости от его виновности, невиновности или невменяемости, Винс защищался настолько неумело, что был обречен проиграть этот суд. Он был растерян, жалок и временами неадекватен. Язык закона был ему незнаком.

Несмотря на все это, расчет Винса на признание невиновным по основанию невменяемости не был совсем уж необоснованным. Мне были известны подобные прецеденты. Например, отцу моего друга сократили тюремный срок после ссылки на невменяемость в связи с синдромом отмены СИОЗС.

Однако, чтобы получить хотя бы шанс доказать свою правоту, Винсу нужны были две вещи: заключение психиатра о его невменяемости на момент убийства и показания эксперта в судебном заседании о связи синдрома отмены СИОЗС и голосами в голове.

И, как ни крути, у него не было ни одного, ни другого.

Доказывать присяжным о синдроме отмены СИОЗС было некому, ведь суд отклонил ходатайство Винса о назначении экспертом его самого. Ему пришлось полагаться на судебного психолога Джеффри Фикса, который обследовал его в центральной больнице штата по поручению суда. Однако проблема была в том, что доктор Фикс уже признал Винса вменяемым как в вечер убийства, так и во время содержания под стражей. Более того, он был свидетелем стороны обвинения, доказывавшим несостоятельность утверждений Винса.

Фикс проявил полное безразличие к научным статьям, которые Винс представил в обоснование своей версии. Винс нашел их в интернете, и, хотя некоторые из них были из авторитетных медицинских журналов, распечатки были неполными. Предложить Фиксу признать их состоятельность при даче показаний в суде было бы крайне рискованно, даже если бы он благосклонно относился к версии Винса. А это было не так.

На вопрос о содержании одного из представленных Винсом документальных доказательств, Фикс ответил так:

– Может ли эта печатная статья считаться приемлемым доказательством в моей области знаний? В своих рекомендациях, заключениях и актах обследования я не стану опираться на результаты поиска в интернете.

– А почему эта кажется вам неприемлемой? – спросил Винс несколько минут спустя о другой статье.

– Потому мне вообще неизвестно, что это научная статья, опубликованная в научном журнале, – заявил Фикс.

– Если мы сможем получить ее целиком, вы в этом убедитесь, – сказал Винс.

Квалифицированный адвокат позаботился бы о том, чтобы документальные доказательства были полными, подробными и заслуживающими доверия. Эксперт в судебном заседании подтвердил бы правдивость утверждений Винса о синдроме отмены СИОЗС. А Винс пытался заставить признать свои ошибки того самого психолога, который счел его вменяемым и дееспособным.

На перекрестном допросе сторона обвинения пошла в атаку:

– Есть ли в его поведении во время и после совершения этого преступления что-либо указывающее на симптомы психического заболевания?

– Нет, я так не считаю, – ответил Фикс.

– Выглядит ли он психически нездоровым?

– Нет, я не считаю его таковым.

Далее Фикс заявил, что особенности поведения Винса в заключении указывают на симуляцию заболевания.

Иначе говоря, единственный человек, который мог доказать присяжным, что Винс Гилмер невиновен по основанию невменяемости, стал инструментом для обвинения в том, что Винс не только вменяем, но еще и мошенничает.

Разумеется, человеком, который знал, что происходило тем вечером, был сам Винс. Но суд над ним показал, что даже он не вполне во всем уверен.

Винс вызвался рассказать обо всем в качестве свидетеля. Однако суть происшедшего он уже изложил в документе, который написал от руки в тюрьме округа Вашингтон для распространения среди врачей и знакомых, которые могли бы ему помочь.

Он называется «Что произошло» и начинается с описания тяжелых для восприятия подробностях, о которых я мог только догадываться.

Мой папаша начал сексуально домогаться сестру и меня. Я запомнил запах его одеколона «Олд Спайс» и что, когда у него вставал, он напевал песенку «Ты скажи барашек наш».

В этом письме Винс утверждал, что к вечеру убийства уже два дня как не принимал антидепрессанты и начал слышать голоса.

Когда приходят голоса, бывает так. Голоса начинаются с голосов в моей голове. Иногда я могу прогнать их, если похожу взад-вперед или съем что-нибудь. Если у меня не получается заставить их утихнуть, на следующем этапе мне сдавливает лоб. Вот тогда-то эти голоса и превращаются в компульсию.

В машине Долтон стал сексуально приставать к Винсу, и эти голоса потребовали убивать.

Я боролся с непреодолимым желанием убить моего папашу. Взял еды в закусочной. Мы остановились на парковке. Я съел сэндвич. Он напевал эту песенку про черную овцу. Сказал, что у него стоит, не хочется ли мне отсосать ему, как бывало раньше. Непреодолимое желание победило. Оно жаждало убить моего папашу.

Подробностей убийства Винс не привел. По его рассказу, совершил его даже не он сам, а «оно». Винс как будто полностью отсутствовал на месте происшествия и очнулся, только когда Долтон был уже мертв.

На суде Винс тоже часто бывал в полной растерянности относительно событий того вечера. В самом начале процесса обвинение вызвало в судебное заседание судмедэксперта, чтобы тот подтвердил, что причиной смерти стала странгуляционная асфиксия. Во время перекрестного допроса Винс сказал ему: «Извините, мне трудно. Кое-что из того, что вы сказали, помогло мне понять, что тогда произошло. Есть ли какие-либо доказательства того, что странгуляционные борозды не причинила сложенная втрое веревка?»

Казалось, будто Винс воспользовался этим допросом, чтобы самому разобраться в происходившем тем вечером. Как будто сам он не имеет об этом ни малейшего понятия. Он подтвердил это в своем выступлении на третий день судебного процесса.

«Хорошо, что можно разобраться в том, что было, когда готовишься выступать… Я пока еще полностью не разобрался. Но сейчас готов лучше».

Давая свидетельские показания, Винс привел чудовищные подробности надругательств, которым, как он утверждал, подвергались он и его сестра. По его словам, Долтон вернулся с вьетнамской войны другим человеком – он получал удовольствие, только причиняя страдания другим. Он накачивал наркотиками мать и сестру Винса, истязал их. Он подглядывал за Винсом, его сестрой и матерью через дырку в стене туалета.

Он применял ко мне сексуальное насилие, лишая меня возможности дышать. Каждый раз он контролировал ситуацию и не давал мне выбраться, испытывая власть надо мной. А потом он с этим заканчивал и… и пользовался мной как хотел.

Читать об этом было тяжело, но Винсу было еще тяжелее давать свидетельские показания об этом. Он то и дело прерывался на «Боже» и «Прошу прощения». Порой судья просил его говорить громче, чтобы было слышно присяжным.

По словами Винса, эти надругательства во многом определили дальнейший ход его жизни. Из-за этого он ушел из дому в шестнадцать лет и упорно трудился, чтобы получить высшее образование и диплом врача. Он искал избавления и в то же время жаждал помогать людям. Ему не хотелось, чтобы кто-либо пострадал так же, как он сам. Обзаводиться детьми он опасался по тем же причинам.

Давая свидетельские показания, Глория, мать Винса, подтвердила, что с вьетнамской войны Долтон вернулся совершенно другим: «Это был как будто другой человек. Ему прописывали таблетки, и с ними мой муж был нормальным, таким, как все. А когда он слезал с них, я вообще не узнавала его».

Глория сказала, что Долтон часто бывал жесток с ней. Не раз она спасалась в приютах для женщин – жертв насилия, а однажды после побоев даже оказалась в больнице. При этом Глория утверждала, что в то время ничего не знала о сексуальных надругательствах над ее детьми. По ее словам, Винс рассказал ей об этом только после ареста.

«Если бы я знала о надругательствах, убила бы его собственными руками», – сказала она.

Единственным человеком, который мог подтвердить рассказы Винса о сексуальных надругательствах, была его сестра Дайана. Но в назначенный день она не явилась в суд. Никто не знал, где она находится.

Таким образом, за исключением рассказов Глории об агрессивности и неуравновешенности Долтона, у Винса не было ничего, что могло бы придать убедительности его словам об отцовском сексуальном насилии и неблагополучной семье. В какой-то момент Винс спросил у матери, не было ли у них душевнобольных родственников, но обвинение заявило протест, и судья удовлетворил его. Вопрос был исключен из протокола. «Для этого вопроса нет достаточных оснований», – объявил судья Лоу.

Сперва я удивился – разве психические заболевания не имеют прямого отношения к делу Винса? Это ключевой элемент любого психиатрического освидетельствования, да и Винс в своей аргументации исходил из состояния своего психического здоровья. Но потом мне стало ясно, что обвинителей не интересовали клинические диагнозы. Они построили это дело на том, что считали злым умыслом со стороны Винса.

И они выигрывали.

Стороне обвинения удалось представить утверждения Винса о сексуальном насилии как еще одну ложь, призванную задним числом оправдать убийство и заручиться сочувствием присяжных. Должен признаться, что, впервые прочитав свидетельские показания Винса, я и сам не очень понимал, как к этому отнестись. Все это было настолько шокирующее и чудовищно, что моей первой реакцией стали омерзение и недоверие.

Ну а если Винс говорил правду?

Если в детстве Винс действительно подвергался сексуальным надругательствам, было бы разумно добавить к списку нарушений его сознания в ночь убийства еще и ПТСР. Если Винс был жертвой сексуального насилия, а его отец начал приставать к нему в машине, он действительно мог потерять контроль над собой.

Вполне возможно, что этот шквал неврологических повреждений (ПТСР, синдром отмены СИОЗС и недавняя черепно-мозговая травма) действительно сделал Винса временно недееспособным. Он неоднократно говорил об этом в своих свидетельских показаниях и письме «Что произошло».

Когда я пришел в себя, мой мозг был неисправен. Как у умственно отсталого. Я не понимал, что делать. Я поехал. С магистралей на второстепенные дороги. В какой-то момент переместил тело в кузов.

Мозг был неисправен. Я додумался выбросить тело на обочине, не в поле или захоронить его. Я отрубил пальцы, чтобы скрыть личность, но оставил именные метки на его одежде.

В письме Винс то и дело повторяет ключевую фразу – «Мой мозг был неисправен». Это было своего рода заклинание, попытка объяснить, почему убийство было настолько импульсивным, а следы заметались как попало. Окровавленные бумажные полотенца, которые детективы нашли в его машине? Пакет из закусочной, пластиковая сумка из гипермаркета с чеком на покупку перекиси водорода?

«Если бы мой мозг работал, всего этого не было бы».

Башмаки, которые были на нем той ночью, пятна крови в кузове машины, его перчатка, оставленная рядом с телом Долтона?

«Если бы мой мозг был совершенно исправен, всего этого не было бы».

Как Винс сказал на суде:

– Восьмилетний ребенок утаил бы это лучше.

На это Николь Прайс ответила:

– То есть вы хотите сказать присяжным, что раз вы разумный человек, человек, ставший врачом, поскольку вы умны… Должно быть, ваш мозг плохо работал, иначе вы не наделали бы ошибок, которые позволили полицейским выйти прямо на вас? Это то, что вы хотите сказать?

– Ну да. Все правильно, – уверил Винс.

Прокуроры не согласились с этим. Они настаивали, что небрежность убийцы отнюдь не означает, что он был невменяем.

Справедливое утверждение, подумал я. Но по этой же логике то, что невиновный человек неумело защищал себя в суде, отнюдь не означает, что он виновен в предумышленном убийстве своего отца.

Винс никогда не отрицал, что убил своего отца. Вся его защита строилась на возможности убедить присяжных в том, что на момент убийства он был невменяем.

А это оказалось трудным делом.

Винс говорил о своем умонастроении после убийства достаточно противоречиво. В письме и давая показания в суде, он называл последующие дни полными переходов от спокойствия к смятению. Временами бывало непонятно, действительно ли он понимает, что убил отца, или искренне считает, что Долтон просто безвестно исчез. Казалось, что он дистанцировался от всего, что происходило той ночью в его машине.

И поначалу все было нормально. Он сказал всем, что ни в чем не виноват. Он вышел на работу и без проблем лечил пациентов. Утром после убийства он принял сына Терри по поводу приступа астмы, а потом ездил с приятелем по округе в поисках человека, которого убил менее двенадцати часов назад.

Но с течением недели бессвязность мышления заставила его поступать хаотично и необдуманно. В субботу 3 июля после допроса в полиции Винс был у себя в подвале и услышал, как кто-то заходит в дом. (Впоследствии оказалось, что это был Томми, который пришел выручать собаку.) Без малейших раздумий он схватил свой рюкзак и сбежал через заднюю дверь дома. На закате он отправился в сторону клиники, чтобы забрать оттуда несколько упаковок ципралекса. Неважно, что в его рюкзаке уже лежал запас ципралекса, о котором он забыл. В клинику он так и не попал.

Подходя к клинике, я увидел огни полицейских машин возле нее. До часа ночи я прятался в кустах, а потом прошел 7 миль до дома, который был выставлен на продажу. У меня было очень мало воды, а еды и лекарств вообще не было.

Я думал, что в том доме никого нет, но там были какие-то люди. Я спрятался под просторной верандой. Весь день меня могли вот-вот обнаружить. Без снотворного я не мог спать. Я дождался сумерек, зашел в закусочную и вызвал себе такси в город. Я остановился в мотеле. Опять не смог заснуть, потому что не было снотворного. Антидепрессантов тоже не было, поэтому мозг толком не работал.

На следующий день было жарко, и я поехал на такси в торговый центр. Начал размышлять, что мне делать. Хуже места для самого разыскиваемого человека в Эшвилле и придумать было нельзя. Я увидел нескольких людей, один заметил меня и окликнул по имени.

Я придумал план. Куплю туристическое снаряжение и уйду в поход, пока не додумаюсь, что делать. Голоса вернулись, довольно добрые… Позвонил Томми Ледбеттеру. Он сказал, что всех прослушивают, а мне нужно сдаться полицейским.

Винс позвонил женщине, с которой встречался, и поручил ей забрать записку из углубления рядом с банкоматом. Когда он появился около банкомата, его уже ждал полицейский. Гилмер побежал по улице, а затем юркнул в лесополосу и перешел ручей. Полицейские с собаками преследовали его буквально по пятам. Выбившись из сил, Винс упал на живот и вцепился руками в землю – его единственную опору. Когда он поднял голову, на него набросились собаки.

Его план спасения был полной бессмыслицей. Эта прогулка за лекарством, которое еще не кончилось, этот семимильный поход без еды и воды, это сидение под крыльцом сутки напролет, эти звонки друзьям при понимании, что их телефоны прослушиваются… И зачем отправляться прямиком в людный торговый центр, если с крыльца Винса открывался вид на крупнейший природный массив, где ему было бы куда проще скрываться? Пройдя меньше мили по горному хребту, он оказался бы в лесном заповеднике Фасги. Глуши Аппалачей было не впервой скрывать беглецов.

Всего лишь за год до этого был пойман террорист Эрик Рудольф, скрывавшийся в лесах Северной Каролины без малого шесть лет.

В случае Винса бегство было порождением паники, а не какого-то плана. Нельзя сказать наверняка, была ли эта паника обусловлена синдромом отмены СИОЗС или же остаточными явлениями черепно-мозговой травмы, но, по словам Винса, с ним точно определенно творилось что-то неладное, и в окружной тюрьме это продолжилось. Первоначально Винса посадили в бомжатник, где в отсутствие ципралекса и сна его психическое состояние стремительно ухудшалось.

Это было не так, как с голосами. Мой мозг будто наполнился слякотью. Я начал ходить взад-вперед. Ходил что есть сил. Устоять на ногах становилось все труднее и труднее. Я улегся на пол бомжатника.

После этого начались судороги. Прежде такого со мной никогда не бывало. Я не понимал, что происходит. Я описался. Кто-то позвал надзирателей. Они пришли вшестером и «усмирили» меня. Протащили по коридору и кинули в совершенно пустое помещение. Потом они все вместе начали бить меня ногами, а у меня был судорожный припадок. В ту ночь судорожные припадки шли один за другим. В промежутках я думал, насколько просто можно было бы остановить их в палате первой помощи. Когда судороги уходят, они уносят часть функции мозга. Я едва мог ходить, едва говорил. Я не мог ничего вспомнить.

Наутро после ареста Винс не узнал своего адвоката Стивена Линдсея, с которым встречался всего лишь двенадцать часов назад. Невзирая на предписания судьи, усилия адвоката и его собственные частые просьбы, к Винсу не допустили ни психиатра, ни врача. Единственную медицинскую помощь он получил от медсестры, которая дала ему антибиотик из-за укусов собак.

Тем временем голоса возвращались. Винс пытался расхаживать и отгонять их, повторяя нараспев «Не буду убивать, не буду убивать, не буду убивать». В очередной раз он назвал свое непреодолимое желание «оно». Я подходил к другим заключенным и представлял, как убиваю их. «Оно» удовлетворялось одной только мыслью об этом и немного отпускало меня.

Со временем надзиратели сообразили, что Винс представляет опасность для себя и окружающих, и перевели его в отдельную камеру. Однако, по словам Винса, они относились к нему плохо. Надзиратели глумились над ним и отказывали в получении лекарств. Психическое состояние Винса продолжало ухудшаться. Он пишет о «приступах тревожности, жалящих мозг как медуза» и о том, что голоса становились все громче и громче: «Я не мог прийти в себя. Становился все тупее и тупее».

В Эшвилле Винса так и не посетил ни один местный врач. По его словам, он увидел врачей только после экстрадиции в Вирджинию. Лишь в декабре ему назначили СИОЗС, как раз перед обследованием на предмет дееспособности, которое проводил доктор Фикс.

В своем письме «Что произошло» и выступая в суде, Винс акцентировал внимание на том, что пострадал от рук собственного отца, жестокости тюремных надзирателей и нарушений в работе своего головного мозга. В своем заключительном слове Винс изо всех сил старался убедить присяжных, что был прекрасным врачом, всемерно помогал жителям Кэйн-Крик и жил мирной жизнью.

«Юрист из меня вышел очень плохой, но зато я был хорошим врачом», – сказал он присяжным на завершающей стадии судебного процесса.

Гилмер сбивчиво, путано и беспорядочно пытался возразить на все аргументы обвинения, утверждая, что его доказательства преднамеренно игнорируются. Окончательно сломленный, он предстал наивным: «Я действительно считал, что если смогу прийти сюда и рассказать вам, как все было, то вы поймете».

Зато обвинители в своем заключительном слове изобразили Винса коварным лжецом, который меняет свои показания как ему заблагорассудится. Они громили его за неточности в рассказе о ночи убийства. Утверждали, что он с легкостью изменил свою позицию по делу, чтобы воспользоваться особенностями местной директивы по вынесению приговоров. Постулировали, что он выдумал историю о сексуальном насилии, указав на небольшие различия между тем, что он написал в письме «Что произошло» и его рассказом на психиатрическом освидетельствовании в тюрьме. Они подчеркнули важность вывода доктора Фикса о симуляции. В связи с этим отклонили его утверждения о синдроме отмены СИОЗС как надуманные и даже экстравагантно намекнули, что он специально не принимал ципралекс, чтобы стать агрессивнее в ночь убийства. А байдарку Гилмер взял с собой не для того, чтобы покатать отца, а потому что хотел сбросить его труп в озеро. Что-то пошло не так, и он выбросил тело на обочину. Его план не осуществился. Но невменяемым Винс не был – заявили обвинители. Просто у него не получилось воплотить свой план.

«Он коварен, владеет собой и расчетлив. И он не безумец, разве что только прикидывается безумцем», – сказала Николь Пирс в заключительном слове.

Присяжные согласились. После четырех дней прений им понадобилось всего сорок пять минут на вынесение вердикта о виновности.

Накануне дня вынесения приговора Винс предпринял последнюю отчаянную попытку. Он ходатайствовал об отмене вердикта, мотивируя это своей неспособностью ментально участвовать в процессе из-за синдрома отмены СИОЗС. Он предъявил новое доказательство: статью 1996 года из The New England Journal of Medicine, одного из самых авторитетных медицинских журналов мира. В ней были приведены доказательства существования синдрома отмены СИОЗС.

«Я говорил вам, что это так, и никто мне не поверил, а оказывается, что с самого начала я говорил чистую правду, – сказал он судье. – А ведь никто, никто мне не верил… Пожалуйста, прошу вас, пусть эксперты прочитают мои материалы и обследуют меня. И тогда они скажут, что я никак не мог участвовать в этом судебном процессе. Простите, Ваша честь».

Его ходатайство было отклонено. Так что на стадии назначения наказания Винсу оставалось только прибегнуть к помощи свидетелей, готовых характеризовать его лично. Но даже это оказалось ему не по силам.

Задав всего пару вопросов матери, он сказал судье: «Простите, Ваша честь. Я не могу».

Затем он попросил своих бывших адвокатов вступить в дело на стадии вынесения приговора. Обвинители были вне себя от ярости – если уж он смог выдержать судебный процесс и самостоятельно защищаться на протяжении трех дней, то и сейчас справится. Судья согласился.

– Прошу о немедленном психиатрическом освидетельствовании, – взмолился Винс.

– Я отказываю, – ответил судья Лоу. – Продолжаю заседание. Вы будете вызывать свидетелей или нет?

Винс опросил Глорию и пару других свидетелей, и сел на место. Перед судом в последний раз выступил Годфри. Глядя присяжным в глаза, он назвал Винса «лицемерным, коварным, корыстным и себялюбивым лжецом, который очевидно лишен совести и способен на чудовищное преступление – предумышленное убийство собственного отца с особой жестокостью».

Злой умысел, предумышленность, убийство при отягчающих обстоятельствах – все это указывало на суровый приговор.

Вот как резюмировал дело судья Лоу:

Я, как и присяжные, заслушал ваши доказательства. Мы наблюдали за вашим поведением на процессе и убедились, что это был спектакль. Вы провели изыскания, вы добыли эти симптомы из интернета и попытались подогнать свое поведение под этот диагноз, не имея для этого никаких фактических оснований.

Во всем этом меня больше всего тревожит полное отсутствие признаков чистосердечного раскаяния. Ни намека на угрызения совести, ни капли сожаления в связи с убийством Долтона Гилмера. Присяжные признали вас хладнокровным убийцей, мистер Гилмер. Я считаю их вывод обоснованным и подкрепленным доказательствами. Они назначили вам максимально возможное наказание, то есть пожизненное заключение. Такое наказание представляется мне надлежащим. Я приговариваю вас к пожизненному тюремному заключению.

Прочитав все материалы процесса, я не знал, что и думать. Было совершенно очевидно, что Винс Гилмер защищал себя из рук вон плохо, что он столкнулся с умелыми обвинителями и что он убил своего отца. Но я не был уверен в том, что это было предумышленное убийство. Аргументы, выдвинутые обвинением, показались мне надуманными. Утверждение о том, что Винс специально прекратил принимать ципралекс за два дня до убийства, чтобы стать агрессивным, выглядело явно абсурдным.

Я был не уверен и в наличии мотива. На суде Винс неоднократно подчеркивал, что у него не было финансового мотива. Если, согласно позиции обвинения, он присваивал отцовскую пенсию, то со смертью Долтона эти выплаты прекратились бы. Кроме того, Винс не оказался бы по уши в долгах, если бы действительно присваивал отцовские деньги. Сам факт того, что Винс полагал, что оплату лечения отца в Бротоне возьмет на себя американская армия (Долтон был ветераном), свидетельствует об отсутствии какого-либо мотива.

Единственным очевидным поводом для убийства было сексуальное надругательство Долтона над Винсом, но обвинение не поверило, что это когда-либо имело место, равным образом как не поверило тому, что Винс страдает синдромом отмены СИОЗС или каким-либо психическим заболеванием.

Обвинители отлично справилось с задачей доказать несостоятельность аргументов, которые выдвигал в свою защиту Винс. Они заставили его выглядеть бесчестным, небрежным, непоследовательным и неподготовленным. Они буквально изрешетили его доказательную базу и пустили ее ко дну. Но мне показалось, что они и сами не дали внятного объяснения тому, что произошло вечером 28 июня 2004 года. Если Винс действительно хладнокровный убийца с билетом на Аляску, способный выстроить изощренную защиту на основе изворотливо сложных толкований своего поведения, то почему убийство как таковое было настолько небрежным? Кто он – умелый манипулятор или неумелый убийца? Разумно ли полагать, что он един в двух этих лицах?

Что касается Винса, то он ничем не помог себе на суде. Он был сбивчив, невнятен и часто оказывался в замешательстве. Он ни словом не упомянул о том, что незадолго до убийства получил тяжелое сотрясение мозга, возможно, даже черепно-мозговую травму. Как врачу ему следовало говорить о последствиях пожизненного общего тревожного расстройства на протяжении жизни, а вместо этого он рассказывал про «электрическую медузу в голове».

Своей претенциозностью Винс не расположил к себе ни присяжных, ни судью. При перекрестном допросе он окончательно потерял голову. А когда задавал вопросы сам, не смог соблюсти фундаментальную заповедь юристов: никогда не задавай вопрос, на который у тебя нет ответа.

При этом я был поражен тем, насколько часто он извинялся в ходе судебного процесса. Слова «прошу прощения» произносились им сотни раз. Он явно понимал, что идет ко дну, и регулярно извинялся перед судьей, присяжными и даже обвинителями за свою неумелую аргументацию. Как-то это не вяжется с моим пониманием социопатии, подумал я. Социопаты не просят прощения.

Обвинители изобразили его кровожадным убийцей, человеком, которого следует бояться. Но я не боялся Винса Гилмера, читая протоколы суда над ним. Я жалел его. Он оказался совершенно неподготовленным к переломному моменту своей жизни и взял на себя слишком много. С запозданием осознав, что происходит, он был обескуражен своей неспособностью рассказать о себе так, чтобы его поняли.

Читая протоколы, я чувствовал, что он искренне старается говорить правду. Но порой создавалось впечатление, что всей правды не знает даже он.

Меня особенно поразил один диалог Винса и Николь Прайс ближе к концу судебного процесса. В нем было затронуто нечто более значительное – природа истины и как уловить ее в показаниях. И, что даже более важно, как помогает этому сам процесс дачи показаний.

Николь вела перекрестный допрос Винса и допытывалась, сколько раз Долтон пытался прижать голову Винса к своему паху.

– Разве вы не говорили доктору Фиксу, что это было только один раз?

– Точно сказать не могу. Каждый раз, когда рассказываешь об этом, всего упомнить не получается. Много мелочей, так что не знаю, рассказал ли я ему все их до единой. Мне пришлось пять раз рассказывать ему, чтобы он понял, и каждый раз какая-то мелочь да выпадала. Вот так получилось. Каждый раз, когда я об этом рассказывал, выходило не полностью. Приходилось добавлять понемногу, да.

– Это правда, что вы выдумали историю, рассказанную доктору Фиксу, чтобы попытаться получить нужный вам результат?

– Это ни в коей мере не выдумки. Все это было со мной на самом деле. Про этот год я ни в коей мере ничего не выдумывал. Я – ничего. Это не выдумки. Так было.

[….]

…Каждый раз, когда вы об этом заговариваете, я повторяю – невозможно каждый раз говорить одинаково. Прошу прощения.

– Истина ведь неизменна, не так ли?

– Это вырастает в истину. С каждым разом становится все больше и больше истины. Частички истины добавляются с каждым разом. Нужно брать всю историю целиком. Каждый раз, когда ее рассказываешь, упускаешь какие-нибудь мелочи. А их нужно учитывать полностью.

«Нужно брать всю историю целиком» – я перечитывал эти слова вновь и вновь.

Может быть, Винс прав. Может быть, расхождения в его показаниях не были ложью; может быть, они были следствием его отчаянных усилий сказать правду. Всю правду, целиком. Может быть, вся правда была не вполне логичной. И Винс старался понять, почему это так, несмотря на суд и на свое искаженное мышление. Понять, что именно произошло между ним и Долтоном тем вечером.

Даже прочитав полторы тысячи страниц судебных протоколов, я не считал, что получил полную картину. На суде обвинители и Винс выдвинули две противоположные версии, но ни та ни другая не давали удовлетворительной картины событий. Мне казалось, что я что-то упускаю. Мое медицинское чутье подсказывало, что Винс не психопат, но полной уверенности в этом все же не было.

Мне захотелось совершить еще одно путешествие в Уолленс-Ридж, на этот раз месте с психиатром.

И я позвонил доктору Стиву Бюи.

9 Откровение

Как и я, Стив Бюи преподавал на медицинском факультете эшвиллского филиала Университета Северной Каролины. Он выглядел как типичный успешный психиатр – высокий худощавый мужчина с проседью в аккуратной бородке, в неизменном твидовом пиджаке с замшевыми заплатками на локтях и таких же неизменных треккинговых ботинках. Мне всегда нравились его спокойная уверенность и преданность своему делу. Поэтому я был рад встретиться со Стивом за кофе и порасспрашивать его о социопатии, психопатии и воздействии на психику перенесенного в детстве сексуального насилия. Я узнал много нового и ближе к концу беседы задал главный вопрос: не съездит ли он со мной на денек в Вирджинию, чтобы поговорить с вероятным психопатом в тюрьме строгого режима?

Я был уверен, что он ответит отказом, сославшись на занятость. Но Стив удивил меня: «Разумеется. А когда ты собираешься ехать?»

Через три дня, предварительно заручившись согласием Винса на посещение, мы поехали в Вирджинию на моей полноприводной Subaru. Верстовыми столбами на нашем пути служили уже знакомые мне места: вершина горы Митчелл, зеленеющий орешник Национального парка Чероки, усеченные верхушки терриконов на подъезде к некогда шахтерскому городу Клинчпорт.

Уолленс-Ридж и Ред-Онион, другая тюрьма строгого режима, оказались здесь, в угольном крае, отнюдь не случайно. С закрытием шахт жители этих мест лишились заработков, и построить для государства тюрьмы на дешевых земельных участках означало обеспечить себя источником дохода. Тюрьмы были необходимы для вливания бюджетных денег в местную экономику и обеспечения рабочими местами бывших шахтеров и их потомков. Однако до сих пор местный бизнес так и не ощутил особого оживления, а зарплаты сотрудников тюрем едва превышали минимальный размер оплаты труда.

Рассказывать обо всем этом Стиву было бы излишним. Он уже давно работал в Аппалачах и знал, насколько трудно приходится жителям многих небольших городков. В частности, ему было прекрасно известно об остром дефиците психиатрической помощи в сельской глубинке. В то время в регионе практиковали всего двое психиатров, которые обслуживали шестнадцать округов. Государственному здравоохранению как будто и в голову не приходило, что психически нездоровые люди встречаются и в сельской местности тоже.

Стив должен был помочь мне разобраться, насколько вменяем Винс Гилмор. Действительно ли он психопат, социопат или и то и другое сразу? Мы с Сарой обсуждали это по телефону. После личной встречи с Винсом, изучения протоколов суда над ним и бесед с десятками людей ни она, ни я не считали его реальным социопатом. С нашей дилетантской точки зрения социопатом можно считать человека, который относится к окружающим негативно, недружелюбно и агрессивно. А Винс всю свою жизнь лечил людей и всячески помогал им и до убийства отца не выказывал ни малейших признаков общественно опасных наклонностей.

В разговоре накануне Сара предположила, что это мог быть какой-то психический припадок или срыв. Может быть, Винс унаследовал отцовскую шизофрению?

– Понятно, что это мог быть шизофренический психоз, усугубленный приставаниями в машине. Я не психиатр, но ему более чем хватало причин для психоза, – сказал на это я.

– Но разве человек с психозом… он что, будет ходить на работу, принимать пациентов и рассказывать всем подряд, что его отца разыскивают спасатели и пожарные? Это что же за психоз такой? – перед моим мысленным взором Сара покачала головой и одарила меня взглядом, в котором явственно читались слова «полная чушь».

– Да, это больше похоже на социопата, – согласился я. – И да, при выраженном психозе человеку было бы трудно работать, тем более врачом. Точнее, просто невозможно.

Мне было достаточно трудно отработать целый день в клинике, находясь в здравом уме и твердой памяти и имея в своем распоряжении кофемашину и опытную медсестру. Я не представлял себе, что кто-то мог бы работать с пациентами после убийства собственного отца и с голосами в голове.

Но и в стопроцентную социопатию Винса нам верилось с трудом – ведь он понимал различие между добром и злом. Мы с Сарой и так путались во всем этом: психоз, правоспособность, невменяемость. А после ознакомления с материалами суда мы вообще не представляли себе, как доктор Фикс смог признать Винса и правоспособным, и вменяемым.

Поэтому, когда за окнами машины показались горы и долины некогда шахтерского края, я спросил у Стивена, каким образом врач определяет процессуальную правоспособность человека и его вменяемость в момент совершения преступления. Я уже говорил ему о том, что не уверен в результатах обследования доктора Фикса.

– Обычно психиатр проводит с пациентом несколько часов, – начал он. – У каждого свои подходы, но, наверное, в девяноста пяти процентах случаев на первом этапе определяется исходная точка – вменяем ли обвиняемый на данный момент?

– И как это понять?

– Иногда это очевидно. Если у пациента галлюцинации, он неспособен связно излагать свои мысли, явно не понимает выдвинутые против него обвинения – все это индикаторы. Если он очевидно не может общаться со своим адвокатом или не понимает, что, собственно, происходит, то может быть признан невменяемым.

– А черепно-мозговая травма? Или психическая болезнь?

Мы со Стивом уже обсуждали мое предположение о том, что в результате автокатастрофы Винс получил травматическое повреждение головного мозга. Мы оба понимали, что даже незначительная травма способна вызывать проблемы с памятью и радикальные личностные изменения. Я говорил Стиву, что Винс страдает как антероградной (плохо запоминает новое), так и ретроградной (с трудом вспоминает старое) амнезией. Когда мы встречались, ему было сложно запомнить даже номер своей камеры. Мы с Сарой заметили, что он записал его на ладони своей левой руки.

– Несомненно, серьезная черепно-мозговая травма может сделать человека невменяемым. В то же время человек может быть психически нездоров, но процессуально правоспособен. Можно быть шизофреником и при этом находиться в состоянии предстать перед судом, – ответил Стив.

– Так, а если человек совершил преступление из-за психического заболевания?

– Это отдельная тема. Врач должен решить, является ли пациент процессуально правоспособным прямо сейчас, а также вынести суждение, был ли он психически нездоров на момент преступления.

– Отчасти это зависит от присяжных, так ведь?

– Именно. Обвиняемый может заявить о состоянии аффекта, невзирая на то что назначенный судом психиатр признал его вменяемым на момент преступления, – подтвердил Стив.

– С Винсом именно так и произошло, – проговорил я.

– В таких случаях обвиняемый обычно старается установить, как и почему назначенная судом психиатрическая экспертиза пришла к неверным выводам. Он может вызвать в суд другого психиатра в качестве квалифицированного свидетеля или представить информацию, противоречащую первоначальному заключению.

– Одного такого Винс попробовал вызвать. Специалиста по СИОЗС, – сказал я.

– И кого же?

– Самого себя. Получилось, мягко говоря, не очень.

Стив покачал головой:

– А это не говорит тебе о том, что он был вообще не в себе? Что, возможно, он был процессуально неправоспособен? Человек без специальных знаний считает, что убил отца, потому что слез с СИОЗС, но при этом отказывается от экспертов и говорит, что он в состоянии доказать все самостоятельно.

– Возможно. Но дурацкие процессуальные решения человека еще не означают, что он невменяем. А невменяемость не обязательно делает человека неправоспособным. Можно быть и невменяемым, и процессуально правоспособным. Для этого и существует ходатайство об оправдании подсудимого на основании его невменяемости, – ответил Стив.

– А если человек – психопат?

Стив кивнул:

– Это все же не делает его неправоспособным. Но это будет иметь большое значение в суде.

Он достал из своего рюкзака лист бумаги с каким-то списком. Это был оценочный лист психопатии^[5] – 20 вопросов, оценивающих поведенческие особенности людей, страдающих психопатией. Стив сказал, что опросник разработал канадский психолог Роберт Хаэр, много работавший с преступниками и заключенными. Обследуемый оценивает каждый аспект своей личности в 0, 1 или 2 балла, и, таким образом, максимально можно набрать 40 баллов. Любой набравший более 30 балов считается клиническим психопатом.

– Это не точная наука, но показатель полезный. Тед Банди^[6] набрал тридцать девять. Человека, который набирает двадцать или больше, стоит обследовать дополнительно, – объяснил Стив.

– На суде обвинение изобразило Винса социопатом. Но я в этом как-то не уверен. Он выражал сожаление, рефлексировал, извинялся перед присяжными, – заметил я.

Стив надкусил пончик, которыми я запасся на дорогу, и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Ну, социопаты бывают на удивление рефлексивными, – сказал он.

– А психопаты?

Он покачал головой.

– Может быть, он стал психопатом в более зрелом возрасте? После автокатастрофы?

Стив покачал головой и доел свой пончик.

– В зрелом возрасте психопатами не становятся. Это либо врожденное, либо приобретенное в самом раннем возрасте. А социопатия бывает выученной или же следствием изменений в головном мозге.

Следующие сорок пять минут Стив знакомил меня с оценочным листом, задавая вопросы о поведении и биографии Винса. Это напомнило мне вопросник для оценки негативного детского опыта (АСЕ)^[7], которым мы пользовались в клинике. Оценка детской психологической травмы по АСЕ помогает предупреждать вредные последствия для здоровья во взрослом возрасте. Пациенты, которые подобно Винсу получили серьезную психологическую травму в детстве – например, алкоголизм родителя, периоды беспризорности или сексуальное насилие, – в большей степени предрасположены к проблемам с физическим и психическим здоровьем в дальнейшей жизни. Точная оценка по АСЕ способствует выявлению спектра причин разной реакции людей на одни и те же негативные раздражители.

У каждого человека есть своя защитная зона или порог резильентности, как сказала бы Дейдре. Работа в системе дошкольного образования убедила ее, что оценка по АСЕ может предсказать, швырнет ли детсадовец книжку через всю комнату, обзовет учительницу дурой или будет сидеть спокойно и тянуть руку вверх. Как начинающий терапевт я понимал, что у каждого человека есть собственный предел, за которым он становится психически или эмоционально неустойчивым.

Мы знали, что послужило последней каплей для Винса, но мне было бы интересно посмотреть на его оценку по АСЕ. А пока Стив делал пометки на своем экземпляре оценочного листа Хаэра и расспрашивал меня о каждой черте характера.

Был ли Винс боек и поверхностно обаятелен? (Нет – он нравился людям своей простотой и внимательностью.)

Был ли он претенциозным человеком с завышенной самооценкой? (До убийства – нет. Но на суде он часто выглядел хвастливым и надменным, в частности рассказывал о том, что считался гением на медицинском факультете, хотя его оценки свидетельствовали об обратном.)

Был ли он склонен скучать, нуждался ли в постоянной стимуляции? (Да, но при этом у него был СДВГ.)

Это озадачивало. Винс полностью соответствовал одним качествам и совершенно не имел других.

Ему не хватало самодисциплины, но никак не эмпатии.

Он не тунеядствовал и не садился на шею друзьям и родственникам, но у него был слабый самоконтроль.

Он не был безответственным (вышел на работу наутро после убийства отца), но после расставания с Кэти стал сексуально распущенным, ходил по барам и, по словам одного моего собеседника, увлекся порнографией.

Он был импульсивен, но у него были долгосрочные цели. Как он неоднократно повторял на суде, его единственной целью в жизни было обзавестись собственной практикой и обслуживать сельское население. И он это сделал.

У Винса не было уплощения аффекта. Он не совершал правонарушений в несовершеннолетнем возрасте. За его плечами не было нескольких краткосрочных браков. Убийство отца было первым преступлением в его жизни.

– Далее следует патологическая лживость, – продолжил Стив. – В умеренной форме это хитрость, лукавство, изворотливость, жуликоватость, скользкость. В крайних проявлениях это обман, вероломство, нечистоплотность, беспринципность, манипулирование, непорядочность.

– Не думаю, чтобы хоть кто-то из его знакомых отозвался о нем подобным образом, – сказал я. – Но мы застреваем на том, что происходило после убийства – он вернулся в привычное русло, целую неделю практиковал в клинике, и никто и не догадывался, что что-то случилось. Чтобы провернуть такое, требуется невероятное…

– Двуличие! – опередил меня Стив.

Во Флетчере Винс считался честным человеком. А на суде его обвинили во лжи практически обо всем, что происходило начиная с 28 июня 2004 года. И разве не была симуляция, в которой его обвиняли годами, не чем иным, как манипулятивной патологической ложью?

Мы приближались к окутанной утренней дымкой тюрьме.

– Я просто не понимаю, какой ему смысл сохранять видимость всех этих симптомов, – поделился я со Стивом своими мыслями. – Прошло девять лет. Синдром отмены СИОЗС так долго не длится. В большинстве случаев острая симптоматика проходит через пару месяцев после единичного инцидента. Наверное, если он действительно все это симулировал, то уже прекратил бы это делать. Изображать эти конвульсии, заплетающиеся ноги, трясучку на протяжении многих лет было бы слишком утомительно. Это ведь происходит не только в нашем присутствии. Тюремщики говорили, что это происходит с ним все время. В местах общего пользования, в его камере – везде и всюду.

Стив выглядел задумчивым. Мы остановились у тюрьмы.

– Иногда люди цепляются за свой обман. Ложь становится неотличимой от правды, – ответил он.

– Или же он ничего не симулирует. Что у него по опроснику Хаэра, как думаешь? – спросил я.

– Мне нужно его обследовать. Но, исходя из того, что ты мне рассказал, у него, похоже, двадцать с небольшим. Не обязательно психопат, но близко к этому, – сказал Стив.

Мне не хотелось торопиться с выводами. Но я не мог не подумать, что если Винс не психопат и у него не было черепно-мозговой травмы, то, возможно, с ним творится что-то очень неладное, о чем мы пока не подумали.

Либо он законченный психопат, либо он еще более нездоров, чем нам показалось.

Во многом мое второе свидание с Винсом очень походило на первое. Тот же мрачный зал и стол с перегородкой. По обе стороны от нас сидели другие посетители, да и заключенные были другие. Но Винс казался все тем же. Он подошел к нам все той же медлительной шаркающей походкой. Его глаза все так же бегали, как будто в поисках чего-то на потолке. Его руки все так же дергались, он все так же запинался.

– Ну и ну, – чуть слышно прошептал Стив при приближении Винса.

Винс вспомнил меня и приветливо поздоровался. На этот раз он казался более спокойным и уверенным в себе. Я тоже почувствовал себя немного спокойнее. Теперь у нас с Винсом уже была пусть короткая, но история, и я в какой-то мере свыкся с мрачной обстановкой тюрьмы Уолленс-Ридж. Кроме того, сейчас я не был нервозным ведомым Сары, а вводил в курс дела другого врача, и это меня приободряло.

– Это доктор Стив Бюи, – пояснил я Винсу. – Психиатр из Эшвилла. Он знает очень многое о СИОЗС. И он согласен, что прекращение их приема может негативно сказаться на работе головного мозга человека. Я пригасил его сюда поговорить с вами, чтобы вы могли как врач с врачом обсудить, что произошло».

– Приятно… познакомиться, – с трудом выговорил Винс.

Я снова передал Винсу приветы от его пациентов из Кэйн-Крик, в первую очередь от Донны Бертон. Она звонила мне, чтобы справиться о том, как прошел первый визит, и попросила передать Винсу ее наилучшие пожелания. Меня тронуло, что старушка в возрасте под девяносто с кучей собственных проблем со здоровьем не пожалела времени, чтобы поинтересоваться, каково приходится в тюрьме ее бывшему врачу. Было видно, что и Винс тронут тоже. Эта умудренная годами женщина все же никак не могла уразуметь, что случилось с врачом, заботам которого она вверяла свою жизнь. Винс улыбнулся и закивал головой. Он явно был рад вспомнить о своей любимой клинике и о пациентах, которым был так нужен.

Но выглядел он усталым и пугающе худым, даже истощенным. Вспомнив о том, какой эффект произвела еда на когнитивное поведение Винса во время нашей предыдущей встречи, я спросил, что ему принести из торговых автоматов. И когда Стив начал задавать ему вопросы, я отправился к ним, прихватив пластиковый пакет с четвертаками. Зефирки кончились, но я компенсировал это несколькими кусками пиццы, пачкой крекеров с арахисовой пастой и двумя пол-литровыми бутылками сладкой газировки.

Когда я вернулся с покупками, Винс забыл обо всем на свете. Он в два счете расправился с пиццей и запил ее газировкой. Эффект последовал практически незамедлительно. Винс стал меньше дергаться, его взгляд стал более сфокусированным. А рассказ о СИОЗС и серотониновом мозге, которым он делился со Стивом, обрел второе дыхание, как будто он сделал глоток эспрессо.

– Можете рассказать нам о том вечере, доктор Гилмер? – спросил я. Я сознательно обращался к Винсу именно так, чтобы вернуть ему хотя бы часть достоинства, которого он был лишен в тюрьме. Это заметно улучшало его настроение. В свою очередь, он никогда не называл меня Бенджамином. Я тоже был «доктор Гилмер», и это доставляло ему явное удовольствие.

– Я… как бы это сказать… как сказать… всего… не помню, – произнес Винс извиняющимся тоном.

Затем он в очередной раз неуверенно рассказал, как забрал отца из больницы, услышал голоса и «сорвался с катушек», когда тот начал приставать к нему на парковке у закусочной.

– А какие отношения с отцом у вас были в детстве? – поинтересовался доктор Бюи.

Я едва ли не слышал, как зашевелились мысли в голове Винса. Мне уже было понятно, что в его мозге как будто существуют три-четыре кнопки. Стоило их нажать, и у Винса получалось рассказать связную историю. Мне также было понятно, что он радуется наличию слушателей. Он готовился к нашему приезду, обдумывал, что нужно нам сказать, и теперь, когда ему задали правильные вопросы, чувствовал, что должен выступить как можно лучше. Я хорошо понимал, что за предыдущие восемь лет у этого человека было очень немного посетителей, и никто из них не был в состоянии ему помочь.

– Папаша растлевал меня. Мое детство было адом, – начал Винс.

Затем он спокойно и доходчиво изложил суть того, о чем рассказывал на суде. Он не стал вдаваться в ужасающие подробности, но канва истории ничуть не изменилась. С дрожью в голосе он рассказывал нам о надругательствах, которые претерпел от рук собственного отца. Я впервые услышал, как он говорит об этом, и любые сомнения относительно правдивости его утверждений на суде покинули меня. Я понял, что он не пытался загладить вину. Это было слишком страшное, слишком болезненное и при этом очень связное повествование.

Краем глаза я наблюдал за реакцией Стива. Психиатров учат сохранять бесстрастное выражение лица, и Стив был невозмутим. Было невозможно определить, верит он или нет.

– А у вас были какие-нибудь проблемы с домашними животными? Вы жгли костры? Ввязывались в драки? – спросил он.

Это были классические признаки детской психопатии, и Винс знал об этом.

– Док, я… я не сумасшедший. По крайней мере… не такой, – медленно произнес он.

Когда Винс покончил со второй бутылкой газировки, я сходил к торговым автоматам и купил еще одну и сникерс в придачу. На обратном пути я спросил у одного из дежурных по залу, высокого полного надзирателя с редеющей шевелюрой, что он может сказать о докторе Гилмере.

– В смысле, кроме тупого симулянтства и дурацкой походки? Он всегда на все жалуется, но обычно вежлив с нами. Хотя, бывает, ни с того ни с сего выходит из себя, – с выраженным акцентом южанина ответил он.

– То есть вы не считаете, что он серьезно болен? – уточнил я.

– Да нет, конечно, здешние парни готовы на что угодно ради особого отношения, – изрек надзиратель.

Вернувшись к столу и вручив Винсу батончик, я спросил, как он ладит с надзирателями. Он перестал жевать, поднял глаза, хмыкнул и произнес единственное слово:

– Пытка.

Винс рассказал, что ему не дают лекарства, его бросали в карцер∗ бессчетное количество раз и недодают еды.

– Недостаточно калорий. Мой мозг… калорий недостаточно.

Затем, продолжая есть, Винс сказал, что в последние годы пришел к выводу, что для нормального функционирования мозга нуждается как минимум в 2500 калориях в сутки. Якобы тюремная норма составляет 1500 калорий, что достаточно для большинства людей, но он убежден, что заключенные получают только 1200. До нашего приезда Винс несколько раз объявлял голодовку, требуя увеличить калорийность рациона. Последнюю он закончил после того, как его посадили в одиночку.

– Так вот почему вы так исхудали, – рассудил я.

– Значит, вы считаете, что голоса и спутанность сознания были связаны с прекращением приема СИОСЗ? – уточнил Стив.

Винс кивнул:

– Это святая правда. Перед… перед этим… случаем, я ел… без передышки. Почему и пошел в ту закусочную. Голоса исчезали от антидепрессантов, а еще если я наедался до отвала.

– А когда снова испытывали голод, они возвращались?

– Всегда… они всегда возвращались, – снова согласился он.

К этому моменту он покончил со сникерсом, а наше время истекло. Надзиратель, с которым я разговаривал, подошел к нашему столу и велел Винсу встать.

– Время вышло, – буркнул он.

– Скоро позвоню вам, доктор Гилмер, – попрощался я.

Винс кивнул, его взгляд потяжелел, он повернулся и пошел. Стив тоже собрался на выход, но я придержал его за руку, чтобы он посмотрел, как уходит Винс. Он еле плелся, и это было не только нежелание. С его походкой было что-то совсем не так. Она была неуверенной и шаркающей, как у человека с паркинсонизмом.

– Ты видишь? – шепнул я.

Стив кивнул.

Мы подождали, пока Винс уйдет, и направились к выходу. Мы молчали. Я не стал спрашивать Стива о его впечатлениях. Мне хотелось дать ему время собраться с мыслями, не встревая с моими собственными соображениями. Впереди у нас была двухчасовая поездка, и я обоснованно полагал, что большая часть этого времени уйдет на обсуждение наших клинических наблюдений.

Тем не менее один вопрос я ему задал:

– Думаешь, он симулянт?

– Да ни черта подобного, – без малейших колебаний ответил Стив.

Чтобы выйти из зала свиданий, нужно зайти в своего рода шлюзовую камеру, пространство между двумя запертыми дверями. Сначала позади тебя захлопывается одна дверь, а потом, после неприятной паузы, перед тобой открывается другая. В этот момент ты оказываешься в глухой мертвой зоне, замкнутом пространстве между мирами неволи и свободы.

Как только за нами щелкнул замок, Стив повернулся ко мне. Воздух был неподвижен.

– Тебе не кажется, что у него Хантингтон? – спросил он.

Меня охватил трепет осознания. В мгновение ока я все понял: эти дрожащие руки, эти бесконтрольные тики лица, тревожность, нарушения походки… короткий параграф текста из давно забытого учебного пособия по наследственным неврологическим заболеваниям.

Ну конечно, подумал я.

Но прежде чем я смог ответить, дверь перед нами открылась, и в лицо мне ударила волна ледяного воздуха.

10 Болезнь

Мы со Стивом возвращались к машине, стараясь воскресить в памяти далекие воспоминания о болезни Хантингтона. Я в жизни не видел пациента с этим заболеванием, но все же без особого труда вспомнил, что оно обусловлено генетичеким дефектом, известным как ЦАГ-повтор. Как только мы добрались до машины, я схватил телефон и пробежался по списку симптомов в одном из медицинских приложений.

– Моторные симптомы, такие как хорея и брадикинезия? – спросил я у Стива.

– Да.

– Психиатрические симптомы: депрессия, тревожность, раздражительность, паранойя, бредовые идеи, психоз?

– Ставь галочки, все это есть.

– Когнитивные нарушения – ухудшение исполнительных функций, импульсивность, неспособность переключиться с одной задачи на другую, дефицитное или ущербное самовосприятие, провалы в памяти?

– Есть. Все это есть. Было ясно из протоколов суда.

– Нарушения походки, исхудание, судороги.

– Есть. Есть. Есть.

И далее по списку. С минуту мы со Стивом потрясенно молчали, все еще оставаясь под сенью колючей проволоки и сторожевых вышек позади машины. Мне стало тошно.

Все оказались неправы. Судья, присяжные, даже мы с Сарой – насчет Винса ошиблись все. И теперь в тюрьме сидит тяжелобольной человек.

Я завел машину, и мы немного согрелись. В молчании мы медленно двинулись вниз по горе. Ближе к Каменистому ущелью я наконец снова заговорил:

– Стив, если это правильный диагноз…

– …То ему требуется срочная медицинская помощь, – перебил Стив.

На обратном пути в Эшвилл я говорил без передышки. Это был единственный способ обуздать мою тревогу за Винса. Я рассказал Стиву о психиатрической экспертизе доктора Фикса, о скрытых камерах детектива Мартина. И еще я рассказал об интересном разговоре, который состоялся у меня с Сарой Ли Гатри после ее выступления на заднем дворе нашего дома. После концерта она напомнила мне, что ее дед Вуди Гатри страдал болезнью Хантингтона, которая его и погубила. Став фактически беспомощным, он провел последние годы своей жизни в психиатрических больницах.

Было невероятно, что я не увидел связи между судьбой Вуди и загадочными симптомами Винса. Это же было настолько очевидно! Но тогда я просто не заметил этого. Подобно подавляющему большинству людей, я видел в Вуди Гатри великого американского песенника, а не угасающего пациента психиатрического отделения. Но именно таким он и был, когда в 1961 году к нему в больницу Грейстон-Парк приехал юный Боб Дилан из Миннесоты. Я слышал «Песню для Вуди», которую написал после этого визита Дилан, сотни раз, но не осознавал, какую боль он должен был испытать при виде своего поверженного героя.

К тому же я не представлял себе, насколько сильно эта болезнь затронула всех родных и близких Гатри. Болезнь Хантингтона – хрестоматийный пример аутосомно-доминантного наследственного заболевания. Если этот ген есть у одного родителя, каждый потомок унаследует его с пятидесятипроцентной вероятностью. Эта участь миновала Арло, отца Сары Ли, поэтому у нее самой практически не было шансов на развитие болезни Хантингтона.

– К счастью, болезнь она не унаследовала. Ей достался только певческий талант, – заключил я.

– Не все такие везучие, – ответил на это Стив.

Болезнь Хантингтона напоминает паркинсонизм и Альцгеймер в их худших проявлениях. Это тяжелое неврологическое заболевание обычно манифестирует на третьем или четвертом десятилетии жизни пациента. Лечению оно не поддается.

Болезнь названа именем американского врача Джорджа Хантингтона. В 1872 году он опубликовал статью с описанием заболевания, которое наблюдал в некоторых семьях Ист-Хэмптона, штат Нью-Йорк, где он занимался медицинской практикой уже в третьем поколении. Вот что он написал:

В большинстве случаев болезнь начинается с легких подергиваний лицевых мышц, которое постепенно становится более выраженным и разнообразным. Веки постоянно моргают, брови морщатся и распрямляются, нос кривится из стороны в сторону, а рот вытягивается в различных направлениях, придавая пациенту самый нелепый вид, который только можно представить. Первыми бывают затронуты верхние конечности или одновременно обе их пары… По мере развития заболевания в той или иной степени повреждается рассудок, у многих до степени невменяемости, тогда как у других мозг и организм разрушаются постепенно, до тех пор, пока смерть не избавляет их от страданий.

Сопоставляя записи отца и деда, Хантингтон установил, что эта болезнь, названная им хореей, обнаруживалась в некоторых местных семьях уже много лет. Он даже сумел проследить ее историю вплоть до английского иммигранта по имени Джеффри Фрэнсис, который переселился в эти места в 1634 году.

Доктор Хантингтон отметил, что болезнь родителей передается половине их детей, но его статья вышла в свет за тридцать лет до повторного открытия классической генетики в начале XX века и за восемьдесят лет до расшифровки двойной спирали ДНК Джеймсом Уотсоном и Фрэнсисом Криком. И только в 1983 году ученые смогли приступить к активным исследованиям болезни Хантингтона. Это произошло после того, как симптомы этого недуга были обнаружены у восемнадцати тысяч жителей горной глуши Венесуэлы, преимущественно связанных друг с другом родственными узами. Наконец, в 1993 году молекулярные биологи выявили связь между этим заболеванием и геном 4р16.3.

Болезнь Хантингтона обусловлена мутацией этого HTT-гена, присутствующего у всех людей. Он содержит в себе участок с повторяющейся последовательностью трех азотистых оснований ДНК: цитозин – аденин – гуанин (ЦАГ-ЦАГ-ЦАГ). В нормальных генах НТТ триплет ЦАГ кодирует белок гентингтин, содержащий последовательность глутаминовых аминокислот, называемую полиглутаминовый тракт. Количество ЦАГ-триплетов у каждого человека различно и может изменяться с последующими поколениями. Если их становится больше 36, то синтезируется удлиненный полиглутаминовый тракт и происходит образование мутантного белка гентингтина (mHtt), который оказывает токсичное действие на клетки и вызывает болезнь Хантингтона. Как правило, от числа ЦАГ-повторов зависит степень повреждений.

Болезнь Хантингтона – это неявно выраженная и генетически изощренная аберрация, постепенно разрушающая головной мозг. Однако это происходит не слишком рано и не мешает организму-носителю произвести потомство. Большинство людей узнают о своей болезни только после того, как она передается их детям, и каждое последующее поколение становится все более предрасположенным к ней в силу развития деструктивного триплета ЦАГ.

Болезнь Хантингтона поражает базальные ганглии – часть подкорки головного мозга, играющую ключевую роль в управлении движением. В нормально функционирующем мозге базальные ганглии поддерживают намеренный характер движений, иными словами, не дают человеку поднять руку или нахмурить брови, если другая часть головного мозга не говорит, что он хочет сделать именно это. Однако в пораженном болезнью Хантингтона головном мозге увядающие базальные ганглии уже неспособны координировать движения, которые становятся непроизвольными и бесконтрольными. Традиционно это называли хореей.

Обычно больные сначала обращают внимание на симптомы со стороны опорно-двигательного аппарата. Они могут сообщать о нарастающей неусидчивости, неуклюжести или о непроизвольных быстрых подергиваниях глаз. Со временем их физические симптомы становятся непреодолимыми: постоянные лицевые тики, судорожные движения рук и другие хореи. Больные часто ходят шаркающей походкой и принимают скрюченные или неестественные положения тела. По мере развития заболевания у них затрудняется речь, жевание и глотание.

Разгуливая по головному мозгу, болезнь Хантингтона истребляет клетки коры больших полушарий, гиппокампа и таламуса. Это значит, что она отличается широким спекром воздействия на поведение и психическое здоровье. Для больных характерны не только непроизвольные движения: у них также бывают невольные импульсивные мысли, бредовые иллюзии и даже судорожные припадки. Болезнь может приводить к развитию разного рода компульсивного поведения: игре на деньги, сексуальной распущенности, алкоголизму или наркомании. Часто встречаются депрессия и тревожность, а также эмоциональное притупление со снижением яркости чувств и претенциозность мышления. Эта болезнь буквально опустошает префронатльную кору, ослабляя тем самым исполнительные функции – способность планировать, понимать социальные рамки, контролировать поведение и эмоции и мыслить абстрактно. Со временем ослабевает как краткосрочная, так и долгосрочная память, вплоть до наступления деменции.

Болезнь Хантингтона трудно диагностировать из-за многообразия симптомов и схожести со многими другими заболеваниями. Кроме того, она встречается настолько редко (в США, Европе и Австралии регистрируется около пяти случаев на сто тысяч человек населения), что обычно врачи даже не допускают такую возможность. Человек с ранними симптомами может показаться просто наркоманом, депрессивным или страдающим нервным тиком.

Более того, течение этой болезни не всегда выглядит одинаково. Пенетрантность и степень выраженности симптомов варьируются в зависимости от количества ЦАГ-повторов. К примеру, у человека с тридцатью шестью повторами болезнь будет проявляться совершенно иначе, чем у человека с семьюдесятью пятью. И это без учета разнообразной и сложной структуры человеческого мозга, который может реагировать на атаку болезни очень вариативно. Поврежденный головной мозг не столь же предсказуем, как сердце после инфаркта или почки после острой недостаточности. Развитие симптомов может растянуться на целое десятилетие, а тяжесть течения заболевания может сильно варьироваться от пациента к пациенту. Некоторым больным уверенно ставили ошибочный диагноз «шизофрения». Даже на поздних стадиях, и в особенности у пациентов старшего возраста, эта болезнь может казаться деменцией или Альцгеймером в сочетании с физической немощью и другими недугами.

Через пятнадцать-двадцать лет после появления симптомов больные обычно умирают. А для того, чтобы полный набор когнитивных расстройств, физических недостатков и слабоумия заявил о себе очевидным для врача образом, могут потребоваться годы.

Иначе говоря, к моменту постановки диагноза болезнь Хантингтона обычно развивается уже несколько лет.

На всем обратном пути из Уолленс-Ридж мы со Стивом обсуждали вероятность постановки диагноза «болезнь Хантингтона». Это не только объясняло очень многое в Винсе, но еще и давало некоторое представление о Долтоне. Если у Винса действительно болезнь Хантингтона, значит, он унаследовал ее от отца, потому что в возрасте под семьдесят у его матери нет никаких симптомов. Возможно, деменция и шизофрения Долтона на самом деле были частью обширной совокупности симптомов, которую так и не диагностировали как болезнь Хантингтона. Возможно, он передал эту болезнь сыну и дочери. У Винса и его сестры была 50-процентная вероятность получить ее.

– Проблема в том, что я не припоминаю, чтобы болезнь Хантингтона коррелировала с насилием, притом что суицид – достаточно распространенное явление. Эта болезнь убивает только тех, кто ей подвержен, – сказал Стив в машине.

– Это так. Но если она есть у Винса, то в сочетании с черепно-мозговой травмой, ПТСР и синдромом отмены СИОЗС…

Стив покачал головой:

– Это не причина убийства. А объяснение. Один из элементов пазла.

– Важный элемент, – ответил я.

Я мысленно возвращался к эпизодам суда, когда Винс просил о психиатрическом и медицинском переосвидетельствовании. К его постоянной мантре «Мой мозг неисправен». Эта электрическая медуза в голове, судороги и выраженная тревожность. Все это время Винс понимал, что с ним что-то не так, но не знал, что именно, и, странным образом, не мог описать свой ментальный опыт в медицинской терминологии. Диагноз «болезнь Хантингтона» подтвердил бы справедливость неоднократных утверждений Винса о том, что он нуждается в помощи врачей. И на суде, и в тюрьме к этим утверждениям никто не прислушался. Кроме того, это означало бы, что он не симулировал свои симптомы.

Иначе говоря, в тюрьму посадили катастрофически больного человека.

Иными словами, налицо будет грубая судебная ошибка. Если бы судья и присяжные знали, что у Винса болезнь Хантингтона, то он ни за что не получил бы ярлык симулянта. Присяжные отнеслись бы к нему более сочувственно, как к психически и физически нездоровому человеку. Они были бы склонны поверить его рассказам об ужасающих надругательствах. Они увидели бы в нем жертву больного сознания и выказали сострадание. Даже самый недалекий адвокат устроил бы его в закрытую психиатрическую больницу, где он получал бы постоянную медицинскую помощь.

Для полной уверенности нам понадобится генетическое исследование. Пока же мне нужно было обсудить этот диагноз с неврологом, который хорошо разбирается в болезни Хантингтона. В первую очередь я подумал о Риде Тэйлоре, авторитетном неврологе из эшвиллской больницы Миссии Спасения. В городе не было человека, которому это заболевание было бы знакомо так же хорошо, как ему.

И еще я ввел в курс дела Сару. Она была заинтригована, но все же сомневалась, что у всех аспектов этой загадочной истории может быть одно-единственное объяснение. Но мне показалось, что по моему тону она поняла, что я считаю болезнь Хантингтона реально возможной и мы близки к серьезному прорыву.

– Ну и дела. Офигеть! Все страньше и страньше.

Продюсер и ведущий передачи «Настоящая Америка» Айра Гласс уже полгода терпеливо ждал, когда мы завершим наши изыскания. Каждый раз, когда мы думали, что приближаемся к финишу, появлялась новая информация для расширения поисков. Так или иначе, но эту историю было пора озвучить в эфире.

Сара посчитала, что мою беседу с доктором Тэйлором стоит записать для «Настоящей Америки». Мы решили, что я встречусь с ним и Стивом Бюи в эшвиллской студии Национального общественного радио, а Сара будет подключаться к нам по телефону из Пенсильвании. Я хотел побудить Тэйлора сделать самостоятельный вывод о диагнозе, а затем перейти к общему обсуждению.

Поскольку Сары рядом не было, это стало моим боевым крещением в журналистике. Я мысленно повторял ее слова: «Не задавай наводящих вопросов. Помогай людям говорить конкретно».

Эта журналистская эпопея и партнерство с Сарой стали приносить мне удовольствие. Я понял, что интервью для радиопередачи не сильно отличается от беседы врача с пациентом. Цель одна и та же: разговорить человека. За годы врачебной работы я уяснил себе, что ключ к диагнозу пациента находится в его собственных руках. Нужно всего лишь прислушаться.

Через несколько дней после поездки в Уолленс-Ридж мы втроем собрались в студии радиостанции. Стол, вокруг которого мы расселись, был рассчитан человек на пять. Все стены были обиты мягким звукоизолирующим материалом, за исключением большого окна в аппаратную. Надев наушники и положив перед собой блокнот, я попытался вселить в себя дух знаменитой радиоведущей Терри Гросс и начал:

– Мужчина пятидесяти пяти лет в настоящее время отбывает тюремный срок за убийство своего отца…

Я обстоятельно рассказал о симптомах Винса, его клиническом анамнезе и наших объективных наблюдениях, точно так же, как учу делать это моих студентов. Поскольку никаких аудио- и видеозаписей из тюрьмы не было, мне пришлось сымитировать дискинезии, шаткую походку и манеру речи.

Изображать из себя Винса на радиостанции казалось диким после того, что мы видели в Уолленс-Ридж. Но я оставил комментарии при себе. Я просто описал человека как можно подробнее, а потом расслабился в ожидании диагноза доктора Тэйлора.

Это произошло не сразу.

– Возможно, это шизофрения, – сказал Тэйлор. – Этим могут объясняться слуховые галлюцинации и, предположительно, чувство собственного величия и отсутствие раскаяния.

– Сейчас он раскаивается. А на суде обвинители просто не поверили ему, – добавил я.

– Есть еще вопрос по этой хорее. Впрочем, социопат будет продолжать в том же духе ровно столько, сколько это было ему выгодно. Так вы говорите, это у него еще с суда?

– И до суда тоже, – уточнил я.

– Хм-м. А на болезнь Паркинсона его обследовали? – сказал доктор Тэйлор.

Затем мы минут двадцать подробно перебирали целый ряд возможных диагнозов: паркинсонизм, ранний Альцгеймер, болезнь Крейцфельда-Якоба, спиноцеребеллярная дегенерация, атаксия Фридрейха, биполярное расстройство с психозом, отравление оксидом углерода, черепно-мозговая травма, ПТСР, социопатия. Доктор Тэйлор подробно расспрашивал об анамнезе Винса, лекарствах, которые он принимал, и его родных. Стив включался в разговор, чтобы подтвердить и дополнить мои описания психиатрических синдромов Винса.

Потом наступила столь длительная тишина, что я подумал, что Саре придется вдвое сократить эту паузу, если, конечно, наша запись пригодится. Я уже собрался прервать молчание, когда заговорил доктор Тэйлор.

Минут двадцать пять он размышлял вслух, после чего сказал:

– Предположение, конечно, смелое, но вы не думаете, что это может быть болезнь Хантингтона?

На следующий день в клинике я отозвал в сторонку Лору Коун, нашу умненькую студентку-практикантку.

– Внеплановая контрольная, – сказал я, после чего проделал с ней то же, что с доктором Тэйлором накануне. Изобразил физические симптомы, кратко пересказал анамнез и в самых общих чертах рассказал историю Винса, разумеется, не называя его имени.

Лора училась на третьем курсе. Права самостоятельно принимать пациентов у нее пока еще не было. Она только что закончила аудиторный курс, и теперь ей предстояли два года клинической практики перед ординатурой. Я понимал, что она вряд ли видела больных Хантингтоном, но знал, что ее проходят на медицинском факультете как одну из основных наследственных болезней. Большинство студентов заучивают наизусть параграф про патологию ЦАГ-повтора, но лишь немногие помнят, что это заболевание сначала проявляется как психиатрическое. Было непонятно, как долго Лора будет докапываться до диагноза, но она задавала очень правильные вопросы.

– Возраст появления симптомов?

– Легкие симптомы – около тридцати лет, более фульминантные – в районе сорока.

– Семейный анамнез?

– Схожие симптомы были у отца.

– Бесконтрольные телодвижения, дискинезии?

– Да, в основном лицо и руки, плюс неустойчивость походки.

Ей понадобилось меньше пяти минут.

Чем больше я узнавал о болезни Хантигтона, тем лучше понимал, что произошло с Винсом. И до убийства, и после него в его поведении было много странностей. Теперь их можно было объяснить с точки зрения неврологии, и вся эта история становилась намного понятнее.

Например, то, что рассказала мне Бренда Маккормик, бывшая пациентка Винса. В ту неделю, когда произошло убийство, ей понадобилось обновить рецепт на лекарство. Клиника была закрыта, и она позвонила Винсу. Он предложил ей подъехать к его дому – он выйдет к ее машине и выдаст рецепт.

Для маленького городка в этом не было ничего необычного. Но поведение Винса показалось Бренде крайне странным. Рецепт был готов, но Винс пригласил ее зайти, чтобы, как он сказал, на кое-что посмотреть.

Это был сверкающий клинок метровой длины, похожий на мачете. На глазах у изумленной пациентки Винс помахал им и принялся расхваливать свое оружие на все лады. «Зачем он мне это показывает? Что-то тут не так», – думала она. Бренда поблагодарила Винса за рецепт и под первым попавшимся предлогом уехала домой.

Что заставило Винса совершить такой нелепый импульсивный поступок? Как известно, при болезни Хантингтона нарушаются исполнительные функции, то есть способность человека управлять своим поведением в соответствии с социальными нормами. Похоже, в тот вечер Бренда стала свидетелем какого-то сбоя. Иначе зачем было человеку, на днях убившему отца и старавшемуся не попасть под подозрение, демонстрировать грозное оружие, которое хранится у него дома?

В основном мне рассказывали, что в неделю убийства Винс выглядел совершенно нормальным. Может быть, именно тогда поражение префронтальной коры головного мозга Винса пересекло определенную неврологическую границу. Может быть, поведение Винса в этот период (убийство отца, странный поступок с Брендой, обычное поведение в остальном) объясняется тем, что поврежденная префронтальная кора начала демонстрировать очевидные признаки дестабилизации.

У меня было очень много вопросов.

Могла ли болезнь заставить Винса поверить собственной лжи о пропаже Долтона, чтобы позволить вести более или менее привычный образ жизни?

Можно ли объяснить болезнью его нелепое бегство из дома, затворничество под соседским крыльцом, бессонницу и злополучный поход в торговый центр?

Может ли развитие болезни позволить нам посмотреть на события той недели иным, более осмысленным взглядом?

Сейчас Винсу пятьдесят лет. У него выраженные симптомы, которые трудно не заметить. Видимо, девять лет назад они были менее заметны. В недели, предшествовавшие убийству, единственными физическими проявлениями были беспорядочная половая жизнь, ненасытный голод и новообретенная неуклюжесть (на танцах он время от времени наступал на ноги партнерам, чего раньше никогда не было). Изменения в поведении – тревожность, депрессию, умеренный алкоголизм – было нетрудно отнести на счет кризиса среднего возраста.

К счастью, диагноз «болезнь Хантигтона» верифицируется генетическим исследованием. Сара позвонила в тюрьму Уолленс-Ридж, чтобы договориться о контрольном посещении для обсуждения нашего клинического подозрения с Винсом. Но ей сообщили ошеломляющую новость – Винса там уже не было. Он угрожал покончить с собой.

Доктор Колин Энгликер – словоохотливый ирландец лет семидесяти с небольшим с мягкими манерами и выраженным гэльским акцентом. На следующий день после того, как я узнал об угрозах Винса, он позвонил мне в клинику. Я и понятия не имел, откуда он взялся.

– Из Белфаста. Через Канаду и Вирджинию, – со смехом сказал он.

На самом деле Энгликер был главным судебным психиатром спецтюрьмы Мэрион в Западной Вирджинии, куда перевели Винса. Несмотря на огромный тюремный контингент, в Уолленс-Ридж не было штатного психиатра, поэтому заключенных с суицидальными наклонностями обычно переводили в Мэрион, где было больше возможностей для работы с ними.

– Вы серьезно? Такая громадная тюрьма, и ни одного специалиста вашего профиля? – спросил я.

– Печально, но факт.

– Что произошло? – поинтересовался я.

– Судя по всему, он собрался порезать себя, – ответил Энгликер. – У него нашли спрятанный в койку нож и записку угрожающего содержания с намеком на то, что он перережет себе артерию. Поскольку он действительно умел это делать, угрозу сочли вполне реальной и приняли соответствующие меры.

– Ужасно. Мы со Стивом были последними, кто виделся ним. Он в порядке? – уточнил я.

– Не беспокойтесь, все обошлось. Нож нашли прежде, чем он сумел им воспользоваться. Он остался цел и невредим.

– Это большое облегчение. Я рад, что с ним все нормально.

– На самом деле, с ним далеко не все нормально. Он в жутком состоянии. Собственно, поэтому-то я вам и звоню.

Позвонив в Уолленс-Ридж, Сара чудесным образом попала на сотрудницу, которая оформляла бумаги на перевод Винса, и, помимо прочего, рассказала ей о моих подозрениях относительно болезни Хантингтона. Сотрудница внесла эту информацию (и мой номер телефона) в документы, которые попали к Энгликеру. Доктор Энгликер сказал, что заинтересовался случаем Винса и сомневается в его симулировании.

– Как только мне сказали, что к нам везут симулянта, я понял, что это какая-то чушь собачья. Я уже сорок лет работаю в тюрьмах и пока не видел человека, которому удался бы такой номер.

– Вы считаете, что он не симулирует?

– Да какая там симуляция! Не знаю, что с ним, но это ни в коем случае не спектакль, – воскликнул Энгликер.

Я рассказал ему о наших посещениях Винса и о симптомах, которые наблюдал. По словам Энгликера, все это было налицо и в Мэрионе. Я рассказал, что мы с Сарой рассматривали разные предположения – черепно-мозговую травму, синдром отмены СИОЗС, социопатию, временное помешательство – и о нашей догадке про болезнь Хантингтона. Доктор Энгликер вслушивался в каждое мое слово, как и положено врачу, записывающему историю болезни.

И еще я рассказал о своем вчерашнем походе в недра больницы Миссии Спасения, в одном из закутков которых находится архив радиологического отделения. Мне хотелось выяснить, делали ли Винсу КТ или МПТ после его аварии. Я ожидал увидеть на снимках подтверждения наличия черепно-мозговой травмы, а также того, что болезнь Хантингтона начала пагубно сказываться на состоянии головного мозга Винса.

В подвальном помещении архива было тихо. Несколько радиологов изучали свежие снимки. Тем утром в архиве был один из создателей этого отделения. Я узнал его по ковбойским сапогам и вальяжным манерам истинного южанина.

– Если не трудно, поищите мне скан, пожалуйста. Имя – Винс Гилмер. Дата – 10 июля 2003 года.

Разумеется, в тот день Винсу сделали КТ головы. Когда радиолог принес материалы, я вежливо попросил его взглянуть на снимок среднего мозга, уточнив, что меня интересуют признаки ЧМТ и, возможно, болезни Хантингтона.

Не глядя на меня, он бегло пролистал черно-белые изображения мозга Винса, потом сделал паузу, оторвался от экрана и посмотрел мне прямо в глаза:

– Винс Гилмер – убийца. Думаю, с его мозгом все в порядке.

– А можете повнимательнее посмотреть на базальные ганглии? – несколько озадаченно попросил я. – Нет ли чего-то настораживающего в бледном шаре? В хвостатом ядре и путамене?

Я специально перечислил конкретные области мозга, чтобы выглядеть добросовестным профессионалом. Но этот радиолог не принимал всерьез ни снимки, ни меня самого.

– Да нет там ничего, – сказал он, едва глянув на изображения. – Нет у него болезни Хантингтона. Он – убийца.

– Откуда вы знаете?

«Я много лет был добровольным помощником шерифа и дежурил, когда его ловили. Душегубов я повидал много разных. А этот Гилмер? Сынок, да он самый что ни на есть хладнокровный убийца», – пояснил он.

«Только в Аппалачах бывают радиологи, которые по выходным еще и шерифу помогают», – подумал я, выходя из помещения архива. Я был возмущен и расстроен его упертой предвзятостью. С другой стороны, он ведь видел Винса Гилмера во время ареста. Ко мне вернулись былые подозрения, и чуть позже я попросил взглянуть на сканы другого радиолога. О результатах я рассказал доктору Энгликеру:

– Он сказал, что базальные ганглии выглядят подозрительно атипично. Но мы ничего не узнаем наверняка, пока не сделаем генетическое исследование и МРТ. Компьютерная томография не слишком подходит для изучения основных структур.

Возникла пауза. Я был готов услышать вежливый отказ. Ждал, что доктор Энгликер извинится и скажет, что ничего не получится. Что есть непреодолимые юридические препятствия или административные трудности, и все, что он может сделать, – это обеспечить Винса базовой психиатрической помощью и наконец-то назначить ему ципралекс.

Но доктор Энгликер меня удивил.

– C этим будут проблемы. Но посмотрим, что у меня получится, – сказал он.

11 Моя «Настоящая Америка»

C анализами Винса возникли трудности. Генетическое исследование на предмет наличия у него болезни Хантингтона подразумевало дорогостоящий анализ ДНК, для чего требовалось преодолеть бесчисленные административные препятствия. В больнице все было бы просто – там существуют процедуры и регламенты для назначения любой диагностики. Но это была тюрьма, и нам предстоял сущий бюрократический кошмар.

Начать с того, что за одобрением генетического исследования Винса доктору Энгликеру нужно было обратиться даже не к начальнику тюрьмы Мэрион, а непосредственно к главе Департамента исправительных учреждений штата Вирджиния. Как выразился сам Энгликер, это означало «рискнуть своей задницей».

Я догадывался, что тюремная система не слишком обрадуется этому клубку проблем. Уже не говоря о дополнительных расходах и хлопотах, наше правосудие в сущности ничего не выигрывало от постановки Винсу диагноза «болезнь Хантингона». Это поставило бы под сомнение приговор суда и необходимость содержания под стражей тяжелобольного человека.

Тем не менее я был рад тому, что теперь Винс Гилмер находится под присмотром пытливого и заинтересованного профессионального психиатра. Винс впервые оказался под наблюдением человека, который непредубежденно слушал и старался разобраться в его поведении. Колин Энгликер занимался судебной медициной в тюрьмах уже пятое десятилетие. Это был не начинающий терапевт вроде меня. Он никогда не забывал о заповеди «не навреди». В начале 1960-х годов он приехал из Белфаста в Монреаль, чтобы поступить в ординатуру со специализаций в судебной психиатрии. Его наставником был доктор Брюно Кормье, которого считают отцом канадской судебной медицины. Под влиянием Кормье он заинтересовался мотивами убийств и тщательно изучал эту тему. Главным принципом работы Энгликера была гуманность. Он был твердо убежден, что заключенных нужно лечить, а не наказывать, поскольку они и так находятся в системе исполнения наказаний. Через несколько дней после прибытия в Мэрион состояние Винса стало несколько лучше. Тревожность спала, в определенной мере регрессировали даже его треморы. Он получал достаточное количество пищи, и его импульсивные выпады в адрес надзирателей и других заключенных прекратились. Похоже, что с голодовками и карцером было покончено, по крайней мере пока.

Доктор Энгликер начал хлопотать об организации генетического исследования, а мы с Сарой продолжили работу над материалом для «Настоящей Америки». Сроки поджимали, пора было заканчивать. То, что задумывалось как пятнадцатиминутный сюжет, превратилось в нечто гораздо более обширное и серьезное и уже сейчас занимало весь часовой выпуск передачи. Мы с Сарой шутили, что можем сделать целый сериал.

– Чувствуется, что мы уже в двух шагах от развязки. Мы вплотную приблизились к пониманию того, что произошло в ту ночь, – сказал я Саре в начале марта 2013 года.

– Что, только потому, что у него может быть Хантингтон? – ответила она.

– Конечно. Если да, то это полностью меняет дело. Это значит, что должен быть пересуд. Это значит, что он должен находиться в больнице. Это значит…

– Пока нам это неизвестно, – оборвала меня Сара. – Посмотрим, что скажет исследование.

Было видно, что Сара немного нервничает. Мы отдали этой истории больше полугода, и она беспокоилась, что ответ мы так и не найдем. Ей было трудно согласиться с моим инстинктивным чувством, что с Винсом действительно очень неладно и его разум стал жертвой какого-то очень сильного воздействия. Мои предположения объясняли изменения в его поведении, но оставляли почву для сомнений. Сара – профессиональная журналистка. Ей нужны были доказательства – четкие и сухие факты, связывающие воедино всю эту историю. К тому же у нас не было однозначного представления о том, что даст подобный диагноз.

– Ты права. Надеюсь, у него не найдут эту штуку, – согласился я. – Неизвестно, что хуже – пожизненный срок или безвременная мучительная смерть от этой болезни.

Мы рассказали Винсу о нашей догадке, и, хотя как врач он знал о болезни Хантингтона, у меня не было полной уверенности в том, что он действительно все понял. То ли он продолжал цепляться за идею о своем «серотониновом мозге», то ли просто не сумел посмотреть в лицо возможности смертельного диагноза. Так или иначе, мы с Сарой решили, что не стоит разговаривать с ним на эту тему до результатов генетического исследования. Совсем недавно он замышлял самоубийство, и мы не хотели рисковать еще одной попыткой.

Упорная привязанность Винса к его теории «серотонинового мозга» заставила меня задуматься о роли предубеждений в диагностике. На медицинских факультетах будущих врачей учат придерживаться доказательного подхода к диагнозу – доверять данным собственного объективного осмотра и прислушиваться к тому, что говорят о своем организме пациенты. Но для осмысления этой информации врачи должны развивать своеобразную клиническую интуицию. Годы врачебной работы и тысячи пациентов учат их распознавать закономерности. Они начинают оперировать шаблонами различных болезней и курсов лечения, по сути, предубеждениями, которые позволяют им успешно осмысливать миллионы воспоминаний в режиме реального времени.

Заранее сформированные мнения ускоряют работу мысли. Они призваны упрощать принятие осознанных решений, способствуют успешной работе, и не только в медицине, а в любой области. Каждый из нас обучает свой мозг особым способам восприятия окружающей действительности.

Заранее сформированные мнения бывают полезны в медицине. Но порой они становятся необъективными и мешают увидеть истину. Можно быть в полной уверенности, что 35-летний мужчина жалуется на увеличенный лимфоузел, потому что подцепил вирус, хотя на самом деле у него лимфома Ходжкина. За фасадом сияющей улыбки и веселого настроения круглого отличника могут скрываться признаки хронической депрессии.

Винс считал причиной своих мучений синдром отмены СИОЗС и не допускал, что это может быть нечто гораздо худшее.

Я уже знал, какую роль сыграли предубеждения в суде над Винсом. Все участники процесса были настроены определенным образом с самого начала. Судья, обвинители, а со временем и присяжные входили в зал суда с набором заранее сформировавшихся представлений о Винсе, чему способствовали сотрудники правоохранительных органов, назначенные судом психологи и освещение этого дела в СМИ.

Даже мой собственный подход к Винсу выстраивался на наборе ранее сформировавшихся понятий. Большую часть прошлого года я исходил из твердого внутреннего ощущения, что поведение Винса было в большой степени обусловлено черепно-мозговой травмой в сочетании с перерывом в приеме СИОЗС и ПТСР в результате перенесенного в детстве насилия. Но не истолковал ли я состояние здоровья Винса на основе лишь моих собственных не вполне обоснованных суждений? Действительно ли все это объясняло его поступок? Или мне просто так казалось, потому что темой моей магистерской диссертации были последствия черепно-мозговой травмы?

Когда у тебя есть только молоток, все выглядит как гвоздь. Возможно, врачу с магистерской степенью в нейротоксикологии все вокруг напоминает черепно-мозговую травму.

Но если у Винса действительно окажется болезнь Хантингтона, то состояние его психического здоровья не будет темой для субъективного анализа. Это будет сухой научный факт, полностью изменяющий все наши представления о его случае. Значит, что все предыдущие суждения были ошибочными и что практически все ошибались в своих инстинктивных представлениях о Винсе после совершенного им убийства.

Медицинское образование научило меня признавать, что человеческому разуму свойственно ошибаться. Головной мозг – поразительный орган, чья сложность не перестает удивлять ученых. Но любой орган состоит из клеток. И любой орган может отказать.

И это привело меня к мысли: если разум Винса был подвержен ошибкам, то не касается ли это же каждого из нас?

Что удерживает нас от того, чтобы совершить нечто похожее на содеянное им 28 июня 2004 года?

Действительно ли я настолько непохож на него?

Той весной я был озабочен одним несовершенством моего собственного разума.

Большую часть жизни я испытывал проблемы с вниманием. Точнее, мне было крайне трудно сосредоточиться на чем-то одном. Будучи предоставленным самому себе, я делал несколько дел одновременно. В колледже я мог писать курсовую, смотреть бейсбол по телевизору и обсуждать планы на выходные с соседом по комнате. На медицинском факультете мне приходилось усаживаться взаперти в фотолаборатории библиотеки с одним-единственным учебником, чтобы не выполнять все задания сразу. А будучи молодым отцом, я часто бросал на полпути стрижку газона и укладывался с Каем на батут искать в небе облака, похожие на зверушек.

Семейная медицина подходила мне идеально. Она требовала безграничной любознательности. Каждый день был чередой новых объектов внимания: пятнадцать-двадцать приемов пациентов длительностью по двадцать минут, и на каждом новые жалобы, новые лица, новые люди, которым нужно помочь. В отдельных случаях я мог полностью сфокусироваться на одном человеке в поисках решений для нескольких проблем. Семейная медицина поощряла пытливость врача общего профиля – без внимания не оставалась ни одна система организма. Я наслаждался возможностью справиться с острой депрессией, сердечной недостаточностью и болью в колене за один прием.

Однако весной 2013 года, когда мне пришлось разрываться между работой над сюжетом для «Настоящей Америки», преподаванием на медицинском факультете, работой в клинике и семейной жизнью, я понял, что избыток задач скорее утомляет, чем взбадривает. Стало невозможно поочередно уделять полное внимание каждой части моей жизни, и даже если это получалось, то мобилизовать все свои когнитивные способности я уже не мог.

Я выбивался из графика в клинике, отчаянно боролся с ответами на электронную почту и еле успевал на футбольные тренировки Кая. В один прекрасный день я забыл забрать Лею из яслей. Как известно любому родителю, нет ничего хуже, чем отвечать на телефонный звонок сотрудницы яслей, которая интересуется, планируешь ли ты сегодня забирать своего ребенка.

Моя рассеянность сказалась и на браке. Наш семейный день заканчивался кормлением детей и сказкой на ночь. У нас с Дейдре уже почти не было совместного досуга, а в редких случаях, когда немного времени для него находилось, у меня не получалось сконцентрироваться исключительно на жене. Я понимал, что она чувствует себя обделенной вниманием, что ей нужно, чтобы я больше участвовал в ее жизни. Но мне было непонятно, ни как сократить дистанцию между нами, ни почему я так поздно это заметил. Мне казалось, что что-то во мне не так. Но что именно, я не знал.

Все это достигло кульминации в день, когда ко мне на прием пришел мужчина примерно моего возраста. Он рассказал, что в возрасте до сорока лет преуспевал во всех отношениях – начальство на работе, дети и жена души в нем не чаяли. Но после сорока годы карьерного роста обернулись постоянным расширением сферы ответственности, а ситуация в семье ухудшилась. Брак трещал по швам, он отдалился от детей, и череда дней тянулась в ореоле крушения всех надежд. И на работе, и дома о нем лишь изредка отзывались положительно. Он просто держался на плаву и делал необходимое. Он сказал, что его мозг не справляется с нагрузками и что он физически устал от жизни.

Мне показалось, что я смотрю на свое отражение в зеркале.

Качнувшись вперед, я посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Очень хорошо понимаю вас».

Разумеется, это была депрессия. Здесь было бы гораздо больше пользы от дружеских объятий, а не от длинного перечня врачебных рекомендаций. Я сказал ему, что он не одинок, что так же чувствуют себя многие люди. И уж точно я сам. Ведь его симптомы были похожи на мои: забывчивость, трудности с завершением задач, неспособность сосредоточиться (или, наоборот, склонность к гиперсосредоточенности, когда все вокруг как будто перестает существовать). Я распечатал ему диагностический тест на СДВГ у взрослых и заодно сделал экземпляр для себя.

Вечером, когда дети ушли спать, мы с Дейдре сели за кухонный стол, и она зачитала мне эти вопросы вслух.

Как часто вам бывает трудно сосредоточиться на том, что говорят люди, даже если они обращаются непосредственно к вам?

Как часто вам бывает трудно расслабиться и отдохнуть в свободное время?

Как часто вы откладываете что-то до последнего момента?

Рассчитываете ли вы, что поддерживать жизненный уклад и заботиться о мелочах будут окружающие?

Я честно отвечал:

– Иногда.

– Часто.

– Постоянно.

– Часто.

К середине теста Дейдре хохотала во весь голос. Все было уже ясно. Мой СДВГ был налицо. Это был один из тех редких моментов, когда к человеку приходит понимание его жизни. Школьные тесты, которые занимали больше времени, чем должны были; импульсивное поведение; очевидная неспособность заставить себя не волноваться попусту. Чувство забитой до отказа головы под шквалом соперничающих стимулирующих факторов.

Синдром дефицита внимания и гиперактивности – не просто психологический ярлык. И это не сугубо поведенческая проблема, обусловленная особенностями взаимодействия и отношений с другими людьми. В представлении психологов-бихевиористов это патология или синдром, которые необходимо устранить. В моем представлении это скорее унаследованное умонастроение. Порой это суперспособность, благодаря который ты обращаешь внимание на то, чего не замечают другие: единственное яблоко, выжившее на увядшем дереве; паучок, плетущий паутину за окном на двадцатом этаже. Это то, что дает возможность видеть мир без ретуши, удивляясь, восторгаясь и благоговея. Во врачебной работе это позволяло мне нестандартно подходить к решению проблем, видимых невооруженным глазом.

Но это может быть и губительным. В отсутствие когнитивного фильтра для ограничения постоянного притока соперничающих стимулирующих стимулов СДВГ способен парализовать мышление. Я принял бесчисленное множество пациентов, которые подошли к третьему или четвертому десятилетию жизни полностью вымотанными этими ментальными марафонами. Они испытывали трудности в работе, с самооценкой и в отношениях с близкими. Некоторые боролись с депрессией, тревожностью или зависимостью. Им не удавалось усмирить непрерывный хаос, царивший в их головах.

Поставив диагноз самому себе (и подтвердив свою правоту у моего лечащего врача), я видел СДВГ повсюду: у моих пациентов, в своей семье, на футбольных тренировках Кая. Возможно, этим объяснялась веселая импульсивность моей мамы и тревожность моего двоюродного брата. Несомненно, что этим во многом становилось понятным и мое поведение. Кроме того, благодаря этому я получил неожиданное новое понимание бедственного неврологического состояния Винса, да и вообще любого человека.

СДВГ – не болезнь Хантингтона. Он не смертелен, он излечим и довольно широко распространен (им страдают от четырех до пяти процентов населения страны). Но даже такое относительно умеренное расстройство, как СДВГ, делает совершенно очевидным одно: мозг каждого жителя нашей планеты уникален, у каждого из них есть свой индивидуальный порог стресса, внимания и боли. И у каждого человека есть порог когнитивной способности, с пересечением которого жизнестойкость превращается в патологию. Маниакальный эпизод на фоне недосыпания; делирий на фоне госпитализации; крайнее возбуждение на фоне двух работ, четверых детей и кучи невыплаченных кредитов – подобные вещи способны привести человека к пределу работоспособности его мозга. Добавьте к этому психологическую травму в детском возрасте или наследственное психическое заболевание, и порог станет еще ниже.

Никто из нас не сознает, насколько близок этот предел и когда он может наступить.

Пока не становится слишком поздно.

У меня это произошло вскоре после начала работы в Кэйн-Крик. Малышка Лея плакала без умолку, а я не спал уже сорок восемь часов, потому что дежурил две ночи подряд. Плач Леи отдавался в голове пронзительной болью, мне как будто вбивали гвозди в лоб. Примерно через час бесплодных попыток угомонить ее мне, к моему полному ужасу, внезапно захотелось схватить малышку за плечи и трясти, пока она не затихнет.

Ни одному родителю не придет в голову, что он окажется в двух шагах от причинения вреда своему ребенку. Как врач я показывал сотням новоиспеченных матерей и отцов, как нужно держать новорожденного ребенка, не подвергая его опасности. Я не представлял себе, что когда-нибудь буду трясти своего ребенка так же, как мужчина на видео, которое в больницах обязательно показывают всем молодым родителям перед выпиской младенца домой. И тем не менее вот он я, стою в три часа ночи в детской и крепко держу рыдающую Лею на вытянутых руках. Я подошел к краю пропасти, заглянул в нее и ужаснулся увиденному: я тряс Лею, пока она не уснула. А может быть, и умерла. Так невольно получается у нескольких тысяч родителей ежегодно.

Это заставило меня очнуться. Я положил плачущую Лею в колыбельку и разбудил Дейдре.

Та ночь преподала мне важный урок: у каждого разума предел прочности. Нарушив его, мы рискуем рухнуть в пропасть.

Это, несомненно, произошло с Винсом. Весной, дожидаясь его окончательного диагноза, я понял, что должен принять меры и разобраться с проблемами собственного разума. Я получил рецепт на риталин. С помощью Дейдре начал медитировать по утрам и прокачал мои полуденные упражнения на осознанность. Я старался уточнять свои намерения и еженедельно расписывал себе цели, которыми буду руководствоваться на работе и дома. Еще я постарался ограничить себя в потреблении кофеина и других стимулирующих веществ. Я выключил звук на своем смартфоне и взял за правило прекращать работу в десять вечера, чтобы облегчить отход ко сну. Все это было попыткой вернуть мозг в исходное состояние и обеспечить отдых нервной системе.

У меня получилось. Препарат подействовал сразу же, но и нехимические меры были тоже полезны. Если раньше я пытался заменять периоды бешеной активности стабильной работой на результат, то теперь я обрел целеустремленность, напоминая себе о своих долгосрочных планах. И, зная, что у меня есть специфическое психологическое расстройство, я стал более внимателен к тому, как это сказывается на моем поведении.

Это также заставило меня задуматься о Винсе Гилмере. Если у него действительно болезнь Хантингтона, это станет гораздо более тяжелым ударом, чем диагноз СДВГ. Но, может быть, и принесет Винсу некоторое облегчение: он наконец поймет, почему уже так давно испытывает «нехватку серотонина в мозгу». Возможно, это позволит ему спланировать дальнейшую жизнь с этой болезнью и побудит тюремщиков относиться к нему иначе – как к больному, а не как к арестанту.

А может быть, это знание ужаснет его, как ужаснуло бы меня.

Нам оставалось только ждать.

Как-то утром, месяца через полтора после того, как мы со Стивом посетили Винса, я получил электронное письмо от доктора Энгликера.

Дата: 28-03-2013

Тема: Результаты

Пришли анализы Винса с положительным результатом на наличие БХ: Аллель mHtt 1 = 43 ЦАГ-повтора. Аллель 2 в норме = 17 ЦАГ-повторов. Поэтому перехожу к плану Б и получаю МРТ.

Колин Энгликер

Я вскочил с места и выбежал во двор. Сорок три ЦАГ-повтора – исчерпывающий результат. Все, что свыше 36, безусловно считается патологией. У Винса болезнь Хантингтона. И это не субъективный анализ, обусловленный ошибками или предубеждениями конкретного эксперта. Это однозначное генетическое доказательство, объясняющее причины изменений в головном мозге Винса.

Сначала я никак не мог понять, отчего у меня так лихорадочно бьется сердце. От радости? Или от отчаяния?

С одной стороны, мы сделали это. Мы нашли обобщающий ответ на все вопросы в связи со множеством непонятных поступков Винса.

С другой стороны, мы обнаружили нечто более мучительное и обескураживающее, чем пожизненный тюремный срок: смертельный диагноз.

Стив Бюи был прав в своем предположении: Винс Гилмер страдает болезнью Хантингтона. Следовательно, она была и у Долтона Гилмера.

Было еще очень рано, около семи утра, но я сразу же позвонил Саре. Она была потрясена, в ее голосе слышались нотки взволнованного скепсиса. И все же это не убедило ее полностью.

– Возможно, болезнь Хантингтона сыграла какую-то роль, но не она же заставила его убить отца.

– Правильно. Обычно она не делает людей агрессивными. Но она была элементом происходившего в его сознании, – сказал я. – Это часть ответа на вопрос, что все это было. И…

Мой голос дрогнул. Я едва мог говорить. Перед моим мысленным взором предстал Винс, который мастерит в своей одиночной камере нож из куска пластика, неистово желая положить конец своим мучениям. Дело было уже не в радиопередаче или медицинской загадке. Дело было не в Айре Гласс и Саре Кениг. Дело было не во мне.

Дело было в моем смертельно больном однофамильце, погибающем в тюрьме где-то в Вирджинии. В человеке, понесшем наказание за свою болезнь, за генетический сбой, унаследованный от покойного отца.

Человек, которому никто не поверил. Больной, не получивший никакой медицинской помощи.

Сначала Винса подвел его мозг, а потом судебная система успешно справилась со своей задачей вынести обвинительный приговор.

Именно тогда, разговаривая с Сарой по телефону, я осознал, что у меня иная миссия. Пенитенциарная система не заинтересована в том, чтобы исцелять людей, а я – врач, и это дело моей жизни. Именно на это я и подписывался. Я считаю, что в каждой истории о насилии, страдании и муках содержится возможность исцеления.

– Это меняет все, – заключил я.

Доктор Энгликер навестил Винса в его камере, чтобы сообщить ему эту новость. Мы с Сарой планировали поговорить с Винсом по телефону спустя несколько дней, чтобы обсудить его диагноз. Эта беседа должна была стать последней в ходе подготовки сюжета для передачи, после чего мы собирались записать ее. Нам хотелось, чтобы слушатели обязательно услышали голос центрального персонажа этой истории. Голос Винса.

Однако за два дня до этого звонка у моего отца случился сердечный приступ. Один он уже перенес, поэтому вовремя распознал первые признаки и вызвал своего кардиолога, который немедленно отправил его на обследование для определения степени закупорки сосудов сердца. Сам по себе приступ оказался легким, но выявленные нарушения были очень серьезными. У отца было закупорено пять артерий, и он нуждался в срочном пятистороннем шунтировании.

Возраст отца делал эту и без того рискованную операцию еще более рискованной. Как любящий сын и профессиональный врач я тотчас же принялся обзванивать отцовских докторов, задавая вопросы о его анализах и плане лечения. Впрочем, довольно скоро стало понятно, что особой необходимости в этом нет. У папы была отличная медицинская страховка, которая обеспечивала возможность госпитализации в лучшую больницу штата Теннесси. Он находился в очень надежных руках.

Тем не менее это была серьезная проблема со здоровьем, поэтому я бросил все, сел за руль и поехал в Нэшвилл. Проезжая по национальному парку Грейт-Смоки-Маунтинс, я на удивление часто ловил себя на том, что думаю о Винсе. Он совершенно непрошено возникал перед моим мысленным взором – это лицо, щербатый рот и клочковатая борода. На протяжении всей поездки я размышлял о различиях в доступности медицинской помощи для отца и для Винса. Я вот нервно перепроверяю каждый шаг в оказании помощи отцу, хотя полностью доверяю его врачам. Я делаю это только потому, что люблю отца и готов просить о чем угодно, что хоть немного улучшит ситуацию.

Между тем Винс провел почти десять лет в тюрьме строгого режима, демонстрируя симптомы, которым никто не верил. Он сидел в одиночке, лишенный даже самых элементарных психиатрических лекарств. Долгие годы он изнемогал от своей смертельной болезни, получая в виде помощи от силы ибупрофен, и все это потому, что у него не было ни единого защитника, кроме его матери.

Глория любила его, но не была ни врачом, ни юристом. В борьбе с пенитенциарной системой она чувствовала себя побежденной и обессиленной. Однажды она сказала мне: «Раз туда попал, уже не выйдешь».

Я понимал, что, как это ни печально, ситуация Винса давала наглядное представление о бедственном положении большинства заключенных в нашей стране. Что еще недополучают люди за решеткой, если крупнейшая в Вирджинии тюрьма Уолленс-Ридж не может позволить себе штатного психиатра? Как такое возможно, если на содержание этой тюрьмы уходят огромные суммы из кармана налогоплательщиков, а не меньше половины узников наверняка страдают теми или иными психическими расстройствами?

Пошатнувшееся здоровье моего отца пролило свет на печальную правду об эмоционально надломленной и неблагополучной семье Винса. Я сам – дитя развода, но никогда не сомневался в том, что оба моих родителя позаботятся обо мне и всегда обеспечат домашним теплом и уютом. Я очень волновался по поводу болезни отца. Но это волнение было результатом десятилетий любви и доверия. Я знал, что он всегда окажет мне поддержку, если потребуется.

А разве у Винса было что-то подобное? Каково это было – расти с таким жестоким, непредсказуемым и извращенным отцом, как Долтон?

Я не мог себе это представить. Впрочем, даже после всего этого Винс чувствовал обязанность заботиться о человеке, который нанес ему самую тяжелую психологическую травму. Он приютил его у себя дома, когда все остальные родственники отказались это сделать. Он хотел переселить его в дом престарелых неподалеку. А в ночь, когда все изменилось, он приблизил его к себе еще больше.

Что-то происходило тем вечером, что-то таинственное и жестокое. Что-то ужасное. И вопреки всему этому, Винс все еще питал любовь сына к отцу.

И это надрывало мне сердце.

Пока отец дожидался операции, мы с Сарой записали последний фрагмент для передачи «Настоящая Америка». Аудиозапись велась в кабинете моего брата Нэйта – он был штатным юристом Университета Вандербильта в Нэшвилле, поэтому я мог забегать к нему в кампус во время коротких перерывов. Казалось невероятным, что я стараюсь донести простым языком, что творится в голове тяжелобольного человека и как выглядят перспектива Винса на ближайшие годы, а буквально в полумиле отсюда мой отец лежит на больничной койке в ожидании своей участи.

Мы с Сарой только что обсудили с доктором Энгликером его впечатления от рассказа Винсу о болезни Хантингтона.

– Я волновался, потому что такой диагноз, в общем-то, смертный приговор, – сказал он. – Но, к моему большому удивлению и облегчению, он воспринял это очень хорошо.

– Почему, как вы думаете? – спросила Сара.

– Ну, наверное, это понятно. Он ведь уже очень давно пытался доказывать, что с ним что-то неладно. Но никто не обращал на это ни малейшего внимания. Думали «да ну, все это симуляция, он прикидывается», а в итоге оказалось, что это не так, объяснил Энгликер.

– У меня это просто не укладывается в голове. Ведь после двух встреч с ним было очевидно, что у него какое-то неврологическое заболевание, – продолжил я. – Что-то было явно не так. И мне очень трудно представить, что на это не обратили внимания при неоднократных обследованиях.

– Мы обязаны слушать, – проговорил доктор Энгликер. – Но я заметил, что часто люди не прислушиваются к тому, что говорят больные. Вообще никак. У них есть заранее составленное представление о том, что не так, и на этом все. Порой они бывают таким же жесткими, как пенитенциарная система, в которой они работают. У них есть стереотипное мнение о том, что представляет собой заключенный, и за его рамки они не выйдут ни на шаг.

– Вы считаете, что именно так и происходило в случае Винса? – уточнила Сара.

– Боюсь, что да. И это поистине чудовищно, – ответил доктор Энгликер. – Меня просто поражает его ситуация. На мой взгляд, это вопиющий скандал. Его ни в коем случае нельзя было сажать в тюрьму.

Мы с Сарой назначили телефонный разговор с Винсом на следующий день после операции моего папы.

– Мне все же очень любопытно, как он переваривает это, – проговорила Сара. – Как ты думаешь, что он скажет? И что он собирается делать?

– Не знаю, – ответил я, открыв и закрыв верхний ящик письменного стола брата. В нем не было ничего, что могло бы мне понадобиться. Просто я нервничал. Отец сказал мне, что его ужасает предстоящая операция со вскрытием грудной клетки нараспашку. Будучи капелланом, он много лет помогал людям смириться с неизбежностью конца, но по-настоящему понял их ужас только теперь, когда должен был лечь на операционный стол. «Все будет нормально», – сказал он мне. Но в его глазах был испуг, он понимал, что может умереть. Всю вторую половину дня перед моим мысленным взором стояло его лицо, даже когда мы с Сарой заканчивали записывать наш фрагмент.

– Завтра поговорим, Бенджамин. И, кстати, вот еще что, – сказала Сара.

– Что?

– Пожелай своему папе удачи – от меня.

Операция отца длилась восемь часов и прошла без каких бы то ни было проблем. К его приезду из операционной в палате собралась вся семья. В этой палате отцу предстояло восстанавливаться примерно дней пять. Я обнял мою мачеху Джо. Как медсестра она понимала, что это только начало долгого пути. Пообещав, что вернусь попозже и останусь с папой на ночь, я отправился в офис брата на запись телефонного разговора с Винсом.

Мы с Сарой договорились, что позвоним в Мэрион одновременно, а Винс подключится к нам с тюремного телефона. Таким образом у нас получится своего рода конференц-звонок на троих, а запись сделает Сара.

Когда в назначенное время я набрал номер, Сара уже была на связи. Мы поприветствовали друг друга и дождались характерного сигнала о том, что к нам присоединился Винс. Потом я услышал его дрожащий голос:

– Добрый день, Бенджамин.

– Как вы, доктор Гилмер?

– Странно как-то, мне стало настолько лучше, что это уже не смешно. Я в самом деле, ну, то есть я хочу сказать, что сейчас я уже почти в норме.

Я понимал, что это невозможно, но его голос окреп, настроение повысилось, и он смеялся. До этого мы с Сарой и не представляли, что он способен смеяться. Он звучал, как совершенно другой человек – речь стала быстрее, понятнее и свободнее.

Я сказал, что очень рад узнать, что ему лучше.

– Моим мозгам легчает. После всех этих лет в аду, получить диагноз ДНК, с которым не поспоришь, это вообще чудо какое-то. И это все к лучшему, – произнес Винс.

– Понимаю, диагноз страшный… – начал было я.

– Меня он не пугает. Для меня это… это облегчение.

Я удивился такой позитивной реакции Винса. Мне показалось, что он не осознал всей серьезности ситуации, и объяснил, что болезнь Хантингтона неизлечима и возможна только симптоматическая терапия вроде назначения антидепрессантов. Объяснил, что на самом деле течение этой болезни не переломит ничто. Головной мозг уже поврежден, и его состояние может только ухудшаться.

Но Винс не захотел обсуждать эту тему. Он постоянно переводил разговор на нашу общую любовь к медицине, наших общих пациентов и наше общее увлечение природой. Немного позже, когда Сара принялась рассказывать Винсу, что радиопередачу услышат люди во всех уголках страны, до меня дошло. Не то чтобы он не понимал всей тяжести своего диагноза. Он очень хорошо осознавал это. А хорошее настроение у него потому, что ему наконец поверили, и не только поверили, но еще и смогли доказать, что у него действительно неладно с мозгом.

Винс знал это и так, возможно, на протяжении всей жизни. У него всегда было затаенное чувство, что что-то неправильно. Он понимал, что импульсивен и подвержен тревожности, но так и не сумел выявить причину. Он инстинктивно понимал, что не хочет детей, но так и не разобрался почему. Только ли потому, что опасался превратиться в абьюзера вроде своего отца? А может быть, боялся передать в своих генах что-то еще? Может быть, каким-то образом догадывался о своей наследственности?

Винс говорил правду. Он не был ни лжецом, ни притворщиком, ни злостным симулянтом. Просто его мозг «работал неправильно».

Поэтому диагноз «болезнь Хантингтона» стал своего рода реабилитацией. Да, заболевание тяжелое. Да, оно прогрессирует. Да, этот диагноз равносилен смертному приговору.

Но сейчас Винс был спокоен.

Вопреки всему, он был умиротворен.

12 Последствия

Первую трансляцию передачи «Доктор Гилмер и мистер Хайд», которая стала плодом наших с Сарой трудов, мы с женой пропустили – вернулись из похода по горам и кормили детей. Пришлось дождаться повторной трансляции поздно вечером и потихоньку слушать в спальне, чтобы не разбудить Кая и Лею.

Во время передачи мы практически ничего не говорили. Заключительный аккорд нашей работы свелся к пятидесяти кратким минутам, и я был горд тем, что у нас с Сарой получилось. Но чувство удовлетворенности было не главным. Я испытывал какую-то печаль. Слушая эту историю от начала и до конца, голоса знакомых мне людей и самого Винса в финале, я мог думать только о том, что это настоящая трагедия. Трагическая смерть Долтона, трагическое детство Винса, трагическая ошибка правосудия, трагически поруганная семейная любовь. Трагически унаследованная неизлечимая тяжелая болезнь.

Когда передача закончилась, мы оба расплакались. А потом, промокая глаза простыней, Дейдре задала мне примерно тот же вопрос, что и Сара после нашего первого посещения тюрьмы: «Ну и что теперь будем делать?»

Сначала я не знал, что ей ответить. Вплоть до этого момента у меня была одна-единственная цель: разобраться, что же произошло с Винсом Гилмером, и рассказать об этом максимально честно и откровенно.

Моей попутчицей на этом пути была Сара. Но я уже давно понял, что для нее работа завершится с выходом этой передачи в эфир. Сара – журналистка, а не правозащитница. И это не она живет в Северной Каролине с фамилией осужденного убийцы. К тому же она уже приступила к следующей работе – репортажу-расследованию об убийстве балтиморской старшеклассницы под названием «Сериал». Я был благодарен Саре за опыт и дружбу и сожалел, что наши дороги расходятся. «Мы сделали это вместе, Бенджамин, – сказала мне Сара через неделю после выхода передачи в эфир. – Но теперь это твое. От тебя зависит, что будет дальше».

Как объяснила мне Сара, истории живут своей жизнью. Задача журналиста – запечатлеть их и рассказать максимально правдиво и доходчиво. Но после выхода истории в свет она видоизменяется. Равным образом, как и твои отношения с ней.

Именно так и было со мной в первые несколько недель после выхода передачи в эфир. Когда мы с Сарой только начинали работать вместе, я видел этот сюжет как рассказ о жителях Кэйн-Крик и отдельно взятом человеке (обо мне), столкнувшихся с парадоксальным актом насилия, совершенным Винсом Гилмером. Мы пытались ответить на два вопроса. Что могло толкнуть человека на убийство собственного отца? И как совместить доброго доктора, о котором мне рассказывали ежедневно, и человека, севшего в тюрьму?

После знакомства с Винсом сюжет стал скорее медицинским детективом – с этим человеком очевидно что-то неладно, но что именно?

Но теперь, когда мы получили неврологический диагноз и поведали миру правду, интерпретация изменилась в очередной раз. Причиной моего участия была не личная любознательность и не медицинский интерес. Оно было обусловлено моральными основаниями. Вопрос, стоявший передо мной, звучал просто: «Как я могу помочь этому человеку?»

Пока я этого не знал, но не было ясно, что я уже не могу оставить Винса. Это было бы против моих моральных принципов. О том, чтобы отвернуться от него, не могло быть и речи. Он рассчитывал на меня. Как и его родные.

После выхода передачи в эфир я позвонил Глории, матери Винса. Я не знал, как она отреагирует. Сара предупреждала меня, что иногда люди реагируют на рассказы о них непредсказуемым образом. Особенно если истории свидетельствуют о семейном неблагополучии.

Но Глория не была возмущена. Она плакала.

– Спасибо вам. Спасибо, что рассказали историю моего мальчика. Это не случайность. Мы же знаем, что вы посланы Господом, чтобы помочь ему, – поблагодарила она.

– Мы просто хотели как лучше, – сказал я, опешив.

Сначала я понимал, как должен отнестись к благодарности. Я был смущен ее пылом и намеками на божий промысел. Пусть я и сын капеллана, но отнюдь не считаю себя исполнителем воли Господней. Я просто неравнодушный врач, который видит нуждающегося в помощи больного. Я ведь приносил клятву Гиппократа.

Однако во время разговора с Глорией я осознал, что вера в божий промысел была для нее самым доступным способом принять то, что произошло с ней и ее семьей. Ее жизнь была исполнена страданий – побои Долтона, его болезнь, смерть от рук сына, бесследное исчезновение дочери. Винс был для нее лучиком света – добросовестный сын, посвятивший себя служению людям. Лишившись и этого, она обрела единственную опору в вере. Она была просто обязана верить, что Господь смилуется над ней.

– Я знала, что Господь нас не оставит. На разборе Библии мы только что проходили этот стих из послания к Евреям: «А без веры угодить Богу невозможно; ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздает».

Мне было ясно, что Глория так и не получила воздаяния за свою веру. Последние двадцать лет ее жизнь была чередой трагедий. Дело было не только в Винсе. В тот день она рассказала мне по телефону поистине ужасающую историю о его сестре. Дайана безвестно отсутствовала уже почти десять лет.

– Я знаю, ее убили, – поделилась Глория.

Она рассказала, что Дайана состояла в абьюзивных отношениях с неуравновешенным садистом из Мобила, штат Алабама. За год до суда над Винсом он насильно увез ее и жестоко избил, сломав несколько ребер и глазницу.

– Какой ужас, – сказал я.

– Вы еще всего не знаете, – тихо продолжила Глория. – Он позвонил мне, когда избивал ее, и заставил слушать. Мне было слышно, как моя девочка рыдает и зовет на помощь, а я ничего не могу с этим сделать. Как когда я разговаривала по телефону с Винсом в тюрьме и он рассказывал, что надзиратели его избивают. Только еще хуже, потому что с Винсом я хотя бы понимала, куда обращаться. А с Дайаной… я ведь даже не знала, где она.

В конце концов фэбээровцы нашли Дайану едва живой. Ей пришлось провести в больнице несколько недель, а ее бойфренд ударился в бега. Со временем его поймали и посадили. Но, в отличие от Дайаны, он был из богатой семьи, и родственники смогли обходными путями вытащить его из тюрьмы. Вскоре после этого его родители умерли, оставив сыну многомиллионное наследство.

– Как раз тогда она и пропала. Я ничего не слышала о ней вот уже девять лет, – закончила Глория.

– И поэтому она не пришла на суд, чтобы подтвердить показания Винса?

– Да. Все мои детки. Боже милостивый. Все мои так настрадались. Долтон от своих ненормальных мозгов. Дайана от этого своего. Винс от тюремщиков.

Разговор с Глорией заставил меня разозлиться. Не на нее саму, а на выпавший ей жребий. Я не могу изменить диагноз Винса, не могу ничего поделать ни с абьюзом Долтона, ни с исчезновением Дайаны. Но я могу помочь Винсу получить лечение и помощь, в которых он нуждался. Я могу, или хотя бы могу попытаться, стать тем, чем меня считает Глория: доказательством того, что в этом мире все же есть радость, справедливость и человечность.

– Мы вытащим его оттуда, – пообещал я Глории.

Но, повесив трубку, я то и дело задавал себе один и тот же вопрос: «Каким образом?»

Помощь пришла, откуда не ждали, – от Почтовой службы США. Через неделю в Кэйн-Крик начали приходить письма. Это были не восторженные отзывы о передаче. Речь в них шла о Винсе.

Люди спрашивали, как можно ему помочь. Спрашивали, по-прежнему ли он в тюрьме. Не стало ли ему лучше, и можно ли помочь ему деньгами. Они понимали, что с ним обошлись несправедливо, и печалились о нелепой жизни Долтона, погубленного болезнью, о которой он не знал.

Многие из этих писем воодушевляли меня. Люди, не смыслящие ни в медицине, ни в юриспруденции, спрашивали, могут ли чем-то помочь, существует ли фонд оплаты юридической помощи Винсу, куда можно пожертвовать деньги. Люди выражали желание навестить его в тюрьме.

Услышав рассказ о том, как вы помогли Винсу покончить с его многолетними муками, я была потрясена и смущена. Почти двадцать лет назад я стала медсестрой из-за горячего желания прилагать все усилия к тому, чтобы к проблемам других людей прислушивались без предрассудков и предвзятости. Есть ли возможность добровольно помочь вам в вашем деле?

Некоторые письма информировали. Врачи, занимавшиеся другими случаями болезни Хантингтона, делились советами относительно лечения. Ученые посвящали в подробности новейших лекарственных терапий. Юристы и врачи порицали систему, не отправившую тяжелобольного человека прямиком в больницу.

Доктор Гилмер, я работаю врачом общей практики и только что услышал о вас по радио. Ваша история – одно из величайших свидетельств ценности умения прислушаться. Мы, медики, насмехаемся над нравственностью, позволяя системе сажать за решетку психически больных людей. Мы способны на большее.

Некоторые из этих писем надрывали мне душу. Были письма от старых друзей Винса, которые ничего не знали о случившемся и впервые услышали об этом по радио. Писали однокашники Винса по медицинскому факультету и армейские сослуживцы. Они делились историями о его отзывчивости, доброте и бесшабашном чувстве юмора.

Мы с Винсом учились вместе на медицинском факультете. Я был потрясен, услышав эту историю. Все никак не могу полностью осмыслить это. Он был таким искренним, таким бескорыстным. Пожалуйста, дайте мне знать, если я могу ему чем-то помочь.

Были письма, причем немало, от людей, лично знакомых с тем, что такое нейродегенеративные заболевания.

Я только что прослушал выпуск радиопередачи «Настоящая Америка» и хочу поблагодарить вас. Пока слушал, все время вспоминал о моем отце. В 2007 году он непонятно как упал с лестницы, а месяц спустя его арестовали за хранение детской порнографии. Это стало шоком для всех родных, но с самого начала мне было ясно, что мы имеем дело не только с преступлением. Мои родители развелись, когда мне было четыре года, так что я рос без папы, но это никак не соответствовало всему, что я о нем знал. Суд счел, что он не представляет угрозы обществу, но все равно ему грозило от шести до десяти лет в федеральной тюрьме…

Никто не предположил, что ему нужно к неврологу. Я принялся доказывать суду, что перед ними нездоровый человек. Эксперт нашел его «симулянтом». Как только я услышал в вашей передаче про «симуляцию» Винса Гилмера, я понял, что речь пойдет о неврологическом расстройстве…

Я не врач, но предположил, что у него деменция с тельцами Леви. Эксперты сказали мне, что у них нет оснований считать, что отец ей страдает. К счастью, федеральное правосудие вершится медленно, и я смог показать отца неврологу, который согласился, что это может быть деменция, альцгеймер или хантингтон. С диагнозом я смог организовать ему государственную медпомощь и отложить вынесение приговора, а еще через год он умер.

Как вы знаете, тюрьмы не приспособлены для людей в таком положении, у судов нет возможности назначать альтернативные наказания, и НИ ОДИН из тех, с кем я разговаривал, ни с чем подобным никогда не сталкивался. Как могут все эти профессионалы из судебной системы не думать о введении обязательного обследования на неврологические заболевания?

В наших тюрьмах полно психически нездоровых людей. Возмутительно, сколько людей вроде Винса и моего папы сидят за решеткой без учета их болезней. Для нашей страны неприемлемо сознательно выносить стандартные приговоры людям со стремительно прогрессирующими неизлечимыми заболеваниями.

Спасибо за ваше участие к коллеге по профессии и за то, что рассказали эту историю.

Многие письма пришли от потомков больных Хантингтоном, которые спрашивали меня, нужно ли им провериться на наличие этого заболевания. Ставить диагнозы по переписке я не могу. В таких случаях я ограничивался пояснениями по особенностям болезни и специфике генетических обследований и рекомендовал обратиться к лечащему врачу.

Поскольку это неизлечимая болезнь, советовать людям пройти тестирование бывает очень непросто. С одной стороны, знание о положительном результате может позволить человеку подготовиться к худшему и принять обоснованные решения. С другой – это может превратить жизнь в тревожное ожидание появления симптомов.

Столь же тревожным может быть и незнание. Мало кому хочется жить в постоянном страхе, то и дело задаваясь вопросом о наличии бомбы замедленного действия в своих генах. В конечном итоге, тестирование проходят только около половины детей родителя с болезнью Хантингтона.

– А как бы поступил ты? – спросила меня Дейдре, когда я рассказал ей об этих сложностях.

– Я бы выяснил это и спланировал остаток своей жизни. А ты?

– Не знаю. Ты же в курсе, что у моих родственников бывала деменция, – сказала Дейдре, нахмурившись. – Если бы на нее можно было провериться, не уверена, что захотела бы узнать о своей участи заранее.

Винс уже знал о своей участи. Поэтому вопрос состоял в том, как помочь ему прожить остаток жизни.

С каждой неделей папка с письмами на моем рабочем столе в клинике становилась все толще. И чем больше я читал их, тем яснее понимал, что следующие шаги следует предпринимать в юридической плоскости. Винса осудили, поскольку посчитали его симулянтом. Сейчас известно, что у него болезнь Хантингтона. Можно ли облегчить его положение правовыми средствами?

В конце апреля я получил факс от юристки из Техаса по имени Дженнифер Бреворка. Она проявила живой интерес к этой истории.

История с доктором Гилмером привлекла мое внимание по двум причинам. В 2002–2004 годах я жила в Эшвилле и работала репортером криминальной хроники в газете Citizen-Times, поэтому хорошо знаю Кэйн-Крик и окрестности. Я также работала секретарем канцелярии федерального окружного суда в Эбингдоне, штат Вирджиния, где рассматривалось дело доктора Гилмера.

Я пишу, чтобы предложить мою помощь вам или другим юристам, с которыми вы сотрудничаете, в деле освобождения доктора Гилмера из тюрьмы. По опыту работы в федеральном суде я знакома с особенностями федерального судопроизводства в порядке проверки оснований лишения свободы. Я буду рада безвозмездно помогать в справочно-правовой работе, подготовке документов и непосредственно судебном процессе.

Еще раз спасибо за вашу настойчивость и напряженный труд.

В тот же день я позвонил Дженни, и после обмена любезностями она сказала, что собирается в Северную Каролину повидаться с родными, поэтому заедет в Эшвилл.

«Долгожданный отпуск, – сказала она. – Я училась на юрфаке Дюкского университета, обожаю эти края, и мы с мужем давно хотим устроить себе длинные выходные».

Четыре недели спустя, в мае, весна была в самом разгаре. По пути на ужин в центре Эшвилла Дженни говорила, что скучала по этим краям, но не по кумовству местной политики и судебной системы.

– У меня масса вопросов к этому судебному процессу, – начала она. – Мне вот интересно, был ли у Винса адвокат, когда он отказался нанять эксперта по СИОЗС на деньги, выделенные судом. Это непростительно, если адвокат тогда еще был и они не использовали эту возможность.

Кроме того, она затронула тему состояния аффекта. Эта стратегия защиты подразумевала бы, что, находясь с Долтоном в машине, Винс был не в состоянии контролировать свои мысли и поступки и, следовательно, не виновен в преступном умысле. Вирджиния – один из немногих штатов, где это допускается законом.

Выглядела Дженни почти грозно. Эта худощавая женщина с длинными черными волосами и огромными внимательными глазами была преисполнена решительности. Внешняя приветливость скрывала отточенный ум. Она могла и легко пообщаться с любым южанином, и быть своей в компании интеллектуалов.

Моей первой мыслью при знакомстве с ней было – «эта дама надерет задницу кому угодно». Было понятно, что она с радостью сразилась бы с Николь Прайс в зале суда.

Но на данный момент она могла только дать мне крайне необходимый юридический ликбез.

– Наверное, вам стоит начать с процедуры Хабеас корпус, – предложила Дженни, когда мы уселись за столик в ресторане.

– Я учился на медицинском, а не на юридическом. Это какой-то иностранный язык, – ответил я.

– Дословно с латыни означает «представь мне тело». Судебный приказ Хабеас корпус защищает от противоправного содержания под стражей. Проще говоря, он обязывает доставить заключенного в суд, на котором государство обязано будет представить основания для дальнейшего содержания под стражей.

– А чем это отличается от апелляции?

– Апелляция оспаривает приговор, – объяснила Дженни. – Насколько мне известно, Винс уже делал это несколько раз, и безуспешно. Либо ему отказывали, либо он пропускал установленные сроки. Хабеас корпус – немного другая история.

Дженни объяснила, что процедура Хабеас корпус не направлена на отмену решения присяжных. Более того, вопрос о виновности или невиновности вообще не рассматривается. Она позволяет заключенному доказать, почему его содержание под стражей противоправно. В случае Винса это тяжелая болезнь, которой он страдал еще до суда над ним.

– То есть он все же останется виновным, – заключил я.

– Да. Но процедура Хабеас корпус может показать, что судом были допущены непоправимые ошибки и неточности. Например, его признали дееспособным и вменяемым, хотя на самом деле он подвергался воздействию тяжелого психического заболевания. И эти ошибки привели к противоправному заключению в тюрьму.

– Вместо?

– Ну, например, госпитализации в спецучреждение.

Казалось странным обсуждать юридические перспективы больного человека за бокалом вина и богатыми закусками. Когда нам принесли паэлью, я внезапно вспомнил о Винсе и ощутил укол вины. Его самым изысканным деликатесом были мармеладки, а самым заветным напитком теплый лимонад. Сделав глоток вина, я напомнил себе, что только эмпатией и свиданиями изменить положение Винса не получится. Понадобится сила закона.

Иными словами, понадобятся деньги и вот такие ужины.

– Понимаю. Процедура Хабеас корпус не скажет, что его следует освободить. Она лишь покажет, что ему самое место в психиатрической клинике, а вовсе не в тюрьме, – сказал я.

Дженни кивнула:

– Это часто используется для душевнобольных. Хотя совсем недавно что-то говорили и про заключенных из Гуантанамо.

– Это точно сработает? – спросил я.

– Может быть, и нет, – невозмутимо ответила Дженни.

– И что дальше?

– Дальше непосредственно к губернатору штата, – продолжила Дженни. – Но для этого сначала нужно реально исчерпать все процессуальные возможности. Нужно показать, что ты перепробовал и сделал все, что положено. Потом ты идешь ва-банк и ходатайствуешь о помиловании или амнистировании.

– Последняя попытка, – пробормотал я.

– Именно. И для этого придется постараться, – заключила Дженни.

Через пару недель Дженни начала составлять юридический план.

– Дело будет непростое и недешевое. Обычно такие дела обходятся примерно в полмиллиона долларов, – заметила она.

Я расхохотался. Такие цифры были настолько далеки от моей зарплаты, что казались просто нереальными. Тем летом мы собрались покупать машину в кредит, и, разбираясь с семейными финансами, я осознал, что расплачусь с долгом за медицинский факультет только лет через десять. Про ипотеку и думать не хотелось.

– Это громадные деньги, – ответил я.

– Знаю. И еще я знаю, что у Винса денег вообще нет.

– Так бывает, если брать плату овощами с огорода, – сказал я.

– Только заниматься этим делом одной, да еще сидя в Техасе, мне будет очень нелегко. Вам понадобятся еще люди. Вам нужна юридическая фирма из Вирджинии.

Дженни сказала, что в Вирджинии нам нужны люди на местах: из негосударственных правозащитных организаций, из авторитетных юридических фирм, а также те, к которым прислушивается губернатор штата.

Она связала меня со своей старой подругой – адвокатом Дон Дэвисон из Центра помощи обвиняемым в тягчайших преступлениях в Вирджинии. Дон посвятила свою жизнь делу защиты обвиняемых в преступлениях, наказуемых смертной казнью. Это низкооплачиваемая работа, которая не ценится по достоинству. Как и семейная медицина.

Я позвонил ей утром по пути в клинику. Мой голос то и дело заглушал ветер из открытых окон машины. Кондиционер в очередной раз сломался, а в Северной Каролине уже стояла жара. Держать окна закрытыми получалось всего несколько минут кряду, и я старался приурочивать это время к ответам Дон на мои вопросы.

– Значит, вы – общественный защитник? – прокричал я на фоне дорожного шума.

– Что-то в этом духе. Разница в том, что я работаю только по делам о преступлениях, наказуемым смертной казнью. Кроме того, я не сама по себе. Наша организация старается обеспечивать самыми лучшими адвокатами людей, которым грозит смертная казнь. Когда ставки настолько высоки, защита должна быть безупречной.

– Винс в этом деле не преуспел.

– Знаю. Дженни рассказала мне об этом деле. Ну и радиопередачу я, конечно, послушала. То, что с ним произошло, – жалкое подобие правосудия. Мне нужно прочитать все протоколы, но, если состояние его здоровья именно такое, как вы говорите, он ни в коем случае не должен находиться в тюрьме. Его место в медицинском спецучреждении.

– Именно этого я и хочу добиться для него. Но я не юрист, а Дженни в Техасе и занимается этим в свободное время. Кроме того, у Винса не смертная казнь, а пожизненное. Так что похоже, вы будете ограничены в своих возможностях.

– Ну не могу же я заниматься этим сама по себе, – ответила она. – В работе мы часто сотрудничаем с другими организациями, вроде Innocence Project. Они помогут нам собрать команду юристов.

Я поднял стекло, чтобы убедиться, что не ослышался.

– В каком смысле – нам?

– Нет, вы серьезно думали, что справитесь с этим в одиночку? – рассмеялась Дон.

13 День благодарения в кругу семьи

Одной из первых к нашей команде присоединилась Дейдре Энрайт, научный руководитель отделения Innоcence Project при юридическом факультете Университета штата Вирджиния. Волевая и напористая Дейдре была убежденной сторонницей реформы уголовного правосудия и отмены смертной казни. У нее были хорошие связи, она умело разрешала проблемы и представляла интересы многих людей, приговоренных к смертной казни в Вирджинии.

– Случай Винса примечателен. Человек не отрицает, что убил своего отца. Этим он отличается от большинства наших клиентов, которые не имели ни малейшего отношения к преступлениям, за которые их посадили, – отметила она в нашем первом разговоре. – Общественная организация Innоcence Project занимается делами незаконно осужденных людей, полностью невиновных во вмененных им преступлениях.

– Да. «Оправдан по причине невменяемости» – совсем не то, что «оправдан», – ответил я.

– Но при этом у него есть права. Главное среди них – право на справедливый суд, – сказала Дейдре. – А я не уверена, что он его получил. То, что никто не посчитал его психически нездоровым ни в момент убийства, ни во время суда, означает, что вся эта история строится на ложной предпосылке о его дееспособности.

Винс не отрицал, что убил отца, поэтому в Innоcence Project не могли взяться за его дело. Но Дейдре сразу же усмотрела в нем явную несправедливость и захотела помочь в поисках юристов, способных вступить в дело. Свою роль она видела в посредничестве при наборе команды.

– Нам нужно продумать план действий. Вам понадобится множество адвокатов и стратегия, которая позволит вытащить его, – заключила она.

Для этого в ноябре 2013 года Дейдре, Дон и я встретились в Ричмонде. В Адвокатской палате Вирджинии узнали о деле Винса от Дейдре, и я получил приглашение сделать доклад на их конференции по проблемам смертной казни. Всю дорогу из Эшвилла я нервничал по поводу предстоящего выступления перед сборищем юристов.

К счастью, на сцене я буду не один. Для участия в докладе из Мэриона приехал доктор Энгликер. Сначала я познакомлю собравшихся с делом Винса и покажу, как когнитивные предустановки участников процесса переросли в пристрастность. А потом доктор Энгликер расскажет о допущенных в этом случае экспертно-криминалистических ошибках.

– Будете выступать у меня на разогреве, – рассудил он, когда мы ждали своей очереди.

Конференция проходила в большом банкетном зале старинного отеля. Я провел немало времени на похожих медицинских конференциях с точно такими же длинными прямоугольными столами, бутылками воды и дрянным кофе. Обычно я с нетерпением ждал окончания докладов, чтобы отправиться поужинать в более привлекательное место.

Но здесь я был в чужой компании. Юристы были в костюмах. Собственно, и я тоже, но свой я купил в 1990 году на похороны дедушки, и других у меня не было. Стоя за кулисами, я нервно поглядывал на аудиторию. Я врач, а не юрист. Мне вспомнился Винс, путавшийся в процессуальных правилах.

Перед выступлением кто-то вручил мне бокал пива. Я вышел к трибуне, сделал глубокий вдох и посмотрел на свои записи.

– Наверное, мне нужно было стать юристом. На медицинских конференциях пиво не подают, – начал я.

Аудитория доброжелательно рассмеялась, я немного успокоился и начал показывать слайды.

На первом была фотография Альберта Швейцера, играющего на органе. Я сказал, что еще со студенческих лет вдохновляюсь его принципом благоговения перед жизнью, который гласит: «Добро – то, что служит сохранению и развитию жизни, зло есть то, что препятствует жизни или уничтожает ее».

– Хочу задать всем собравшимся простой вопрос. Что такое правозащита? – продолжил я.

Сначала наступила тишина. Было слышно, как кто-то водит вилкой по тарелке. Потом кто-то сдавленно кашлянул. Наконец, высказался молодой человек из первого ряда:

– Правозащитник выступает от лица тех, кто лишен голоса.

Я кивнул и показал следующие четыре слайда: моментальный снимок Винса, печально взирающего из-за решетки; панораму кукурузных полей в окрестностях Кэйн-Крик; старинную фотографию больницы Бротон; мое фото в Габоне в окружении пациентов, сделанное 28 июня 2004 года, в день смерти Долтона Гилмера.

Этими образами я хотел показать, как жизненный путь Винса пересекся с моим собственным.

– Впервые узнав о Винсе Гилмере, я пришел в ужас. О том, чтобы защищать его, не могло быть и речи – мне хотелось быть как можно дальше от него, – проговорил я. – Я необъективно судил о том, что и почему совершил этот человек. Как раз в этом и заключается проблема отношения к психически нездоровым людям в судах и тюрьмах нашей страны.

На следующих слайдах цитировались высказывания разных людей, пытавшихся объяснить случившееся в июне 2004 года, – детектива Мартина, доктора Фикса, Николь Прайс, судьи Лоу, доктора Бюи, меня самого и, наконец, Винса.

– Это похоже на фильм «Расёмон». Каждый рассматривает историю под своим углом зрения, и каждому кажется, что он делает свое дело, – заметил я.

Я продемонстрировал это на собственном примере – перечислил несколько десятков возможных диагнозов Винса, а затем стал исключать их один за другим, объясняя, почему они не подходят.

– Со временем мне пришлось оказаться от своего исходного представления о том, что у случившегося с Винсом есть единственное объяснение. В итоге это было все вместе взятое: черепно-мозговая травма, ПТСР и болезнь Хантингтона. Такая вот триада.

Я сказал, что дело Винса стало нагромождением ошибок, вытекавших из изначально предвзятого мнения. Никто не додумался проверить его на наличие болезни Хантингтона, потому что считалось, что он симулянт. По этой причине его признали вменяемым и правоспособным. Поскольку его признали правоспособным, ему разрешили защищать самого себя. А раз он защищал себя сам, то шансов на суде у него было.

– Если такое могло случиться с Винсом, то может случиться и с любым из нас. Всем нам свойственно ошибаться, и, по моему мнению, это означает также, что всем нам нужно ответственно относиться к другим людям и их хрупкому сознанию.

На последнем слайде был еще один портрет Швейцера и цитата, навсегда сохранившаяся в моей памяти:

Я не знаю, как сложится ваша судьба, но одно я знаю точно: только те из вас будут счастливы, кто станет искать и найдет возможность служить другим.

Делайте то, что в ваших силах. Всегда ищите возможность делать доброе дело. Вы должны дать нечто своим собратьям. Пусть это немного, но сделайте хоть что-нибудь для тех, кто нуждается в человеческой помощи, нечто такое, за что вы не получите никакой другой платы, кроме самой привилегии выполнять этот труд.

Прочитав эти слова Швейцера вслух, я осознал, что в этом зале собрались единомышленники. Многие юристы выступают против смертной казни и делают все возможное для ее отмены. А я пытаюсь не дать неизлечимо больному человеку умереть в тюрьме.

Мы не только юристы и врачи. Мы – правозащитники. Все мы стараемся делать нечто большее.

Когда я закончил, к сцене не торопясь пошел доктор Энгликер. Аудитория притихла в ожидании. Раньше судебные психиатры из Службы исполнения наказаний на таких конференциях не выступали. Я представил Колина как многоопытного ветерана пенитенциарной системы, никогда не забывавшего о своем изначальном намерении обеспечивать своим пациентам достойное лечение.

Колин высказался резко и категорично, назвав происшедшее с Винсом судебным фарсом. Он показал, как сочетание пристрастности, предубеждений и небрежности привело к ошибочному выводу о симуляции Винса. Он не искал крайних, но настаивал на том, что государство обязано исправить допущенные ошибки.

– Если в системе произошел сбой, мы обязаны дать этому объективную оценку, – твердо сказал он.

Я думал, что доктор Энгликер выступит с относительно сухим экспертным анализом. Но его речь становилась все более эмоциональной, и под конец он уже метал гром и молнии, вцепившись обеими руками в трибуну.

– Я работаю в пенитенциарной системе больше сорока лет и знаю ее очень хорошо, – гремел Колин. – Винсу с его болезнью там не место, потому что наши тюрьмы терпят крах. Они терпят крах, потому что мы разучились прислушиваться – к заключенным, к больным, друг к другу.

Колин сделал паузу и утер лоб рукой. Он был заметно расстроен. И разгневан.

– Десятилетиями мы относились к психически больным узникам наших тюрем, как к статистическим данным. И это следует изменить. Мы обязаны вспомнить о своем врачебном долге.

Он помолчал, откашлялся и наклонился вперед.

– Мы обязаны относиться к ним, как к больным. А это прежде всего значит не навредить им.

Когда он садился на место, в зале грохотали аплодисменты.

Вечером того же дня доктор Энгликер, Дон, еще один юрист из Университета Вирджинии и я сидели в ресторане в центре Ричмонда. В повестке дня нашего первого совещания был единственный вопрос – план действий по освобождению Винса.

Мы хотели, чтобы Винса перевели из тюрьмы в спецбольницу, дом инвалидов с отделением для психически больных или куда-то еще, где он сможет получать соответствующую медицинскую помощь. По сути, это стало бы формой восстановления справедливости.

Но помимо этого, мы хотели акцентировать внимание судебной системы на главном: если бы у Винса диагностировали болезнь Хантингтона до суда, то он вообще не попал бы в тюрьму. Он получал бы медицинскую помощь, не уволил бы своих адвокатов и не предпринял провальную попытку защищаться самостоятельно. При наличии толкового адвоката присяжные, скорее всего, сочли бы его невиновным по основанию невменяемости. К тому же при постановке диагноза до суда Винсу сторона обвинения лишилась бы возможности говорить о его симуляции.

Мы хотели, чтобы в деле Винса восторжествовала справедливость. Но при этом сделать так, чтобы случившееся с ним никогда не повторилось бы с кем-то другим.

Как решить эти задачи наиболее эффективным образом?

– Смотрите. На суде он много раз говорил, что его мозг неисправен. На пятый день процесса он попросил своего адвоката вернуться в дело. Он умолял о повторном обследовании. Если бы хоть кто-то принял его всерьез, он получил бы правильный диагноз. И это был бы уже совсем другой суд, – сказала Дон.

– Это понятно нам всем, – сказал я. – Винс не получил справедливого судебного разбирательства, но, по-видимому, оно удовлетворяло минимальным требованиям конституционности. На самом деле, вопрос стоит так – помилование или процедура Хабеас корпус?

Процедура Хабеас корпус может занять годы. Для условного помилования потребуется ходатайствовать непосредственно перед губернатором штата. Оно не снимет с Винса судимость, но позволит перевести его в специализированное лечебное учреждение.

– Действительно, вопрос времени налицо, – согласилась Дон. – Как вы думаете, сколько ему осталось, доктор Энгликер?

Доктор Энгликер бы необычно молчалив. В ответ на вопрос он лишь покачал головой:

– Трудно сказать. Пока я только прохожу ликбез по болезни Хантингтона. А что скажет Бенджамин?

– Обычно после острого начала симптомов больной живет еще примерно пятнадцать-двадцать лет. А у него они уже больше десяти, – ответил я.

Я вспомнил, что пару недель назад один из преподавателей Винса в ординатуре рассказал мне, что в конце 1990-х годов тот иногда совершал нелепые поступки. Как-то раз во время дежурства он сорвал со стены внутренний телефон и перерезал провод, потому что ему надоели постоянные звонки. После чего как ни в чем не бывало уселся на свое место.

– То есть мы годами будем заниматься процедурой Хабеас корпус, а он так и умрет в заключении, – подытожила Дон.

Мы колебались. Морально и этически всем нам хотелось, чтобы Винс отстоял свою правоту в суде, и не только ради справедливости для себя, но чтобы показать судебной системе, как исправить допущенные ошибки и не допустить их повторения. Мы опасались, что втянем Винса в длительную, изматывающую и затратную тяжбу, до победы в которой он может не дожить.

– Дженни правильно сказала, что мы должны исчерпать все процессуальные возможности, – сказала Дон. – В нормальной ситуации мы бы так и сделали. Но мы и так уже опаздываем. Винсу осталось не так долго. Помилование – наш лучший шанс вытащить его из тюрьмы живым.

Решение было принято. При согласии Винса мы займемся его помилованием. Пойдем ва-банк.

Пользуясь присутствием опытных юристов, я захотел прояснить один важный момент.

– То есть мы будем просить государство о помиловании? А не требовать справедливости? – спросил я.

– В данном случае помилование и будет справедливостью, – ответила на это Дон.

Но так ли это?

Поздно вечером мне не спалось. Я надел кроссовки и пошел по Брод-стрит к резиденции губернатора штата. Свет еще горел, ворота были открыты, и я вошел на территорию. Поблуждав по саду, я вышел на тропинку, которая вела прямо к заднему фасаду белого здания. Если подойти поближе к окнам, можно было увидеть, что происходит в помещениях. Мне даже было слышно, что внутри работает телевизор. Я удивился, насколько близко сумел подойти, и принялся фантазировать. Вот я стучусь в двери и прошу губернатора переговорить со мной. Будь у меня хотя бы десять минут, я наверняка убедил бы его в том, что Винс заслуживает помилования.

Однако зачем я морочу себе голову? Нынешний обитатель этого особняка – амбициозный республиканец Боб Макдоннелл, известный сторонник жесткой борьбы с преступностью. Он не из тех политиков, которые могут принять среди ночи совершенно неизвестного человека и уж тем более помиловать убийцу, отбывающего пожизненный срок.

В кромешной тьме холодной ноябрьской ночи я смотрел на освещенные окна, и до меня дошло. Дело Винса – не вопрос медицины или морали. Теперь, когда мы решили ходатайствовать о помиловании, это чистая политика.

Зачастую правосудие в Америке вершится именно так – по прихоти политиков и в зависимости от их целей и амбиций. Меня настолько поглотили размышления о медицинских и юридических аспектах дела Винса и об аморальности содержания в тюрьме психически больных людей, что я в упор не замечал главного препятствия в лице политиков.

Срок губернаторских полномочий Макдоннелла приближался к концу. Мы будем ходатайствовать о помиловании перед новым губернатором, Терри Маколиффом, который победил на выборах пару недель назад. Возможно, этот бывший бизнесмен и ветеран Демократической партии отнесется к нашему ходатайству гораздо благосклоннее.

Но почему справедливость должна быть подчинена тому, кто находится у власти?

Мне стало ясно, что решение по делу Винса не будет зависеть от аргументов морали, доказательств несправедливости судебного решения или хрупкости человеческой жизни. Губернатор примет только такое решение, которое не повредит ему политически.

За сотни миль отсюда Винс спит в холодном бетонном помещении. По ту сторону окна губернатор удобно устроился на диване и смотрит вечерние новости. А вот и я, стою в тени, словно сторонний наблюдатель.

Через неделю я ехал в Мэрион с документами, требующими подписи Винса. В нашем минивэне царили веселье и нетерпеливое ожидание.

– Мы уже приехали?

Большую часть пути Кай провел привязанным к своему детскому сиденью, но неподалеку от границы Вирджинии ему удалось вывернуться и расстегнуть ремень безопасности. И сейчас он просунул голову вперед, между мной и Дейдре.

– Уже близко, – ответила ему Дейдре, легонько оттолкнув назад. – Сядь и сиди, милый. И пристегнись, пожалуйста! С сестрой поиграй.

Лея напевала «С днем рождения», уютно завернувшись в свое синее одеяльце. Кай взглянул на нее, но сразу же утратил интерес.

– А почему мы не едем к бабе с дедой? – спросил он уже в пятый раз за день.

– Потому что сегодня мы нужны другому человеку, – объяснил я. – Бабушку и дедушку навестим на следующей неделе. Сегодня вам нужно познакомиться с папиным другом, доктором Винсом. Относитесь к нему как к члену нашей семьи.

Лея кивнула:

– А потом мороженое будет?

– Ну конечно, – ответил я.

Мы съехали с магистрали, и я присматривался к окрестностям, выбирая место, куда можно будет зайти с детьми чуть позже. После одинокой громадины Уолленс-Ридж было как-то странно видеть обычные заведения в двух шагах от тюрьмы – McDonalds, Hardees, TCBY…

Мы ехали по главной улице Мэриона, штат Вирджиния. Это был День благодарения (и день рождения Леи), и семейство Гилмеров собиралось впервые провести его в тюрьме.

После пары дней препирательств мне удалось получить разрешение посетить Винса всей нашей семьей. По тюремным правилам мы не могли привезти с собой индейку, поэтому блюда с этим дивно пахнущим угощением в машине не было. Не было в ней ни гарниров, ни соусов, ни тыквенного пирога. Мы взяли с собой только то, что можно было пронести в тюрьму, – кучу четвертаков для торговых автоматов и документы на подпись Винсу.

– Думаешь, они справятся с этим? – чуть слышно спросила меня Дейдре. Кай и Лея удивленно воззрились на высокие стены тюрьмы.

– Думаю, да, – сказал я.

Как можно проще я уже объяснил Каю, почему моему другу доктору Винсу приходится ютиться одному в маленькой комнатке и почему мне нужно вытащить его оттуда. Я сказал ему, что Винс очень болен и ему нужен врач вроде меня. И еще ему прямо сейчас нужны друзья, проговорил я детям.

Но точно предсказать, как отреагируют дети четырех и шести лет на тюрьму, было невозможно. Равно как и реакцию на них самого Винса. Он испугается? Разволнуется? Они напомнят ему обо всем, что он утратил за последние девять лет?

А как отнесутся дети к решеткам, колючей проволоке, наручникам и кандалам? Как отреагируют на то, что людей сажают в тюрьму пожизненно?

Я не знал. Я понимал лишь то, что Винсу нужна компания. Более того, что ему нужно почувствовать, что у него все же есть близкие люди, которым он небезразличен и которые стараются сделать его жизнь лучше.

«Вы же тоже Гилмер, – сказала мне по телефону мать Винса, когда я рассказал ей о своем плане. – Можете навещать его, когда хотите. Как по мне, вы член нашей семьи.

Настоящие родные Винса были на другом конце страны, безвестно отсутствовали или уже скончались. Глория могла позволить себе приехать из Алабамы только раз в несколько месяцев. Все остальное время Винс был один.

На этот День благодарения к нему приехали мы. Въезжая на огороженную колючей проволокой тюремную парковку, я искренне надеялся, что этого будет достаточно.

– Папочка, подними! – попросила Лея умоляющим голосом в приемной тюрьмы.

Она все еще не очень понимала, почему ее торжественным праздничным выходом стало посещение тюрьмы. Нам не позволили взять с собой наши обычные детские развлечения – книжки, игрушки, снеки, – а ребенок, которому нечем себя занять, быстро становится капризным. Мы с Дейдре делали все возможное, чтобы успокоить дочь. Истерика в тюрьме была бы совсем некстати.

Я поднял Лею, усадил ее к себе на плечи, и она забарабанила ножками по моей груди. К нам подошла надзирательница и потребовала снять обувь для проверки. Каю и Лее это показалось забавным. Потом она велела нам поднять руки для личного обыска. Мы с Дейдре так и сделали, и дети запрыгали от восторга. Им было интересно, весело и, как ни удивительно, совсем не страшно.

Когда мы входили в тюремное здание, Кай сказал, что это похоже на шоколадную фабрику Вилли Вонка. Это меня удивило – высокие металлические заборы и колючая проволока сверкали на солнце, но ничего эксцентричного в этом не было. Впрочем, когда за нами захлопнулись тяжелые стальные двери, настроение Кая изменилось.

– Пап, мне кажется, это не очень приветливое место, – заметил он.

В сопровождении одного из надзирателей мы вошли в зал свиданий. Детишки почувствовали себя немного свободнее, их забавляло, что все вокруг одеты в оранжевые робы. Они изучали украшения на стенах – на одной был изображен пейзаж расположенного поблизости национального парка, на другой гордо красовался орел.

– Папуль, а Винс ходит гулять в этот парк? – спросила Лея.

– Не думаю, детка. Доктору Винсу нельзя отсюда выходить.

Мы объясняли детям, что Винс живет в этой тюрьме, но, видимо, они не совсем поняли, что это значит. Да и Дейдре тоже. Она впервые в жизни посещала тюрьму, и чувствовала себя на удивление незащищенной в этой абсолютно чуждой ей среде.

– Я рад, что сейчас ты со мной рядом, – прошептал я, сжав ее руку.

Двери открылись.

– Это он? – спросила Дейдре.

В дверном проеме показался Винс в сопровождении надзирателя. Увидев нас, он расплылся в улыбке.

– Здравствуйте, доктор Гилмер, – произнес он, запинаясь.

– Здравствуйте, доктор Гилмер, – отозвался я. – Это моя семья: Дейдре, Кай и Лея. Давайте знакомиться.

Сначала я беспокоился, что вид Винса с его седеющей бородой, недостающими зубами и бегающим взглядом может напугать детей. Но назначенный доктором Энгликером антидепрессант снял некоторые самые заметные симптомы, а щербатая улыбка Винса в наш адрес была такой приветливой, что мои опасения быстро прошли.

Винс выпрямился и протянул к нам руки. Дети встревоженно взглянули на меня и слегка отпрянули, поэтому я подошел и обнял его. Следующей была Дейдре, затем отличилась Лея. Кай, как самый стеснительный из нас, нервно улыбнулся, когда Винс сгреб его руками.

– Рад знакомству, – ответил Винс.

– Рад знакомству, – собезьянничал Кай.

– Я рада наконец-то познакомиться с вами лично, – сказала Дейдре. – Столько слышала о вас, теперь вы как член нашей семьи.

Трясущейся рукой Винс смахнул слезу, несколько раз моргнул, и его лицо исказилось. Дети смотрели на это боязливо. Они не понимали, то ли этот человек силится улыбнуться, то ли корчится от боли. Я и сам не очень понимал, что это – радость, печаль или все вместе взятое.

А потом я сообразил: ведь Винс в тюрьме уже почти десять лет. Последний раз он обнимал ребенка в 2004 году, когда принимал своего последнего пациента в Кэйн-Крик.

Заключенные часто рассказывают об одиночестве и изоляции, но они страдают еще и от недостатка человеческих прикосновений. Как правило, они вступают в физический контакт либо при проявлениях агрессии, либо в связи с особенностями тюремного режима – применением наручников и фиксирующих приемов.

Теплые прикосновения случаются куда реже. Обычные скоротечные обнимашки наших детей глубоко тронули Винса. Он потрепал Кая по голове и легонько подтолкнул его в нашу сторону.

– Теперь тебе пора на ту сторону стола, дружок, – сказал он.

Мы поиграли в карты Uno. В первом туре победил Кай, во втором – Дейдре. Винсу не везло, и оба раза он оказывался с кучей карт на руках.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я Винса, когда после второго тура Дейдре и Кай пошли к торговым автоматам.

– Я… я в порядке, мне… мне сильно лучше от СИОЗС. Настроение лучше. Как бы это правильно сказать? Мне не так тревожно.

Действительно, Винс выглядел получше. По сравнению с августом, когда я навещал его в прошлый раз, он немного поправился. Он был аккуратно подстрижен под ежик, видимо, попросил об этом перед нашим визитом. Темные круги под глазами сохранились, но стали менее выраженными, чем прежде.

– Доктор Энгликер говорил мне, что назначенные вам лекарства действительно помогают. С настроением, с треморами, со всем этим, – продолжил я.

– Святая правда. Я как будто прихожу в себя. Но мне все время жарко. Летом был кошмар. Я спал на голом бетонном полу, потому что так было прохладнее. Здесь кондиционеров нет, и с меня пот просто градом лился.

– Что значит, нет кондиционеров? – спросила Лея.

– Это непонятно, дочка, но их здесь так и не установили, – объяснил я.

Дейдре и Кай вернулись от торговых автоматов с охапками всякой всячины.

– Мы набрали доктору Винсу газировки, сникерсов, шкварок, сырных крекеров, чипсов и арахиса в сахаре! – сообщил Кай, вываливая все это на стол.

– Ура! – воскликнула Лея, забираясь ко мне на колени.

Винс, Лея и Кай принялись восторженно уплетать угощение. Винс казался мне совершенно другим, похожим на того большого ребенка, о котором рассказывали в Кэйн-Крик. Глядя на то, как он веселится с моими детьми, я наконец-то инстинктивно понял, о чем говорила мне Глория.

Все мы Гилморы. Винс, Дейдре, Кай, Лея, Глория и я.

Мы одна семья.

В тот день мы пробыли в тюрьме два часа – достаточно для того, чтобы уровень сахара в крови подскочил, снизился и вернулся к норме. После этого Лея уснула на коленях у Дейдре, а Кай сосредоточенно тасовал колоду карт Uno. Дети вели себя прекрасно, а я объяснял Винсу подробности нашего плана с помилованием.

– Мне нужен справедливый суд. И это все, что мне нужно, – проговорил он.

– Мне бы тоже этого хотелось. Но еще больше я хочу, чтобы вы получали необходимый уход, – ответил на это я.

Говорить о том, что жить ему осталось не так долго, было неловко. И все же я так и поступил, предварительно убедившись, что Лея спит, а Кай поглощен своими картами.

– Болезнь будет прогрессировать, Винс, – продолжил я, понизив голос. – Мы потратим годы на подготовку нового суда, а в итоге вы станете…

– Трупом.

– Я хотел сказать – станете недееспособным. Но и это тоже неправильно. Я хочу, чтобы вы снова увидели природу, чтобы за вами был уход, и не в тюремной камере. Лучший вариант для этого – помилование. На должности губернатора будет демократ, наверное, он к нам прислушается. Народ уже работает над этим вопросом…

Но Винс перебил меня:

– Я хочу, чтобы люди знали, что здесь творится, – неожиданно горячо заговорил он. – Я хочу, чтобы люди знали, что меня пытали.

– В смысле? – сказала Дейдре. – Карцер и тому подобные вещи?

Винс кивнул и уперся взглядом в пол.

– Нас избивают. Нас травят слезоточивым газом. Отбирают у нас еду, – начал он и осекся. – В Уолленс-Ридж было хуже, но и здесь случается тоже. Меня больше недели продержали в карцере, потому что надзирателю показалось, будто я обматерил его, когда он меня разбудил и стал шариться в моих вещах. Не думаю, чтобы я действительно обматерил его, но я плохо реагирую на стресс. Я пять дней держал сухую голодовку, пока доктор Энгликер не вернулся из отпуска и не вытащил меня. Не знаю, что бы я делал без этого человека.

Для Винса это был целый монолог. Когда он закончил, мы с Дейдре не знали, что и сказать на это. Наступила неловкая пауза.

Прервал ее Винс.

– Тут полно таких же, как я, – проговорил он.

– С болезнью Хантингтона? – встревоженно спросил я.

Винс покачал головой. Движение было слегка заторможенным, как будто ему что-то мешало слева.

– Психически больных. Людей, у которых с головой не в порядке.

Это было понятно. Мэрион – спецтюрьма, поэтому практически все, с кем Винс там сталкивался, нуждались в той или иной психиатрической помощи. Получали они ее или нет – другой вопрос. Винс сказал, что, на его медицинский взгляд, подавляющее большинство других заключенных страдают тяжелыми психическими расстройствами: клиническими депрессиями, шизофренией, тревожностью, компульсивным поведением, ПТСР.

– Как вы думаете, они поступили в таком состоянии или заболели в заключении? – спросил я.

– И то и другое, – убежденно ответил Винс. – Если у человека что-то было не так и до этого, здесь ему становится только хуже.

– Но ведь теперь вы наконец получаете помощь, – сказал я, имея в виду назначения доктора Энгликера и посещения Мишель, социального работника тюрьмы.

– Это правда, с тех пор как за мной присматривают Мишель и доктор Энгликер, мне лучше. Но уж не знаю, сколько еще я здесь протяну, – ответил Винс.

В пять вечера мы попрощались, пообещав вскоре приехать еще раз. Поскольку день был нерабочий, администрация тюрьмы не разрешила Винсу подписать бумаги и отдать их непосредственно мне в руки. Зато нам разрешили сфотографироваться на память: все Гилмеры на фоне трех торговых автоматов. Кай и Лея встали по бокам от Винса и радостно улыбались вместе с ним. Мгновенное фото сделал надзиратель. Винс торжественно вручил его нам, и с тех пор оно красуется на холодильнике у нас дома. Впоследствии я узнал, что Винсу пришлось заплатить за эту фотографию.

Полтора года назад я боялся, что этот человек узнает, где я живу. А сейчас я приехал к нему в тюрьму, угостил по случаю Дня благодарения и позволил моим детям обниматься с ним и попозировать для семейной фотографии.

Что принесут нам следующие полтора года? Сколько еще раз мне придется приезжать в эту тюрьму, пока не восторжествует справедливость? И что будет с другими психически больными заключенными, за чьи судьбы никто не борется?

По оценке Бюро статистики правосудия, 37 процентов заключенных тюрем страдают серьезными психическими расстройствами. В тот день разговор с Винсом заставил меня в очередной раз задаться вопросом – почему? Если они находятся в местах лишения свободы в том числе потому, что психически нездоровы, то это не только юридическая, а еще и медицинская проблема. Решать ее должны не только суды, но и мы, врачи. Несомненно, медики могли бы справляться со своими обязанностями и получше.

По пути к машине свежий воздух, как и обширное открытое пространство перед входом с неподобающе зеленым для столь мрачного места газоном, явно взбодрил наших детей.

На глазах охранников мои дети с криками побежали по нему, радуясь своей полной и безусловной свободе.

Отъехав, мы какое-то время молчали. Потом тишину нарушил голос Кая:

– Пап, а если доктор Винс так болен, то почему он в тюрьме? Разве он не должен быть в больнице?

– Должен, сынок. Должен, – произнес я.

14 Необычайная жестокость

Три месяца спустя я сидел в окружении юристов во внутреннем дворике типичного южного ресторанчика в Эбингдоне. Пригревало весеннее солнышко, и мне уже становилось жарко в моем стареньком твидовом пиджаке. Я потел и волновался, потому что мы с Дон собирались начать самую важную презентацию в недолгой истории нашего сотрудничества.

После восьми месяцев работы ряды нашей юридической команды поредели, и мы нуждались в подкреплениях. Дейдре Энрайт в основном вернулась к своей работе в Innocence Project, хотя и оставалась для нас наставницей и советчицей.

Дженни поняла, что из-за рабочих обязанностей в Техасе ей необходимо взять самоотвод. Но, прежде чем сделать это, она повторила одну из своих самых первых рекомендаций: «Найдите авторитетную юридическую фирму. Крупную, влиятельную, респектабельную, даже слегка консервативную. Это важно, особенно в Вирджинии. Если ходатайство будет на бланке такой фирмы, оно автоматически станет приоритетом в списке дел губернатора».

Мы старались. Мы подыгрывали правосознанию адвокатов, их объективности и порой их амбициям. Мы льстили и умасливали. Но тщетно. Нам отказывали практически все.

К июлю мы начали приходить в отчаяние. В нашем списке оставалась единственная позиция – Hunton&Williams^[8], одна из самых старых и престижных юридических фирм в штате. В свое время в ней работал член Верховного суда Льюис Пауэлл. Но, самое главное, эта фирма первой в стране создала отдельную практику бесплатной юридической помощи.

И они проявили интерес, причем достаточный, чтобы попросить нас о встрече неподалеку от Мэриона, а после нее посетить Винса и убедиться, что он не против сотрудничества с ними. Но для начала мы с Дон должны были представить свою позицию по делу за ланчем в ресторане.

Так что я нервничал. Это был критический момент. Если мы хотим вытащить Винса, нам нужны влиятельность, опыт и юридические компетенции этой фирмы.

Начало вышло каким-то неловким. За столом были старший партнер в бабочке, молодой юрист, которому не терпелось отличиться, и юная женщина, настолько тихая, что я решил, что она практикантка. Пока мужчины представлялись и уверенно выбирали еду, она молча раскладывала перед собой блокнот и ручки. Ее коллеги заказали себе по пиву, а она ограничилась холодным чаем.

– Юридическую сторону дела я могу изложить вам за несколько минут, – начала Дон. – Но я подумала, что будет логичнее, если Бенджамин расскажет вам эту историю с самого начала. Бенджамин?

На предыдущих встречах я старался быть бесстрастным и профессиональным. Мне казалось, что юристам нужны только факты, а несправедливость продолжающегося заключения Винса настолько очевидна, что мне достаточно довести эту информацию в нейтральном ключе. Я боялся перестараться, мне не хотелось, чтобы люди подумали, что я изо всех сил драматизирую ситуацию.

Но сегодня все было по-другому. Возможно, сказался первый глоток водянистого пива. Возможно, сказалось понимание того, что это наша последняя возможность. Возможно, вспомнилось выражение лица Винса, когда в ответ на его вопрос мне пришлось сказать, что я не знаю, есть ли у него шанс выйти на свободу.

В любом случае меня захлестнули эмоции, и я рискнул.

– С медицинской, юридической или моральной точек зрения история Винса Гилмера представляет собой абсолютную трагедию, – сказал я. – Его неизменно подводили все системы, предназначенные помогать таким людям, как он.

Я попробовал считать реакцию юристов по их лицам. Никакой. Мужчины спокойно потягивали пиво. Юная женщина строчила в блокноте, не поднимая головы. Наверное, они привыкли к трагедиям, подумал я, и встречаются с ними ежедневно.

– Смотрите, как врач я поклялся не навредить. А ведь Винсу наносят вред прямо сейчас. Вопрос, к которому я возвращаюсь вновь и вновь, звучит очень просто: как можно таким образом относиться к тяжелобольным людям, к людям, которым крайне необходима наша помощь?

Следующие полчаса я рассказывал всю эту историю с самого начала. Я не пропустил ничего – ни своих страхов, ни своего гнева, ни даже надвигающегося ощущения провала от невозможности сделать для Винса больше. На мои глаза навернулись слезы злости и стыда. Утерев их салфеткой, я заметил, что кое-что изменилось – юристы подбадривающее кивали.

Я рассказал, как Винса неделями держали в карцере тюрьмы Уолленс-Ридж, невзирая на его отчаянные мольбы о посещении психиатра. Как его наказывали за то, что он недостаточно быстро ест из-за обостряющихся треморов и выпадающих зубов. Как налагали взыскания за то, что его увязающий в трясине деменции разум не справлялся с запоминанием тюремных правил и номера камеры.

– Как же это несправедливо! – воскликнула Джери, юная женщина из юридической фирмы.

– Вы и половины не знаете, – ответил на это я.

Через неделю после нашей встречи фирма Hunton&Williams официально согласилась работать с нами, бросив нам на подмогу лучшие силы практики бесплатной юридической помощи во главе с Джери Гринспен.

Она была отнюдь не студенткой-практиканткой, за которую я ее принял. На самом деле в Hunton&Williams ее считали восходящей звездой. Она отвечала всем требованиям, которые обычно предъявляют к сотрудникам подобных авторитетных фирм, но при этом отдавала явное предпочтение гуманитарной проблематике. Скромная и простая в общении Джери являла собой идеальную комбинацию чуткого адвоката и несгибаемого мастера тактики.

Впервые мы с Дон обстоятельно поговорили с ней в машине по пути в Мэрион. Джери подробно обрисовала план получения помилования для Винса. «В первую очередь нам нужна убедительная аргументация», – сказала она.

Джери знала, что подробности этой истории я помню буквально наизусть, а Дон свела в таблицу все результаты медицинских обследований Винса начиная с 2004 года. «Осталось только превратить все это в связный рассказ и устранить пробелы», – подытожила она.

Меня особенно беспокоил один такой пробел. Выписка из официального заключения доктора Фикса была приобщена к протоколам суда над Винсом. Но мы знали, что до его экстрадиции из Эшвилла было и другое обследование, которое организовал адвокат Стивен Лидсей. Результатов этого обследования, которое провел доктор Тони Скиара, я так и не обнаружил. По общему мнению Дон и Джери, они могли бы дать ключ к пониманию состояния психики Винса в то время.

Вот почему я и позвонил Стиву Линдсею, который с видимым удовольствием предался воспоминаниям о своей работе по этому необычному делу.

– Я понимал, что с Винсом Гилмером что-то не так, – рассказал он. – Поговорил с ним и сразу понял, что что-то с ним неладно, и не в том смысле, что он хладнокровно убил человека. Разумеется, мне было ясно, что сделал это именно он и что сядет он надолго. Но я считал, что сидеть он должен в психиатрической больнице, а не в тюрьме.

Я рассказал Стиву, что мы надеемся добиться помилования для Винса, и спросил, что он думает по этому поводу.

– То, что его подвергали таким мучениям и не оказывали никакой помощи, вызывает у меня отвращение. Как юрист и как человек я считаю, что своими страданиями Винс уже давно расплатился за содеянное, – заключил Стив.

– Мне представляется в корне ошибочным карать человека за то, что он психически болен. Не помню подробно Восьмую поправку, но наказание Винса уж точно и жестокое, и необычное, – заметил я.

– В судах это обычно обходят, называя наказание не необычным или не жестоким. Потому что для нарушения Восьмой поправки оно должно быть и тем и другим. Но вы правы, разумеется. Диагноз психической болезни целиком меняет ситуацию. Именно поэтому я и попросил доктора Скиару обследовать Винса.

– А почему это так и не всплыло на суде?

– Потому что я уже не был адвокатом Винса, – просто ответил Стив.

Казалось совершенно диким, что никто не обратился к этому документу, прежде чем приговорить человека к пожизненному тюремному заключению. Он был единственным свидетельством психического состояния Винса непосредственно после убийства отца. Возможно, Николь Прайс просто не пожелала ничего знать об этом.

Однако все наши попытки связаться с доктором Скиара ни к чему не привели. В ответ на просьбу Дон предоставить результаты обследования он несколько недель отмалчивался. А когда я приехал к нему в офис, чтобы встретиться лично, он отказал мне в приеме через своего секретаря.

Что было в этих бумагах? И почему мне нельзя ознакомиться с ними? Это было непонятно, как, собственно, и многое другое в истории Винса. Единая картина не складывалась. Чего-то не хватало. Знать бы только, чего именно.

Ходатайствовать о помиловании можно по-разному. Мы собирались составить подробную пояснительную записку с аргументацией в пользу помилования и сопроводить ее соответствующими подкрепляющими доказательствами: медицинской документацией, судебными протоколами и заверенными показаниями экспертов, сотрудников тюремной администрации и людей, знавших Винса до убийства.

Дон и Джери должны были не только сформировать правовое основание, но еще и убедить политика в том, что условное помилование будет правильным решением, которое не повредит его репутации. Если коротко, то, по их мнению, на момент убийства отца Винс страдал болезнью Хантингтона и, следовательно, не контролировал себя, а поскольку эту болезнь у него так и не диагностировали, суд руководствовался неполной информацией. Винса следовало признать невиновным по основанию невменяемости или хотя бы виновным в убийстве по внезапно возникшему умыслу, а не в предумышленном убийстве при отягщающих обстоятельствах.

По законодательству Вирджинии максимальным наказанием за убийство по внезапно возникшему умыслу является десятилетний тюремный срок. Винс уже отбыл его, и таким образом продолжающееся заключение является несоразмерным наказанием за его преступление, тем более что в тюрьме он не получает необходимой медицинской помощи и его заболевание обостряется.

Джери тщательно проанализировала правоприменительную практику в поисках прецедентов. Это оказалось трудным делом, поскольку больные с аналогичным диагнозом крайне редко совершают насильственные преступления. Тем не менее ей удалось найти несколько сопоставимых случаев. В первом из них страдавшая болезнью Хантингтона женщина по имени Гленда Сью Колдуэлл из Джорджии в 1985 году застрелила своего сына и ранила дочь. В отличие от Винса, Колдуэлл подозревала, что унаследовала эту болезнь, и ее адвокаты сделали это ключевым элементом своей позиции по делу. К несчастью, ее судили задолго до появления генетического тестирования, поэтому в отсутствие окончательного диагноза врачей ее приговорили к пожизненному тюремному заключению. Окончательный диагноз был поставлен через девять лет, когда стал доступен ДНК-анализ. Дело было пересмотрено, и судья признал женщину невиновной по основанию невменяемости.

В 2001 году Джеральда Вуда, страдавшего болезнью Хантингтона судили за нанесение смертельных телесных повреждений соседу по дому престарелых. Его признали недееспособным.

В 2012 году некая Тоня Макки утопила своего младенца в туалете приюта для бездомных. Макки знала, что в ее семье были случаи болезни Хантингтона, и назначенное судом обследование подтвердило, что она ее унаследовала. Суд признал Макки невменяемой в связи с психическим заболеванием.

Истории были печальные. Но они показывали, что в свое время судебная система могла и должна была отнестись к Винсу иначе, будь у него корректный диагноз. Как минимум он мог бы уверенно рассчитывать на признание невиновности по основанию невменяемости. А как показывают дела Макки и Вуда, его, возможно, признали бы неспособным отвечать перед судом, а уж защищать самого себя и подавно.

Тщательно изучив историю болезни Винса и судебные документы, Джери позвонила мне и сказала:

– У меня в голове не укладывается, как можно было решить, что этот человек способен защищать себя на суде. Он же был явно не в себе.

– Тогда этого не поняли и не поверили ему, – ответил я.

– Ну а сейчас придется, – сказала Джери.

Это была моя часть работы: привлечь на нашу сторону специалистов по болезни Хантингтона и разъяснить губернатору, насколько это тяжелое заболевание. Нам нужно будет убедить губернатора, что при таком диагнозе дальнейшее пребывание Винса в тюрьме необоснованно и в этом нет необходимости. Пенитенциарная система не обеспечивает ему тот уровень помощи, который предоставляют медицинские учреждения. Оказавшись в одном из них, он перестанет представлять угрозу для окружающих и самого себя.

В ходе этой работы я познакомился с целым рядом блистательных умов. После моего доклада о случае Винса на ежегодной научной конференции по проблемам болезни Хантингтона группа специалистов пригласила нас с доктором Энгликером на ужин. Я сразу понял, что это особенные ученые и врачи с общей целью сделать болезнь излечимой.

Одни подходили к этому заболеванию с позиций классической неврологии, другие считали его скорее психиатрическим, третьи исходили из своего опыта работы в социальной сфере. Для этих людей в истории болезни Винса не было ничего загадочного. Они рассказывали о своей упорной работе – помощи больным в быту, организации патронажной работы, исследованиях новых видов терапии. Они были одновременно врачами и бойцами, закаленными многими десятилетиями битвы, в которую мы с доктором Энгликером вступали на правах новичков.

В тот вечер беседа вращалась в основном вокруг научного вопроса, имеющего важное значение для лечения болезни Хантингтона: как можно избавить от гибели умирающую нервную клетку?

Сначала мне казалось, что разговор идет исключительно о биологии. Но по ходу разговора я начал сознавать, что лечение болезни Хантингтона можно представить как метафору того, как мы относимся к заключенным в тюрьмах нашей страны. Ученые надеялись найти способ перенастраивать нервные клетки на выживание, иными словами, восстанавливать их.

Не это ли должно быть целью работы с заключенными?

И, наверное, даже более того.

Ведь в конечном итоге, каждый человек является своего рода отображением хрупких и жадно стремящихся жить клеток своего организма. Это стремление свойственно всему живому, даже отдельным клеткам. При мысли об этом я испытал благоговейный трепет.

С самого начала общения с людьми, занимающимися проблематикой болезни Хантингтона, мне стало понятно, насколько они увлечены познанием этого недуга. Я мог только догадываться, что такие же сообщества складываются в связи с любыми другими заболеваниями и тысячи людей привержены делу помощи страждущим лучшей жизни. По окончании конференции пригласивший меня выступить доктор Фрэнсис Уокер познакомил меня с Лорен Холдер, председателем отделения Американского общества болезни Хантингтона в Северной Каролине. У отца Лорен была болезнь Хантингтона, и она, как все дети больных этой болезнью, долго не могла решить, проверяться ей или нет. Отец стремительно угасал у нее на глазах, и Лорен понимала, как будет складываться ее жизнь, если у нее обнаружится это генетическое нарушение. С точки зрения Лорен, определенность имела важное значение, поэтому в возрасте двадцати лет она прошла обследование, которое подтвердило наличие у нее болезни Хантингтона. С диагнозом ей стало проще планировать остаток жизни, а кроме того, он побудил Лорен заняться общественной деятельностью по поддержке других пораженных этой болезнью.

– Мне жаль Винса. Со мной могло произойти то же, что и с ним, – сказала Лорен, когда мы встретилсь с ней в кафе в Уинстон-Сейлеме.

Мы сидели за шатким столиком на улице, и я невольно искал у Лорен симптомы болезни. Помимо немного затрудненной походки, их не было. Она говорила без видимых усилий, когнитивные функции были в полном порядке, заметные признаки хореи отсутствовали. Но в ее глазах сквозила грусть. Болезнь Хантингтона уже оказала огромное влияние на ее жизнь. С детских лет она жила под дамокловым мечом неизвестности. А совсем недавно ее уволили с работы, когда стало известно о диагнозе. Заботясь об отце, она каждый день видела, что сулит ей в будущем эта болезнь.

– Как вы отнеслись к известию о том, что у вас болезнь Хантингтона? – спросил я.

– Как любой нормальный человек, который узнает, что долго не проживет. Становишься целеустремленнее, что ли.

Лорен поставила эту целеустремленность на службу своей общественной деятельности. Она стала моей бесценной помощницей в работе по подготовке ходатайства о помиловании Винса. Ее поборничество преподало мне убедительный урок: Винс не одинок. Болезнь Хантингтона поражает многие тысячи людей. А такие люди, как Лорен и доктор Уокер, стараются облегчать их положение. Организация Лорен подготовила учебно-просветителький курс по болезни Хантингтона для сотрудников правоохранительных органов Северной Каролины. Полицейские слишком часто принимают больных ею за обычных бомжей. Пройдя курс обучения, полицейский сможет распознать симптомы и отправить больного болезнью Хантингтона туда, где ему окажут помощь, а не в тюрьму.

Диагноз Лорен заставил меня подумать, что жизнь Винса могла сложиться по-другому. Если бы он знал, что унаследовал от отца неизлечимое неврологическое заболевание, то наверняка его нынешнее положение было бы иным.

При этом я считал работу Лорен невероятно полезной. Перед лицом смертельного диагноза она нашла в себе силы бороться за перемены к лучшему для себя, своих близких и других людей. Встреча с ней дополнительно мотивировала меня продолжить выступать в защиту Винса.

Помогла в этом и реакция моих пациентов. Сначала я опасался, что местным жителям может не понравиться известность, которую они получили благодаря передаче «Настоящая Америка». Но в итоге практически все они одобрительно отнеслись к нашим усилиям добиться для Винса справедливости и лечения. После того как о нашей работе написали в эшвиллской газете Citizen Times, многие пациенты говорили мне, что держат вырезку на видном месте.

Было очевидно, что местные жители по-прежнему поддерживают своего доктора и хотят, как и я, чтобы он получал необходимую медицинскую помощь. Когда они узнали, что я представляю его интересы на законных основаниях, ситуация предыдущих лет развернулась на сто восемьдесят градусов. Если раньше я расспрашивал об их бывшем враче, то теперь они просили меня рассказывать о его нынешнем состоянии.

И я рассказывал. Я рассказывал им о его удачных и неудачных днях, о его моментах беззаботности и черной тоски, о его симптомах и о наших стараниях лечить их ограниченным количеством разрешенных ему лечебных средств.

«Какая жалость, – говорила на это Донна Бертон, самая убежденная заступница Винса. – Жаль, что я не могу съездить туда вместе с вами».

Вместо этого почти перед каждой поездкой в тюрьму миссис Бертон передавала мне письма для Винса, собственноручно написанные витиеватым почерком. Она сообщала ему местные новости, рассказывала о своих поэтических опытах и даже о своем здоровье, словно он все еще был ее лечащим врачом.

– Пусть он и в тюрьме, но он не злодей какой-нибудь. А то, что с ним делают, это, я извиняюсь, грех. Большой грех, – проговорила она.

– Быть может, вам стоит написать еще одно письмо? Губернатору, – предложил я.

– А подскажите-ка мне его адресок, дорогуша. Занесу вам, когда в следующий раз буду здесь, – ответила она, сверкая глазами.

Я смеялся, но в душе был тронут. Тронут и впечатлен: если уж эта восьмидесятилетняя бунтовщица готова писать губернатору, то я и подавно могу.

Чтобы получить условное помилование для Винса, нам нужно было рекомендовать закрытую психиатрическую больницу, которая его примет. Высказавшись в пользу больницы Бротон, я оказался в любопытной ситуации: это было то же учреждение, откуда Винс забрал своего отца в тот судьбоносный вечер и где начиналась моя врачебная карьера. Но это была больница закрытого типа со специализированным гериатрическим отделением для пациентов вроде Винса, к тому же хорошо мне знакомая. Летом я встречался с руководством Бротона и Неврологического медицинского центра в Блэк-Маунтин, чтобы предварительно договориться. Оба учреждения находились неподалеку от Эшвилла.

Это приобретало все более важное значение, потому что мы понимали: если Винс получит помилование, ему понадобится законный опекун. Нам необходимо предъявить губернатору человека, который будет нести ответственность за Винса после его освобождения. Глория была слишком далеко, к тому же ей было уже под восемьдесят. К этому времени в жизни Винса главным образом присутствовал только я.

– Сможешь взять это на себя? Понимаю, что это очень серьезный вопрос, – сказала Дон по телефону.

– Разумеется, смогу, – ответил я, не задумываясь.

Винс уже был частью нашей семейной жизни, чем-то вроде дядюшки для наших ребятишек. Кай и Лея были в возрасте, когда дети приходят к собственному пониманию справедливости, и даже им было очевидна вопиющая бесчестность положения Винса. Порой у меня слезы на глаза наворачивались, когда я слышал, как мои дети пытались увязать свое понимание справедливости с тем, что видели во время наших посещений тюрьмы.

При этом присутствие Винса в жизни нашей семьи вызывало определенное напряжение. Сближение с ним требовало немалых эмоциональных усилий, и это тяжело давалось всем нам – и мне, и Дейдре, и детям. Трудно полноценно общаться с близкими, когда тебя не покидают мысли о бетонных полах, железной койке и камере без вентиляции. Чем бы я ни занимался, меня неотступно сопровождало чувство вины. Сидя с Дейдре в кинозале, я вдруг представлял себе упершегося взглядом в стену Винса. Приезжая к нему, я думал, сколько всего упускаю в эти субботние дни: не учу Лею ездить на велике, не гоняю мяч по лужайке с Каем, не выхожу прогуляться с Дейдре.

Решения эта проблема не имела. Но, безусловно, если мы вытащим Винса и поместим этого другого Гилмера в близлежащую больницу, наши сложные семейные отношения нормализуются.

Подготовка ходатайства о помиловании заняла почти два года, и все это время я старался присутствовать в жизни Винса. Приезжать в Мэрион каждую неделю у меня не получалось, но раз в месяц я обязательно навещал Винса. Я сообщал ему о ходе нашей работы, интересовался его мнением и наводил справки о его лечении и состоянии здоровья. Но, самое главное, я приезжал к нему как друг. Теперь мы уже были друзьями.

Каждое мое свидание с Винсом начиналось с нескольких элементарных тестов. Я просил его высунуть язык как можно дальше; вытянуть руки перед собой ладонями вверх; быстро постучать указательным пальцем по большому. У пораженных болезнью Ханингтона все это получается с трудом. Сравнивая результаты Винса от свидания к свиданию, я мог составить приблизительное представление о ходе заболевания.

Не было никаких сомнений: состояние Винса ухудшалось. Ему становилось все труднее глотать, он все чаще запинался. Он подходил ко мне нетвердой походкой робота C3-PO из «Звездных войн», как бы готовым в любой момент повалиться на пол. Его память продолжала слабеть, ему часто бывало трудно подобрать самые элементарные слова. Он по-прежнему записывал номер своей камеры на ладони, чтобы ориентироваться на обратном пути.

Но в целом Винс казался в какой-то мере приспособившимся к тюремной жизни. А может быть, эта тюрьма приспособилась к его присутствию. Надзиратели по большей части оставляли его в покое. Казалось, они даже приглядывали за ним.

Я задавался вопросом, не связано ли это отчасти с моими регулярными визитами. В этой тюрьме меня знали уже многие. Некоторым казалось, что я тайком готовлю судебный иск к Департаменту исправительных учреждений, другие думали, что я личный врач Винса, третьи считали меня его младшим братом.

– Так что у него, вы говорите? – как-то раз спросил меня надзиратель в зале свиданий, когда Винс отошел к торговым автоматам.

– Болезнь Хантингтона. Представьте себе паркинсонизм, альцгеймер и боковой амиотрофический склероз вместе взятые, – сказал я.

Этот надзиратель уже несколько раз сопровождал меня в зал свиданий. Молодой, избыточно грузный человек с бородкой клинышком и добрыми глазами.

– Мы тут все думали, это симуляция, – ответил он. – А с тех пор, как вы стали приезжать, переменили свое отношение. Мы понимаем, он не симулирует. Порой психует или смотрит на нас зверем, но мы знаем, что он не всегда понимает, что делает.

Я объяснил этому надзирателю, как работает мозг Винса, точнее, что в нем отказывает. Пониженная функциональность головного мозга означает, что ему трудно разбираться в эмоциональных проявлениях окружающих и управлять своими собственными, то есть следовать правилам и соответствовать сложным социальным нормам. Симптомы этой болезни могут то усиливаться, то ослабевать: порой человек делается напыщенным и спесивым, а порой впадает в тревожность и депрессию.

– Я пригляжу за ним, – сказал надзиратель, когда Винс заковылял в нашу сторону.

Впоследствии он и некоторые другие именно так и поступали. Они с большим сочувствием или хотя бы пониманием относились к истерикам Винса. Они научились вовремя разряжать напряженные ситуации, возникавшие у него с другими заключенными. Они понимали, когда применение физической силы даст эффект обратный желаемому и еще больше выведет Винса из себя. Они знали, когда стоит оставить его в покое.

Эти проявления гуманности служили мне точкой опоры. В ходе работы над ходатайством помилования я со всей очевидностью понял, что в психиатрической помощи нуждаются десятки тысяч заключенных тюрем Вирджинии. Согласно отчету генерального инспектора штата за 2014 год^[9], с 2008 года количество психически больных заключенных в Вирджинии возросло на тридцать процентов и было в три раза больше количества пациентов психиатрических больниц. Ситуация в Вирджинии была еще хуже, чем в целом по стране.

Все стало еще хуже после увольнения доктора Энгликера в октябре 2014 года. Формальным поводом стала отправка неположенного электронного письма с рабочего компьютера, но мне было ясно, что это лишь предлог. Колин и сам прекрасно понимал, что с момента выхода в эфир передачи «Настоящая Америка» находится под дамокловым мечом. Ведь он рассказывал мне, что на следующий день после эфира, ранним утром понедельника, к начальнику тюрьмы Мэрион Ларри Джарвису явилась группа начальников из Управления исправительных учреждений штата с требованием любым способом избавиться от Колина. Это требование исходило непосредственно от главы управления, которому позвонил взбешенный судья Лоу.

– Я не чиновник, – объяснил мне доктор Энгликер по телефону. – В вашей передаче я сказал, что сказал, потому что верю, что это так и есть: мы подвели Винса, и уже давно подводим таких же, как он.

– Но как же ваша работа?

– Да и черт с ней. Я сказал правду. Ну а если приплыли, значит, приплыли, – ответил он.

Ларри Джарвис из принципа отказался увольнять доктора Энгликера. Но с тех пор в управлении ждали подходящего случая. А после увольнения доктора Энгликера его не стали заменять, по крайней мере штатным сотрудником. Сначала они прислали человека на два с половиной дня в неделю, а потом полностью переключились на телемедицину. Ситуацию дополнительно усугубило то, что в знак протеста из тюрьмы Мэрион уволились несколько коллег доктора Энгликера, и в результате психиатрическая помощь стала еще менее доступной для заключенных.

Тюрьма Мэрион была одним из немногих мест лишения свободы в Вирджинии, где имелся штатный психиатр. На самом деле смысл перевода туда Винса из Уолленс-Ридж состоял именно в этом. А теперь он снова остался один.

– Они уже даже не делают вид, что помогают нездоровым людям, – жаловался я Дейдре однажды вечером у нас на кухне. – У этих людей серьезные проблемы с психикой – шизофрения, ПТСР, социопатия. Штат уже признал их тяжелобольными и перевел из общего тюремного контингента в учреждение, где можно проходить лечение. А теперь там некому их лечить.

Дейдре сосредоточенно рассматривала рисунки Леи, решая, какой из них прикрепить на дверцу холодильника.

– Их вообще не лечат? – поинтересовалась она.

– Телеконсультации. Раз в два-три месяца. Сложно получать эффективное лечение, если ты сидишь в одиночке.

– Это плохо, – заключила Дейдре.

Она была права. Но это было не просто плохо, это был самый настоящий провал общественного здравоохранения. Яркий пример того, как власти штата Вирджиния относятся к психически нездоровым заключенным.

Как заявляет Управление исправительных учреждений штата Вирджиния, целью пенитенциарной системы является «изменение людей к лучшему путем безопасного содержания их в местах лишения свободы, надзора и предоставления действенной научно обоснованной помощи по возвращению к жизни в обществе».

Но в моем понимании, вот уже десять лет Винс не был в безопасности и уж точно не получал действенной помощи в тюрьмах Вирджинии. Разве отказ в предоставлении необходимой медицинской помощи больным заключенным не является жестоким и необычным наказанием? По Гиппократу, это значит навредить.

Я задумался. Если в местах лишения свободы так много душевнобольных, то не будет большой натяжкой предположить, что они оказались там в том числе по причине своих психиатрических заболеваний, если не главным образом из-за этого. А если так, то отправлять правосудие нужно еще до того, как человеку понадобится адвокат или он окажется за решеткой. Возможно, в кабинете психиатра или на приеме у школьного психолога.

Работая над аффидевитом для ходатайства о помиловании, я ловил себя на размышлениях о правосудии в самом широком смысле. А посещая Винса в тюрьме, целиком и полностью погружался в реалии человека, пытающегося выжить в заключении, и испытывал все большую благодарность к некоторым надзирателям за их сострадание. К тому же это вселяло надежду. Если работники исправительного учреждения смогли увидеть в Винсе человека и ощутимо облегчить его жизнь, значит, сложившееся положение дел можно изменить. И не только ради Винса, а ради всех нас.

15 Ожидание

Вызволение человека из тюрьмы занимает очень много времени. Нужно исписать горы бумаг, провести многомесячные изыскания и опросить великое множество специалистов. И все это не считая медлительной политической кухни. Работа по подготовке ходатайства о помиловании Винса продолжалась на протяжении 2014, 2015 и начала 2016 годов. За это время Джери и Дон успели забеременеть и родить. Мы с Дейдре отдали Дон оранжевую прогулочную коляску Леи, просмотрели фото младенцев, посоветовали полезные книги и поделились опытом ухода за новорожденными, не прерывая работы по освобождению из тюрьмы неизлечимо больного человека.

Дон и Джери стали частью моей жизни, а я – их. Общая цель сблизила нас, и чем больше я узнавал этих женщин, тем больше восхищался их увлеченностью и преданностью делу предоставления юридической помощи тем, кто ее лишен. Каждая из них могла бы заниматься значительно более доходной юридической практикой. Однажды я в шутку сказал Дон, что она прямо как семейный врач – делает важную, но недооцененную и низкооплачиваемую работу.

– Все советовали мне идти в корпоративное право, а я просто не смогла, и все тут, – рассмеялась она.

– Аналогично, только мне советовали кардиологию, – сказал я.

Многочасовые поездки в Мэрион, долгие телефонные обсуждения стратегии и совместная работа над составлением ходатайства закаляли наше взаимное доверие. И мы не забывали, что в основу этого доверия положено справедливое возмущение несправедливым отношением к психически нездоровым людям в судах и тюрьмах нашей страны. Нами руководил праведный гнев.

Порой он выплескивался наружу.

В один из субботних дней мая 2016 года я приехал в Мэрион навестить Винса. Особых новостей для него не было, но я, как обычно, старался следить за его здоровьем и настроением. Доктора Энгликера так никем и не заменили, так что в моем лице у Винса был лечащий врач и юрист. И, разумеется, друг.

Однако такое сочетание ролей не слишком устраивало нового начальника тюрьмы. В тот день в бюро пропусков мне было сказано, что в тюрьму меня не пустят.

– Похоже, ваше право на посещение утратило силу, – заметила мне сотрудница за стойкой.

Я знал ее по своим предыдущим визитам, и мы даже обменивались любезностями во время оформления пропуска. В одном из наших первых разговоров она сказала, что с самого начала знала, что у Винса болезнь Хантингтона. Раньше она видела ее у других заключенных. Порой она сообщала, как у него дела: «Видела его недавно. Ходит все так же медленно, плутает после приема пищи. Но свою камеру все-таки находит».

Но сегодня вид у нее был суровый.

– На ваших документах флажок. Не могу пропустить вас. Боюсь, вам нужно обсуждать это с начальником тюрьмы.

Я напомнил, что провел за рулем три часа, чтобы приехать на свидание. Может быть, она пойдет мне навстречу в порядке исключения?

Тут она улыбнулась:

– В тюрьмах исключений не делают, голубчик.

К машине я возвращался долго. Постоял на парковке, посмотрел на колючую проволоку, многочисленные заборы и зарешеченные окна. Представил себе Винса в его одиночке, которому отчаянно хочется с кем-нибудь поговорить. Я был зол, а во время долгой поездки домой просто рассвирепел.

И позвонил в тюрьму.

Меня продержали в ожидании минут пятнадцать. Я уже собрался вешать трубку, но в ней появился женский голос.

Дама представилась. Это была Дара Робишо, новый начальник тюрьмы Мэрион.

– Как я понимаю, вы перепутали режим посещений, – сухо сказала она.

– Я ничего не перепутал. Мне просто непонятно, почему вы вдруг отменили мое разрешение. Я врач, работаю с командой юристов Винса, и еще я его друг. Я посещаю его уже несколько лет.

Я старался не повышать голос, но со мной что-то происходило. По своей натуре я очень уравновешенный человек и всегда гордился умением сохранять спокойствие в трудных ситуациях. Но тут меня накрыло гневом, справиться с которым я не мог.

– Тогда вам должно быть известно, что посещения адвокатов по выходным не разрешаются, – продолжила Робишо.

– Но это и не было посещение адвоката. Да, я работаю с адвокатами Винса Гилмера, но они посещают его по будням, а я практикующий врач…

– Меня не интересует ваш личный статус. Я заинтересована в соблюдении поддержания режима безопасности вверенной мне тюрьмы и надежном присмотре за ее заключенными.

Мой гнев достиг апогея.

– Если бы вы действительно были заинтересованы в надежном присмотре за заключенными в вашей тюрьме, то после увольнения Колина Энгликера взяли бы в штат психиатра! – я уже кричал в трубку.

– Это вас не касается, – сказала Робишо.

– Да что вы говорите? Это всех нас касается.

– Во вверенной мне тюрьме… – начала Робишо.

Я оборвал ее:

– Винс – тяжелобольной человек. И он не один такой. В тюрьмах по всей стране таких многие сотни, если не тысячи. Что делается, чтобы помочь им? Что лично вы делаете, чтобы помочь Винсу?

Меня удивляла мощь моего гнева и удовольствие, с которым я его выражал. Как будто сорвало предохранительный клапан и из моего рта повалил пар.

Разве это похоже на справедливость? А ведь Винс чувствует это практически каждый день, глядя на решетки своей камеры и пытаясь распахнуть ее дверь силой своей надежды и отчаяния.

Робишо бросила трубку, а я все еще кипел от ярости.

Я подал новое прошение о посещениях (в качестве друга, а не члена команды адвокатов), которое удовлетворили через три месяца. Но это уже было не так важно. В июне 2016 года мы наконец подали губернатору Вирджинии Терри Маколиффу ходатайство о помиловании Винса. На его составление ушло два с половиной года. В окончательном варианте ходатайство насчитывало более ста страниц. Тридцать из них заняли подготовленные Дон и Джери правовые доводы в пользу условного помилования, а остальные семьдесят с лишним – обосновывающие заявления от врачей, юристов, ученых и знакомых Винса. В том числе их представили доктор Уокер, Глория, Томми и несколько бывших пациентов Винса.

Мое присутствовало тоже. Это было письмо губернатору на десяти страницах, описывающее всю историю с моей точки зрения. В конце я прямо и пылко воззвал к его чувству справедливости:

Винс раскаивался и продолжает раскаиваться в убийстве своего отца. Он хочет сделать все, что в его силах, чтобы предотвратить подобные катастрофы в других семьях, пораженных болезнью Хантингтона.

Можно верить или не верить в несправедливость судебного разбирательства по делу Винса Гилмера, но он провел больше десяти лет в учреждениях пенитенциарной системы штата Вирджиния, которые не приспособлены для содержания лиц с неизлечимыми неврологическими и психиатрическими заболеваниями. Я могу засвидетельствовать, что для него это было самой настоящей эмоциональной и физической пыткой. Еще немного, и он погибнет в стенах тюрьмы.

Вопрос о том, что мы продолжаем позволять заключенным, не представляющим общественной опасности, умирать в тюрьмах, вдали от родных и близких, выходит за пределы наказания за содеянное. Это вопрос гуманности и морали.

Со всем должным уважением я прошу вас, сэр, принять гуманное решение об условном освобождении доктора Винса Гилмера, чтобы он мог получить лучший уход и увидеть солнечный свет прежде, чем наступит неминуемая тьма, уготованная ему болезнью Хантингтона.

– Ну и что мы делаем теперь? – спросил я Дон вскоре после подачи ходатайства.

– Ждем, – ответила она с улыбкой. – Тебе придется запастись терпением.

Смириться с этим было трудно. Я считал себя терпеливым. Но если я что-либо и усвоил за последние два года, так это то, что темп жизни юридического мира отличается от медицины. В своей области я привык действовать безотлагательно. Пациент рассказывает о своих симптомах, ты изучаешь их и сразу же предпринимаешь шаги по решению проблемы. Ты не ждешь подходящего времени вроде конца срока полномочий губернатора, когда вероятность удовлетворения ходатайства о помиловании возрастает. Если пациенту необходима операция, ты ее делаешь сейчас же.

Но подача ходатайства о помиловании совсем не похожа на удаление аппендицита. Это больше похоже на киносъемки: нужна одновременная слаженная работа десятков независимых друг от друга акторов, большинство из которых помогают бесплатно и заняты другими делами. Джери возглавляла практику безвозмездной юридической помощи фирмы Hunton&Williams в сотрудничестве с юридическим факультетом Университета Вирджниии. Дон весь год работала над делом Уильяма Морва, психически больного молодого человека, приговоренного к смертной казни в Вирджинии. Кое-что в его деле пугающим образом перекликалось с делом Винса.

Уильям Морва находился под стражей с 2005 года в ожидании суда за попытку вооруженного ограбления. 20 августа 2006 года его привезли в местную больницу, чтобы оказать помощь по поводу вывиха лодыжки. Там он оглушил помощника шерифа, забрал его пистолет и застрелил охранника больницы. Сбежав из больницы в одних трусах, он скрывался в лесах, где его и задержали на следующий день. При задержании он застрелил полицейского.

Как и в случае Винса, на первых порах дело Морва казалось довольно незамысловатым. Не было никаких сомнений в том, что он совершил эти преступления. Но, опять же, как и в случае Винса, проблемы для судебной системы породило психическое здоровье Морва, точнее, его психическое нездоровье. Перед судом у него диагностировали шизотипическое расстройство личности, которое затрудняет формирование социальных связей и обусловливает неадекватное поведение и эксцентричные убеждения. Еще до ареста поступки Морва вызывали озабоченность у его родных и друзей. Он объявил себя выживальщиком, увлекся сыроедением, почти всегда ходил босым и подолгу жил в лесу.

Шизотипическое расстройство личности – не шизофрения. Это другой вид когнитивного нарушения. При шизотипическом расстройстве люди часто боятся социального взаимодействия и человеческого общения, но, как правило, способны различать реальность и бредовые представления. Вследствие этого присяжные не посчитали расстройство личности у Морва важным обстоятельством. Его признали виновным в двух убийствах при отягчающих обстоятельствах и приговорили к смертной казни.

Дон впервые встретилась с Морва в 2009 году, в самом начале ее юридической карьеры. Если точнее, он стал ее вторым клиентом. Дон сразу показалось, что что-то не так.

«То, что я увидела, было гораздо хуже, чем расстройство личности, – рассказала он. – Было совершенно очевидно, что это психически больной человек. Он считал, что, если нам удастся снять обвинение в грабеже, все остальное само собой образуется. Он называл себя Немо. Сказал, что попытался сбежать, потому что власти сговорились с полицейскими убить его в тюремной камере, а бессмертным он пока еще не сделался».

Дон и ее коллеги навели кое-какие справки и поняли, что на суде адвокаты Морва не слишком вдавались в историю его болезни. Если бы они детально поговорили с его знакомыми, то узнали бы о его бредовых мыслях, периодическом бродяжничестве, вере в заговор властей и бесконечном потоке параноидных идей.

В 2014 году судебный психиатр диагностировал у Морва бредовое расстройство. Если бы этот диагноз был поставлен до суда, Морва, скорее всего, получил бы пожизненный срок без права на УДО, а не смертный приговор. Более семи лет Дон и ее коллеги готовили процедуру Хабеас корпус, чтобы предотвратить казнь психически больного заключенного.

По словам Дон, с Морва им пришлось нелегко. Он часто отказывался встречаться с собственными адвокатами, которые постепенно стали частью его бредовых иллюзий. Он был уверен, что они намеренно дискредитируют его и на каком-то этапе пожаловался на них в окружной суд.

В 2016 году работа этой команды юристов подошла к критической точке. После отказа Верховного суда рассмотреть апелляцию у них оставался единственный вариант: ходатайствовать о помиловании.

Когда Дон рассказала мне об Уильяме Морва, я сразу же подумал о Винсе. Разумеется, серьезные различия были налицо. Морва приговорили к смерти, а Винса к пожизненному. Морва относился к своим адвокатам враждебно, а Винс был благодарен за помощь. Но обоим были поставлены неверные диагнозы, оба были не в себе на момент совершения преступлений, и оба были неверно поняты судом. Присяжные незамедлительно признали обоих виновными. Оба провели долгие годы в заключении и едва походили на себя прежних. И теперь у обоих оставался последний шанс на перемену участи – решение губернатора.

Я подумал, что дело Морва является своего рода индикатором судьбы нашего ходатайства. Если губернатор откажет в помиловании Морва, в течение года его казнят. И на что сможет надеяться Винс, если губернатор отправит умирать от смертельной инъекции безусловно психически больного человека?

Мы не рассчитывали на новости от губернатора до конца 2017 года, когда в преддверии окончания срока полномочий будет приниматься большинство решений о помиловании. А пока мы ждали, я следил за тем, чтобы у Винса бывали посетители. Разумеется, сам я приезжал тоже, и не всегда один. Первый визит с семьей на День благодарения прошел так удачно, что повторили его в 2014, 2015 и 2016 годах. С каждым разом мои дети все больше привыкали к тюрьме и чувствовали себя спокойнее. Они стали считать Винса своим другом. Играли с ним в Uno, отправляли по почте свои рисунки. Обнимались с ним дольше и искреннее. А когда на Рождество Винс прислал нам картинку из книжки-раскраски с Сантой на санях, они торжественно водрузили ее на холодильник.

Эта картинка, раскрашенная восковыми мелками, встречала меня каждое утро. Цвета были странноватыми (олени в упряжке были почему-то желтыми), но я знал, каких усилий стоило Винсу хотя бы немного унять дрожь в руках и написать внизу: «Гилмерам с любовью от Винса».

Я помогал Каю и Лее писать Винсу письма, в которых они сообщали ему о своих школьных делах и проделках нашего пса. Винс отвечал им практически всегда. Он дорожил каждым контактом, поскольку их у него было наперечет. «Эти письма немного скрашивают мои дни», – сказал он мне.

Мне хотелось делать для него больше. И как-то на выходных я отыскал на фермерском рынке палатку Томми Ледбеттера. Мы не общались с тех пор, как интервьюировали его вместе с Сарой. Несмотря на то что Томми попросил убрать его из сюжета «Настоящей Америки», он прослушал передачу в день ее выхода в эфир.

– Считаю, у вас отлично получилось, – сказал он. – Рад, что вы рассказали эту историю.

Я рассказал Томми про ходатайство о помиловании и сообщил, что через неделю собираюсь навестить Винса в тюрьме.

– Ты же наверняка сможешь устроить себе выходной? – спросил я. – Я знаю, он тебе обрадуется.

Томми на мгновение помрачнел.

– Ну, не знаю. Сколько времени-то прошло, – протянул он.

– Ладно, подумай на эту тему.

Спустя пару дней он позвонил мне в клинику и сказал, что поедет.

Через несколько недель Томми получил от тюремной администрации разрешение, и мы поехали в Мэрион. В дороге мы перекусили хлебом, джемом и кофе, которые предусмотрительно прихватил с собой Томми. Как обычно, меня поражали его естественное обаяние и доброта. Он явно терзался чувством вины за то, что он не посещал своего друга.

По пути в тюрьму Томми рассказал, что просто не находил себе места после того, как Винса осудили. Ему было в какой-то мере легче от того, что Винс отбывает наказание в другом штате. Томми было больно вспоминать о своем друге, понимая, что он ничего не может сделать для него.

– Всем нам приходилось собираться с силами и жить дальше, – проговорил Томми.

Я вспомнил, как Томми сказал, что Винса можно освободить только при условии, что его будут лечить, и немного рассказал о нынешнем положении дел. Винсу дают лекарства, он не агрессивен, но реальной психиатрической помощи не получает.

– Знаешь, ты был одним из немногих людей, которые это уловили. Сперва я не понимал, что ты имел в виду, когда сказал, что это был какой-то другой Винс. А теперь понимаю.

– Да ведь и мне тоже было непонятно, – невозмутимо ответил Томми.

– Что же, многим казалось, что что-то не так. А ты четко уловил это. Ты понял, что-то в корне изменилось. И что то, что произошло с ним, может произойти с кем угодно, – заметил я.

Томми озадаченно посмотрел на меня.

– Ты ведь не считал, что он стал психопатом, – постарался объяснить я. – Ты не поверил, что он всегда был социопатом и ловко скрывал это.

– Нет, конечно, – кивнул Томми.

– Ты сказал одну вещь, которая врезалась мне в память. Все мы в одном шаге от этого. Так и есть, понимаешь? Болезнь Хантингтона передается по наследству. Такое может случиться с любым человеком.

– С любым не случилось. Случилось с моим другом, – ответил Томми.

Меня беспокоило, как эти двое отреагируют друг на друга. Я спросил у Томми, не хочет ли он посетить Винса в одиночку, без меня. К моему облегчению, он ответил отказом, иначе мне пришлось бы дожидаться его возвращения в машине. Томми заметно нервничал, когда мы регистрировались и проходили через рамку металлоискателя. Но было трудно сказать, чем это было вызвано – тюремной атмосферой или перспективой встречи с другом впервые за одиннадцать лет. Я понимал, что Томми испытывает здоровый страх перед законом. А обстановка в тюрьмах не самая располагающая.

В тот день в зале свиданий были только двое чернокожих мужчин в безразмерных футболках. Когда мы присели, они рассказали, что приехали к своему брату, который сидит уже пять лет и страдает биполярным расстройством.

«Молодцы, что приехали поддержать его», – сказал я в ответ. Беседа с другими посетителями приятно удивила меня. Обычно в зале свиданий люди не разговаривали. Казалось, ими овладевала какая-то особая застенчивость, желание скрыть очевидный позор от всех остальных. На первых порах и я чувствовал нечто подобное. Но эти двое мужчин были открыты и честны, обменивались друг с другом шутками и вспоминали о былых временах. Я был невольно благодарен им.

– Здесь сидит масса больных людей. Винс убежден, что в его блоке есть парень, у которого тоже болезнь Хантингтона, – рассказал я Томми.

– А ты как думаешь?

– Не знаю. Винс единственный заключенный, которого мне разрешено осматривать, – ответил я.

Когда в зал вошел Винс, мне показалось, что выглядит он неплохо или как минимум не хуже, чем раньше. А Томми вообще не отреагировал на его появление. Не сразу же, но я сообразил: Томми не узнал его.

В свою очередь, Винс не узнал Томми. Когда он шаркающей походкой направился к нашему столу, я встал, пошел навстречу и крепко обнял его. Затем сделал шаг назад и взял его за плечо.

– Смотрите, Винс, это Томми. Припоминаете? Ваш друг. Он захотел вас навестить, – объяснил я.

Сначала Винс не изменился в лице. Точнее, его лицо изменялось, но лишь в обычной череде тиков и гримас. Он выглядел озадаченным и отчаянно рылся в своей памяти.

Томми встал, явно не понимая, как ему быть. Он робко улыбнулся и засунул руки в карманы.

– Привет, Винс, – поздоровался он.

– Томми, – наконец узнал его Винс. Он расплылся в улыбке и расслабил плечи. – Бог ты мой, это Томми.

Мы проговорили полтора часа. Сначала было немного неловко. Я то и дело напоминал себе, что эти двое не виделись одиннадцать лет, и все это время их жизни складывались очень по-разному. Сын Томми, которого Винс помнил маленьким мальчиком, заканчивал девятый класс. Бизнес, который Винс помог запустить, продавал джемы и конфитюры по всему Эшвиллу. Томми и его близкие двигались вперед и процветали.

Два друга встретились, но на первых порах было заметно, что Томми слегка дистанцируется. Он задал Винсу несколько вопросов, но тому было совершенно неинтересно рассказывать о жизни в тюрьме. Повторив свои старые заготовки про «жуткие издевательства» в Уолленс-Ридж и борьбу за калории, он перевел разговор на былое.

– А помнишь паб «Лесной Джек»? А помнишь, как мы на байдарках ходили? Где же это было? Как его, как его…

– В Нантахале, – подсказал Томми. – Слушай, а помнишь, как мы просто тусили на крыльце и музыку играли? Скучаю я по тому времени.

Я сделал вид, что мне что-то нужно из торгового автомата, чтобы они побыли наедине друг с другом. Изобразил долгие мучительные размышления по поводу чипсов и пирожков. А когда вернулся, Томми и Винс увлеченно обсуждали своих любимых музыкантов.

– Лично мне всегда больше нравился Вилли Нельсон, – говорил Томми.

Я выгрузил свою добычу на стол, и Винс тут же схватил сникерс и бутылку лимонада, которым незамедлительно облил свою рубашку.

– А мне нравился тот парень, как же его…

Винс прожевал шоколадку, лихорадочно запив ее ядовито-зеленой газировкой. Он никак не мог вспомнить имя.

– Счастливые деньки, счастливые деньки, счастливые деньки, счастли-и-ивые деньки, – пропел он, фальшивя и хрипя.

– Брюс Спингстин, – рассмеялся я.

Слушая фальшивое пение Винса, я сообразил: а ведь он уже больше десяти лет не слушал музыку. У него не было ни плеера, ни радио, а концерты и дискотеки в этой тюрьме не устраивали. Более десяти лет его реквиемом был лязг железных дверей, вопли других заключенных и звуки его собственных лихорадочных мыслей. Он привык прислушиваться к собственному сердцебиению, чтобы хоть немного отвлечься.

Отсутствие музыки могло показаться относительно небольшим унижением по сравнению со множеством других. Но мне было трудно представить такое, потому что музыка была одним из моих главных защитных механизмов на протяжении всего этого времени. Я почти ежедневно обращался к тому, что называл «звуковым рядом освобождения Винса Гилмера» – преимущественно песням исполнителей-американцев, вроде братьев Эветт или Джонни Айриона. В моменты уныния я представлял себе, как Винс выходит из ворот тюрьмы под звуки песни Лэнгхорна Слима «Быть свободным».

Этого целебного средства у Винса не было, хотя он признавался мне, что порой слышит музыку. Он понимал, что это не на самом деле, что это его измученный мозг пытается таким образом выделить себе время покоя. Но, по его словам, это помогало.

Обычно через час Винс утомлялся, его мысли замедлялись, он становился вялым. Оживлялся он только, получив дополнительную дозу лимонада. Но сегодня он оставался бодрым до самого конца. Было заметно, как много это значит для него. Он не виделся с другом почти десять лет. Он не виделся ни с кем из старых добрых времен, когда он был уважаемым доктором, нормальным человеком, любившим кататься на лодке и играть на гитаре. С Томми он смог снова стать тем человеком, пусть даже на какие-то девяносто минут.

Друзья не прикасались друг к другу на протяжении всего свидания, и, когда оно подошло к концу, я гадал, как они простятся. Томми пообещает приезжать еще? Писать? Они пожмут друг другу руки?

– Как же здорово было увидеться с тобой, – заключил Томми. Он встал и обогнул стол.

Они обнимались, наверное, минут пять. После этого надзиратель повел Винса в камеру. Он медленно пересек зал, обернулся у дверей и немного помахал рукой. Мы помахали в ответ и пошли на выход. В тамбуре, отделявшем нас от внешнего мира, Томми отвернулся, чтобы я не видел, как он утирает слезы.

– Как ты? – спросил я на парковке.

– Как будто призрака видел, – ответил Томми.

Действительно, теперь Винс был призраком самого себя. К тому же не только в неврологическом смысле. Воспоминания о Винсе постепенно стирались из памяти жителей Кэйн-Крик. Люди должны двигаться дальше ради того, чтобы жить. На собственном опыте я убедился: и физически, и эмоционально трудно поддерживать отношения с человеком в тюрьме.

А вытащить его оттуда еще труднее.

16 Обратный отсчет

В ноябре мне позвонили с номера с кодом Нью-Йорка. Мужчина по имени Майкл сказал, что он работает в CNN и готовит программу о загадках медицины.

– Мне очень понравилась ваша радиопередача. Может быть, вам будет интересно поработать вместе с нами? – сказал он.

Сначала я хотел категорически отказаться, но чем дольше разговаривал с Майклом, тем больше проникался симпатией к нему. Он сказал, что еще учится на медицинском факультете, но устроился на CNN, чтобы стать медицинским телерепортером. Он упомянул книгу Сусанны Кахалан «Горящий мозг», в которой она рассказывает, как редкая форма энцефалита сделала ее неадекватной, агрессивной и оторванной от реальности.

– Ваши попытки поставить Винсу диагноз во многом похожи на эту историю. Странности в поведении, непонятная болезнь в тюрьме, общее недоверие к нему – все это печально, но это необходимо рассказать людям, – продолжил он.

– Будем надеяться на счастливую развязку, – ответил я, прежде чем проинформировать о ходатайстве о помиловании.

Сначала я колебался. Но затем подумал, что рассказ о деле Винса по общенациональному телевидению может заставить людей во власти принять правильное решение. Через несколько дней я прилетел в Нью-Йорк, встретился с Майклом и его коллегами и записал интервью в студии CNN.

Это было немного сюрреалистично. Порой мне казалось, что перед камерой я играю роль самого себя – непредвзятого врача, который считает бедственное положение Винса вопиющей несправедливостью. Я не хотел, чтобы история Винса стала очередным эпизодом драматического представления, чтобы кому-то показалось, что я привлекаю внимание к собственной персоне.

Но после бесплатного путешествия в Нью-Йорк и обеда в дорогом ресторане не усомниться в моих мотивах было трудновато.

– Отлично, Бенджамин, – сказала продюсер Моника откуда-то из темноты. – Давайте попробуем еще раз. Что вы думаете об этом умопомрачительном совпадении с одной и той же фамилией у вас и у убийцы?

Это было совсем непохоже на работу с Сарой. И дело было не только в гриме, камерах и софитах. Дело было в вопросах, которые Моника не задавала.

Почему это так важно для вас?

Чего вы надеетесь достичь с делом Винса?

Как дело Винса может сказаться на тенденции к массовому лишению свободы?

Вокруг сновали гримеры, занимаясь моим лицом и прической. Я думал, что сказала бы Дейдре, увидев меня здесь.

«Это никакой не медицинский детектив! – так и подмывало меня закричать между дублями. – Больной человек умирает в тюрьме. Это вопрос милосердия. Это вопрос сути наших идеалов. Это вопрос основ гуманности нашего общества».

Но на самом деле после четвертого дубля я всего лишь спросил, все ли нормально получилось.

– Вы отлично справились, – сказала Моника.

После съемочного дня я предложил сотрудникам CNN составить мне компанию в посещении крупнейшего в мире медицинского центра для больных Хантингтоном, которым руководит доктор Тони Лечич. Он располагался буквально в пяти минутах ходьбы от студии, и я был уверен, что они заинтересуются.

Все вежливо отказались.

Но я не остался в одиночестве. Повидаться со мной приехал мой близкий друг Джейми из Мэна, так что мы встретились с ним у штаб-квартиры CNN и отправились в путь сквозь противный ледяной ветер. По дороге я рассказал, что познакомился с доктором Лечичем на конференции по проблемам болезни Хантингтона, был впечатлен его душевным отношением к неизлечимо больным людям и договорился об экскурсии по интернату, в котором живут более пятидесяти пациентов.

Из окон интерната доктора Лечича открывались чудесные виды на Центральный парк, а снаружи он был больше похож на музей, чем на жилище людей с особыми потребностями. Но, оказавшись внутри, нам сразу стало ясно, что картин мы не увидим.

Вокруг были пациенты. Кто-то неуверенно перемещался с ходунками, кто-то на инвалидных креслах. Кто-то громко разговаривал, кого-то кормили с ложечки в постели. Некоторые были ходячими, некоторые были под действием успокоительных. Однако все без исключения оживлялись, когда с ними заговаривал доктор Лечич.

Доктор Лечич рассказал, что пожилой мужчина со слегка искривленным ртом был блестящим математиком, а теперь упорно старается сохранить свою самостоятельность и гуляет по коридорам. Мужчина, с отсутствующим видом смотрящий в окно, много лет держал книжный магазин в Верхнем Вестсайде и иногда по памяти цитирует фрагменты из «Генриха V». Лежачая пациентка лет пятидесяти с небольшим некогда была педиатром. Мы с трудом разбирали ее речь, а доктор Лечич понимал каждое слово и хвалил ее заслуги перед медициной, поглаживая по голове.

Доктор Лечич светился преданностью и любовью к своим пациентам. Они обожали его, и было очевидно, что он создал для каждого из них особенный дом, где можно достойно прожить остаток дней.

При этом обстановку нельзя было назвать тихой и спокойной: гомон голосов, шарканье ног, падающая на пол еда, недоуменные взгляды пациентов. Посещение подобных мест производит гнетущее впечатление на большинство людей.

Так произошло и с Джейми.

– Здесь всегда так? – спросил он.

– День на день не приходится. Никогда не знаешь, чего здесь ждать, – с улыбкой ответил доктор Лечич.

Через час наступила пора прощаться. Я поблагодарил доктора Лечича за знакомство с его миром. Идя вместе с ним к выходу, мы прошли мимо группы медсестер, заступавших на ночное дежурство.

На улице уже стемнело. Холодный осенний ветер пробирал до костей. Я застегнул куртку, надел шапку и шарф и засунул руки в карманы. Джейми стоял в оцепенении, на его глазах были слезы.

– Какая жестокая болезнь. Я и не знал, – сказал он.

Я кивнул и тоже прослезился. Под одной крышей собралось так много трагедий, что осмыслить это было нелегко. Винс медленно угасал на моих глазах вот уже несколько лет, и финал его истории был очевиден. Он будет похож на то, что мы только что видели.

Слезы на моих глазах навернулись еще из-за мыслей о поразительно беззаветной работе доктора Лечича и его коллег. Мне довелось увидеть один из величайших примеров врачевания. Доктор Лечич отказался от доходной частной практики, чтобы оказывать помощь одному из самых тяжелых контингентов больных.

Насколько бы все было иначе, если бы Винс оказался в интернате доктора Лечича, а не в вирджинской тюрьме. Если бы ему вовремя поставили диагноз, если бы он жил в больничной палате под опекой заботливых врачей, а не в голых бетонных стенах своей камеры.

Может быть, таким местом для Винса станет Бротон, подумалось мне. Но прежде всего нужно вытащить его из тюрьмы.

Сюжет CNN должен был выйти в эфир только через несколько месяцев, и до этого Дон, Джери и я находились в коконе тишины остаток 2016-го и большую часть 2017 года.

Мы знали, что обычно губернаторы тянут с помилованиями до конца срока полномочий. Помилования, даже условные, бывают политически рискованными, особенно в случаях насильственных преступлений. Дон и Джери считали, что начинать публично давить на губернатора еще рано.

– Но почему? Винс может умереть в любую минуту. Угасающему человеку каждый день важен, – возмущался я в начале года.

– Если только нет признаков того, что он умрет в ближайшие полгода, активная общественная кампания может привести к обратным результатам, – объяснила Джери. – Нужно, чтобы губернатор подошел к делу Винса вдумчиво и принял правильное решение, не опасаясь негативного пиара.

– Какого еще пиара? Вроде того, который получил Макдоннелл? – взвился я.

Спустя десять дней после отставки бывшему губернатору Вирджинии были предъявлены обвинения в коррупции^[10]. Он и его жена получили от спонсора подарки на сумму 130 000 долларов, в том числе золотые часы Rolex. Макдоннелла приговорили к двум годам тюрьмы, и я мечтал, чтобы он оказался в одной камере с Винсом. Но Макдоннелл так и не провел в тюрьме ни дня. Верховный суд отменил его приговор.

– Я понимаю, что это раздражает, Бенджамин, – согласилась Дон.

– Да еще как! Винс сидит за решеткой уже тринадцать лет. А этого губернатора осудили на два с половиной года и оправдали, – не унимался я.

– Приходится набраться терпения. Штат обязан провести свою юридическую экспертизу, – ответила Джери.

Я знал, что власти штата сообщили, что рассматривают дело Винса, а перед тем, как губернатор примет решение, свое расследование должен провести Совет по помилованиям. Все это занимает время.

Однако знать, как все устроено не значит соглашаться с этим. Я уже начинал беспокоиться, не опоздали ли мы.

Ожидание решения по ходатайству о помиловании быстро стало невыносимым. Губернатор Маколифф мог в один момент, едва ли не одним движением руки полностью изменить ход жизни Винса. И моей тоже. Меня злило, что он не сделал это сразу же. Мне не давало спать сознание того, что ждать придется недели, месяцы или почти целый год. Я часами старался разгадать, как губернатор относится к болезни, смертному приговору и тюремному заключению.

Стресс давал о себе знать. Я был рассеян, нетерпелив с детьми и не уделял должного внимания Дейдре.

– Ты должен заняться собой, пока не выгорел, – заметила Дейдре в испанском ресторанчике, куда мы зашли отдохнуть после трудной недели. – Ты уже пол-ужина сидишь в своем телефоне.

В промежутках между блюдами я читал интервью с губернатором, пытаясь уловить, как он отнесется к нашему ходатайству. Я отложил телефон и демонстративно выключил его.

Но этого оказалось недостаточно.

– Мне нужен мой прежний Бенджамин, – продолжила Дейдре. – Тот, который обращал на меня внимание. Сейчас я даже не знаю, на каком месте в списке твоих приоритетов. И потом, я боюсь за тебя. Ты сам себя загнал.

Она была права. Как преподаватель я всегда советовал студентам остерегаться выгорания – самой серьезной угрозы здоровью врача. Постоянный стресс от ответственности за жизнь пациентов, бесконечные рецепты, вопросы больных и изматывающий график дежурств способны нанести серьезный урон психическому здоровью врача. Ему может стать трудно возвращаться к обычной жизни в качестве супруга и родителя. Он не может позволить себе думать о чем-то другом, кроме своей работы, иначе станет в собственных глазах бездушным эгоистом.

– Прости, что отвлекался. Просто чувствую себя таким беспомощным, – признался я Дейдре.

– Вовсе нет. Ты делаешь для этого человека все, что в твоих силах, – не согласилась Дейдре.

Порой мне так не казалось. Я думал, что могу всего лишь приезжать к Винсу по выходным. И поэтому делал это как можно чаще.

Странным образом эти месяцы ожидания складывались для Винса удачно. Я нервничал, а он был относительно спокоен. За исключением редких дистанционных консультаций доступа к психиатру у него по-прежнему не было, но зато его дважды возили к неврологу в Ричмонд. Винс ежедневно получал СИОЗС, а знание того, что на воле его делом занимается целая команда юристов и врачей давало ему надежду, которую я старался укреплять в каждый свой приезд. Я поставил ему задачу думать о жизни после тюрьмы и старался убедить в том, что он будет полезен людям. Говорил, что буду привозить к нему в Бротон студентов-медиков, и он будет рассказывать им о своей болезни. Напоминал, что там он сможет принимать посетителей в любое время, а не по графику начальника тюрьмы.

Мне нравилось мечтать вместе с Винсом о дне освобождения. Я организую его перевозку медицинским транспортом из Вирджинии в Северную Каролину. По пути мы заедем в Эшвилл, чтобы перекусить в его любимой пиццерии. Потом мы приедем в Бротон, где Винса встретят его новые врачи и он спокойно войдет в свой новый дом.

Меня удивляло, что временами Винс казался более стойким, чем я. Тюремная жизнь заставляет многих заключенных испытывать состояние выученной беспомощности, которое является следствием психологической травмы. Подобно жертвам абьюзивных отношений, заключенные часто не чувствуют себя хозяевами собственных судеб и погружаются в глубокую летаргическую депрессию.

Но не Винс. Несмотря на все перенесенные болезненные удары, он сохранил желание жить и приносить пользу людям. На каждом свидании я вдохновлялся инстинктивным стремлением Винса бороться за свою жизнь. У него бывали периоды депрессии и даже суицидальные мысли, но каждый раз он отбивался от них и обращался за помощью к администрации тюрьмы, социальному работнику или ко мне. Он говорил мне, что хочет жить и прожить достаточно долго, чтобы снова получить возможность как-то помогать людям.

Если кто-то и чувствовал беспомощность в эти месяцы, то я сам. И когда при общении в тюрьме Винс спрашивал, как у меня дела, мне казалось абсурдным рассказывать о своих проблемах. Много ли значат мои заботы по сравнению с его положением? Действительно ли ему так важны мой стресс или домашние дела?

Но Винсу так не казалось. Когда я откровенно рассказывал ему о своих проблемах, он проявлял участие. Винс велел мне как минимум час в день проводить на улице с Каем и Леей – свежий воздух и природа сближают людей. Он сказал мне, что Дейдре нуждается в поддержке и ей нужны не красивые жесты, а повседневная забота: «Сварите кофе и принесите ей».

Было несколько странно консультироваться по проблемам семейной жизни с разведенным мужчиной, отбывающим пожизненный срок. Но я с благодарностью принимал советы Винса. Это помогало мне понять, каким он был врачом – неординарным и заинтересованным помогать пациентам в любых жизненных аспектах.

Такая смена ролей была полезна нам обоим. Ненадолго Винс становился моим врачом и консультантом, а я превращался в человека, нуждающегося в помощи.

Привозить Винсу подарки мне не разрешили, но можно было посылать ему книги по почте. В том году мы отправили Винсу «Просто помиловать» Брайана Стивенсона [Бомбора, М., 2023], «Команду соперников» Дорис Кернс Гудвин и «Несломленный» Лауры Хилленбранд. Из-за резкого ухудшения мелкой моторики Винс почти не мог писать, но читал и удерживал в памяти информацию. Мои посещения стали похожи на тюремный кружок любителей чтения – каждый рассказывал о своей реакции на недавно прочитанное.

Дейдре прислала Винсу книгу о йоге. «Позы принимать я не могу, но мне понравилась вся эта… как ее?» Он замер с открытым ртом, словно силясь вытолкнуть из него нужное слово. «Вся эта философия», – закончил он фразу и попросил прислать еще что-нибудь о духовности.

Приехав домой, я отправил ему отрывки из философского трактата Альберта Швейцера «Благоговение перед жизнью»^[11], подчеркнув самые важные места. Винс прочитал его, и, когда я приехал снова, мы поговорили о том, что значат идеи Швейцера для нас, врачей.

– Это значит относиться с уважением ко всем живым существам. К животным. К больным. К таким, как я, – рассудил Винс.

– Думаю, доктор Швейцер говорит, что все мы в одинаковой мере стремимся жить, у всех есть воля к жизни, – ответил я. – Это-то и делает нас людьми: признание своей погрешимости и наличия общей для всех цели – жить.

– Вот почему я стал врачом, – заметил Винс.

– Да. Наш врачебный долг состоит в том, чтобы помогать тем, кому плохо, – согласился я.

При этих словах Винс прослезился.

– Я был так счастлив, когда мог помочь моим пациентам в Кэйн-Крик. Это было все, чего я хотел от этой жизни. Если бы я только мог заняться этим снова, делал бы это, не прося ни о чем взамен.

– Они знают это. Они точно знают, – заверил я его.

Летом 2017 года самым важным посетителем Винса была Труди – сотрудница Совета по вопросам помилования, которой было поручено обследовать его в рамках юридической экспертизы. Предыдущей осенью она уже посещала его, но теперь ситуация изменилась. Труди завершала подготовку заключения о состоянии здоровья Винса и недавно побеседовала с детективом Мартином, который продолжал утверждать, что он симулирует.

Винс подготовился к приезду Труди. Он собрался с силами, чтобы четко говорить и уверенно ходить. Надел свой парадный оранжевый комбинезон. Он понимал, что это, возможно, самая важная встреча в его жизни: Труди должна будет оценить его нынешнее состояние и ответить на главный вопрос: действительно ли он настолько болен, что заслуживает помилования?

Казалось нелепым задаваться таким вопросом в отношении человека, которому трудно ходить, говорить, глотать и думать, но, по мнению Винса, встреча прошла хорошо. К тому же Джери получила обнадеживающую обратную связь из секретариата губернатора.

– Мы уже на финишной прямой. Все уверены, что губернатор поступит правильно и вытащит вас отсюда, – рассказал я Винсу на одном из свиданий.

Винс поблагодарил меня. Но я начал замечать нечто странное. Он очень редко задавал уточняющие вопросы. Не спрашивал ни о Труди, ни о губернаторе, ни о том, как будет складываться его жизнь в Бротоне. На его месте я бы интересовался всем этим. Создавалось впечатление, что он не видит себя вне своей тюремной камеры, во внешнем мире и в будущем. Он мог жить только настоящим и всматриваться в прошлое.

Схожим образом и его письма обычно занимали не больше абзаца и касались какой-то одной незамысловатой мысли. Для меня это было признаком того, что вследствие болезни ему стало труднее мыслить сложными понятиями.

При этом Винс неизменно ценил мой энтузиазм. Иногда это был подлинный энтузиазм, а иногда я преувеличивал его, чтобы подбодрить Винса. Или надеялся на лучшее ради себя самого? Чтобы доказать, что мы трудились не впустую?

Во время наших свиданий мне постоянно казалось, что я получаю от Винса больше, чем даю ему. Наше совместное времяпрепровождение приглушало мое постоянное чувство вины за то, что я делаю для него недостаточно. Я взял на себя ответственность за вызволение его из тюрьмы и, наверное, впервые в жизни понял, что значит быть по-настоящему бессильным.

Возвращаясь со свиданий с Винсом, я иногда представлял свой мир в виде разделенного экрана. С одной стороны была моя обычная жизнь: утренние приемы пациентов в клинике, дневные занятия со студентами, вечерний футбол с Каем, сказки на ночь для Леи, отдых с Дейдре за бокалом вина на заднем крыльце дома.

На другой стороне была повседневная жизнь Винса, как он ее описывал: мигающий неоновый свет в камере в шесть утра; ковыляния в столовую на прием безвкусной пищи; многочасовое лежание на холодном бетонном полу под крики заключенных и лязг стальных дверей. И все это на фоне понимания, что с каждым днем ему становится хуже: шаги замедляются, паузы между словами удлиняются, есть и глотать становится все труднее.

У Винса было много навязчивых идей. Но я понял, что одна есть и у меня тоже: освободить его и положить конец мучениям, которые он испытывает на протяжении многих лет. Я знал, что неудача с этим лишит меня покоя до конца жизни. Этого не мог понять никто – ни Дейдре, ни мои близкие. Потерять Винса было бы еще хуже, чем потерять пациента – это означало бы потерю друга.

Думать о том, как он медленно угасает в тюрьме, было невыносимо. Мой мысленный взор не желал видеть эти бесцельные ежедневные страдания, тем более что моя жизнь по сравнению с этим была просто безмятежной.

И я продолжал работать. Звонить, писать, приезжать в тюрьму к Винсу. Когда мы были вместе, разделенный экран превращался в единый кадр. Просто два Гилмера вместе – оба надеются, оба в коконе тишины.

6 июля 2017 года был казнен Уильям Морва. В 21:15 ему сделали смертельную инъекцию. От последних слов перед казнью он наотрез отказался.

Тюрьму, в которой содержался Морва, пикетировали десятки протестующих. Отложить казнь призвала ООН. За несколько недель до казни о помиловании Морва ходатайствовали двадцать четыре члена законодательного собрания штата. Сохранить ему жизнь просила даже дочь убитого им помощника шерифа.

Какое-то время казалось, что это вполне возможно. Еще в начале лета губернатор Маколифф заявлял, что эта проблема не дает ему спать по ночам. Но в конечном итоге казнь состоялась.

Губернатор Маколифф опубликовал заявление:

Лично я против смертной казни^[12]. Однако я поклялся чтить законы этого штата, вне зависимости от моего личного отношения к ним, если они применяются объективно и беспристрастно. Вследствие этого, после подробного анализа и раздумий, положенных при рассмотрении просьб о смягчении меры наказания, я принял решение отклонить ходатайство мистера Морва. Я молился и продолжу молиться за родных и близких жертв этих ужасных преступлений и за всех тех, чью жизнь они затронули.

Дон была потрясена:

– Ничто из этого на него не повлияло. Все обращения, все внимание прессы, все призывы проявить простую порядочность и гуманность. Губернатор не верит в смертную казнь и все равно отправил Уильяма на смерть.

Дон не виделась с Уильямом Морва четыре года. Он был убежден, что она и другие адвокаты против него, и отказывался встречаться с людьми, которые пытались спасти его жизнь. Он оставался в плену своих бредовых представлений. Но Дон так и не опустила руки и не оставила надежду на то, что губернатор поступит правильно и проявит снисхождение к психически больному человеку.

– Сочувствую твоей утрате, – сказал я ей, как будто умер кто-то из ее близких.

Я понял, что именно произошло. Самоотверженной борьбе за жизнь Уильяма Морва она отдала огромное количество времени и сил. С подобной беззаветной преданностью делу обычно отстаивают интересы самых близких людей.

– Так не должно быть, – продолжала она, борясь со слезами. – Государство не должно убивать своих граждан.

Я согласился. Как врач я считаю, что каждый человек имеет право на достойную смерть согласно его собственному волеизъявлению. Разговаривая по телефону с Дон, я невольно вспомнил о похожем случае в моей практике.

У меня был пациент с боковым амиотрофическим склерозом, и спустя всего несколько месяцев после постановки диагноза его состояние ухудшилось до критического. Он был прикован к постели и не мог самостоятельно дышать и говорить. С острой пневмонией его госпитализировали в больницу Миссии Спасения в Эшвилле. Было понятно, что ему остается недолго.

Этот пациент был еще относительно молод – ему не было и шестидесяти. Вскоре после постановки диагноза, он сказал мне, что хочет умереть в своей постели в окружении жены, дочери и собаки. Несмотря на то что сейчас он находился на аппарате ИВЛ в стерильной палате отделения интенсивной терапии и уже не мог говорить, он дал понять, что его желание неизменно.

Я счел своим долгом выполнить его пожелание. За два дня до Рождества, невзирая на возражения врача реанимации, мы привезли его домой на машине «Скорой помощи» с аппаратом ИВЛ. Мне помогала наша практикантка Лорен. По крутым горным дорогам мы добрались до его дома и уложили в постель, умудрившись не оступиться и не отключить ИВЛ. Говорить больной не мог, но его взгляд просветлел, когда пес запрыгнул к нему в кровать и облизал лицо.

Следующие шесть часов я не забуду никогда. Это была одна из самых задушевных вечеринок в моей жизни. В комнате тихо играла его любимая музыка. Родные и друзья плакали и смеялись, обменивались воспоминаниями, пили вино и провозглашали тосты в его честь. Когда приехал пастор, все поспешили спрятать бокалы и помолились вместе с ним.

Спустя несколько часов время подошло. У этой вечеринки могло быть только одно окончание, которое мы спланировали заранее. Я дал пациенту успокоительное и обезболивающее, а потом отключил жизнеобеспечение. Это было то, чего он хотел: пять минут, чтобы вольно поулыбаться, сказать прощальные слова и поцеловать жену. Он был рад провести эти последние мгновения в окружении своих самых близких людей.

И тем не менее, наблюдая это прекрасное зрелище, я не смог не вспомнить о Винсе и представить себе, каким будет его уход, если у нас не получится вытащить его вовремя. Образ Винса, распростертого на полу камеры, давящегося собственными выделениями, одиноко и безответно взывающего в темноту, когда вокруг нет никого, кто сказал бы, что он был любим и его жизнь была не напрасна… Это не давало мне покоя.

Так же было и с Уильямом Морва.

Разговор с Дон напомнил мне о фундаментальном различии между тем, как относятся к смерти врачи и представители закона. В медицине мы в какой-то мере контролируем жизнь и смерть. Врачи могут попробовать один антибиотик и, если он не подойдет, подобрать другой. Для стабилизации давления мы можем вводить жидкости и давать норадреналин. Мы можем определить, что человек умирает, и облегчить ему последние минуты жизни.

Дон и Джери всегда находились немного поодаль, и результаты их трудов зависели от присяжных, судей или губернаторов. Они могли влиять на участь своих клиентов лишь в определенных пределах, потому что у них не было успокоительных или аппаратов ИВЛ. Все, что у них было, это слова.

Слова, которые могут подействовать.

Слова, которые могут подвести.

В большинстве своем ходатайства о помиловании рассматриваются в последние шесть месяцев срока полномочий губернатора, и счет у нас шел на дни. Тем летом мы поняли, что губернатор Маколифф подумывает об участии в президентских выборах 2020 года. Мы были как на иголках и гадали, как это может повлиять на его решение. Станет ли возможность участия в президентской гонке стимулом проявить милосердие или, напротив, заставит его быть консервативнее?

Весь год мы пребывали в неопределенности. Но теперь, после смерти Морва, у нас появились первые признаки того, к чему склоняется губернатор.

И ничего хорошего в этом не было.

Сюжет CNN вышел в эфир в конце августа 2017 года. Как я и опасалася, на выходе получился сенсационный медицинский детектив.

Вместо деликатного исследования особенностей болезни Хантингтона или печального рассказа об уязвимости человеческого мозга телеканал углубился в самые отталкивающие детали убийства. Вместо беспристрастного повествования о трагических событиях того вечера продюсеры программы сняли претенциозные инсценировки и показали увеличенные фрагменты шокирующих фотографий с места преступления. Программа в целом смотрелась как фильм ужасов. Безвкусный, пафосный и бессодержательный.

Даже то, что у Винса болезнь Хантингтона, появилось в сюжете только под самый конец. И несмотря на то, что в передаче показали, как Стив Бюи, наши юристы и я сам объясняли, что этот диагноз во многом объясняет случившееся, заканчивалась она утверждениями детектива Мартина о том, что Винс злонамеренный убийца и симулянт, который должен оставаться в тюрьме. Последнее слово осталось за ним.

Я был возмущен. Я чувствовал себя обманутым. А самое главное, я негодовал из-за Винса. Уже несколько лет мы знали, что детектив Мартин ошибся. Что ошиблись все, кто изображал Винса убийцей-социопатом, который обманывал всех вокруг, чтобы замести следы. А теперь детектив Мартин выступает по общенациональному телевидению и повторяет эти обвинения.

Я написал в CNN короткое гневное письмо, чтобы высказать мое сожаление по поводу их версии этой истории. Этот сюжет не качнет маятник в сторону справедливости, написал я. Это не имеет ничего общего с правозащитой. Они не потрудились сосредоточиться на том, что действительно важно.

Мне вежливо ответили, что сохраняли нейтральную позицию.

После этого началась самая настоящая гонка.

Мы молчали в ожидании сюжета CNN, который вышел боком. Поэтому в оставшиеся месяцы наши юристы решили сфокусироваться не столько на медийной активности, сколько на политическом давлении. Если нам нужно повлиять на решение губернатора, следует заручиться поддержкой других влиятельных политиков.

Я – простой сельский врач. У меня нет налаженных связей с лоббистами, политиками или влиятельными юристами, тем более в Вирджинии. Но через неделю после нашего семейного визита к Винсу в преддверии Дня благодарения я съездил на денек к моему приятелю Джею. Он больше десяти лет занимался адвокатской практикой, а потом удалился в свой коттедж на склоне Желтой горы, чтобы написать роман и посвятить себя делу защиты земельных и водных ресурсов. Джей из тех людей, кто знаком со всеми. Он играл в уличный баскетбол с Майклом Джорданом, выступал в Капитолии на тему федеральной земельной политики, ужинал с губернатором Северной Каролины и, кстати, помог мне с написанием эссе для поступления на медицинский факультет.

Поэтому, когда я сказал Джею, что пытаюсь подступиться к губернатору Северной Каролины, то без особого удивления услышал в ответ, что генеральный прокурор штата – его друг детства.

«Хороший парень. Наверное, сможет нам помочь», – сказал он.

Джей связал меня со своим другом, который рекомендовал меня главному юридическому советнику губернатора Уильяму Маккинни. Мой план состоял в том, чтобы позвонить ему до Рождества и объяснить, что нам нужно: официальное письмо губернатора Купера, в котором он заверит губернатора Маколиффа в том, что примет Винса Гилмера в Северной Каролине, где для него уже подобрано закрытое медицинское учреждение – больница Бротон.

Главному юристу губернатора Северной Каролины я дозванивался, стоя посреди кухни в халате, с кулинарным шприцем в одной руке и сотовым телефоном в другой. Перед семейным обедом в День благодарения на кухне царил хаос. Мы ждали к себе родителей Дейдре, а я забыл замариновать индейку, случайно заварил кофе без кофеина вместо обычного, сжег оладьи и полностью провалил все попытки заставить детей убраться в их комнатах перед приездом гостей.

Поэтому мне более чем хватало хлопот, когда в кармане халата зажужжал сотовый.

– Доктор Гилмер? Это Уильям Маккинни, – представились на другом конце провода.

Следующие двадцать минут я обрисовывал ситуацию и наше предложение. Старался быть кратким и любезным. А еще старался держаться подальше от лающего пса и не дать подгореть запеканке из батата.

– Разумеется, нам понадобится собственная юридическая экспертиза, а я должен буду побеседовать с адвокатом доктора Гилмера, – сказал Маккинни, когда я закончил. – Но, думаю, губернатор прислушается.

Он немного помолчал.

– Как часто вы с ним видитесь?

– Раз в пару месяцев, – ответил я. – Собственно, мы были у него на прошлой неделе. Всей семьей ездим к Винсу в ноябре, чтобы отпраздновать День благодарения вместе. Это стало традицией.

Я мысленно вернулся к прошлой неделе: вот Кай снова обыграл Винса в Uno, вот Лея дарит Винсу его портрет, который сама нарисовала, вот Дейдре прощается с Винсом, взяв его за руку. Все мы были в приподнятом настроении.

– В следующем году я уйду в отставку, вот тогда и соберемся все вместе на большущую индейку, – сказал Маккинни.

На кухню влетела Дейдре и с ужасом воззрилась на этот бардак. За считаные секунды она ликвидировала большую часть беспорядка: выключила воду, отправила индейку в духовку и пресекла созданный мной хаос.

– Сейчас праздники, но я буду на связи, – пообещал Маккинни.

– Хороших праздников, – ответил я.

За следующую пару недель я произнес эти слова великое множество раз. Не только в адрес моих родных, но еще и в адрес всех, кто в моем понимании мог помочь – законодателей, судей, президентов университетов. Отчаяние сделало меня беззастенчивым и бесстрашным. Время истекало.

За неделю до Рождества Маккинни позвонил мне, чтобы сообщить, что губернатору Куперу нужно дополнительное время на обдумывание. Я счел это обоснованной и осторожной реакцией. Вероятно, он решил, что, поскольку полномочия Маколиффа истекают через несколько недель, он вообще не станет принимать решение по нашему ходатайству и оставит это следующему губернатору, доктору Ральфу Нортхэму. Он предлагал нам набраться терпения и ждать. Может быть, ему известно что-то, чего не знаем мы?

Отчасти я понимал, что он прав, и даже надеялся на это. Доктор Нортхэм – врач-невролог по образованию, и это может способствовать успеху нашего дела.

Но чисто эмоционально ожидание измотало меня. Я хотел ясности. Я держался за надежду на то, что в один прекрасный день мне неожиданно позвонит Дон или Джери и объявит долгожданную новость: Винс свободен, его тюремный кошмар наконец-то позади, мы победили.

Но к Рождеству известий от губернатора Маколиффа все еще не было.

17 Исцелять преступность

Мы ждали. Минули Рождество и Новый год. Ничего.

Мы обменялись подарками. Дейдре получила от меня подарочный сертификат на массаж, Лея – велосипед, а Кай – новый футбольный мяч. В подарок Винсу я мог послать только книги, но написал ему длинное воодушевляющее письмо: велел сохранять бодрость духа в ожидании скорого решения. На Рождество он прислал нам свою традиционную поздравительную открытку. На сей раз он старательно изобразил пузатого Санта-Клауса на крыше и, как обычно, написал: «Гилмерам с любовью от Винса».

Были и вечеринки. На рождественских посиделках клиники я, как всегда, выпил две маргариты, пока шел обмен символическими подарками. Все было совершенно нормально. Нелепо было подумать, что всего пять лет назад я со страхом и надеждой ждал письма от Винса. Правда, сейчас я примерно с этими же чувствами ждал известий от губернатора.

Мы находили разумные объяснения. До ухода с поста губернатора Маколиффа еще естается какое-то время. Возможно, он подходит к этому решению с осторожностью, подробно изучая наше ходатайство и выводы своих сотрудников.

Декабрь перешел в январь. Праздники уступили место долгим будним дням. Стояли холода, но яркое солнце пыталось реанимировать увядшую траву. До нас опять дошли слухи, что губернатор Маколифф серьезно рассматривает возможность участия в следующих президентских выборах. Нам говорили, что он наслаждается последними днями на посту и уже оказал радушный прием сотрудникам своего преемника Ральфа Нортхэма. Мы гадали – хороший это знак или плохой?

Мы прочитали, что губернатор Маколифф помиловал мужчину, отбывавшего 23 года за вооруженное ограбление^[13]. Затем он даровал свободу женщине, отбывавшей тридцать лет за статью о наркотиках. Мы подсчитали количество помилований, которые он предоставил за время пребывания на этом посту – 227, больше чем любой другой губернатор в истории штата.

Мы провели в напряжении всю первую неделю января. Затем вторую.

Порой ожидание навевает задумчивость. Пытаясь отделаться от волнений из-за отсутствия новостей от губернатора, я невольно вспоминал о том, с чего начиналась вся эта история.

28 июня 2004 года Винс Гилмер убил своего отца. А я, Бенджамин Гилмер, тогда работал в Габоне. Мы были на разных континентах, но я обнаружил новую точку пересечения наших жизней.

Согласно моим дневниковым записям, в день гибели Долтона Гилмера моя группа выехала в деревню Бифун в рамках оказания помощи населению окрестностей Ламбарене. После долгой поездки на грузовике по видавшим виды дорогам мы остановились у хижин, между которыми бродили куры и собаки. В центре стоял домик, обшитый ржавыми листами железа и старой фанеры. Сквозь щели в стенах и потолке пробивался дымок изнутри. На деревянном кресле у дома сидела женщина в цветастой рубашке и фартуке. Она запрокинула голову, а молодая девушка расчесывала ее густые черные волосы. Ее окружала свита детишек, рядом восседал пожилой мужчина. Все взгляды были устремлены на нее. Было совершенно понятно, кто здесь начальник.

Мы вылезли из грузовика, и наша главная медсестра Мама Софи поздоровалась с женщиной. Я тоже улыбнулся ей. Ответной улыбкой меня не удостоили.

– Кто это, жена вождя? – спросил я у Мамы Софи.

Она рассмеялась.

– Нет, Бенджамин. Перед вами вождь этой деревни, собственной персоной.

Я мобилизовал знания французского и засвидетельствовал почтение. На мне был медицинский костюм, покрытый дорожной пылью и пропитавшийся потом. Вождь ответила мне тем же и поблагодарила за работу, которую мы собирались сделать.

Затем она сделала нечто удивительное. Встала со своего кресла и жестом велела мне садиться.

– Садитесь, доктор! – сказала она по-французски.

Для начала я помедлил. Я не знал, что диктуют местные обычаи – не лучше ли отказаться в знак почтительности и уважения к ее власти? Социальные нормы в Габоне бывают очень путаными.

Но ее взгляд был таким искренним и приветливым, что я решил принять ее приглашение в буквальном смысле. Я подошел и скромно присел на ее трон.

Она улыбнулась и притронулась к моему плечу.

– Сегодня главным будет этот американский врач, – сказала она вновь на французском.

Неважно, что я был всего лишь студентом третьего курса медицинского факультета. Весь день, пока мы с Мамой Софи лечили детишек от малярии, шистосомоза и недоедания, я думал о том, что сказала вождь. Она напомнила мне о том, что я обязан не только лечить ее людей, но еще и быть их лидером и заступником, пусть даже только временно. Она поверила мне, потому что понимала, что мы пришли служить и сострадать ее народу.

За без малого пятнадцать лет учебы никто не воодушевил меня так же, как эта женщина. Она посмотрела мне в глаза и попросила меня, чужеземца, помочь ее людям, как если бы они были моими соотечественниками.

Не поэтому ли я захотел стать семейным врачом? Чтобы лечить не только отдельно взятых людей, но и их семьи, их деревни? Чтобы менять жизнь к лучшему в более широком смысле, работая ради блага семей и процветания местного населения?

В тот день в Бифуне я пришел к новому пониманию того, что Альберт Швейцер подразумевал под благоговением перед жизнью. Раньше я считал эту фразу своего рода философским анахронизмом. Я знал, что это попытка Швейцера сформулировать основу этической теории и что он пришел к этой мысли после опасного столкновения с бегемотом на реке Огуэ. Вот что он пишет в своей автобиографии:

Как деятельное существо^[14], человек вступает в духовные отношения к миру, проживая свою жизнь не для себя, но вместе со всей жизнью, которая его окружает, чувствуя себя единым целым с нею, соучаствуя в ней и помогая ей, насколько он может. Он ощущает подобное содействие жизни, ее спасению и сохранению как глубочайшее счастье, к которому он может оказаться причастен^[15].

Но я не cовсем понимал, что имел в виду Швейцер, пока не оказался в нескольких милях от реки Огуэ. То, что всегда казалось простым и очевидным, представилось мне глубоким и дерзновенным. Уловить суть этой простой идеи мог бы и ребенок. Но как нравственное убеждение, которым человек руководствуется ежедневно, она обладает невероятной силой. Возможно, это главное дело человеческой жизни.

Все эти мысли проносились в моем сознании, когда я рассеянно занимался своими повседневными делами, с минуты на минуту ожидая объявления о решении губернатора. Я думал об Альберте Швейцере, идущем к своим пациентам мимо кур и бродячих собак; о Винсе Гилмере, выпускающем мышей в поле у окраины Кэйн-Крик; о пасторах, соборующих умирающих прихожан. Я вспоминал, как в окружении близких моего пациента извлек из его гортани дыхательную трубку.

Я вспоминал людей, о которых рассказывал Винс. Тех узников из тюрьмы. Юношу, которому по ночам слышались голоса. Мужчину среднего возраста, который говорил о своем воображаемом друге как о реальном человеке. Пожилого человека с жестокой деменцией, который даже не сознавал, что сидит в тюрьме.

Что значит благоговение перед жизнью для таких людей? Для Винса? Есть ли в этом хоть что-то, перед чем благоговеть?

Казалось бы, ничего. Но как раз об этом и говорит Швейцер: истинное благоговение подразумевает сострадание к отчаявшимся, обездоленным, отверженным. Оно охватывает больных и здоровых, бедных и богатых, свободных и лишенных свободы, наркоманов и воров, убийц и их жертв. Благоговение перед жизнью абсолютно.

Вот почему это так трудно и так необходимо.

Швейцер обрел благоговение перед жизнью в Экваториальной Африке, а Винс – в Аппалачах. Я обретал его в этих же местах, но еще и в убогих залах свиданий тюрем Уолленс-Ридж и Мэрион. Мы, трое врачей, обрели путь к благоговению через исцеление других людей. И я понял, что моя жизнь обретает смысл, когда я иду по ней рука об руку со своими пациентами.

Мне пришла в голову мысль, зачатки которой крепли уже несколько месяцев. С той самой ночи перед резиденцией губернатора я постоянно задавался вопросом о том, почему правосудие и медицина обычно настолько далеки друг от друга, настолько обособлены как в политике, так и в личной жизни людей. Ведь неоспоримо, что они переплетаются как две змеи кадуцея, извечного символа медицины. И тем не менее эти два вида деятельности обычно изолированы друг от друга.

Возможно, эта проблема решается на первый взгляд просто.

Не нужно бороться с преступностью. Понятно, что ее нельзя устранить, как раковую опухоль.

Нам нужно лечить ее.

Исцелять преступность. Это кажется наивным упрощенчеством. Как будто врачи всего мира могут выйти на улицы со своими стетоскопами, поставить диагнозы и вылечить все недуги общества. Кажется, что это могла бы сказать Лея, которая порой называла тюремную жизнь Винса «перерывом».

Но чем дольше я размышлял на эту тему во время праздников, тем более сложной она выглядела. Исцеление преступности – это и идея, и совокупность действий. Оно потребует широкомасштабных перемен в нашем отношении к медицине, преступности и социальной реабилитации, совершенно иных подходов к общественному здравоохранению и поддержке малоимущих. Нам нужно будет пересмотреть американскую идею всеобщего равенства возможностей, потому что это не так. А значит, нужно будет присмотреться к этому миру свежим и незамутненным взглядом ребенка.

В ходе моей работы с Винсом я осознал, что мы принципиально неверно подходим к лечению наших психически больных сограждан. По численности заключенных Соединенные Штаты далеко превосходят большинство других государств. На нашу страну приходится целых 25 процентов мирового тюремного контингента. И, по данным Бюро статистики в области правосудия^[16], более трети (37 процентов, если быть точным) этих людей имеют в анамнезе психические заболевания.

Для описания причин этого может понадобиться целая книга. На самом деле она очень скоро выйдет в свет: моя хорошая знакомая Кристина Монтросс в данный момент заканчивает работу над углубленным исследованием психических заболеваний в тюрьмах под названием Waiting for an Echo. Кристина – психиатр, преподавательница и поэтесса, много писавшая о том, как человека подводит его разум. Поэтому в начале 2018 года я попросил ее помочь мне разобраться в системной подоплеке ситуации Винса.

«Попросту говоря, это бардак, а не пенитенциарная система», – сказала она мне в телефонном разговоре.

Кристина объяснила, что высокая численность заключенных в сочетании с упадком инфраструктуры государственной психиатрической помощи привели к тому, что большинство психически больных нашей страны оказываются в местах лишения свободы. Сплошь и рядом больные, которые раньше лечились и восстанавливались в психиатрических клиниках, становятся добычей системы уголовного правосудия и отправляются в тюрьмы, где карают, а не исцеляют.

Затем Кристина привела шокировавшую меня цифру: в тюрьмах нашей страны в десять раз больше людей с серьезными психическими заболеваниями, чем в психиатрических больницах.

«Разумеется, большинство психически больных людей не совершают преступлений, – сказала она. – А те, кто совершает, имеют мало возможностей для социальной реабилитации, поскольку в заключении лишены действенной врачебной помощи. Это реактивный, а не проактивный подход».

Мы, врачи, стараемся действовать на упреждение, чтобы не допустить развития тяжелых форм заболеваний. Мы стараемся выявить тревожность прежде, чем она перерастет в глубокую депрессию, лечим гипертонию, чтобы она не привела к инсульту, или советуем изменить образ жизни, чтобы ожирение не вызвало диабет.

Однако, как объяснила Кристина, разрушение инфраструктуры психиатрии привело к тому, что большинство наших сограждан из групп риска не получают никакой специализированной помощи до тех пор, пока не оказываются за решеткой из-за совершенного преступления или особенностей поведения.

Но неужели мы хотим восстанавливать психическое здоровье именно там, в местах лишения свободы? Опыт общения с Винсом показал, что в большинстве штатов нет полноценных программ лечения психически больных заключенных. В большинстве тюрем нет штатных психиатров. Некому заниматься выявлением и устранением причин, по которым человек мог оказаться в заключении. Иными словами, в местах лишения свободы больных не диагностируют и не лечат, подвергая заключенных рискам насилия, усугубления психических заболеваний и повышения уровня рецидивизма.

Как-то раз Винс сказал мне: «Если ты психически нездоров, здесь тебе становится только хуже. Рано или поздно тебя накроет психический ад».

Чем больше я размышлял об этом, тем больше убеждался, что кризисная ситуация с психиатрической помощью в тюрьмах нашей страны обнажает вопрос о главной функции тюрем. Это исправление или исключительно наказание? Вопреки любым утверждениям об обратном, пенитенциарная система отнюдь не ориентирована на лечение несоразмерно большого количества психически больных заключенных. Американский тюремно-промышленный комплекс практически полностью сфокусирован на изоляции и наказании.

Я читал книги ученых и общественных деятелей, которые настаивали на реформе ущербной пенитенциарной системы. Это чтение убедило меня в том, что как врач я обязан внести свой вклад в дело борьбы за справедливость для психически больных заключенных.

В то же время я осознал, что отчасти виноват и сам. За сорок лет жизни я не озаботился вопросом о том, почему в тюрьмах нашей страны так много психически больных людей. Я не задумывался о том, насколько тесно переплетены медицина и уголовное правосудие. Я не принимал в расчет степень уязвимости человеческого мозга перед стрессами, психотравмами и современной жизнью в целом. Да, в работе с пациентами я старался разобраться в глубинных причинах проблем с нервной системой, а не только устранить симптомы. Но я не осмеливался заглядывать в темные глубины моего сознания, пока Винс не провел меня по своим.

Разумеется, я всегда считал свою работу моральным долгом, который я взял на себя в ответ на удручающие политические и экономические реалии. Я видел собственными глазами, что социально незащищенные сельские общины нашей страны остаются без внимания властей и общественного здравоохранения.

Примерно в то же время, когда мы подали ходатайство о помиловании, я временно замещал врача в близлежащей сельской местности. В этом качестве я ассистировал при последних родах в округе Эйвери. Буквально через пару недель родильное отделение местной больницы закрыли. В ней родились четверо моих кузенов и умер мой дядя. За следующие два года вследствие коммерциализации медицины в Северной Каролине закрылись еще четыре родильных отделения сельских больниц.

Я много раз убеждался, что медицинский бизнес и качественная врачебная помощь несовместимы. А как насчет медицины и уголовного правосудия? Эта идея ускользала от моего внимания. Несколько моих пациентов в свое время отбыли тюремные сроки, но прием длился всего пятнадцать минут, за которые было бы слишком трудно обсудить с ними их травмирующий опыт. Было гораздо удобнее просто выписать антидепрессант, чем задуматься о том, почему моему пациенту вообще понадобилось это лекарство.

Я всегда сознавал, что обязан охранять здоровье моих подопечных – местных жителей. Но не всегда видел картину в целом, и в конечном итоге потребовались странные совпадения между жизнью Винса и моей собственной, чтобы я уяснил себе простую вещь: моих подопечных гораздо больше. Это не только жители Кэйн-Крик, Аппалачей или американской сельской глубинки. Как врач и как человек я несу ответственность еще и за психически больных заключенных всех тюрем нашей страны. И за жителей той деревушки в Габоне тоже.

Но, если бы я не пришел работать в клинику Винса и не носил фамилию Гилмер, то, скорее всего, никогда не увидел бы изнутри тюрьмы Уолленс-Ридж и Мэрион. Черт возьми, да я вообще не обращал на них внимания, хотя много лет ездил мимо по автотрассе I-81.

Так и задумано. Большинство тюрем нашей страны созданы быть незаметными. Их построили в сельской глуши, чтобы было проще предавать забвению упрятанных туда людей. С распространением приватизации мест лишения свободы этот тренд лишь усилился. Никто не хочет, чтобы общество узнало о том, как зарабатывают на эксплуатации заключенных.

Не зная мест лишения свободы, очень легко не замечать людей, которые в них находятся. Очень легко не задумываться о том, насколько повсеместное социальное и расовое неравенство влияет на отправление правосудия в этой стране. Очень легко оставить без внимания молодого человека, севшего на десять лет из-за зависимости, разрушавшей его мозг с детских лет. На женщину, утопившую своего младенца в муках тяжелой послеродовой депрессии и очнувшуюся в тюремной камере. На закомплексованного ребенка, который примкнул к уличной банде ради чувства защищенности и общности, и невольно стал соучастником убийства.

Я не утверждаю, что каждое преступление является следствием невыявленного психического заболевания, и равным образом, что Винс Гилмер убил отца исключительно из-за болезни Хантингтона или травмирующего детского опыта. Но было бы абсурдным отрицать, что психические заболевания являются одним из факторов роста количества заключенных в нашей стране.

В рамках существующего подхода к душевнобольным мы недостаточно упорно ищем целительные решения. При взгляде на окружающий мир сквозь призму благоговения перед жизнью можно с должным уважением относиться к тому, что ошибкам мышления подвержены все без исключения. Во многих странах так уже делают. Как напомнила мне доктор Монтросс, в Норвегии и Швеции считают приоритетом возвращение заключенных к жизни в обществе. В норвежской тюрьме Холден, где содержатся самые опасные преступники, уровень рецидивизма в два раза ниже, чем у нас в среднем по стране (20 и 40 процентов соответственно). Это достигнуто благодаря когнитивной психотерапии, наставничеству и сохранению связей заключенных с обществом.

Подобные тюрьмы призваны минимизировать страдания и ограничить количество заключенных. Напротив, пенитенциарная система Соединенных Штатов нацелена на заполнение камер. Чтобы оправдывать свое непрерывное расширение, она нуждается в постоянном притоке контингента и зиждется на погоне за прибылью и одержимости наказанием как возмездием. Мы до сих пор не сделали своей конечной целью исцеление и не желаем признавать, что массовые посадки означают кризис здравоохранения, а наша пенитенциарная система дискриминационна по своей сути.

Мы еще очень далеки от этого.

Исцеление преступности подразумевает не просто радикальную реформу пенитенциарной системы. Для этого понадобится упразднить пенитенциарную систему в привычном нам понимании. Мы обязаны делать нашу работу лучше.

Общество потеряло из виду людей, находящихся в местах лишения свободы. Как следствие, мы потеряли из поля зрения основополагающие ценности нашей страны: уважение к личности, ответственность за ближнего и приоритет гуманности.

Мы потеряли из виду благоговение перед жизнью.

Чтобы исцелить преступность, нам в первую очередь нужно исцелиться самим.

13 января 2018 года, в последний день пребывания Маколиффа в должности губернатора, я зашел в интернет в надежде обнаружить информацию из его офиса. Но увидел только обычные новости. Баскетбольная команда Charlotte Hornets обыграла Utah Jazz. Адвоката президента Трампа подозревают в даче взятки. Рано утром на Гавайях разразилась паника из-за ошибочного сигнала воздушной тревоги.

Ничего о Винсе. Ничего о губернаторе Маколиффе. Срок его полномочий закончился.

Возможно, ответ на наше ходатайство потерялся в сумятице переходного периода. Возможно, губернатор Маколифф перепасовал эту проблему своему преемнику на этом посту.

Я позвонил Дон и Джери. Они были настроены оптимистично.

– В данном случае отсутствие новостей может быть хорошей новостью, – сказала Дон. – Иногда губернатор не хочет брать на себя ответственность за помилование, но и быть виноватым ему тоже не хочется. Поэтому он просто переводит стрелки на следующего губернатора.

– Если губернатор Маколифф решил отклонить наше ходатайство, мы бы уже знали об этом, – заметила Джери.

– То есть отсутствие ответа нас устраивает? – спросил я.

– Может быть, это и к лучшему. Губернатор Нортхэм невролог по профессии, – заключила Дон.

Мы сделали несколько звонков, но в разгар процесса передачи дел в офисе царил хаос.

Оставив несколько взволнованных сообщений, мы смирились с ожиданием.

Затем, на третьей неделе января, мне позвонила Джери. Я усаживался в машину – мы с коллегами возвращались после собеседований со студентами-медиками из Чапел-Хилл.

– Винс получил письмо, – сказала Джери.

Я замер на месте. В холодном небе с пронзительным криком пронеслась стая гусей. Я провожал птиц взглядом, пока стая не исчезла из виду.

– Отказ, – отчеканила Джери.

Два дня спустя я сидел напротив Винса в зале свиданий тюрьмы Мэрион.

– Расскажите мне, о чем говорилось в этом письме, – попросил я.

Я разглядывал герб штата Вирджиния на стене. Сейчас было нетрудно представить себе Винса в виде попранного тела, распростертого у ног женщины с копьем.

Винс сказал, что в письме его просто уведомили о том, что ходатайство о помиловании отклонено. Никаких извинений. Никаких объяснений. Никаких ободряющих слов.

– Когда вы получили его?

– С неделю назад. После завтрака. Единственное, что пришло на той неделе.

Дон и Джери сказали, что власти поступили с удивительным бездушием. Обычно новость сообщают адвокатам, чтобы они имели возможность заранее переговорить с клиентом и подготовить его к успешному или неуспешному результату. Ведь адвокат и существует для того, чтобы служить посредником между клиентом и судебной системой.

Но штат направил отказ в помиловании непосредственно Винсу, не уведомив об этом нас. Мы не имели возможности подготовить Винса, к тому же я пообещал ему, что отказа не будет. Мы узнали обо всем только после него самого и сразу же обеспокоились его эмоциональным состоянием. Поэтому я и примчался в Мэрион субботним утром: мне нужно было убедиться, что Винс в порядке и не погрузился в депрессию.

Однако Винс не выглядел особенно расстроенным. Он смирился с этим поражением, но не пал духом.

– Как у вас настроение? – спросил я.

– Нормальное. Губернатор прислал мне отказ, – повторил Винс печально.

– Это неправильно, – сказал я срывающимся голосом, – это подло, это неэтично, это…

– Так уж вышло, – положил конец моим изъявлениям Винс.

Он был ожидаемо огорчен. Но в любом случае он держал удар лучше, чем я. Глядя на Винса, я пришел к грустному выводу – он предвидел это.

Человек, пробывший за решеткой так долго, приучается подавлять надежды в момент их появления. Он подготавливается к беспомощности и рассчитывает на худшее. А если у него дегенеративное заболевание, он смиряется с тем, что каждый новый день будет хуже предыдущего.

– Мы вытащим вас отсюда. Попробуем еще раз, – продолжил я. – На самом деле это к лучшему. Новый губернатор – невролог по профессии. Он знает, что такое болезнь Хантингтона и понимает, что человеческий мозг может предать. Он знает, что это значит…

Мы подготовим новое ходатайство о помиловании. На этот раз мы дополнительно заручимся поддержкой экспертов по болезни Хантингтона, других авторитетных юристов и жителей Кэйн-Крик. Привлечем внимание широкой общественности, проведем агрессивную PR-кампанию. Попробуем надавить непосредственно на губернатора. Я обращусь к доктору Нортхэму как врач и напомню, что мы оба давали клятву Гиппократа. Лично приеду к нему, если понадобится.

Мне казалось, что я стараюсь подбодрить и обнадежить Винса. Но чем дольше я говорил, тем яснее понимал, что в действительности проговариваю это, чтобы воодушевиться самому. По правде говоря, я был раздавлен. Чувствовал себя конченым человеком, который все эти годы пичкал Винса несбыточными надеждами. Как и все мы.

Я как будто отмежевывался, не желая чувствовать эту боль. Его боль. Внешне я старался держать себя в руках и служить Винсу опорой, но внутренне меня трясло. В голове постоянно вертелся один и тот же вопрос: «Сколько же нужно врачей, юристов и бешеных денег, чтобы свершилось милосердие?»

Сейчас Винс мог бы быть в Бротоне, осваиваться в клинике, получать необходимые лекарства и психиатрическую помощь. Я так верил, что власти признают несправедливость его участи и что годы нашего упорного труда окупятся с избытком.

Но в реальности я опять сидел напротив Винса в зале свиданий тюрьмы Мэрион. Можно считать, что за последние пять лет ничего не изменилось. Ровным счетом ничего, кроме увольнения штатного психиатра этой тюрьмы. Образ заботливого доктора Энгликера медленно, но верно стирался из памяти его бывших пациентов.

Было легко представить, но трудно постичь, что будет дальше. Двое мужчин за одним и тем же столом. Свидания по два часа каждое. Я буду выходить из зала свиданий свободным человеком. А Винс будет ковылять к массивным металлическим дверям, оборачиваться и махать рукой, пока его не заставят двигаться в сторону камеры.

Это несправедливо. Это аморально.

– Мы вытащим вас отсюда, – повторил я. И снова мой голос дрогнул. Не только от огорчения и злости, но еще и потому, что я был не слишком уверен, что это у нас получится.

– Не расстраивайтесь, пожалуйста, – обнадежил меня Винс. – Все нормально. Вы сделали это. Вы поверили в меня. Это был подарок, который я и не мечтал получить. Вы помогли мне разобраться в себе, хотя я и не слишком рад тому, что узнал. Даже если я никогда отсюда не выйду, у меня есть новый друг, даже брат. Я знаю: вы, Дон и Джери сделали все, что смогли.

– Разве? Мне кажется…

А если бы я сделал еще один звонок? А если бы мы прервали молчание раньше? А если бы я переговорил с губернатором один на один? А если бы я лучше проконтролировал продюсеров из CNN?

Эти вопросы вертелись в моем сознании. Мы молча сидели в зале свидании, раны, причиненные письмом губернатора, все еще кровоточили.

– Моя мать, – сказал вдруг Винс и покачал головой. – Не надо бы ей… Не надо бы ей все время ездить сюда.

– Я могу ей помогать. Она любит вас, Винс. Она хочет приезжать сюда. Как и все мы, – сказал я.

– Мне так стыдно, – не слыша продолжил Винс.

– За что?

– За то… за то, что впустую потратил ваше время, – сказал он, потупив взгляд.

Это меня сломало. Я наклонился к Винсу как можно ближе, положив локти на колени. Но увидел всего лишь тень. Лицо Винса было абсолютно безжизненным, если не считать безотчетного подергивания левой щеки. Его уныние неожиданно навеяло мне воспоминание о том, как в далеком детстве я сидел в полном одиночестве и тосковал по отцу, который переехал в Чикаго.

Винс встал и обнял меня, а я разрыдался у него на груди как ребенок. Один из надзирателей настороженно взглянул в мою сторону. Такого рода сцены они не любят.

– Хватит уже, – сказал надзиратель.

Я отступил назад и заметил, что Винс изменился. Его глаза снова светились. Я увидел в Винсе врача, которого знали его пациенты. Врача, единственным желанием которого было исцелять людей. И прямо сейчас он исцелял меня.

– Вы меня никак не подвели. Я ужасно благодарен.

– Я не позволю вам умереть в этих стенах, – отозвался я.

В последующие недели и месяцы мне пришлось нелегко. Я был зол и растерян. Я чувствовал ответственность за печальную участь психически больных заключенных и горячее желание высказаться в их защиту, но не понимал, как добиться хоть каких-то перемен.

Следующее ходатайство о помиловании можно было подать только через два года. Каким будет наш следующий ход?

И лично мой?

Вскоре после решения губернатора я, Дон и Джери провели телефонное совещание. К тому времени мы уже привыкли работать в основном посредством телефонных разговоров и электронной переписки в промежутках между футбольными тренировками, кормлением грудью, готовкой и яслями. Но теперь на нас легло новое бремя, и это было слышно даже по телефону. Время накладывало свой отпечаток. В голосах Дон и Джери слышалась усталость от родительских забот и боль боевых ранений, полученных в нашей битве. По моему голосу тоже было понятно, что я тоже очень устал.

– Как там Винс? Мне ужасно стыдно, что я так и не добралась до Мэриона после всего этого, – сказала Дон.

– Он в норме, с учетом ситуации, – ответил я.

– Надо же им было так ошарашить человека. Как обухом по голове, – произнесла Джери, повысив голос.

– Так что дальше делаем? – поинтересовался я.

– Попытаемся еще раз. Продолжим наши попытки, – отозвалась Дон.

– Без обид, но я думаю, вам обеим стоит соскочить, – заметил я. – У вас дети, мужья, работа. Да и великодушию ваших фирм есть предел.

– Это вообще о чем? – оборвала меня Джери тоном опытного адвоката, допрашивающего свидетеля в зале суда.

– Это еще не конец, – твердо сказала Дон.

– Это следующая глава, – закончила Джери.

Я настраивался на торжественный финал, но история продолжалась. Это-то меня и беспокоило: не отсутствие счастливой развязки у истории Винса, а то, что она может длиться бесконечно. Болезнь прогрессировала. В любой момент Винс мог скончаться в тюрьме или совершить самоубийство. А нам предстояло ждать два года, а потом, скорее всего, еще парочку, пока губернатор Нортхэм будет разбираться в деле.

Уже несколько лет я относился к происходящему как к последовательно развивающемуся сюжету пьесы. В первом акте мы с Винсом узнаем о существовании друг друга и знакомимся, во втором мы узнаем, что с ним не так, а в третьем, согласно моей задумке, мы должны были освободить его.

А теперь Винс застрял внутри этого сюжета. Я предлагал безоблачную развзязку, но со временем ему становилось все труднее и труднее представить себе что-то еще кроме тюремной камеры, угасающего рассудка и унизительной смерти.

Винс был достоин лучшей развязки.

А мы были преисполнены решимости даровать это ему.

После знакомства с Винсом Гилмером я часто задавался простым вопросом – почему?

Почему произошло это сопадение?

Почему я оказался в горах Северной Каролины и работаю в сельской клинике?

Почему эта история выбрала меня?

В отличие от Глории, матери Винса, я не очень верю в божий промысел. Зато я уверен в том, что вселенная может тайно благоволить человеку, если смиренно следовать знакам и быть внимательным. Я верю в то, что жизнь способна ставить людей в ситуации, требующие высочайшего мужества, собранности и сострадательности, и в то, что мы обязаны выказывать благоговение перед жизнью.

Я понимаю, что эти идеи отнюдь не новы. Очень многие люди учили меня ценить и любить дарованную мне жизнь и делать это даже в самых тяжелых случаях. Только лицом к лицу с жизнью во всех ее проявлениях можно научиться жить самому и улучшать жизнь других людей. Для построения более справедливого мира требуется посмотреть на окружающую действительность ясными глазами, с честностью и состраданием.

Я занимался делом Винса именно так. Стремление к благоговению перед жизнью потребовало от меня не обращать внимания на веревку и садовый секатор, на истерики в зале суда и на пугающие слухи. Увидеть за диагнозами и моими собственными внутренними барьерами, что на самом деле представляет собой этот человек. Тем, кто лишь поверхностно представляет, что такое потеря контроля, чей разум всю жизнь пребывал в покое и безопасности, трудно понять все несовершенство человеческого сознания.

Теперь мне понятно, что моя слепота символизирует общественную слепоту в широком смысле слова. Под гнетом своих эмоциональных, психологических и неврологических травм люди в подавляющем большинстве своем не замечают общечеловеческие проблемы. Мы стали в лучшем случае близоруки. Наше чувство общности атрофировалось.

Увязая в беспомощности, мы не замечаем, что это наша общая беспомощность.

Благоговение перед жизнью подразумевает, что бороться за выживание Винса Гилмера следует как за свое собственное. Потому что Швейцер призывал нас – всех нас, не только врачей, – действовать: славить волю к жизни и помогать людям. Вести их за собой, если требуется.

История Винса Гилмера выбрала меня не потому, что нуждалась во мне, а потому что я нуждался в ней.

Ведь в конечном счете, именно желание понять этого другого доктора Гилмера и познакомиться с ним без первоначальной предвзятости заставило меня заглянуть внутрь себя.

Что я за человек?

Каким врачом я хочу быть?

Чему я могу научиться у человека, которого государство считает убийцей? У человека, который носит мою фамилию.

Эпилог

Разумеется, достойное завершение истории Винса подразумевало новое ходатайство о помиловании. Но, кроме этого, нужно было продолжать во всеуслышание ратовать за его освобождение.

– Ты мог бы написать об этом книгу, – сказала как-то раз Дейдре.

Мы гуляли в горах с детьми. Кай и Лея убежали вперед по тропинке вместе с нашим новым питомцем – щенком по кличке Принц.

Мысли о том, чтобы написать об опыте общения с Винсом, посещали меня все эти годы. Несколько раз я даже усаживался перед стопкой бумаги с ручкой в руке. Но дальше пары страниц дело не заходило. Сама мысль о том, чтобы написать целую книгу, казалась обескураживающей.

– Я не писатель. Я врач, – заметил я.

– Какая разница? Эту историю нужно рассказать обязательно, – ответила Дейдре.

– Ей не хватает концовки.

– Вот ты и напишешь, – убедила Дейдре.

Я размышлял об этом несколько недель и воодушевлялся все больше и больше.

Если я напишу такую книгу, она может стать инструментом убеждения. Губернатор Нортхэм получит не инсценировку CNN, а реальную историю о Винсе, его покаянии, болезни и надеждах на исцеление.

Эта реальная история не уместилась ни в часовую радиопередачу, ни в 20-минутный телесюжет. Эта реальная история была медицинским детективом, юридическим триллером и душераздирающей сагой о межпоколенческом насилии и погубленной болезнью в семье. Это было нечто большее, чем просто рассказ о Винсе и Долтоне. И большее, чем рассказ обо мне.

Это история о правде, справедливости и системах, призванных обеспечивать и одно, и другое. О преступлении и наказании. О необходимости признать, что человеческий разум несовершенен, а людям свойственно ошибаться. О жизни и смерти, о болезни и здоровье и нашей общей обязанности исцелять друг друга. О двух мужчинах-однофамильцах, каким-то образом сумевших найти друг друга.

Уверенности в том, что я смогу осилить столь масштабное повествование, у меня не было. Но я понимал, что придется взяться за эту работу. И еще я понимал, что мне понадобится помощь Винса. Ведь это рассказ и о нем тоже.

Поэтому спустя месяц я снова оказался в Мэрионе с дополнительными вопросами и доверенностями, которые нужно было подписать у Винса.

– Очень рад вас видеть, – сказал он, когда мы уселись за стол.

– Эта – для Уэйна Остина. Эта для доктора Скиара, а эта для вашего адвоката, Стива Линдсея. Таким образом мы сможем получить информацию о вашем самом первом психиатрическом освидетельствовании, – объяснил я. Материалов доктора Скиара мы пока не видели, но он выразил готовность сотрудничать^[17], если Винс не будет возражать.

Винс вздохнул. Выглядел он похуже. Не совсем ужасно, но явно уставшим и измученным.

– Как вы в целом? – спросил я.

Я подумал, что безутешность Винса можно понять. Все его надежды рухнули. Бесцеремонный отказ в ответ на его мольбу о милосердии неизмеримо угнетал и меня самого, а уж каково было Винсу, не хотелось и думать.

– Я в порядке, – начал он. – Я… как это сказать…

Действительно, как это сказать? Как можно описать надежду на свободу, оборванную лязгом двери тюремной камеры?

– Опустошен, – закончил Винс, судорожно махнув рукой.

Я подробно рассказал ему о планах, которые мы с Дон и Джери уже начали разрабатывать. За два года, которые оставались до подачи нового ходатайства, можно сделать очень многое. Мы привлечем побольше специалистов по болезни Хантингтона. Заручимся поддержкой неврологов, что будет полезно с учетом профессии губернатора Нортхэма. Я посоветуюсь с Брайаном Стивенсоном относительно кампании на общенациональном уровне. Мы сделаем все возможное, чтобы об этой истории узнало как можно больше людей.

Это привело меня к главному вопросу.

– И вот еще что, Винс. Я хочу написать книгу о вашей истории, – сказал я.

Винс рассеянно разглядывал свои ладони, но при этих словах он поднял взгляд на меня:

– Книгу?

Я кивнул:

– Это такая многогранная история. Ее невозможно передать во всей полноте в юридическом документе или на телеэкране. Я хочу, чтобы люди узнали о вас, услышали ваш голос и поняли, через что вы прошли, – объяснил я.

– Могу я помогать… писать? – спросил он.

– Конечно. Это же ваша история.

Было заметно, что он польщен.

– А когда начинать?

– Прямо сейчас.

– А закончим когда?

– Когда у нас будет развязка, – ответил я.

Мы все еще ждем этой развязки. Но, думаю, совместными усилиями мы обретем ее. Надеюсь, так и будет.

Перед отъездом я спросил у Винса, какие самые главные вещи должна сказать эта книга.

Вот что я услышал:

Тюрьма – это пытка.

Сексуальное надругательство безвозвратно меняет человека.

Каждый человек – заложник своего разума.

Слушать – значит исцелять.

Винс обнял меня, как всегда. Сказал, что признателен за то, что я прислушался к нему. А я напомнил ему, что однажды он будет свободен.

Защищая интересы Винса, я стал задумываться о людях, помогавших государству упрятать его за решетку, – присяжных, юристах, полицейских. Мне было интересно, не изменил ли кто-то из них точку зрения и не усомнился ли в своих первоначальных представлениях о правосудии и психическом здоровье. В частности, из головы у меня не шел судебный психолог доктор Джеффри Фикс, который обследовал Винса и засвидетельствовал в суде, что он симулянт. Теперь он был главным судмедэкспертом штата Теннесси и отвечал за системные изменения для защиты интересов душевнобольных. Я без труда нашел его номер телефона и позвонил.

К моему удивлению, доктор Фикс согласился встретиться в одной из кофеен Нэшвилла. Статный мужчина с резкими чертами лица протянул мне руку с настороженной улыбкой.

– Рад, что мы наконец-то встретились, – начал я.

Мы нашли столик поспокойнее и заказали завтрак. Сначала было неловко. Я выпрямился на стуле и спросил:

– Что вы думаете о суде над Винсом теперь?

– Если бы было известно о его болезни Хантингтона, а я разобрался бы более основательно, то к обследованию привлекли бы еще невролога и психиатра. Вероятно, его все равно признали бы правоспособным, но ярлык симулянта он не получил бы. Я не судья, но, наверное, исход процесса был бы иным.

Я уже много лет был сердит на доктора Фикса, считая его человеком, неспособным выйти за рамки своих субъективных представлений. Но теперь, встретившись с ним лично, я увидел, что ошибался и на протяжении семи лет был в плену собственных предубеждений.

Действительно, у доктора Фикса был свой взгляд на Винса. Он по-прежнему считал, что на суде Винс пытался манипулировать и был не вполне правдив. Он был уверен, что Винс преувеличивал часть своих симптомов. Но доктор Фикс был искренне смущен тем, что упустил нечто из виду, хотя винить его в том, что он не заметил признаков болезни Хантингтона, не стоило – это очень редкое заболевание.

Через несколько минут я спросил его без обиняков:

– Должен ли Винс Гилмер находиться в тюрьме?

Ответ последовал незамедлительно:

– Нет. Психически больным не место в тюрьмах. Он должен находиться в лечебном учреждении. Если бы тогда я знал о его болезни, там бы он и оказался.

Я улыбнулся. Больше всего на свете мне захотелось, чтобы Винс был рядом и услышал эти слова доктора Фикса. Я даже представил себе на секунду, что он пьет латте вместе с нами, вспоминает свой провал на суде и прощает человека, чье неумение распознать психическую болезнь поспособствовало его попаданию в Уолленс-Ридж.

При этом мне было ясно, что об этом стоит забыть. Доктор Фикс искренне сожалел о случившемся с Винсом и к тому же вот уже несколько лет старался улучшить положение психически нездоровых людей в пенитенциарной системе. Так, он рассказал мне о специальном подходе, направленном на выявление связи преступления и психической болезни. Благодаря этому подходу многие психически нездоровые преступники были направлены на лечение, а не в места лишения свободы.

Я поделился с доктором Фиксом моими мыслями об исцелении преступности.

– Что это будет означать на практике? – уточнил он.

– Давайте разбираться, – сказал я.

И следующие два часа мы не копались в прошлом, а обсуждали будущие реформы.

Исцеление преступности будет означать более высокую степень интеграции правоохранительных органов, системы уголовного правосудия и практикующих врачей. У медиков, социальных работников, полицейских, адвокатов и судей должно сложиться общее представление о справедливости. Судебной системе нужно будет признать, что к психически больным людям следует относиться иначе. Ветхозаветный подход к психиатрическому освидетельствованию одним-единственным клиницистом должен уступить место консилиумам с участием психиатров, психологов, врачей общей практики и узких специалистов. Если это делается для больных раком мозга перед операцией или химиотерапией, то почему не поступать так же с обвиняемыми в тяжких преступлениях? Ко всему прочему, это может сократить многомиллионные затраты на содержание мест лишения свободы.

До моего знакомства с Винсом Гилмером я счел бы, что эти масштабные замыслы относятся к компетенции политиков, стратегов и губернаторов. Однако для решения многих других общественных проблем этим людям потребовались десятилетия. И сколько еще десятилетий понадобится, чтобы они признали несправедливость содержания в тюрьмах психически больных людей?

В конце концов я оторвался от своих записей. Близилось обеденное время. Доктора Фикса ждала работа, а мне предстояла долгая поездка обратно в Эшвилл.

– Спасибо за эту встречу. Спасибо за вашу непредубежденность. Мне очень помог этот разговор, – сказал я.

– Мне тоже, – улыбнулся в ответ доктор Фикс.

В ходе работы над этой книгой я обращался к некоторым участникам этой истории, чтобы узнать, не изменилось ли их отношение к Винсу за минувшие годы. Судья Лоу отказался разговаривать со мной. Прокурор Николь Прайс по-прежнему уверена, что суд над Винсом был справедливым и беспристрастным.

Однако доктор Фикс укрепил мою уверенность в том, что в пенитенциарной системе есть люди, которые стараются усовершенствовать ее. А детектив Мартин, который по-прежнему считает Винса симулянтом, все же признался мне в конце встречи, что мы с ним едины во мнении о том, что ни правоохранительные органы, ни врачи не могут решать такие проблемы самостоятельно. «Мы нужны друг другу», – заметил он.

Мнения этих людей стали для меня свидетельством эволюции устаревших методов работы и постепенного отказа от устоявшихся предубеждений. Этих перемен уже давно ждут и Винс, и великое множество ему подобных.

Винс еще не прочитал эту книгу. В соответствии с тюремным режимом он сможет сделать это только после ее выхода в свет. Он так и не смог послушать радиопередачу «Настоящая Америка». Соответственно, он еще не видел и не слышал, как историю его жизни рассказывают другие. Работая над этой книгой, я старался относиться к нему предельно уважительно и в то же время сохранять честность и объективность в изложении фактов. Я считаю его историю примером надежды и жизнестойкости, а не мрака и смерти. Сейчас уповаю лишь на то, что после публикации этой книги Винс будет читать ее, сидя на свежем горном воздухе Северной Каролины в спокойной обстановке медицинского учреждения, способного оказывать ему необходимую помощь.

Однако все опять зависит от милосердия руководства.

В апреле 2019 года мы подали второе ходатайство о помиловании.

Мы ждали.

Мы выстраивали политические связи.

Мы начали снимать полнометражный фильм.

Я написал эту книгу.

Все это время я возлагал большие надежды на то, что губернатор Нортхэм, будучи врачом по профессии, вникнет в бедственное положение Винса и разберется в юридических и медицинских аспектах проблемы. Я был уверен, что он ознакомится с историей Винса и придет к тому же выводу, что и я: смерть от болезни Хантингтона в тюрьме – жестокое и необычное наказание. Как невролог он на собственном опыте убедился в уязвимости человеческого мозга. Он безусловно согласится с тем, что будет справедливым перевести неизлечимо больного заключенного в больницу, где он получит подобающий уход перед смертью.

Я изо всех сил старался связаться с губернатором Нортхэмом. С помощью сенатора от штата Вирджиния Крэйга Дидса я написал ему письмо, которое сенатор передал лично. С министром штата Вирджиния по делам равноправия, многообразия и инклюзивности Дженис Андервуд мы говорили о том, что дело Винса может стать для губернатора возможностью сделать мощное политическое высказывание. Я планировал встретиться с губернатором лично и был убежден, что как врач он поймет, что в тюрьме не окажут помощи человеку с болезнью Хантингтона.

Я ошибался.

За неделю до сдачи финальной версии рукописи этой книги нам позвонила государственный секретарь штата Вирджиния Келли Томассон. Губернатор Нортхэм отклонил ходатайство о помиловании Винса Гилмера.

Трудно отнестись к этому решению без гнева и разочарования. Трудно не понять, что решение губернатора стало смертным приговором для Винса. Когда я пишу эти строки, меня переполняют боль и печаль за Винса, его мать и всех психически больных людей в тюрьмах.

Все мы скорбим об этом решении. Но даже теперь в нас все еще теплятся определенные надежды. Мы планируем подать еще одно ходатайство о помиловании следующему губернатору штата Вирджиния. Правда, дело в том, что у нас нет никаких новых аргументов, никаких новых сюжетных поворотов. Положение Винса не безнадежно, но его время уже на исходе. Такие люди, как госпожа Андервуд и сенатор Дидс, жаждут перемен и понимают, что в случае Винса речь идет не только о помиловании одного человека, не только о прекращении страданий единственного человека. Речь идет обо всех психически больных людях в тюрьмах нашей страны. Мы боремся и за них тоже.

Мы надеемся, что эта книга положит начало широкой дискуссии.

В этом смысле мы продолжаем следовать примеру доктора Колина Энгликера, который скончался в августе 2018 года в возрасте восьмидесяти лет. Я всегда буду вспоминать мужество доктора Энгликера, его юмор и, самое главное, его ясное представление о справедливости для душевнобольных. Не так давно его вдова Сара передала мне целое собрание писем и статей, написанных в 1960-х и 1970-х годах. В тот период доктор Энгликер занимался организацией лечебно-диагностического центра в тюрьме Клинтон^[18], штат Нью-Йорк. Многие примененные там решения, такие как максимально свободное перемещение внутри тюрьмы, ежедневные сеансы психотерапии и работа наставников с заключенными даже после освобождения, далеко опередили свое время.

Могу лишь надеяться, что они не слишком опередили наше.

Мы не прекратим выступать в защиту другого доктора Гилмера, пока он не выйдет из тюрьмы и не получит достойную медицинскую помощь в больничных условиях.

И на этом наша борьба не закончится. Равно как и эта история. Я врач, и я давал клятву не навредить. Что еще более важно, я – человек и считаю, что мы должны быть в ответе друг за друга. Даже если у нас не получится освободить Винса, я продолжу уважать его как человека, который, несмотря на совершенное преступление, излечил тысячи других людей, когда работал врачом. Нельзя судить о его жизни по единственному моменту безумия. Он человек, который заслуживает достойного отношения.

Того же заслуживают и многие тысячи других людей в тюрьмах нашей страны. Именно поэтому я продолжу выступать в защиту всех подобных Винсу и за смену наших подходов к психическому здоровью, здравоохранению и массовому содержанию людей в местах лишения свободы. Я верю, что наступит день, когда мы признаемся в собственной жестокости и будем использовать медицину в соответствии с ее высшим предназначением – для исцеления страждущих. Продолжая изолировать от общества тяжелобольных людей, мы подвергаем опасности человеческую цивилизацию.

В этом мире так много людей, подобных другому доктору Гилмеру.

Все они нуждаются в нашем сострадании. В нашем праведном гневе. В нашем благоговении.

Но прежде всего им нужна наша помощь.

Что касается Винса, то пару раз в году он дистанционно консультируется у невролога и продолжает принимать СИОЗС. Пандемия COVID-19 фактически стала для него и других заключенных тюрьмы Мэрион одиночным заключением. С января 2020 года я не имел возможности посещать Винса лично. Но по нашим телефонным разговорам мне понятно, что его болезнь Хантингтона прогрессирует. Его речь становится все менее понятной, а когнитивные функции продолжают замедляться. С каждым днем ему все труднее держаться на ногах и глотать, он все чаще задыхается и падает. Как многие другие заключенные, он ежедневно борется с клинической депрессией и отчаянием.

Но Винс не сдается^[19]. Не сдается и Глория, которая по-прежнему верит, что однажды увидит своего сына свободным человеком. Я искренне надеюсь, что вера Глории не напрасна и справедливость для Винса достижима. Я верю, что его можно исцелить, но не в тюрьме.

Об этом хорошо сказано в одном из писем доктора Энгликера, написанном за три месяца до моего появления на свет:

Относиться к осужденному как к человеку – наша главная цель и наш гражданский долг.

В 1970 году мир еще не был готов услышать подобные слова. Но в наши дни становится все больше людей, готовых прислушаться к ним. Руководство штата Вирджиния (в частности, сенатор Крейг Дидс) признает важность лечения психических заболеваний и принятия законодательных мер по борьбе с неравенством и недоступностью медицинской помощи. 22 февраля 2021 года сенат этого штата принял историческое решение об отмене смертной казни. Подписывая закон, губернатор Нортхэм назвал высшую меру наказания «неэффективной, несправедливой и бесчеловечной». Таким образом, клиент Дон Уильям Морва стал последним человеком, казненным в штате Вирджиния.

Колеса правосудия вращаются медленнее, чем хотелось бы, но ситуация меняется. Все мы учимся и развиваемся. Начиная работать в Кэйн-Крик, я был малоопытным врачом, который попытался сориентироваться в последствиях очень странной истории.

Эта история изменила меня.

И я надеюсь, что она изменит и вас тоже.

Выражения признательности

В первую очередь я хотел бы поблагодарить доктора Винса Гилмера за его беззаветное служение людям в качестве врача до того, как случилась эта ужасная трагедия. Меня продолжает воодушевлять выдающееся упорство, с которым он борется за жизнь, будучи лишенным свободы человеком с неизлечимым заболеванием.

Я глубоко признателен моей жене Дейдре, которая была мне опорой на этом пути. Мужественно и с юмором принимая каждый вызов, ты шла на неисчислимые жертвы, поддерживая меня и наших детей на протяжении последних восьми лет. Ты критиковала меня, плакала вместе со мной и вдохновляла меня бороться за то, чтобы мир узнал историю Винса. Без тебя этой книги не было бы.

Нашим прекрасным детям, Каю и Лее: ваши глубокая проницательность и способность постичь всю несправедливость участи Винса дают мне надежду на то, что однажды следующее поколение найдет лучшие способы наказывать и исправлять.

Спасибо моим маме и папе, Дэй Кеннон и Лайонелу Гилмеру, и моим мачехе и отчиму, Мэри Джо Гилмер и Ларри Кеннону. Вы научили меня важности служения и сочувственного взгляда на мир. Вы даровали мне возможность расти в спокойной, жизнеутверждающей обстановке. Без вашего терпения и безграничной поддержки я не захотел бы стать врачом и, значит, этой истории не было бы.

Мне хочется отдать должное Глории, матери Винса, которая выдержала столько тяжких жизненных невзгод. Несмотря на утрату супруга и обоих детей, она все еще старается по-матерински опекать Винса издалека. Ее беззаветная любовь служит примером для всех нас. Важно также помнить о многочисленных трагедиях, пережитых отцом Винса и его предками вследствие невыявленной болезни Хантингтона. Это коварное заболевание уничтожало Гилмеров из поколения в поколение. Мне больно думать, насколько иначе все сложилось бы, знай они это название.

Мне не хватает слов, чтобы в полной мере выразить признательность юристам, на протяжении последних семи лет боровшихся за справедливость для Винса. Спасибо Джениффер Бреворка за первоначальный импульс, Дейдре Энрайт за руководство первым этапом нашей юридической эпопеи и фирме Hunton Andrews Kurth за бескорыстную поддержку наших усилий. Я бесконечно благодарен Дон Дэвисон и Джери Гринспен, которые осуществляли руководство нашими юридическими баталиями и бесплатно отстаивали интересы Винса на протяжении столь длительного времени. Их неустанная приверженность справедливости была постоянным источником вдохновения. Дружба, сложившаяся между нами за эти годы, напоминает мне о том, что в самых трагических повествованиях всегда есть что-то светлое.

За последние восемь лет мне довелось поработать со множеством супергероев, но никто не воодушевлял меня так, как это делал покойный доктор Колин Энгликер. Спасибо вам за умение прислушиваться и незамутненный взгляд, с которыми вы на протяжении сорока лет неутомимо служили заключенным тюрем. Горячее сострадание не угасало в вас с самого первого пациента до самого последнего, которым был Винс. Ваш пример правдолюбия изменил меня навсегда.

В нашей стране есть много сторонников справедливости и реформы пенитенциарной системы, которые поставили свои профессиональные компетенции на службу решению этих задач. Спасибо за ваши безустанные труды, так часто остающиеся незамеченными. В частности, на меня глубоко повлияли двое из них. Это поборник социальной справедливости и тюремной реформы Брайан Стивенсон из общественной организации Equal Justice Initiative и блистательная писательница, врач и правозащитница Кристина Монтросс из Университета Брауна. В процессе написания этой книги они оказывали мне ценнейшую поддержку своими вдохновляющими советами. Мне также хочется отдать должное доктору Джеффри Фиксу, который спустя много лет сумел заставить себя прозреть в отношении дела Винса и признать ответственность за серьезную ошибку. Я восхищен вашими усилиями в области совершенствования психиатрии.

Мне не хватает слов, чтобы в полной мере выразить благодарность Саре Кениг за внимание к истории Винса. Ее блистательное умение выстроить сюжет и упорное стремление к истине напоминают всем нам о важной роли, которую СМИ должны играть в нашей демократической стране. Я искренне признателен Айре Глассу за его поддержку и предоставленную возможность выступить с этой историей в радиопередаче «Настоящая Америка».

Я благодарен сотням, если не тысячам людей, выступившим в поддержку Винса. В частности, хочу поблагодарить Эмили Соттиле, чье письмо с рассказом об отце я процитировал в этой книге. Я глубоко признателен друзьям и пациентам Винса из Кэйн-Крик, а также его коллегам по работе в клинике, особенно Терри Уорли. Ее вера в Винса вдохновляла меня на поиски ответов.

Я должен признать, что чтение этой истории разбередило раны многих людей, и в первую очередь бывшей жены Винса. Я искренне надеюсь, что это поможет вам исцелить свою боль.

Я благодарен многим другим людям, которые помогали и поддерживали меня в работе над этой книгой: Джейми Николсону за его дружбу и множество часов, проведенных со мной за обдумыванием истории Винса; Джею Лейцу за его братскую помощь и советы; моих кузенов Джонатана Милнера и Кэри Клиффорда за их честные отзывы и неизменную благосклонность; и доктору Патриции Уайт за ее многолетнее наставничество и благоговение перед жизнью. Спасибо вам, доктор Том Айронс, за то, что вы такой окрыляющий учитель и защитник бедноты. Огромное спасибо Стиву Бюи, который помог мне увидеть то, что нужно было увидеть, и преподал много уроков в области психиатрии.

Спасибо всем моим коллегам по работе в клинике Кэйн-Крик. Майк Коладонато, Эми Сантин, Дж. Т. Лабрюйер, Анджела Зарелла, Лора Лайра, Робин Уайтсайд и Терри Ипполито оказывают местным жителям медицинскую помощь на самом высоком уровне. Мои наставники, доктор Джефф Хек и доктор Стив Халковер, поддерживали нашу правозащитную миссию и напоминали мне, что врачебный долг велит высказываться откровенно.

Я крайне признателен врачам, которые специализируются на болезни Хантингтона: доктору Фрэнсису Уокеру, доктору Мэри Эдмондсон, доктору Дэниелу Классену и многим другим, кто просвещал меня и способствовал нашим юридическим усилиям. Никогда прежде я не встречал группу врачей и активистов, настолько приверженных делу лечения болезни. Лорен Холдер, вы были ценнейшим источником информации о жизни с болезнью Хантингтона. Ваше решение отстаивать интересы других людей с этим заболеванием вдохновляет всех нас противостоять жестоким ударам судьбы.

Я хочу отдельно отметить группу кинематографистов, которые параллельно поддерживали Винса своей профессиональной деятельностью. Огромное спасибо Заку Килбергу и Айзу Вэбу (Social Construct Films), Дженни Халпер, Селин Ратрэй (Maven Screen Media) и Джонатану Кингу (Concordia Films). Ваша творческая правозащитная деятельность неизменно вдохновляет меня и напоминает, что медиа играют важную роль в процессе социальных преобразований.

Я глубоко признателен Дженнифер Фокс, которая воглавляет этот кинопроект. На меня оказали глубокое влияние ваше мастерство и непреклонное стремление выступить в защиту Винса. Спасибо за то, что вы такой замечательный друг, наставник и творческий партнер.

Отдельное спасибо Джонни Айриону, который поддерживал нас с самого начала. Спасибо за твою окрыляющую музыку.

Одной из величайших радостей в процессе написания этой книги была возможность поучиться у профессиональных рассказчиков историй. Мне очень посчастливилось со множеством прекрасных учителей, и в первую очередь с Эмили Хартли, моим редактором в издательстве Ballantine Books. Эта книга стала возможной благодаря ее отзывам, тонкому восприятию и безграничному энтузиазму. Я очень признателен моему первому литературному наставнику Марку Эссигу за его неизменно честные отзывы о моих начальных попытках писать.

Наконец, эта книга никогда не увидела бы свет без блестящих умов и мудрого наставничества моих непревзойденных агентов Лары Лав и Дуга Абрамса из Idea Architects. Я в долгу за ваше доверие и благодарен за вашу миссию помогать книгам, которые призваны изменить наш мир. Я безмерно благодарен всем вам, особенно Джордану Джексу, который был мне самым замечательным соавтором, наставником и другом.

Без всех вас эта книга не осуществилась бы.

Примечания

Глава 6

«Плечом к плечу»: Неправительственная организация «Плечом к плечу» была основана в начале 1990-х годов моим наставником доктором Джеффом Хеком. Эта организация оказывает медицинские и образовательные услуги жителям самых далеких и бедных провинций Гондураса. Узнать больше о ее деятельности можно на сайте www.shouldertoshoulder.org.

Глава 8

«В общем, окружной прокурор хочет проиграть этот процесс как можно позже»: Все цитаты в этой главе взяты непосредственно из протоколов суда над Винсом Дональдом Гилмером, архивное дело номер CR-05-62.

Глава 9

«…его бросали в карцер»: В любой конкретный день в одиночных камерах находятся около восьмидесяти тысяч американских заключенных. Данные однозначно свидетельствуют о том, что это причиняет эмоциональный и психический ущерб. См.: Mimosa Luigi et al., Shedding Light on ‘the Hole’: A Systematic Review and Meta-analysis on Adverse Psychological Effects and Mortality Following Solitary Confinement in Correctional Settings, Front Psychiatry 11, no. 840 (August 2020), doi.org/10.3389/fpsyt.2020.00840.

Глава 10

«Болезнь Хантингтона трудно диагностировать»: Обширная научная литература по болезни Хантингтона постоянно пополняется. Для ознакомления с доступным кратким описанием см.: www.ninds.nih.gov/Disorders/Patient-Caregiver-Education/Hope-Through-Research/Huntingtons-Disease-Hope-Through.

«Несмотря на огромный тюремный контингент»: На момент написания этой книги контингент заключенных тюрьмы Уолленс-Ридж составлял 1029 человек. См.: vadoc.virginia.gov/media/1627/vadoc-monthly-offender-population-report-2020-10.pdf.

Глава 17

«…приходится целых 25 процентов мирового тюремного контингента»: Эту цифру часто приводили многие политики, чиновники и правозащитные организации. Обзорные данные см.: Michelle Hee Yee, Does the United States Really Have Five Percent of the World’s Population and One Quarter of the World’s Prisoners? Washington Post, April 30, 2015, www.washingtonpost.com/news/fact-checker/wp/2015/04/30/does-the-united-states-really-have-five-percent-of-worlds-population-and-one-quarter-of-the-worlds-prisoners/.

«Я читал книги ученых и общественных деятелей»: В частности, это Bryan Stevenson, Just Mercy: A Story of Justice and Redemption (New York: One World, 2014) [Брайан Стивенсон «Просто помиловать», М., Бомбора, 2023]; Michelle Alexander, The New Jim Crow: Mass Incarceration in the Age of Colorblindness (New York: New Press, 2010); Shane Bauer, American Prison: A Reporter’s Undercover Journey into the Business of Punishment (New York: Penguin Press, 2018).

Эпилог

«…сенатор Дидс»: У трагической истории сенатора Дидса оптимистичный финал. Рассказ о том, как он стал одним из ведущих правозащитников в области психиатрии см.: Stephanie McCrummen, A Father’s Scars: For Creigh Deeds, Tragedy Brings Unending Questions, Washington Post, November 1, 2014, www.washingtonpost.com/national/a-fathers-scars-for-deeds-every-day-brings-questions/2014/11/01/2217a604-593c-11e4-8264-deed989ae9a2_story.html.

Об авторе

Доктор Бенджамин Гилмер работает врачом-терапевтом в Северной Каролине. Является лауреатом стипендии имени Альберта Швейцера и доцентом кафедры семейной медицины Университета Северной Каролины. Сфера его преподавательских интересов – медицинская этика, сельское здравоохранение и взаимосвязь медицины и реформы уголовного правосудия. Вместе с женой, двумя детьми и собакой по кличке Принц проживает в городе Эшвилл, штат Северная Каролина.

www.benjamingilmer.com.

Примечания

1

Цитата традиционно приписывается Ф.М. Достоевскому вслед за ссылающимся на нее Джоном Гербертом, канадским драматургом и автором пьесы «В раздоре с миром и судьбой». Однако подлинность авторства данной цитаты до сих пор не установлена. (Прим. ред.)

(обратно)

2

Thomas J. Moore and Donald R. Mattison, Adult Utilization of Psychiatric Drugs and Differences by Sex, Age, and Race, JAMA Internal Medicine 177, no. 2 (2017): 274–75, doi.org/10.1001/jamainternmed. 2016. 7507.

(обратно)

3

R. W. Sommi, M. L. Crismon, and C. L. Bowden, Fluoxetine: A Serotonin-Specific, Second-Generation Antidepressant, Pharmacotherapy 7, no. 1 (January – February 1987): 1–15, doi.org/10.1002/j.1875–9114.1987.tb03496.x.

(обратно)

4

Matthew Lakin, Strange Twist, Bristol Herald Courier, March 23, 2005.

(обратно)

5

Robert Hare, The Psychopathy Checklist – Revised, 2nd ed. (Toronto: Multi-System Press, 2003).

(обратно)

6

Серийный убийца, действовавший в 70-е гг. в США. (Прим. ред.)

(обратно)

7

Vincent J. Felitti et al., Relationship of Childhood Abuse and Household Dysfunction to Many of the Leading Causes of Death in Adults: The Adverse Childhood Experiences (ACE) Study, American Journal of Preventative Medicine 14, no. 4 (May 1998): 245–58, doi.org/10.1016/S0749-3797(98)00017-8.

(обратно)

8

С 2018 года эта фирма называется Hunton Andrews Kurth LLP.

(обратно)

9

Michael F. A. Morehart, A Review of Mental Health Services in Local and Regional Jails (Office of the Virginia State Inspector General, 2014), 1, ww.osig.virginia.gov/media/governorvirginiagov/office-of-the-state-inspector-general/pdf/2014bhds004jailstudy.pdf.

(обратно)

10

Alan Blinder, U.S. Ends Corruption Case Against Former Virginia Governor, New York Times, September 8, 2016, www.nytimes.com/2016/09/09/us/us-ends-corruption-case-against-former-virginia-governor.html.

(обратно)

11

Albert Schweitzer, Out of My Life and Thought (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998), 235–36. В русском переводе цитируется по: Альберт Швейцер «Благоговение перед жизнью», М.: Прогресс, 1992.

(обратно)

12

Governor Terry McAuliffe, Statement on the Execution of William Morva, July 6, 2017.

(обратно)

13

Sandy Hausman, McAuliffe Pardoned Record Numbers of Prisoners, but Many Are Still Waiting, Radio IQ, Roanoke, Virginia, WVTF, January 23, 2018.

(обратно)

14

Я впервые увидел эту цитату на стене стационара больницы Альберта Швейцера в Ламбарене, Габон. Хотя ее принято приписывать Швейцеру, я не сумел отыскать ее в его трудах и полагаю, что это позднейшая запись его устного высказывания.

(обратно)

15

Пер. Е. Е. Нечаевой-Грассе.

(обратно)

16

Jennifer Bronson and Marcus Berzofsky, Indicators of Mental Health Problems Reported by Prisoners and Jail Inmates, 2011–2012 (U.S. Department of Justice, Office of Justice Programs, Bureau of Justice Statistics, June 2017), 1, bjs.ojp.gov/content/pub/pdf/imhprpji1112.pdf.

(обратно)

17

В 2021 году у меня была возможность встретиться с доктором Скиара онлайн. Он выразил готовность предоставить эти материалы, но пока не нашел их.

(обратно)

18

Jack Kapica, How Are Things in Dannemora? McGill News, September 1970, 5–8.

(обратно)

19

В 2022 году губернатор Нортхэм даровал условное помилование Винсу Гилмеру. (Прим. ред.)

(обратно)

Оглавление

1 Улица Доброй Надежды

2 Дом

3 Кэйн-Крик

4 Паранойя

5 Серотонин

6 Письмо

7 Уолленс-Ридж

8 Что произошло

9 Откровение

10 Болезнь

11 Моя «Настоящая Америка»

12 Последствия

13 День благодарения в кругу семьи

14 Необычайная жестокость

15 Ожидание

16 Обратный отсчет

17 Исцелять преступность

Эпилог

Выражения признательности

Примечания

Об авторе