Библиотека :)

Год без лета 1611K - Дмитрий Чайка (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Год без лета

Глава 1

Год 16 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Октябрь 1159 года до новой эры. Энгоми.

Клеопатра потянулась и едва приоткрыла глаза, чтобы снова их зажмурить. Вставать было решительно неохота, но служанка уже стояла у кровати, держа в руках полотенце. Клеопатра похлопала по постели рядом, но там оказалось пусто. Тарис давно убежал в свой кабинет, с раннего утра принимая отчеты. Первым всегда приходил начальник Службы охранения, потом начальник порта, потом эпарх Энгоми, и только потом секретари тащили донесения со всех десяти диоцезов Кипра и почту из других земель, если она была.

— Государь не прибыл? — спросила Клеопатра, но служанка лишь покачала головой. Отец все еще был в Ахайе.

Утренний туалет для царевны — дело небыстрое и хлопотное. Умыться, волосы расчесать, платье и украшения к завтраку выбрать нужно. А это сложно. Отец дарит много, муж тоже не скупится, а на свадьбу и вовсе принесли столько камней и золота, что царевна до сих не разобрала всего, заперев драгоценности под замок. Только из Египта целый сундук прислали. И тетка Лаодика, и все три царицы, да и сам Господин Неба расщедрился. Не каждое царство такую казну имеет, сколько у нее лежит золота в виде разных перстней, серег и ожерелий.

Завтрак будет через полчаса, о чем возвестил протяжный звон колокола на воротной башне. Семь тридцать утра. Они сейчас узким кругом собираются. Мама, сестры и Хенут-Тауи, жена Ила. Тетка Кассандра у себя дома с мужем и сыном завтракает, а брат уплыл вместе с отцом. Там, на севере, опять неспокойно. Снова дикие племена в движение пришли. Того и гляди большая война разразится.

Клеопатра умылась, лениво поплескавшись в теплой воде, а потом почистила зубы и прополоскала рот травяным настоем. Служанка подала расшитое полотенце, которым Клеопатра промокнула юное, свежее лицо. Спать больше не хотелось. Она, напевая, уселась перед зеркалом, отдав себя в руки рабынь.

— Что в городе болтают? — небрежно спросила она.

— Да ничего особенного, госпожа, — ответила служанка. — По домам все сидят и богов молят. Шлюхи теперь вместо серебра едой берут. Ячменная лепешка за раз.

— Да ты что? — удивилась Клеопатра. — Неужто лепешка?

— Это если красивая, — хмыкнула рабыня. — Можно и за пол-лепешки найти. Или рыбы соленой кусок дать. Или чашу квашеных оливок. Или…

— Да поняла я, — поморщилась Клеопатра, которая настолько глубоко в эту тему погружаться не хотела. — А есть такие, кто на царя злобится?

— Есть, как не быть, — понизила голос служанка. — Только их господа охранители сразу вяжут, палок дают и в деревню высылают. Под надзор старост. Второй раз, говорят, рот откроешь, и здравствуй, каменоломня… Или шахта медная. Боится народ лишний раз слово сказать. Лютует стража, да и доносчиков много стало. А тех, кто кричит, что царь стал богам неугоден, могут и вовсе… — тут служанка просто махнула рукой.

— Понятно, — с каменным лицом кивнула Клеопатра. Это было то, чем муж делился с ней крайне неохотно.

— Колечко с синим камушком наденьте, госпожа, — умильно пропела служанка, которая водила по густой волне ее волос частым гребнем. — Красивое! Ни у кого такого нет.

— Скоро будет, — рассеянно сказала Клеопатра. — Давно бы привезли, но государь велел на всякое барахло деньги не тратить. До тех пор, пока бог Тиваз снова не явит нам свой лик.

— Каждый день ему молитвы приносим, госпожа, — тоскливо протянула служанка. — Осмелюсь спросить. Не гневайся только. А что тебе самой боги говорят? Вы, цари, к богам куда ближе! Когда Тиваз простит нас?

— Пару лет точно еще в этой мгле пожить придется, — вздохнула Клеопатра, которая отцу верила безоговорочно, а он в связи с этими событиями бога Тиваза не поминал ни разу. Зато часто поминал далекий северный остров, а на нем огнедышащую гору, которая на беду всему живому выплюнула в небо неимоверное количество горячего пепла. Гекла называется та гора.

— Готово, госпожа, — угодливо склонилась служанка, и Клеопатра повертела головой туда-сюда, оставшись довольна увиденным. Огромные, опушенные густыми ресницами глаза, как у матери. И ее же нежная, чистая кожа. А вот нос отцовский, и губы тоже. Да, она не писаная красавица, но довольно мила. И своему мужу она по сердцу. Это она нутром чуяла, не умеет Тарис так притворяться.Впрочем, титул царевны сделает красивой даже крокодилицу. Клеопатра была неглупа, и такие вещи понимала прекрасно.

— Чем прическу украсим, госпожа? — торопливо спросила служанка, закончив очень быстро. Это неудивительно. К завтраку Клеопатра шла всегда без особенных церемоний. Ее волосы просто собирали в косу, вплетая туда золотые ленты.

— Диадему надень! — сказала она, и рабыня осторожно водрузила на ее голову золотой венец, украшенный тончайшим переплетением узора.

У них теперь без особенных застольных излишеств. Как только на землю упала мгла, царь царей отдельным приказом закрыл все таверны и объявил Великий пост. Людям надлежало трудиться и молить богов о милости, а обжорство было признано тягчайшим из грехов. С улиц исчезли разносчики пирожков и сладостей на меду, и все те, кто еще недавно торговал съестным, остался не у дел. Еду теперь на Кипре отпускают с государевых складов, по талонам. Их выдавали старосты улиц и деревень по количеству едоков.

Постилась даже царская семья, а свадьба прошла с яствами, достойными легионной кухни. Клеопатра поморщилась, вспомнив самый торжественный день своей жизни. Не так она его себе представляла. Но что делать, она царевна, и свой долг осознает. Вести с акрополя долетали в пригороды быстрее, чем скачет конный гонец. И теперь даже те, у кого голодали дети, не роптали. Горожане знали, что небожители едят чуть сытнее, чем они сами, и это пока что избавляло Энгоми от бунтов и слухов о немилости богов, которую навлек на себя царь. Несколько смутьянов, которые попробовали покричать об этом, поддержки у горожан не нашли и быстро украсили собой кресты. Это здесь, да и на Кипре в целом было довольно спокойно, а вот в Арцаве, Лукке, Сехе и в городах Приморья… Там беда просто… Кое-где уже траву есть начали, а война между князьями за отару баранов стала делом более, чем обычным.

Фараон Рамзес не давал теперь на сторону ни единого корабля ячменя, и цари Сидона и Библа тут же прибежали на Кипр проситься в подданство. В переводе на общий язык это означало: старый хозяин не хочет нас больше кормить, корми теперь ты. С ними даже разговаривать не стали, отправив восвояси. В общем, плохо сейчас за морем. Государь превратил Кипр в непотопляемую гексеру, ощетинившуюся во все стороны жерлами огнеметов. Чужих сюда не пускали вовсе, а корабли с голодной рванью, которая вновь поплыла во все стороны за лучшей судьбой, просто топили, не вступая в переговоры. Все понимали, что второго натиска «живущих на кораблях» этот мир просто не выдержит. Он едва оправился от первого.

— Доброе утро всем! Матушка! — поклонилась Клеопатра, войдя в столовую. Остальным она просто кивнула и уселась на свое место. — Что у нас сегодня?

— Гороховая каша, — спокойно ответила Креуса.

Арсиноя и Береника вздохнули, но смиренно принялись очищать тарелки, а вот египтянка Хемет-Тауи брезгливо поморщилась. Худая чернявая девчонка четырнадцати лет пока что приживалась в Энгоми плохо, почти не понимая здешних обычаев. К ней уже и Нефрет прикрепили, которая возилась с ней, как с маленьким ребенком, но пока все шло непросто. Царевна была совершенно непробиваема, живя в каком-то своем, непонятном никому мире. Она сейчас носила ребенка, и этот факт не сделал ее характер более приятным.

Серебряная посуда, стоявшая на столе, была достойна царей, зато еда — лавочника из предместий. Размазанная по тарелкам каша, нарезанный тончайшими ломтиками овечий сыр, финики и немного соленой рыбы. Никто не уйдет голодным, но изысков прошлого на столе больше нет и в помине.

— Почему мы должны есть как простонародье? — не выдержала Хемет-Тауи. — Я к вам, матушка, со всем почтением… Но неправильно это. Царская семья — она божественной властью обладает. Чернь родится из грязи и в грязь уходит. Что нам до их страданий?

Говорила она почти без акцента, но несла порой такую чушь, что отец только за голову хватался. Клеопатра поморщилась. Свою невестку она не без оснований считала полной дурой, и терпеть ее не могла, в отличие от своего брата. Ил свою жену обожал, потому как только ее и признавал равной себе. Да и служанки, приехавшие из Египта вместе с молодой царевной, были приучены ровно к тому раболепию, которое он так любил. Хемет-Тауи и ее брат просто нашли друг друга.

— Что нам до их страданий? — недоуменно переспросила Креуса. — Да ты хоть знаешь, Хемет, что сейчас происходит в твоей стране? То тут, то там крестьяне бунтуют. А в Фивах? Рабочие бросили строить храмы, пока им не дадут положенное зерно и пиво. Они уже месяц не получали свое жалование, и их семьи голодают. А еще они угрожают разрушить уже построенные усыпальницы царей. Они просто сидят на земле и не работают(1).

— Не может этого быть! — глупо захлопала ресницами Хемет- Тауи. — Да как они посмели? Отец пришлет воинов, их накажут палками.

— Пока что твой отец послал туда чати Та, — усмехнулась Креуса. — И тот всеми силами изыскивает зерно. Я дам тебе письмо тети Лаодики, почитаешь сама, если не веришь мне.

— Наш государь мудр, Хемет, — не выдержала Клеопатра. — Не тебе обсуждать его приказы. Если бы не его предусмотрительность, мы бы сейчас сидели в осаде, а в пригородах лилась кровь.

— А тетка Кассандра перестала булки есть и похудела сильно, — сказала вдруг десятилетняя Береника, которая свою кашу уже доела и теперь жевала сушеный финик прошлогоднего урожая. В этом году фиников не было тоже. Не вызрели.

— Я знаю, дочь, — ответила Креуса. — Что тут удивительного? Она ведь великая жрица. Она сама должна подавать пример воздержания, иначе люди не поверят ее словам.

— Мне рабыни шепнули сегодня, — захохотала счастливая Береника, — что ее муж ходит злой, как лукканский пират. Я, говорит, замуж бабу в теле брал. А куда тело делось? Где говорит, сиськи? Где задница? Совсем подержаться не за что стало. Говорит, обманули его!

— А она? — Креуса даже ложку до рта не донесла в удивлении.

— А она посохом его по спине! — продолжила хохотать Береника. — Посохом! Я, говорит, покажу тебе задницу, негодяй такой! Ты же сам говорил, что полюбил меня за мои глаза!

Креуса фыркнула в кулак, стараясь не рассмеяться в голос, но поскольку завтрак закончился, она поманила невестку за собой.

— Пойдем, моя дорогая, — позвала она египтянку. — Я дам тебе почитать письмо тети Лаодики. Она написала, что сейчас происходит на юге. Может быть, тогда в твоей голове наступит хоть какое-то прояснение. Ты взрослая женщина, и уже должна понимать такие простые вещи. Ты ведь будущая ванасса. Ну, мне хотелось бы на это надеться…

* * *

В то же самое время. г. Уасет, более известный как Фивы. Верхний Египет.

Чати Та сидел, обхватив голову. Черная туча нависла над ним. То тут, то там вспыхивали волнения, подавить которые удавалось с огромным трудом. Голод, большой голод пришел в Страну Возлюбленную. Снова начали поднимать голову притихшие было жрецы. Перепуганные люди бежали в храмы Амона, но там им говорили, что наказание послано им за нечестивую жизнь. И что виноваты те, кто отверг богов своих предков, начав почитать чужеземного идола. Жрецы стали важные и даже с ним разговаривали сквозь зубы, припоминая старые обиды. Слуги Птаха из Мемфиса намекали, что священный бык Апис как будто бы нездоров, а в Фивах и вовсе разорвали голыми руками немногочисленных почитателей Сераписа. Только это не помогло. Небо все так же было затянуто мутной кисеей, а урожай в этом году обещает быть необыкновенно скудным.

Как и в старые времена, в Египте теперь два чати: один для Верхнего царства, а второй для Нижнего. Та получил юг, а его соперник Пага — север. И тут, около Фив, было горячо. Бунтуют строители и художники. Они прямо сейчас стоят у ворот его дома и ждут ответа на письмо. Та развернул папирус, который прислал ему писец Аменнахт.

— День десятый. Месяц второй времени Перет. Сказано мастерами: «Мы — голодны. Нет нам выдачи хлеба. Много дней пройдёт — не дано». И оставили они место труда. И пошли вниз к дому Мернептаха, Господина Истины. Они говорят начальнику работ: «По причине голода мы пришли. Нет хлеба в домах. Нет масла. Нет одежды. Нет рыбы. Нет овощей для детей наших». Начальники говорят: «Возвратитесь в селение. Сегодня будет дана часть. Остальное — когда прибудет зерно от Дома Владыки». Наутро снова собрались мастера. Они не вошли в место труда. Они направились к южным вратам храма. И говорят: «Да будет сказано Владыке Двух Земель: мы — в нужде. Мы не имеем хлеба». И сели они у врат. И говорили стражам: «Мы не бунтуем. Мы — ищущие хлеб. Мы пришли сюда от голода». Принесены две корзины зерна из хранилища Дома Бога, и даны мастерам. И ушли они в селение на ночь одну. Наутро — снова пришли. Они говорят: «Мало. Не насыщены. Не всё положенное дано нам. Пусть будет дано полностью. Как положено мастерам Чертога Вечности. Как было при отцах наших».

— Великие боги, помогите мне! — чати тоскливо посмотрел на папирус, отложил его и взял в руки следующее донесение. Беспорядки эти идут не одну неделю.

— На следующий день мастера поднялись и пошли к дому хенеба, градоначальника Фив. Они сказали тамошним чиновникам: «Мы — мастера Чертога Вечности. Мы делаем работу Владыки. Но не получаем свою долю». И было обещано им. Мастера говорят: Каждый раз — слово, и каждый раз — малость. Наши дети плачут. Мы не войдём в место труда'. И прибывает к ним верховный писец Некогем. Он спрашивает мастеров: «Что желаете?» Они отвечают: «Хлеб. Масло. Одежда, положенная в этот год. И чтобы это было вовремя». Некогем говорит: «Я напишу Владыке. Я пошлю гонцов в город. Сегодня будет дана часть.(2)»

Та поднял тоскливый взгляд на писца, каменной статуей стоявшего рядом. Писец смотрел в пол, выражая своим видом всяческое желание угодить господину. Да только чати не провести. Радуется, негодяй, что теперь не ему разбираться с этим. Свора сытых бездельников не может успокоить обнаглевшую чернь. Все приходится самому делать.

— Они еще не ушли? — с надеждой на чудо спросил Та.

— Нет, господин, — склонился писец. Это и был тот самый Некогем. — Они ждут, когда величайший удостоит их своим вниманием.

— Передай, что я сейчас выйду, — скорее просвистел, чем сказал чати, пытаясь успокоить нарастающий с каждым мгновением гнев.

Всякое случалось в Стране Возлюбленной за прошедшие тысячи лет, но чтобы такое! Чтобы рабочие запирались в храме Тутмоса III, пытаясь добраться до запасов зерна! Чтобы они угрожали разрушить уже построенное! Здесь, у ворот его дома, стоят самые разумные из мастеров. Они пока что просят. Чати встал, перебросил через плечо шкуру леопарда и поправил золотую пластину на груди, где было выбито имя фараона. Та взял посох и решительно вышел из дома. Он немолод, здоровье все чаще подводит, но спина его пряма, а взгляд грозен. Чати вышел из ворот, и десятки людей склонились перед ним, показав голые спины. Да, как хорошо, что они еще готовы договариваться…

— Добрые люди! — сказал Та. — Клянусь именем государя, да будет он в целости, жив и здоров, я не знаю, почему не дана вам пайка. Я пошлю к начальникам хранилищ. Сегодня будет выдана часть. Идите в дом ваш — завтра получите полностью.

Он не дал им сказать ни слова. Он не дал разгореться спорам, из которых всегда проистекает бунт. Но он знает точно, что если они не получат положенного, то бунт случится непременно.

— Некогем, — повернулся чати к писцу, который почтительно рассматривал сиятельный пупок, не смея поднять глаз. — Выдай этим людям все, что положено.

— Но, господин, — промямлил насмерть перепуганный писец. — Нам негде взять столько зерна! Да и масла у нас тоже нет. Царские хранилища почти пусты.

— В храмовых амбарах возьми! — бросил чати, которому больше всего на свете хотелось сейчас нырнуть на морское дно и просидеть там до конца времен.

— Но, господин… — с ужасом посмотрел на него писец. — Нельзя! Это же святотатство!

— Я знаю, — спокойно кивнул чати и вернулся в дом. — Выполняй, Некогем! И пока не исполнишь, не показывайся мне на глаза(3). Если нужно, возьми воинов. Если я еще раз увижу здесь этих людей, или если они взбунтуются, ты пойдешь работать в поле. Почему ты еще здесь?

1 В правление фараона Рамсеса III, в 1159 году до н.э. произошла первая известная в истории забастовка — протест строителей и художников гробниц из посёлка, современное название которого Дейр-эль-Медина. Он располагается недалеко от Фив. События были описаны писцом Аменнахтом. Дата спорная, так как спорна дата начала правления фараона, от которой ведется отсчет. Но голод в Египте совершенно точно совпадает по времени с извержением вулкана Гекла 3, с чудовищным разгромом Вавилона эламитами и с вторжением фрако-иллирийских племен, в результате которых были разрушены Микены. Все это произошло в начале 1150-х годов до н.э.

2 Текст приведен по документу, который известен, как Туринский папирус 1880. Цитаты из него выделены курсивом.

3 Чати Та именно так и вышел из положения. Зерно он взял из храмовых запасов, что по тем временам было просто из ряда вон.

Глава 2

В то же самое время. Гибралтар. Иберия.

Непривычно ранние морозы ударили даже здесь, на юге полуострова, когда их никто не ждал. Феано поддела под пальто толстый, вязанный из овечьей шерсти свитер, и вышла на улицу. Тусклое небо, сквозь которое едва-едва пробивались солнечные лучи, давило на макушку, словно наковальня. Сырая, моросящая хмарь ненадолго отступила, а на ее место пришел настоящий холод, небывалый здесь. Лужи затянуло острыми пластинами льда, режущими в кровь ноги непривычных к такому людей. Большая часть живущих здесь обуви в жизни не носила. А теперь вот, когда идут под нож ослабевшие от бескормицы козы, они шьют из их шкур поршни. Только такая вот незамысловатая обувка мехом внутрь да обмотки из тряпок спасают от обморожений. Двое стариков померло недавно. Сначала почернели пальцы, потом стопы, а потом они за несколько дней сгорели от накатившего жара. Не было у них сил бороться, они едва ходили, качаясь от голода.

— Великая Мать, помоги нам! — Феано встала у горящей чаши жертвенника, кощунственно протянув к нему зябнущие ладони. Она бросила в огонь горсть чечевицы и прошептала. — Прости за скудные жертвы, я тебе потом много дам. Нет у нас сейчас, богиня. Того и гляди детей хоронить начнем.

Богиня молчала, да и непривычный для этого времени сумрак никуда не ушел. Тяжко смотреть на небо, всегда такое приветливое в Иберии. Сейчас даже днем стоит полутьма, как будто не полдень, а рассветное утро, не до конца отпустившее ночь. И уже который месяц так.

Феано вернулась в дом, пытаясь хоть чем-то занять мятущийся ум. Она видеть не могла молящие глаза людей, ждущих от нее чуда. Она звала Великую мать, но Богиня оставалась глуха. Зерно дало урожай втрое меньше от привычного. Уродились кое-как бобы и горох, но ни оливы, ни инжира в этом году не было совсем. А потом с севера поперли люди. Те самые, что сжигают своих покойников, а пепел в глиняных урнах закапывают в землю. Тимофей из походов не вылезал, а потом плюнул и решил вместе со старшим сыном зазимовать в Картахене, в самой северной точке своих владений. Сухое место, пустынное, но богатое серебром и свинцом. А столичный Гибралтар он оставил на нее.

— Сорок, сорок один, сорок два… — Феано, когда нервничала, шла в кладовую и брала какой-нибудь ларец с серебром. Пересчет крупных, с бычий глаз тетрадрахм действовал на нее успокаивающе. Здесь, в Иберии, такая монета без надобности, только для заезжих купцов она. Здешним людям и медный халк в радость, но сейчас и он не нужен. Горшок проса — вот настоящая ценность, потому что в этом году и просо не уродилось, уж слишком оно тепло любит.

— Пятьдесят семь… Интересно, какая эта египтянка на лицо? — пробурчала Феано. — Как Анхера жена или страшная?

Это она крутила в пальцах монету, отчеканенную в Энгоми пару лет назад. Наследник Ил женился на египетской царевне. Вот они, на обратной стороне выбиты. Жених в доспехе и шлеме, а невеста — в какой-то высокой шапке и широком ожерелье, закрывающем плечи.

Феано вытащила из общей кучи еще одну монету, отчеканенную в честь свадьбы, и положила рядом. Такие начали попадать к ней в руки этим летом, и с тех пор царица часто рассматривает их, вспоминая прошлую жизнь.

— Вот и наша малышка Клео замуж вышла, — грустно сказала она, разглядывая выбитую в серебре чету. — А ведь совсем кроха была. Сколько ей? Почти пятнадцать. Однако! Засиделась девка, не спешил государь с замужеством.

— О! Юбилейная попалась! Десять лет от основания Храма! — обрадовалась она. Феано любила разглядывать картинки на драхмах. Монетный двор Энгоми был богат на выдумки, увековечивая каждое более-менее значимое событие в серебре.

— Первые Истмийские игры! — покрутила она блестящий кружок с выбитой на ней квадригой. — Вот бы в Энгоми попасть! Эх! Столько люди всего рассказывают! Может, бросить все и махнуть туда, когда солнышко снова вернется? А и махну! Купцы говорят, царицы на праздник Великого Солнца табунами съезжаются. И все больше на базар. На базар! Одни мы с Пенелопой в захолустье нашем сидим, как дуры последние, и горшки с серебром пересчитываем. А на кой-оно нужно, серебро это, если на сердце тоска!

Она продолжила считать монеты, пока не дошла до цифры четыреста три, и тогда закрыла крышку. Обычно ей хватало одного ларца, чтобы успокоиться. Но сегодня тоскливая злоба уходить не хотела. Феано была черней тучи.

— Эрато! Кимато! — позвала она дочерей, а когда в двери показались две прелестные шкодливые мордашки, недовольно сказала. — Опять переоделись и волосы переплели? Заняться нечем? Идите ткать, непутевые! А то замуж никто не возьмет.

— Тебя же взяли, — резонно возразили дочери, похожие друг на друга, как две фасолины, и спрятались за дверью. Оттуда послушалось.

— Я тебе говорила, она заметит!

— Ну, говорила! Скучно же! Пойдем в карты играть.

— А ткать?

— Да ну его! Потом!

Двух семилетних царевен не различал никто, кроме матери, даже родной отец и старший брат. Чтобы не запутаться, Эрато велели заплетать одну косу, а Кимато две. Иногда они шалили и меняли прически, путая родных и слуг. Только с матерью такого не получалась. Она сердцем чуяла подвох и за такое сгоряча могла даже по хребту огреть.

— Минна! — крикнула Феано. — Обедать неси!

— Слушаюсь, госпожа! — немолодая уже рабыня собачьи преданно уставилась на нее, торопливо поклонилась и побежала на кухню, резво переставляя замотанные тряпками ноги. Хоть и топили во дворце, но только в спальнях, а потому босым ногам было ой как холодно на каменных плитах.

Феано вздохнула. Штат слуг по нынешним голодным временам был великоват. Выгнать бы кого-нибудь, но как только она решила дать свободу нескольким из своих рабов, те повалились в ноги и завыли так, что у нее сердце сжалось. Плюнула тогда и оставила всех. Зато с тех пор слуги на лету ловили желания своей госпожи. Пару раз такое случалось, что она только пить захотела, а ей уже кубок вина подают, да еще и пополам водой разбавленный, прямо как она любит. Никто на улицу не хочет. Это же верная смерть по нынешним временам.

— Что у нас сегодня? — деловито спросили царевны, постукивая ложками по столу.

— Похлебка, — коротко ответила Феано. — Рыбная.

— О, похлебка, Эрато! — восхищенно воскликнула девчонка с двумя косами. — Здорово-то как! Прямо как вчера!

— И позавчера, — кивнула ее сестра с самым серьезным лицом. — И третьего дня тоже. Люблю похлебку, Кимато. Особенно рыбную.

— Люди и такого не видят, — спокойно сказала Феано, едва сдерживаясь, чтобы не дать каждой ложкой по лбу. — У нас море рядом, а в дальних селениях люди уже кору с деревьев объели. Если бы не отец ваш, плохо бы нам сейчас пришлось. За него и за царя Энея молитвы возносите. Сам ванакс сказал нам, что большого голода ждать нужно. Если еще раз рот откроете, будете раз в день плошку бобов жрать, как люди под горой.

— Да мы ничего, мам, — смутились дочери, с шумом втянув густое варево. — Мы шутим.

Горсть чечевицы, горсть толченого тунца, высушенного на огне до ломкости, и немного кореньев. Это и есть рыбная похлебка, немыслимая роскошь для абсолютного большинства. Похлебка и кусок ячменной лепешки размером в ладонь. Так питались даже цари. Скудно, но довольно сытно. Феано слышала, что в Энгоми объявили пост и, немного подумав, поступила так же. Она могла бы обжираться, не стесняя себя, но у нее хватало ума этого не делать. Благодарные подданные на копья поднимут того и гляди. Царская власть в Иберии — штука совсем недавняя, незачем голодный народ злить. Что того Гибралтара, иная деревня на Кипре больше. Тут все всё знают.

Да, царский обед скуден, но иногда в силки попадал заяц, и тогда он был богаче. Только вот за этот год окрестную дичь повыбили сильно. Ни косуль, ни оленей, ни даже кабанов в этих землях уже не осталось. Они перебрались из опасных мест. Зато за ними и волки ушли, хоть какая-то радость. А ведь волчье мясо тоже можно есть, как оказалось…

— Мам! — положила ложку Кимато. — Дашь газету почитать?

— Ты ее сто раз уже читала, — недовольно произнесла Феано, которая привезенный летом кусок сероватой бумаги сама уже замусолила до дыр.

— Мы только про свадьбу царевны Клеопатры! — умоляюще уставились на нее дочери. — А потом ткать пойдем! Ну пожалуйста!

— Ладно, — смилостивилась Феано. — Но только там, где про царевну. Если порвете, кобылицы шальные, хворостиной вас выдеру. Я пока пойду, вашего брата покормлю. Слышите, проснулся! Горластый, в отца весь.

* * *

В то же самое время. Локрида Северная.

Фермопильское ущелье — место знаковое. О нем любая школота знает, даже мои бывшие студенты, посмотревшие богомерзкий опус про недалекого качка Леонида и его фитнес-клуб на выезде. Передо мной лежит полоса земли между морем и крутыми склонами, образующими узкий проход. С одной стороны — горы, иссеченные ветром и временем. С другой — морской залив с темной водой, набегающей на каменистый берег. Воздух здесь горьковато-соленый, а под ногами хрустит щебень и пыльная земля. Ветер проходит по ущелью свободно, и звуки здесь разносятся далеко — плеск волн, шелест сухих веток, пение птиц. Небо тут точно такое же, как и везде сейчас: темное, низкое, непрозрачно-серое. Солнце едва пробивается через мутный, тяжелый туман, который окутал целый мир. И без того холодно, так еще и порывы ветра, налетающего с моря, пробираются сквозь толстую ткань кафтана. Я свитер грубой вязки поддел под него, и это выгодно отличает меня от других царей, стоявших тут же. Они уже откровенно околели и с нетерпением поглядывают в сторону шатров, где их ждет немалый запас спиртного.

Я только-только устранил одну очень серьезную проблему. Ведь чего мне сейчас только и не хватает, так это брожения в среде своей будущей пехоты. Цари Беотии, изгнанные подданными, интриговали вовсю и, как только представилась такая возможность, начали распускать слухи о божьем наказании. Мол, свергли законную власть, босяки черноногие, так получите! Солнышко потухло! Люди заволновались не на шутку. Они ведь и впрямь законных царей изгнали. Демократия раннего извода, которую я тщательно растил столько лет, зашаталась. Еще немного, и позвали бы царей назад. И тогда пиши пропало. Хрен мне, а не бесплатная фаланга.

Слухи эти оказались до того опасными, что пришлось даже Безымянных задействовать, истребив беглую знать почти под корень. Уцелели только те, кто далеко на север убежал. И теперь там зрела чудовищная по размерам проблема. Именно что по размерам. Дуреющие от непривычно раннего холода, оголодавшие дунайские племена жадно смотрят на юг, собираясь почтить нас дружеским визитом. Это будет не война, это будет полноценное переселение целых народов. Десятки тысяч здоровых мужиков, уже вполне освоивших железо. Эти люди решили, что нужно идти туда, где растут не шишки на елках, а гранат и инжир. И где вместо проса и ржи можно сеять ячмень и полбу. Перефразируя известный фильм, они все поголовно думали так: Микены — город хлебный. Там тепло, там оливки растут. И в чем-то они были правы. По сравнению с северными Балканами Пелопоннес и впрямь рай земной.

Помнится по моей прошлой жизни, примерно в это же самое время какие-то странные люди Микенскую цивилизацию и угробили. Дикий конгломерат непонятных фрако-иллирийских племен, после которых на остывшее пепелище Греции пришли дорийцы и остались там навсегда. Рассказать Менелаю, что потомки его воинов превратятся в бесправных, забитых илотов? И что презираемые им аркадяне устоят и смогут сохранить свою ахейскую идентичность? Нет, он ни за что не поверит, еще и обидится.

— Зачем мы здесь, ванакс? — не вытерпел царь Эгисф, с недоумением разглядывая одну из немногих дорог, через которую можно вторгнуться в Центральную Грецию.

— Место для битвы ищем, — рассеянно ответил я. — Они пойдут на юг либо здесь, либо через Дориду. Здесь намного удобней.

— А с чего ты взял, что они вообще пойдут? — мрачно сопел Эгисф, который не понимал, что он тут делает. Он тут такой был не один. Цари Аргоса и Спарты стояли рядом и не понимали тоже. И стратег Афин не понимал, и даже мой брат Элим.

— Разведка донесла, — ответил я. — Им холодно там. Вожди договариваются идти на юг. И я тебя уверяю, скоро они договорятся. Если весной солнце не проглянет через эти тучи, они пойдут на нас. Еще один голодный год им не вынести.

— А когда солнце проглянет? — с надеждой посмотрел на меня Элим. — Трава скудная в этом году, а кони у меня до того тощие стали, что хоть плачь. Еще немного, и под седлом падать начнут.

— Не проглянет пока солнце, — отрезал я. — Ни весной, ни летом. Так и будет холодный туман стоять. А следующий год еще хуже будет, чем этот. Пока народ запасы доедает и зверье бьет, а потом и этого не останется. Я вас уверяю, царственные, к весне на севере жрать будет совсем нечего. У этих парней просто не останется выбора.

— Пусть Беотия сама отбивается, — продолжил сопеть Эгисф. — Они не дети тебе, клятву верности не давали. Они вообще никто, чужаки. Зачем нам класть за них своих людей?

— Затем, что мы будем воевать не за них, а за себя, — поправил его я. — Сначала сметут Беотию. Потом разорят Афины, потом Коринф, а уж за ними придет черед Микен, Аргоса и Пилоса. От твоих земель, Эгисф, только пепел останется.

— Может, и не пойдут они на Микены, — с нешуточной надеждой в голосе произнес Эгисф. — Наберут добычи и уйдут. Или в Беотии останутся. А если и придут, у нас стены крепкие, отсидимся.

— Они точно на Микены пойдут, — уверил его я. — Там царевич Орест со своими людьми. Помнишь такого? Мы его долго искали. А он, оказывается, почти до самого Данубия убежал. Он теперь зять одного из самых сильных вождей. И никакие стены тебе не помогут. Они тебя осадой возьмут. Много у тебя еды скоплено? Вот то-то же!

— Орест? Этот бродяга что, жив? — Эгисф с лязгом захлопнул челюсть, замолкнув теперь уже надолго. Блудный сын Агамемнона — законный царь Микен, не менее законный, чем он сам. И это для Эгисфа очень большая проблема, да и для его сына Алета тоже. В моей реальности Орест расправился с ними всеми без малейшей жалости. Атриды — семейка поганая, режут друг друга почем зря.

— Если они прорвутся здесь, — сказал я, поведя рукой, — будем останавливать их уже у Коринфа. И скорее всего, у нас ничего не получится. Они осядут в Фокиде, Беотии и Локриде южной, а потом, через год-два построят лодки и обойдут перешеек вплавь. И тогда Ахайе конец. Разорят в дым. А еще лет через десять они построят совсем серьезные лохани, и тогда уже кровью заплачут мои острова и твоя, Элим, Фессалия.

— Да уже все понятно, — махнул вдруг рукой Менелай. — Если с ними Орест, то он нипочем не успокоится. Им даже проводник не нужен. Эта сволочь тут каждую тропу знает. Сколько лет в Дельфах прятался. Я тоже думаю, они тут пойдут. Есть еще тропы в Дориде, но они узкие и неудобные. И жрать там нечего. Люди говорят, у Аристомаха, Клеодаева сына, с зерном совсем плохо. Дорийцы теперь сами, как козы, траву жрут.

— Пойдемте, царственные, в шатер, — сказал я, краем глаза отмечая, как Ил мерит ущелье шагами и делает какие-то пометки на вощеной дощечке. Недоработал я. Надо срочно блокнот придумать.

Мое предложение цари и архонты поддержали довольным гулом. Выпить хотелось всем, а закусить тем более. Затянуть пояса пришлось даже этим, весьма небедным людям. И если завтракали, обедали и ужинали они примерно, как прежде, то о пирах все стыдливо забыли. Каждый пифос с зерном и каждый кувшин вина или масла были наперечет. У нас в этом году ни винограда, ни оливок не вызрело. И, судя по всему, и в следующем не вызреет тоже. Вулканическая зима — штука не слишком быстрая. Года три она продлится точно, и лишь потом понемногу начнет теплеть. И переживут ее, как сказал классик, не только лишь все. Впрочем, и через три года счастье не наступит. Даже когда солнышко вновь выглянет из-за пыльных туч, прежних урожаев мы не увидим еще много лет.

А у меня в шатре царей ждет небольшой пир. Ничего особенного, все по-походному. Тонкие блинчики с разной начинкой, прямо со сковороды. С черной икрой, с тертыми финиками, с медом и даже с заварным кремом Англез. Кто бы мог догадаться, что все эти эпические герои и суровые воины такие сладкоежки. Если бы сам не видел, как Менелай облизывает пальцы, в жизни бы не поверил. М-да… Иногда Великий пост нужно прерывать, иначе люди сойдут с ума от тоски и безысходности жизни. А нам с ума сходить никак нельзя. Нам еще мир спасать. Так что сладкие блинчики — это как раз то, что нужно…

Глава 3

Год 17 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон, Морскому богу посвященный. Январь 1158 года до новой эры. Энгоми.

Двухэтажный дом у подножия акрополя курился белесым дымком. Дрова в этом году подорожали как никогда, и даже обрезки, обрубки и прочие отходы с царской лесопилки в горах Троодоса стоили теперь несусветных денег. Опилки раньше в компостных ямах заквашивали, чтобы удобрение для полей получить. Или в огромном чане кипятили, чтобы получить бумагу. А вот теперь нет. Все, что могло гореть, горело в печах и в очагах людей, измученных непривычной стужей. Мыслимо ли дело, лед на лужах появился!

Цилли-Амат даже за голову хваталась, когда приходилось покупать новый запас дров вместо старого. Она попробовала сократить расходы на отопление немалого дома, пытаясь обойтись свитерами и одеялами, но тщетно. Младшая дочь простыла тут же, и тогда Кулли посмотрел на нее так, что она чуть сама не побежала за дровами в подвал. С тех пор она безропотно оплачивала тепло в своем доме, проливая горькие слезы над каждой драхмой.

— Что же дом-то такой большой построил, — бубнила она по утрам, вылезая из постели, одетая почти так же, как если бы шла на улицу. — Не протопить его.

Вот и сейчас она повторила то же самое, только уже за ужином.

— Государь сказал, не навсегда это, — возразил ей Кулли, намазывая на хлеб сливочное масло. Почему-то, как только похолодало, горожане распробовали и его, и даже свиное сало, выяснив внезапно, что когда на рассветной улице лежит снег, лучше еды нет.

Цилли-Амат окинула взглядом небогатый стол. Трое ее детей чинно хлебали густую похлебку из пеммикана, полученного по великому блату с армейских складов. Они выскребали жирную жижу до капли. Блат… да… Опять новое слово с Царской горы прилетело. И ведь не скажешь точнее, когда нужно достать что-то такое, чего нельзя купить. Как хорошо, однако, что у ее мужа этот самый блат есть.

— Корабль вчера пришел с того берега, — как бы невзначай обмолвился Кулли, и она навострила уши. — Рапану из Угарита вернулся.

— Да как он рискнул-то? — удивилась Цилли. — Погода — полная дрянь!

— Сами удивляемся, — развел руками Кулли. — У него большой дом там, еще прапрадед строил. Решил семью увезти сюда. Говорит, арамеи обнаглели вконец. Даже конницы не боятся, до самых стен города доходили.

— Что рассказывает? — спросила Цилли, промокнув куском лепешки каждую каплю в своей миске.

— Ничего хорошего не рассказывает, — хмуро ответил Кулли. — Царь Шутрук на Вавилонию такую дань наложил, что там стонут все. А ведь он всю страну только что ограбил.

— Сколько? — подняла голову Цилли-Амат.

— Золота сто двадцать талантов и четыреста восемьдесят серебра, — ответил ей муж, и Цилли ахнула, со звоном уронив ложку.

— Сколько? — ее и без того круглые глаза расширились совершенно неприлично.

— Сколько слышала, — ответил Кулли. — Воет народ. Многие из купцов, кто еще остался на Великих реках, уходить хотят. Нет там теперь никакой жизни.

— А у нас она есть? — Цилли оскалила редкие зубы. — Весь год без работы сидишь. Да и в прошлом году почти не было ее. Я так и вовсе какой-то клушей, цесаркой на яйцах становлюсь. Ем, сплю и детям сопли вытираю. Так и петлю можно на шею набросить.

— Что ты предлагаешь? — вызверился на нее Кулли. — Я еще недавно ходил и земли под собой не чуял, а теперь какая торговля в Вавилоне? Нет ее вообще. Кое-как через Каркемиш товар в Сузы везем, спасибо брату твоему. А это и дальше, и дороже.

— Предлагаю в спальню подняться и заняться делом, — сказала Цилли.

— Да неужели! — приятно удивился купец. — Ушам своим не верю! Что это, жена, на тебя такое нашло? Как молодая прямо.

— Ты похотлив, как бог Думузи! — недовольно скривилась Цилли. — Только об одном и думаешь. Иди в баню и там с девками покувыркайся, если приперло. А у меня никакого желания нет задницу морозить. Только хлебом не вздумай платить, попробуй всучить пару оболов. Вдруг на этот раз дура попадется. Я тебе про настоящее дело говорю. Надо денежки посчитать. У меня для тебя, муженек, плохие новости имеются.

Они отдали детей служанкам и поднялись в спальню, набросив на петли запорный брус. Окошко здесь было крохотное, забранное частой решеткой, а дверь сделана из дуба в четыре пальца толщиной, полежавшего пару лет в воде.

— Давай, двигай кровать, — шепнула Цилли, и ее муж с кряхтением отодвинул супружеское ложе в сторону, освободив резную панель. Простой египетский замок, где ключом служила деревянная пластина с вырезами, давно уже использовали только разбогатевшие деревенские старосты. Запоры теперь делали железные, с хитрыми зубцами на бородках ключей.

— Отвернись, — сказал Кулли, и Цилли послушно отвернулась. У него ключ от верхнего замка, а у нее от нижнего. И ни один из них ключа супруга не должен был видеть, чтобы не запомнить всех его вырезов. Они придумали это вместе, и их это полностью устраивало. Кулли вот ее ключа не видел, Цилли-Амат знала это точно. А вот дубликат его собственного ключа давно уже лежал в одной из ее шкатулок. Так-то оно вернее будет.

— Теперь ты отвернись, — сказала Цилли, доставая свой ключ. Она подцепила крючком зубья на засове и, покрутив туда-сюда, отворила святая святых.

— Вроде на месте все, — повернулся к ней Кулли, пересчитав на полках одинаковые ларцы, в которых лежала строго оговоренная сумма. — И все печати на месте. И моя, и твоя.

— Расходный ларец тащи сюда, — вздохнула Цилли, словно удивляясь его непонятливости.

Они начали считать халки, оболы, драхмы, дидрахмы, тетрадрахмы и статеры, расфасованные для удобства в отдельные кошели по номиналам. Каждый взял свой кошель, пересчитал, сложил монеты назад и сверился с бумажкой, где была написана сумма. Потом они поменялись кошелями, пересчитали друг за другом и сверились еще раз. Священный ритуал, приносивший им истинное наслаждение, закончился, и ларец вновь занял свое законное место.

— Ты чего мне сказать-то хотела? — спросил Кулли, задвинув кровать.

— Капитал! — Цилли снова посмотрела на него с легкой грустью. — Вспомни, что государь говорил! Капитал — это самовозрастающая стоимость. Я, когда эти слова услышала, три дня потом не спала. Великая мудрость в этих словах сокрыта, муженек. Потому что в этом ларце у нас деньги, а в тех, которые опечатаны — наш капитал. И это совсем не одно и то же. Понимаешь?

— Нет, — замотал головой Кулли. — И там деньги, и там.

— Ты дурак! — взвизгнула Цилли. — И вроде умный, и купец дельный. И люблю я тебя! Да только слепой ты! С тобой же сам государь великой мудростью поделился, а ты мимо ушей пропускаешь ее. У нас опечатанные ларцы прибавляться должны, а они убывают. И не в товар они превращаются, который продать можно, а в дым, который из печной трубы идет! Проживаем мы денежки, а должны наживать. Тает наш капитал! На глазах тает! Мы не из капитала своего должны дрова покупать, а из прибыли. А она есть, прибыль эта? Мы же нищими скоро станем, если будем и дальше так дела вести.

— Я все это и без твоих воплей понимаю, — хмуро посмотрел на нее Кулли. — Что ты предлагаешь? Вавилон разорен. Если царю Шутруку ту дань выплатят, то городу и вовсе конец. Купцов догола разденут, а серебро только у храмов и останется. Они даже кувшина с пивом не дадут. Я этих живоглотов знаю.

— Эламиты уже нашу страну разорили, — зло ответила Цилли. — Отцовского дома больше нет. Сожгли его. Римат-Эа, жена твоя бывшая, написала, что Сиппар обобрали до нитки. Оттуда даже стелу с законами Хаммурапи увезли. Статуи богов из храмов увозят в Сузы. Умирает наша земля, а мы сидим и ждем, когда на небе снова солнце воссияет. Оно непременно воссияет, муженек, раз сам государь так сказал, да только нам с тобой это уже не поможет. Не вернем мы старой торговли, потому что не с кем в Вавилоне торговать будет. Мы на золотой жиле сидели и оттерли оттуда кого смогли. А если мы теперь в чужие дела полезем, нас с дерьмом съедят, и в своем праве будут. Да и государь не позволит тебе других тамкаров подвинуть. У них тоже дела скверные сейчас.

— Да ты к чему ведешь? — взорвался Кулли. — Я все это и без тебя знаю! Чего ты хочешь? Войну царю Шутруку объявить? Ха-ха-ха… ха…

Последнее ха вышло из него уже в виде какого-то позорного скрипа, потому что по глазам жены он понял, что только что угадал. Кулли вытер ледяной пот, крупными каплями проступивший на лбу. Он только и смог сказать.

— Государь не станет воевать с Эламом!

— А я и не говорила, что он должен воевать, — удовлетворенная его понятливостью Цилли-Амат выразительно посмотрела в сторону кладовой.

— Нет! — обреченно опустил плечи Кулли.

— Да, — твердо сказала Цилли. — Да! У нас все равно выбора нет. Или забрать все, или всего лишиться. Это всего лишь вопрос времени, Кулли. Мы-то с тобой кое-как протянем до старости, а вот наши дети переедут куда-нибудь в Гнилые дворы, а то и еще дальше. Я уже все продумала, слушай и запоминай. Завтра к государю пойдешь…

* * *

Креуса так и не смогла понять моей привязанности к дочерям. Для нее, как и почти для всех здесь, девочка — это производственный брак, обуза для своей семьи. Дочь не возьмет копье и щит. Она не пойдет воевать, защищая постаревших родителей. А еще нужно дать немалое приданое, чтобы ее взял замуж хороший человек. А вот я любил сажать дочерей к себе на колени, слушать их милую чепуху и периодически чмокать в нежные щечки. Клеопатру теперь не сильно почмокаешь, она замужняя женщина, зато десятилетняя Береника и четырехлетняя Арсиноя пока оставались в полном моем распоряжении. Одной я привез из Микен новые сережки, а другой — синие бусы и зеркало. И это стало моей ошибкой. Если вы думаете, что четырехлетняя девочка не сможет отобрать зеркало у старшей сестры, то это глубокое заблуждение. Арсиноя не только отобрала, но и спряталась за моей спиной, не давая сестре ее же зеркальце, пока сама не насмотрелась всласть.

— Верни!

Береника чуть не плакала, а я даже не знал, как поступить. Не отбирать же его у такой крохи самому. А Арсиноя умело прикрывалась моей спиной и разглядывала сережки, придирчиво изучая каждую деталь.

— Да на, забери! — сунула она зеркало сестре, когда насмотрелась вдоволь. — Вот ты жадина все-таки! А еще сестра мне!

Теперь в зеркало смотрелась Береника, а Арсиноя снова залезла на колени и начала упоительный, почти бесконечный рассказ о том, как Мурка украла на кухне рыбу. Вот ведь гадство. Мы специально эту кошку из Египта привезли, а она как не ловила мышей, так и не ловит. Только жрет от пуза и спит. И это в наше нелегкое время. На острова ее сослать бы за тунеядство, но это чревато бунтом дворцовых обитателей! Мурку обожают даже гвардейцы из Фракии, те самые, что из всей фауны любят только шашлык.

— Тамкар Кулли просит принять, государь!

— Веди его в кабинет, — сказал я.

Архий, мой секретарь, родился в семье горшечника, и он был рекомендован Тарисом. Удивительный малый, с невероятной памятью, работоспособный, как мул. Он взлетел на самый верх в считаные годы. И глядя на него и таких, как Архий, я все время задавал себе один и тот же вопрос: а сколько еще в моем государстве будут работать социальные лифты? Не случится ли так, что чиновное сословие окуклится, как в Китае, и станет закрытой кастой? Я снял с колен Арсиною, чмокнул обеих дочерей на прощание и пошел в кабинет, около которого уже переминался с ноги на ногу смущенный вавилонянин.

— Говори, — сказал я, глядя, как он крутит в руках четки, — еще одно мое изобретение, ушедшее в народ. Видимо, у него нервы.

— Ты, государь, — прокашлялся он, — знаешь, наверное, что последний год я денег тебе совсем мало приношу.

— Знаю, — кивнул я. — Недалекие вельможи в Вавилоне разозлили-таки царя Шутрука. К тебе претензий нет.

— Претензий-то нет, государь, — поморщился Кулли. — Но ведь и денег нет. Я, сам знаешь, человек небедный. Но капитал, он расти должен, а не тратиться.

— Это я понимаю, — кивнул я. — Сидишь без дела, проедаешь накопленное, а у самого слуги, погонщики, приказчики и их семьи. И всех ты кормить обязан, как хозяин. А если не будешь кормить, то позор тебе великий на весь Энгоми. Сочувствую. Ты к делу переходи, я уже понял, что у тебя торговля совсем плоха.

— Думаю я воинов нанять, государь, — выдохнул Кулли. — Тысяч пять-семь. И эламитов из Вавилонии выбить.

— Однако! — крякнул я ошалело. — Да тебе денег-то хватит?

— Нет, — покачал он головой. — Я все, что есть готов вложить, но хотел еще занять у тебя. А потом, когда побеждать начнем, я отдам. Соберу с купцов и храмов и отдам все до сикля.

— А потом, когда победишь, сам царем станешь? — я до того ошалел, что употребил слова «когда победишь», а не более правильный вариант «когда эламиты сдерут с тебя шкуру».

— Хаммурапи из тебя никак не получится, — продолжил я. — Тебя знать и жрецы не поддержат. Да и я тоже. Ты же не воин, жидковат ты для царской шапки.

И тут он меня добил.

— Нельзя мне царем, худородный я. Когда мы победим, я бы царем какого-нибудь мальчишку поставил, и торговым людям власть отдал. Тем, что побогаче. Смотрю вот на Афины, а ведь ты там неплохо придумал. Не нужны Вавилону цари-касситы. Одна морока от них и разорение. Ни защиты они не дают, ни исполнения законов. Дармоеды, одним словом! Прости за прямоту, государь. От тебя как раз толк есть.

— Ты не мог сам до этого додуматься, — догадался я. — Я ведь тебя много лет знаю. Ты хороший купец, нюх на прибыль имеешь, но это не твои мысли. Ты человек вполне здравый, а тот, кто это придумал, либо скорбный на всю голову, либо у него ума на семерых. И прости, это точно не ты.

— Второе, государь, — понурился вдруг Кулли. — Это жена моя придумала.

— Веди-ка ее сюда, — скомандовал я. — Жду вас обоих через час.

Они зашли в мой кабинет ровно в означенное время, и я с удивлением любовался той, с кого, по всей видимости, Анхер ваял статую Немезиды. Ту самую, от созерцания которой впечатлительные особы теряют аппетит, спокойный сон, а иногда и сознание. Худая как хлыст, с крючковатым носом и круглыми совиными глазами, она была чрезвычайно некрасива. Но думать об этом я перестал ровно в тот момент, как только она заговорила. Чеканная, экономная речь, железная логика и безупречная аргументация. Елки-палки! Да это же не баба, а чистый бриллиант! А ведь я заметил, что энное количество лет назад один ушлый, но довольно-таки заурядный купец воспарил вдруг в небеса, проявляя неимоверную прыть. А у нас вон кто серый кардинал, оказывается.

— А скажи, почтенная Цилли-Амат, — спросил я ее. — У царя Шутрука, как ни крути, пятьдесят тысяч войска. Ты его пятью тысячами не побьешь никак. Невозможно это.

— Шутрук стар, государь, — спокойно ответила она. — За Двуречьем присматривает его сын, Кутир-Наххунте. Знать Вавилонии царя Эллиль-надин-аххе посадила, но все знают, что тот слаб. Царь Эллиль не сможет выплатить наложенную на него дань, а значит, вот-вот начнет войну против Элама. Войну он проиграет, и эламиты его уничтожат. Трон опустеет.

— И тогда? — заинтересованно посмотрел я на нее.

— И тогда, когда эламиты уже победят, ударим мы, — ответила эта необыкновенная женщина. — Ровно в тот момент, когда обе стороны истощат свои силы. Если ударить раньше, то мы принесем победу либо одному негодяю, либо другому. Ну и зачем бы нам это было нужно?

— А кто править будет? — с любопытством спросил я ее. — В Вавилонии испокон веков цари были. И без твердой власти ни каналы, ни дамбы обслуживать не получится. Развалится ваша олигархическая республика.

Ни она, ни Кулли не поняли, что я сейчас сказал, пришлось пояснить.

— Олигархия на ахейском — это власть немногих. А республика это на языке… А, вы все равно не знаете этого племени… Это когда управляют выборные чиновники, а не цари. В Вавилонии власть всегда была сильной и даже жестокой. И все потому, что люди, как муравьи, должны исполнять свой долг. Если они этого делать не будут, то разрушатся дамбы, затянет илом каналы, и тогда упадут урожаи, и наступит голод. Республика для этого подходит не слишком хорошо, в вот сильная царская власть подходит прекрасно.

— А разве сейчас власть в Вавилонии сильна, государь? — спросила меня она, грустно усмехнувшись. — Власть есть только у храмов, но эламиты и их грабят нещадно. Они не почитают наших богов и увозят их статуи в Сузы. Так враги крадут нашу силу. Народ черноголовых плачет. Он думает, что боги покинули землю у Великих рек.

— У меня есть серьезные сомнения в твоем плане, почтенная, — я задумчиво побарабанил пальцами по столу, — но я не стану говорить нет. Сейчас нельзя лезть в эту заваруху, пока что нужное время не наступило. Ты, Кулли, можешь сходить в земли восточнее Ассирии. Туда пришла с севера новая сила. Они подвинули касситов и лулубеев. Ассирийцы называют их матай. Мне они известны как мидяне или арии. У них отличные кони. Пригони несколько табунов, и тебе не придется думать о том, как кормить своих слуг. А ты, почтенная Цилли-Амат, должна будешь поехать к верховным жрецам храмов Мардука, Иштар и Шамаша. Ты должна узнать, поддержат ли они такое решение.

— Они не станут разговаривать с женщиной, господин, — удивленно посмотрела она на меня.

— Они будут разговаривать даже с моей Муркой, — показал я на нахальное животное, дрыхнувшее около камина, — если у нее будут полномочия посла Талассии. А я тебе такие полномочия дам. Уверяю, они не только станут разговаривать, они тебе еще и в рот заглядывать будут. Жрецы понимают, что сейчас помочь им смогу только я. Если они тебя поддержат, ты встретишься с крупными купцами. А потом, через год, может, через два, мы снова вернемся к этому разговору.

— Почему через два, государь, осмелюсь спросить… — она удивленно посмотрела на меня желтоватыми глазами ночной птицы.

— Солнце должно засиять снова, — ответил я. — Должен снова созреть ячмень. Иначе, чем кормить армию в походе? Да и царь Шутрук к тому времени умрет, а с его сыном у меня никаких договоров нет. Нам нужно будет договариваться заново.

— А с сильным противником договариваться невыгодно, — впилась она в меня совиными глазищами. — Лучше его сначала ослабить.

— Безусловно, — кивнул я. И правда, не женщина, бриллиант. Повезло Кулли.

Глава 4

Год 17 от основания храма. Месяц четвертый, Пенорожденной Владычице посвященный, повелительнице змей, победы приносящей. Энгоми.

Если солнце не светит, то и гелиограф не работает. Эта несложная истина известна мне уже год как. Сидим без связи, как будто не в просвещенном Бронзовом веке живем, а в каком-то Каменном. Питаемся редкими письмами, которые по Кипру возят конные гонцы, а из других земель раз в месяц доставляют почтовыми корабликами.

Зима давно прошла, но первые листья на деревьях только-только начали робко распускаться, опаздывая чуть ли не на месяц. На улице холодно, а навигация в сторону юга, которая в это время года уже работает вовсю, все еще остается рискованной. На север пока не плавает вообще никто, по-дедовски ожидая восхода Семи Сестер. Откровенно говоря, плавать стало особенно незачем. Торговля пала. Никто не тратит денежки, а зерно и масло — основа, из которой у нас проистекает любой бизнес, — ценятся теперь куда больше, чем серебро, ткани и стекло. Все еще неплохо продается оружие, и причина этого банальна до невозможности: кровь по окраинам льется рекой. А когда станет понятно, что и в этом году урожая не будет, голодный люд валом повалит на юг. Туда, где тепло и растет олива.

Я снова стою на башне акрополя и смотрю на панораму города, покрытого мутным маревом ледяного тумана. Порт непривычно пуст, а все горожане или чинят сети, или плетут сети, или стройными колоннами идут на юг острова. Там, у мыса Греко, в двух часах от столицы — самое рыбное место Кипра. Сезонная миграция тунца уже началась, и у нас отбоя нет от желающих поработать. На путине кормят и дают дополнительные талоны. Все марш-броски легионеров у нас тоже идут в то направление. Целые когорты упражняются в метании пилумов по мишеням, используя для этого гарпуны и тунцовые туши. Ни один еще протестовать не посмел. У меня, слава богам, не воины, а солдаты. Знатные воины меня за такое глумление на копья подняли бы. А тут ничего, вкалывают до кровавого пота и ни слова не говорят. Понимают, что для самих себя стараются.

Люди начали есть тунцовый ливер, которым раньше даже собаки брезговали. Печень вымачивают в соленой воде, отваривают, сливая воду, а потом понемногу добавляют в пищу. Без этого ее вообще есть невозможно, отравиться проще простого. Впрочем, когда жрать нечего, еще и не то съешь. Потому как в этом году даже вездесущая лебеда, основа всех наших салатов, и та не уродилась. Ей, оказывается, тоже солнце нужно. Ну кто бы мог подумать.

Кто-то стоит за спиной, я это чувствую. Или Креуса, или Клеопатра. Никого другого ко мне без доклада не пустят. Если обнимет сзади — Креуса, если шаловливо закроет ладонями глаза — Клеопатра. Она, хоть и замужем, все еще большой ребенок. Пятнадцать лет, ну что вы хотите. Да, это Клеопатра.

— Угадай, кто, — раздался звонкий девичий голос.

— Наверное, это царь Одиссей, — искрометно сострил я и услышал заливистый смех.

— Да, пап! Почему Одиссей-то? Он не будет тебе глаза закрывать!

— Да мне их, кроме тебя, вообще никто не закрывает, — ответил я ей. — Чего тут угадывать! Ну ты сама подумай, дочь. Кто посмеет-то?

— Скука с тобой, — фыркнула она.

— В храме была сегодня? — спросил я ее.

— Ага, — ответила она. — Тетку Кассандру замещала. Она приболела что-то. Кашляет.

— Мед с маслом — первое дело для больного горла, — ответил я. — И горячий чай. Как у нее с мужем-то?

— Да хорошо все, — махнула рукой Клеопатра, кутаясь в пелеринку из горностая. — Ругаются, не без этого. Она ему в новом образе не нравится.

— А по-моему, она красотка стала, — совершенно искренне удивился я. Слегка изменившая пищевые пристрастия Кассандра оказалась на редкость симпатичной бабой. Не Лаодика, конечно, но очень даже ничего себе.

— А он в теле женщин любит, — улыбнулась Клеопатра.

— У тебя с Тарисом как? — словно невзначай спросил я.

— Тоже хорошо все, — кивнула она. — Не ругаемся вроде. Да, забыла сказать. Ты к зиме второй раз дедом станешь.

— Чего-о? — я резко повернулся и впился глазами в свою девочку.

Елки-палки, как время-то летит. Хотя… А чего я ждал, когда замуж ее выдавал? Я смотрю на дочь и как будто не узнаю. Передо мной не ребенок, настоящая женщина стоит, пусть и очень еще молодая. Смоляные волосы, забранные в затейливую прическу сотней заколок, смуглая кожа, как у всех нас. Но кожа у нее такая, какая бывает только у дамы из знатной семьи, где женщины поколениями не видят палящего солнца. Тонкая у нее кожа, очень нежная, и она как будто светится изнутри. В ушах и на шее — крупный жемчуг, привезенный из Бахрейна, дорогущий неимоверно. У него редкий насыщенно-розовый оттенок. И он хорошо сочетается с ее карими глазами.

— Дедом, говорю, станешь, — непонимающе посмотрела она на меня. — Рожать мне к зиме. Я думала, ты обрадуешься.

— Так, я и радуюсь, — растерянно сказал я, всеми силами имитируя восторг. Не получилось, по лицу дочери вижу. — Иди ко мне, солнышко!

Я притянул ее к себе и крепко обнял, поглаживая по спине. А она, привыкшая к ласке с детства, вдруг спросила.

— Пап, а почему ты не такой, как все?

— А? — глупо спросил я, отодвинув ее от себя.

— Ты не такой, как другие мужчины, — пояснила она. — Я думала, что все должны быть такими же, как мой отец, но поинтересовалась немного и выяснила, что ты такой один. Вот мой муж точно не такой. Он обычный, а ты нет.

— О чем ты говоришь? — недоуменно спросил я.

— Никто из знати не водит гулять своих детей, — пояснила она. — Тем более девочек. Девочки живут на женской половине, и на них никто не обращает никакого внимания. Дочери никому не нужны, пока не придет пора выдать их замуж. И тогда о них уже забывают навсегда.

— Я люблю своих детей, — пожал я плечами. — Что тут такого?

— Да все тут такое, — прикусила губу Клеопатра. — Дети часто умирают. Их нельзя сильно любить, потому что иначе сердце разорвется от горя. Так говорит мама. Да и не только она, многие так говорят… Почему ты не такой, как все? Расскажи мне все!

— Расскажу, — неожиданно для самого себя сказал я. — Но не сейчас, а потом как-нибудь. Может быть, когда стану старый, и смерть уже будет близка.

— Обмануть меня хочешь? — погрозила она пальчиком и шаловливо улыбнулась. — Ты никогда не умрешь, ты же бог. А боги бессмертны.

— Ну вот, ты сама и ответила на свой вопрос, — усмехнулся я. — Где сейчас Тарис?

— Я же тебе говорила, — поморщилась Клеопатра. — Мой муж — обычный человек. Он не станет обсуждать со своей женой дела службы. Ему такое даже в голову не придет.

* * *

Ежегодная коллегия силовых структур. Новые слова, которые ввел в оборот сам господин. Служба Охранения изрядно разрослась и проникла своими щупальцами во все земли, где царь царей правит напрямую, а не через царей-подручников. Приехали к сроку префекты из Трои, Сиракуз, Угарита, Пилоса, Милаванды и Сифноса, столицы эпархии Острова. Приехали начальники из всех десяти диоцезов Кипра. Все эти люди, почти что боги в своих провинциях, смирно сидели на скамьях, поставленных вдоль стен, и ели начальство преданным взглядом. Коллегию ведет сам диойкет, он же царский зять, шутка ли!

— За разбой казнить на месте! — вещал Тарис. — Кто рот раскроет и начнет государя хулить — казнить на месте! Старостам-коретерам всех бродяг вязать и сдавать в службу Охранения. Если нет на бродягах никакой вины — пусть идут прочь из земель царя царей. Если этот бродяга — вор или разбойник, тут же на крест у дороги вешайте. Пусть другим бродягам неповадно будет. Вопросы?

— Осмелюсь сказать, господин, — поднялся начальник, приехавший из самой Трои. — Из Сехи шайки лезут. Жалуется народ. Три деревни разграбили, овец угнали. Это не дело Охранения, но…

— А эпарх куда смотрит? — рыкнул Тарис, пометив что-то в блокноте. — Зачем мы туда конную алу послали? Разберемся.

— Простите, господин! — поднялся префект из Пилоса. — У нас много народу с аркадских гор идет, земли ищет…

— Гнать назад! — отрезал Тарис. — Если не слушают, пусть конные патрули с ними разберутся. Ни один человек, если он к общине не приписан, в наши земли ходу не имеет. В портовых городах по головам всех считать. Сколько приплыло в порт, столько и уплыло. Людей много, еды мало. Нам чужая голытьба не нужна, своей хватает.

— А если в рабство люди себя отдают? — спросил вдруг тот же самый префект. — Детей приводят, господин. Умоляют даром забрать.

— Всех прочь! — Тарис упрямо сжал зубы. — Будем своих детей кормить, а не чужих. Кто посмеет чужака принять, тому талонов не давать больше. Пусть сам пропитание находит, раз умный такой. Сиятельный Кноссо!

— Да, господин! — увешанный по своему обычаю золотом, критянин поседел, но не поправился ничуть. Он по-прежнему был худ, как весло, и резок, как мальчишка.

— Лодки с людьми идут?

— Идут, господин, как не идти, — кивнул тот. — Дарданский флот не пускает фракийцев через проливы. На западе шарданы, сикулы, корсы и лестригоны просто дуром прут. Сиканский флот их без остановки в проливе топит. Родосский флот лукканцев навстречу Морскому богу шлет, а Эгейский — всякое дерьмо с Эвбеи, из Фтиотиды и Арцавы. Осмелюсь спросить, господин, а почему великий царь эти земли под себя не заберет?

— Чтобы не кормить, — отрезал Тарис. — Топите дальше!

— Осмелюсь спросить, господин, — помявшись, вымолвил Кноссо. — Когда мы снова солнце увидим? Когда боги перестанут гневаться на своих детей? Когда, наконец, лето наступит?

— Не в этом году, сиятельный, — оскалил зубы Тарис. — И не в следующем. Потом полегче будет. Но о хорошей погоде пока можете забыть. Ее еще лет двадцать не будет. И урожаев добрых мы пока тоже не увидим. Так боги государю говорят.

— Двадцать лет! — охнул кто-то. — Да неужто!

— Тогда да, — почесал затылок Кноссо. — Нам с вами, почтенные, лишние рты и впрямь без надобности. Если уж двадцать…

— А разве плохо мы почитали богов, господин? — сказал еще один из префектов. — За что они карают нас? Что говорит государь?

Все замолчали, и в кабинете наступила пронзительно-звенящая тишина. Десятки глаз уставились на Тариса с тоской, со страхом, с робкой надеждой.

— Бог-кузнец кует огромный меч для самого Ареса, — важно пояснил Тарис, подняв к потолку указательный палец. — Из его кузни, что стоит на далеком ледяном острове, вылетел столб пепла и закрыл небо. Пепел этот должен осесть, и тогда солнце снова согреет землю. Для этого нужно время.

— Значит, большую войну ждем, господин? — спросили его. — Раз уж для самого Ареса меч…

— Ждем, — кивнул Тарис. — Если вопросов нет, все свободны, — закончил он встречу, которая шла с самого утра.

Гомонящая толпа суровых, битых жизнью мужиков потянулась на выход. Они пришиблены страшной вестью, а потому идут, втянув голову в плечи. Двадцать лет! Подумать только! Да еще и большая война, пропади она пропадом…

* * *

Крошечный храм Бога-Кузнеца, который был часть старого дворца царей Энгоми, остался почти в неизменном виде. Ну, почти… Его отскоблили от столетней копоти, поштукатурили и покрыли фресками, а уродливую статуэтку, похожую на плод творчества пьяного скульптора-импрессиониста, я убрал в свой личный музей. У меня уже собралась приличная коллекция кикладской, этеокипрской и минойской скульптуры. Плачу, когда ее вижу, и надеюсь, что она доживет до того времени, когда появится археология. Я со скрипом открыл в университете кафедру истории, но раскапывать старинные руины пока что и в голову никому не приходит. И вообще, у нас еще Микены во всей своей красе стоят, а во дворце царя Миноса запустили старинный водопровод. Мы тут сами объект археологии.

Теперь в этом храме стоит красивый такой Гефест, каменным спокойствием черт напоминавший моего сына. Бог-Кузнец — древнейший на Кипре, его тут почитают как бы не сильнее, чем Великую Мать. Все эти ахейские Аресы и Диво, да и новомодные Серапис с Гермесом в глубине острова особенной силы не имеют. Там исконного бога, которому поклонялись далекие предки, ставят превыше всех. Потому-то анекдотичное вроде бы решение назначить сына жрецом Гефеста имело далеко идущие последствия. Его авторитет среди ремесленного люда взлетел до небес. Особенно когда из храма стали интересные штуковины выходить. Например, механические замки разных конструкций. Ил, долгие зимние месяцы проводивший в Энгоми, мог часами сидеть, в полной тишине собирая какой-нибудь затейливый механизм. Это единственное дело, которому он отдавался всей душой. Этот нелюдимый, неразговорчивый парень постепенно переделал всю нашу артиллерию, заменив станины из кедра на ясеневые. Как он пришел к правильному решению? Да самым простым способом. Он перебрал десяток пород дерева и сделал несколько сотен выстрелов, с маниакальной методичностью фиксируя результаты. Ясень оказался лучшим из всех. У него вязкая, пружинистая древесина, бесподобно подходящая для этой цели.

Ил и сейчас занят, делая главный проект своей жизни. Я поначалу не верил, считая его затею безумной блажью. Но он корпел над своей работой несколько лет, пока не получил что-то, что может мне показать. Наверное, наука — это единственное, когда ослиное упрямство, примененное в нужном месте, дает великолепные плоды. Ил, услышав от меня когда-то, что можно с повозки расстреливать пехоту, загорелся не на шутку. В средствах он не ограничен, во времени тоже. Так почему бы и нет.

— Смотри, отец, — скупо улыбается он, а меня аж пот пробил.

— Что это за ужас? — только и смог вымолвить я. — Я тебе про тачанку рассказывал, но это…

Передо мной стояло что-то вроде античного полибола, только уж очень здорового. Я рассказал сыну все, что знал о Дионисии Александрийском и его изобретении. И после моих косноязычных пояснений несколько толковых мужиков с прямыми руками собрали этого монстра, соорудив даже зубчатые шестерни и первую в мире цепную передачу. Наверху поставили конический короб, куда, видимо, будут засыпать снаряды. Но тут имелась некоторая тонкость. Античный полибол бил небольшими стрелами, делая до 40 выстрелов в минуту, и при этом оставался штукой довольно громоздкой. Этот же монстр заряжается короткими копьями, и на чем его нужно будет доставлять к полю боя, я даже представить себе не мог. Наверное, упряжкой быков. Собственно, этими сомнениями я с сыном и поделился, вогнав его в немалое смущение. Вот проклятье, нетактично вышло. Художника любой может обидеть, а он работал несколько лет, разбив в процессе десяток прототипов.

— Все правильно сделали, — хлопнул я его по плечу. — Для настоящего боя вы все равно другой построите, когда учтете все ошибки.

Я кое-как выкрутился, а сын расцвел довольной улыбкой.

— Тащите его на полигон, — сказал я. — Хочу в деле увидеть.

Как я и думал, понадобилась упряжка быков и три дня. Скорострельный монстр пришлось сначала разобрать, а потом собрать заново, переместив его на немалой телеге. Тестировали «многомёт», а именно так переводится с греческого слово полибол, в пустынном отдалении, для чего построили мишень из деревянных щитов. Народу было немного: я, Абарис, Ил, мастера, носившие звание младших жрецов Бога-Кузнеца и два быка, меланхолично тыкавшиеся носом в землю, подъедая не по-весеннему скудную траву.

Деревянная станина длиной в восемь шагов, лук с размахом плеч в два метра и вертикальные бронзовые цилиндры, в которых прятались от солнца, которого не было, скрученные пучки воловьих жил. Таков был этот механизм, поражавший своей грубой простотой. В движение его приводил здоровенный ворот, похожий на колодезный, к рукояти которого встал немногословный широкоплечий мужик. Он выразительно посмотрел на Ила, ожидая команды. В короб положили два десятка коротких копий с древком толщиной в большой палец, с тяжелым четырехгранным наконечником.

— Готово, господин катапельтофорос! — по-уставному отчитался жрец.

Ил навел полибол на мишень, тренькнул зачем-то по толстенной тетиве, набрал воздуха в грудь и скомандовал.

— Балле!

Второй жрец начал крутить ворот, выдав непривычный металлический скрежет, и плечи лука с глухим стуком ударились о станину.

— Стук!

— Стук!

— Стук

Вращение ворота тащило на себя тетиву, стрела летела в мишень, а на ее место из короба падала новая, которая тоже летела в сторону мишени. Деревянный хруст досок слился в один сплошной треск. Да… Этот агрегат впечатлял. Не сорок выстрелов с минуту, конечно, но уверенных десять. Он даже боезапас израсходовать не успел. На двенадцатом выстреле в нем что-то хрустнуло, и полибол замолчал.

— Великие боги! — ошеломленно прошептал Абарис. — Страсть-то какая! Я, царственные, стыдно признаться, едва в штаны не навалил. Я раньше думал, что штаны нужны для того, чтобы на лошади скакать удобней было. Ан нет! Бесценная штука, оказывается. Нехорошо, если люди увидят, как сам стратег войска обгадился. А в штанах и не так заметно вроде…

— Прости, отец, — ко мне подошел пунцовый от стыда Ил. — Мы там один узел недоработали. Крепление сорвало. Мы поменьше полибол сделаем.

— Не надо поменьше, — пришел в себя Абарис, с детским восторгом разглядывая пробитые насквозь доски. — Этот мне оставьте. Я его хочу!

— Ну уж нет, — усмехнулся я. — Я уже знаю, куда его отправлю. А сломался он из-за того, что излишне мощный. Сделайте еще один вариант, под тяжелую колесницу. Я тебя уверяю, сын, если он в бою хотя бы час продержится, этой штуковине цены не будет.

Глава 5

Год 17 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный.

Почитать газетку после обеда — святое дело. Особенно когда тираж газеты — всего триста экземпляров, и она представляет собой кусок бумаги чуть больше стандартного формата А4, покрытый буквами с двух сторон. Новостей у нас не слишком много, а потому выходит она раз в месяц. Чаще писать просто не о чем. Специально для нее придумали шрифт из свинца и пресс, которым придавливают к странице набор. Жутко трудоемкое занятие, оказывается. И вроде бы несложно, ан нет… То чернила мажутся, то бумага попадется с непроваренной щепкой. В общем, игрушка для богатеев, потому как стоит газета серебряный обол, что, в общем-то, весьма немало. Ну а с другой стороны, выручка в пятьдесят драхм в месяц позволяет содержать и пару прощелыг с бойким пером, и мастера-печатника. Раскупают тираж полностью, и причина этому вовсе не тяга к новостям, а престиж, который обладание этой самой газетой дает. Я, подумав немного, сделал так, что постоянная подписка на газету стала подобием вступления в закрытый клуб. Ее специальный слуга, одетый в форменный кафтан, доставлял на дом счастливчика к вящей зависти всех его соседей. Тем приходилось покупать ее в редакции, а в этом, как ни крути, нет ни малейшего пафоса. Мы, надеюсь, перейдем когда-нибудь на другие формы работы, но пока что подавляющая часть населения вообще читать не умеет, пользуясь услугами глашатаев у храма Великой Матери.

— Та-ак! — протянул я, держа в пальцах сероватый листок. — Что тут у нас? Его величество ванакс в неизменной милости своей провел моления в храме бога Диво… Наследник Ил провел моления в храме Гефеста… Царевна Клеопатра провела моления в храме Великой Матери. Государи наши просили богов о… Да что за бред!

Я даже расстроился. Вот поэтому и нужно силком людям эту газету впихивать. Ну, не о чем ведь читать. Я позвонил в колокольчик, и передо мной возник секретарь, склонивший рано лысеющую макушку в поклоне. Кстати, вообще ни одного случая не помню, чтобы я позвонил, а он не зашел. Он что, в себя ходит?

— Вызывал, государь? — выпрямился он.

— Газета, Архий! — показал я ему лист. — Что думаешь о ней?

— Если честно, государь, — замялся он, — за дерзость простите… Но затея хорошая, а исполнение — дрянь. За весь год только один выпуск интересным и был. Тот, в котором свадьба царевны Клеопатры описана. Там даже допечатывать пришлось. Многим женщинам хотелось узнать, в чем госпожа на праздничном пиру одета была. И какие украшения надела… Еще раз простите, государь…

— Ну а ты чего добавил бы? — сощурился я.

— Я бы добавил рассказов о том, как плохо за морем, и как хорошо у нас, — не моргнув глазом ответил секретарь. — Вот в Аркадии голод страшный. И в Газе голод. А в Вавилонии война. Царь Шутрук вчистую ту землю разорил. Вот и пусть людишки читают и радуются тому, что у нас войны нет, и толченого тунца с ячменем по талонам дают.

— Толково, — одобрительно посмотрел я на него, припоминая тактику Первого канала. А ведь нам даже особенно врать не придется. В окружающем мире, снова пришедшем в движение, людям жилось откровенно дерьмово. Процветание последних лет уже прочно забылось.

— А еще, государь, — раздухарился секретарь, — я бы статьи писал про отвагу наших воинов. Про то, как Сиканский флот топит страшных шарданов, которые плывут к благословенным берегам Кипра. И, главное, жути побольше!

— В стихах, — с каменным лицом сказал я, пытаясь не захохотать. Уж больно потешная физиономия у парня была.

— Если государь дозволит, — радостно кивнул тот. Он моей шутки не понял. — Сделаем и в стихах. Так даже лучше будет.

— Забирай-ка ты этих обормотов в свою службу, — сказал я подумав. — Добавим тебе жалования из выручки. Сделай эту дрянь интересной. Только мне покажите прежде чем печатать.

— С радостью, государь, — расцвел тот в улыбке. — Я бы еще результаты скачек печатал, объявления о помолвках дочерей эвпатридов и тамкаров…

— Все, иди делай! — махнул я рукой, и он выкатился из моего кабинета, сияя, как новая тетрадрахма.

— Каждый человек необходимо приносит пользу, будучи употреблён на своём месте, — вспомнился мне вдруг Козьма Прутков.

А в кабинет уже вплывала собственной персоной госпожа Кассандра, потерявшая за последний год килограммов двадцать веса. Она, будучи женщиной истово верующей, постилась всерьез.

— Сестрица! — восхищенно цокнул я языком. — Ты все молодеешь и хорошеешь!

— Моему об этом скажи, — поморщилась она. — Он бы давно на сторону посмотрел, да только смотреть сейчас особенно не на кого. На весь Энгоми три бабы в теле, да и те от водянки распухли. Того и гляди к богам отойдут. Только этим моя семья и держится.

— Он у тебя просто дурак, — совершенно искренне сказал я, и она слегка зарделась. В нашей жизни, где обильные телеса есть признак красоты неописуемой, худоба, напротив, считается постыдной. У нас ведь тут совсем не античная Греция, с ее культом красоты и забитыми, запертыми в домах женами, а самый настоящий Восток Бронзового века, где женщина — это полноценный член общества, обладающий набором прав, невиданным в Европе до появления суфражисток.

— Докладывай, — сказал я.

— С мест донесения идут, — начала она. — Судьи, которых люди из своей среды избирают, священный долг кое-где исполняют плохо.

— Почему? — я даже вперед наклонился. — Да что им еще нужно?

— Родня, соседи, торговые дела, — развела руками Кассандра. — Боятся с людьми поссориться. Им ведь потом жить там.

— Да чтоб вас всех! — возвел я очи к потолку. — Да как же мне справедливость в этот мир принести! Ладно, буду думать. Дальше!

— Цилли-Амат голубя прислала, — деловито ответила Кассандра. — С голубем многого не передашь, но вроде бы неплохо у нее все. Подумать только! Такая голова в лавке с коврами пропадала! Это, государь, просто уму непостижимо!

* * *

В то же самое время. г. Сиппар. Вавилония.

Такого в их супружеской жизни еще не бывало. Кулли остался с детьми, а Цилли-Амат пошла с караваном оружия и меди. Вместо стражи его сопровождала конная сотня, до того дорога ожидалась непростая. Специально для этой поездки даже выделили некоторый объем тяжелых кинжалов из чудного железа, что было куда прочнее обычного. Кулли по секрету шепнул, что его с какими-то загадочными травами в глиняных горшках калят, но в такие тонкости она не вникала. Главное, что на клинках стояло клеймо царских мастерских, а это значило целых три вещи. Первое: эти ножи с руками оторвут. Второе: они на этом неплохо заработают. И третье, самое важное: если не выйдет у нее ничего, лучше государю на глаза не попадаться. Такие люди второго шанса не дают. А если и дают, то уж точно не безродной вавилонской купчихе.

Хоть какое-то подобие порядка закончилось сразу же, как только караван вышел из хеттской Хальпы(1). Сожженные, разграбленные деревни, мертвые тела и тяжелый запах смерти. Все это верный признак арамейского набега. Люди пустыни тоже пересели на верблюдов. Как ни боролись с этим агенты Энгоми, нельзя ладонями сдержать реку. Верблюды давали приплод, а арамеи стали теперь совершенно неуловимы, уходя в пустыню при малейшей опасности. Догнать их там нечего и думать. Они каким-то непостижимым образом находили воду даже там, где конная ала царя царей попросту умрет от жажды.

— На север надо идти, хозяйка, — хмуро сказал ей тогда старший караванщик. — Плохие теперь тут места. Нужно через Каркемиш караван вести. В стране Хатти еще есть порядок.

Цилли поморщилась. Каркемиш — это серьезный крюк, через Эмар куда короче. Но пусть лучше так, чем лишиться и товара, и жизни. Она молча кивнула, и караван повернул на север, к вящей радости верблюдов, дуревших от тяжелого трупного смрада.

До Сиппара они добирались почти месяц и, как только караван вышел из владений царя Кузи-Тешуба, тяжесть происходящего обрушилась на Цилли так, что едва не вдавила в землю. А ведь она помнила эту страну цветущей. Северней Вавилона Евфрат разбросал в стороны тысячи каналов и рукотворных озер, перекрытых дамбами. Каждый клочок земли был распахан трудолюбивым народом «черноголовых». В каждом доме жила крестьянская семья, и у каждой финиковой пальмы был свой хозяин. Сейчас же можно идти целый час и не встретить ни одного человека. Неслыханное это дело там, где еще недавно нельзя было поставить ногу. Тлен и запустение царят в некогда благодатном краю. Сожженные дома, срубленные пальмы, вытоптанные поля… Мертвые тела уже убрали, но черные проплешины на месте жилищ еще долго будут зарастать скудной травой.

Цилли смотрела по сторонам, и сердце в ее груди сжималось от боли. Как бы ни прижилась она в Энгоми, а душа все равно осталась здесь, в Вавилонии, где правят родные боги. Сиппар показался внезапно, проступив в утреннем тумане рыхлой сероватой кучей. Сейчас почти все время стоит полумрак. Как будто растопили жаровню в маленькой спальне, и от нее затянуло все едким дымом. Тусклое неприветливое солнце едва пробивалось сквозь марево низких сероватых туч.

Грязно-желтые городские стены, сложенные из потемневшего кирпича, опоясали древний город. Сиппар куда меньше Вавилона, но чудовищно огромный зиккурат храма Э-баббар нависал тяжелой громадой, заставляя Цилли-Амат вновь чувствовать себя муравьем. Странное это чувство. В Храме Великой матери, тоже огромном, у нее такого чувства не возникало. Тот был просторен, светел, и в нем дышится полной грудью. Э-баббар называют «Дом сияния». Здесь живет Шамаш, бог Солнца, и Айя, богиня зари. Она супруга бога Солнца, и они встречаются каждое утро.

Кстати, — усмехнулась Цилли. — А ведь муженек-то мой у жрецов Айи денег занял, а потом всего лишился и в рабство попал. И даже когда освободился, он в Сиппар возвращаться не хотел. Знал, что проще с ахейскими разбойниками договориться, чем со слугами милосердной Айи.

В Э-баббаре живет шангу, великий жрец солнечного бога, главный человек Сиппара. Он куда более могущественен, чем шапиру, царский наместник. И именно с ним будет договариваться Цилли. Таможня, размещение слуг на постоялом дворе и даже уплата пошлины прошли мимо нее. Цилли-Амат провела все эти купеческие дела, думая совершенно о другом. Она полировала каждое слово будущего разговора так, как старательная служанка натирает хозяйское серебро. До идеального блеска. И она сразу же послала табличку из царской канцелярии в храм, настраиваясь на долгое ожидание. Высокомерие высших жрецов было известно всем. Впрочем, она ошиблась. Уже на следующий день на постоялом дворе ее ждал младший жрец-пашишу, одетый в простую чистую рубаху ниже колен и кожаные сандалии. Выбритая голова его закрыта широкой повязкой посвящения, а руки сомкнуты на животе.

— Почтенную Цилли-Амат завтра ожидает великий господин Нур-Шамаш, шангу солнечного бога, — почти пропел он. — Я приду к полудню. Я послан сопроводить.

Гигану, храмовый зал был пуст, темен и холоден. Даже лампы тлели едва-едва, уж очень дорого было масло в неурожайный год. Великий жрец Нур-Шамаш с любопытством разглядывал женщину в расшитом льняном одеянии, в поясе с драгоценными кистями, в лазуритовом ожерелье и с золотой сеткой, прикрывающей искусно уложенный парик. Он смотрел и пытался разгадать загадку, которую подкинул ему царь Талассии, один из самых могущественных людей мира. Эта женщина не стала простираться ниц и целовать край его одежды. Она поклонилась, соблюдая достоинство, и выпрямилась, почтительно сложив руки. Она поступила ровно так, как поступил бы настоящий посол. Но ведь не бывает послов женщин. И посольств к жрецам при наличии живого царя в Вавилоне не бывает тоже. Нур-Шамаш был слишком умен и опытен, чтобы показать свое удивление. Он просто ждал.

— Достопочтенный Нур-Шамаш, — произнесла Цилли. — Эней, царь царей, повелитель Алассии, Угарита, Ахайи, Вилусы, Крита, Милаванды, Сикании и прочих земель шлет тебе свой привет. Также он шлет тебе свои дары в знак расположения и дружбы.

— Дары царя Энгоми угодны богу, — Нур-Шамаш склонил голову в затейливо завязанном тюрбане. — Да будет благосклонен к нему Шамаш, да продлят великие боги дни его! Шамаш видит сына своего и благословляет его. Изложи свое послание, Цилли-Амат, уста царя.

— Царь Талассии Эней говорит такие слова, — торжественно произнесла Цилли. — Боги открыли мне, что в землях у Великих рек снова начнется война. И не будет счастья в той войне у царя Эллиля-надин-аххе. Он погибнет сам и погубит свою землю и своих людей. Великие беды падут на Вавилон.

— Хм… — задумался жрец. — И мне боги открыли то же самое. Война уже началась. И мы ничего хорошего от нее не ждем. Элам разорил Сиппар. Даже священную стелу с законами Хаммурапи увезли в Сузы(2). Эти негодяи увозят статуи богов как трофеи. Люди плачут от горя. Неужели царь царей придет к нам на помощь?

— Государь ждет сильное вторжение племен севера, о досточтимый шангу Шамаша, с сожалением ответила Цилли. — Он всем сердцем хочет помочь, но не сможет сделать этого лично. Дикие народы пришли в движение. Их терзает голод. Мы тоже ждем большую войну.

— Есть ли голод в Энгоми? — спросил вдруг жрец.

— Нет, достопочтенный, — покачала головой Цилли. — Никто не ест досыта, но никто не голодает. Наш государь сделал хорошие запасы еды. Он заботится о своем народе.

— Это я знаю, — сварливо заявил жрец. — Боги помутили мой разум в прошлом году. Я продал неслыханный объем фиников за неслыханную цену в твердой монете. А теперь выкупил бы их обратно втрое дороже. Вашему государю и впрямь ведомо многое.

— Он ванакс, — пояснила Цилли. — Он верховный жрец, не только царь. Сам Морской бог слышит его.

— Так он может помочь нам? — жадно спросил жрец.

— Царь Эней повелел моему мужу выбить эламитов из Вавилона, — мило улыбнулась Цилли. — Он даст оружие и позволит нанять людей. Мой супруг придет сюда с армией, которой будет платить из собственных средств. Царь царей поддержит его, когда бог Шамаш опять повернет свой лик к земле. Тогда торговля снова станет изобильна, а храмы переполнят подношения.

— Но касситские цари? — сразу же уловил ее мысль Нур- Шамаш. — С ними что?

— Они потеряли милость богов, — жестко ответила Цилли. — Вавилону нужен новый царь. Свежая кровь. Царь царей готов предоставить уроженца Вавилонии для этой цели. И он будет помогать ему всеми силами. Больше вы ни от кого помощи не дождетесь.

— Но! — с усмешкой посмотрел на нее жрец. — Ведь есть «но», почтенная, иначе ты не пришла бы сюда просить.

— Мой муж не слишком родовит, — с сожалением сказала Цилли. — Он эвпатрид Талассии, и его имя выбито на столбе у храма Иштар в Энгоми. Но род его начался на нем. Ему понадобится поддержка слуг богов. И эта поддержка будет щедро вознаграждена.

— Ты немало просишь! — удивленно посмотрел на нее жрец. — Поставить царем худородного купца, признанного знатным человеком всего несколько лет назад… Это непростая задача.

— Потомки великого Хаммурапи растеряли его наследие, — уверенно заявила Цилли. — Они даже его законов не сберегли. Мне нужна помощь, досточтимый. Всего лишь одно письмо от тебя к шангу Мардука и Иштар, в котором ты пишешь, что поддержишь нового царя-победителя. Если и они его поддержат, талант золота твой.

— Талант золота? — выпучил глаза жрец.

— Талант золота, — кивнула Цилли-Амат. — Лично тебе. Немало, но ведь это цена трона. И я готова заплатить столько. Если все трое великих жрецов дадут свое согласие, то и жрецам остальных богов придется согласиться. Если нет, мы не станем их защищать. Пусть эламиты грабят их снова и снова. Для начала мне… моему супругу даже Вавилон не нужен, хватит и севера.

— Знаешь, почтенная, — жрец в замешательстве потер выбритый до синевы подбородок, — если бы ты не была послом самого царя Энея, я велел бы взять тебя на пытку, чтобы узнать, какой из демонов внушил тебе такие мысли. Но… Если Эллиль-надин-аххе падет в будущей войне, то возвышение знатного человека, взявшего царство своим мечом… это возможно… Но он должен его взять, понимаешь?

— Понимаю, — ответила Цилли. — Ты дашь мне письмо, и я прямо отсюда отправляюсь в Вавилон. И когда я получу согласие остальных шангу, то талант золота твой.

— А царь Эллиль-надин-аххе, — осторожно поинтересовался жрец. — Что все-таки будет с ним?

— Он потерял милость богов, — твердо ответила Цилли.

Она обливалась потом под богатым одеянием, да и немудрено. Этот разговор — измена, а наказание за него — кол. И то, если повезет. Не посмотрят, что с посольством пришла, могут и кожу содрать.

— Я наслышан о том, как умирают враги царя царей, — побледнел Нур-Шамаш. — Ты не получишь письма, Цилли-Амат, это слишком опасно. С тобой пойдет мой доверенный человек. Мое слово таково. Если твой муж выбросит отсюда проклятых горцев и вернет статуи богов на их законное место, он получит милость Шамаша. Со знатью и купцами будете договариваться сами.

— Благодарю, достопочтенный, — расплылась в улыбке Цилли- Амат. — Жди хороших новостей. Кстати, у некоторых беглых вавилонских купцов есть мыслишки, что никаких царей на Великих реках не нужно. Пусть совет из самых богатых людей правит. А мой муж сказал, что власть царей и храмов — она от богов. И что Адад молнией их поразит за такие слова. А ты что думаешь, достопочтенный?

— Несомненно, — важно качнул Нур-Шамаш головой. — Цари и храмы издревле этой земле правили. Все иное — преступление перед лицом вечных.

Уже через час Цилли — Амат сидела у жаровни, грея ледяные руки, и бормотала себе под нос.

— Значит, так! Что мы имеем? Я почти договорилась о том, что жрецы поддержат моего муженька в роли царя. Только те двое тоже потребуют свое. И они уж точно не продешевят. Остались сущие мелочи. Где-то найти три таланта золота, сделать мужа-купца столбовым эвпатридом, нанять армию непонятно, на какие деньги, и выиграть войну с Эламом. Гм… И если Вавилонский царь будет иметь такую наглость, что не погибнет сам, то еще и его убить. Да легче легкого!

Она подумала еще немного, а потом сказала.

— А еще нужно сделать так, чтобы я во всей этой истории была ни при чем. Я ведь всех вокруг обдурила, включая мужа своего. Ни к чему ему пока все это знать, а то ляпнет где-нибудь не к месту. Теперь главное — не завраться, а то меня дважды казнят. И тут и там. А оно мне надо?

Она посидела еще немного, а потом хлопнула себя по лбу и сказала.

— Забыла совсем! Еще мужу имя поменять надо. Царь Кулли! Глупо как-то звучит. Нужно что-нибудь длинное и торжественное, с Мардуком связанное. Черни это понравится. Ну, что же, Цилли-Амат, ты отлично поработала! Ты продала товар, которого у тебя еще нет, тем, кто не собирался его покупать. Ты не только красавица, но и умница! Люблю тебя!

1 Хальпа — совр. Алеппо, Сирия.

2 Стела с законами царя Хаммурапи, увезенная из Сиппара царем Шутрук-Наххунте, была найдена французскими археологами в иранском городе Шуш, который и есть бывшая столица Элама и ахеменидской Персии. Эта стела сейчас выставлена в Лувре. И именно она украшала советский учебник Истории за 5 класс.

Глава 6

Год 17 от основания храма. Месяц шестой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. Энгоми.

А жизнь-то продолжается! Оказывается, чем хуже людям, тем больше им нужны развлечения. Эта простая мысль меня посетила как-то внезапно и, откровенно говоря, не без помощи окружающих. Я хотел было скачки отменить ввиду сложной экономической ситуации, но не встретил понимания даже в собственной семье. Всеобщее мнение высказала Клеопатра, которая укоризненно посмотрела на меня:

— Решать, конечно, тебе, государь, но я тогда куда-нибудь в Пилос поеду жить, к тетке Поликсене. Потому как наш дворец толпа по камешку разнесет.

— Все так думают? — окинул я взглядом собственное семейство, и кивнули все до единого, даже малютка Арсиноя. Она болела за зеленых.

— Значит, так тому и быть, — поморщился я. — Только нужно что-то сделать… Народ нынче голодный и злой, как бы поножовщина не началась. Что же сделать…

Я в прошлой жизни особенной любовью к спорту не отличался. Ни футбол не смотрел, ни хоккей. И уже тем более не понимал всего этого накала страстей, что всегда бушевал на стадионах. Ну, подумаешь, какой-нибудь Хулио Иглесиас забил мяч в сетку. Или, наоборот, не забил. Чего орать-то? И в дудки свои дудеть… Ну, конечно! Дудки! Там еще название такое дебильное… Вувузела, вот! По-моему, неплохой вариант, чтобы сбросить пар. Лишь бы кони от испуга не померли. Хотя, не будет ничего. На нашем стадионе так орут, что разлетаются даже вороны с тел, висящих на крестах. А это весьма неблизко.

На том и порешили. Я отдал заказ в храм Гефеста, который как-то незаметно превратился в проектное бюро, и через пару дней получил рабочий прототип. Испробовал.

— Не пойдет, — сказал я Илу. — Ты мне флейту принес. Нужно, чтобы звук был громче и противнее. И чем противнее, тем лучше.

— А зачем? — с любопытством наклонил он голову.

— Надо, — загадочно ответил я. Не говорить же ему, что и сам не знаю точного ответа. Просто решил взять готовое работающее решение. Зачем плодить сущности?

В общем, жрецы справились, и к празднику Великого Солнца народ валил на стадион, вооруженный трубками, трубочками и трубищами десятка типоразмеров. Тысячи людей, тянувшиеся в каменную чашу стадиона, репетировали еще до начала забега, наполнив пространство нескончаемым пронзительным ревом. Восторг был всеобщий, а заезжие басилеи посматривали на меня с немалым уважением. Такой способ сброса дурной энергии толпы тут еще не знали.

Я сидел рядом с женой и сыном, превратившимся по своему обыкновению в мраморную статую, и пытался вспомнить, когда же я посмотрел гонки от начала и до конца без того, чтобы меня либо не выдернули на какой-то важный разговор, либо не сообщили какую-то новость из ряда вон. Получалось, что никогда. И этот день тоже не стал исключением. Только вот новостей сегодня было целых две, и обе дерьмовые.

— Государь, беда, — шепнул мне на ухо секретарь, пока стадион бесновался, заливая все ревом, криком и свистом.

Кони вышли на последний круг, а жокеи в белом и зеленом шли нос к носу. Шумно было даже в моей ложе. Береника дула в трубу, выпучив глаза. А когда не дула, орала в голос и клялась Великой матерью, что прибьет белого, за которого болеет, если он не выиграет. Или что выйдет за него замуж в случае победы. Мы тут народ южный, темпераментный невероятно.

— Говори, — повернулся я к секретарю.

— Царевна Хемет-Тауи мертвого ребенка родила, — отчетливо произнес он, стараясь перебить стоявший вокруг гам.

Секретарь отвел глаза в сторону, как будто именно он был в этом виноват. Или как будто ждет от этого горя больших неприятностей. А ведь так и случится. Если Клеопатра родит здорового сына, это вызовет ревность брата и невестки. Этого мне еще не хватало. Тут до того запутанные обычаи, что найти можно любой. Было бы желание.

— Твою мать! — выдохнул я и покачал головой, жестом показывая ему, чтобы Илу пока не говорил. Пусть узнает дома.

— Проклятье! — шептал я. — Моя невестка — плод инцеста. А ведь я это знал. Надо было дочь Исиды просить. Ну а с другой стороны, что от нее толку через несколько лет… Следующим фараоном станет брат Хемет-Тауи, а потом в Египте и вовсе начнется форменная чехарда.

— Быстро мчи во дворец, — сказал я секретарю. — Пока идет праздник, сделайте проект моего указа о престолонаследии. Трон наследует старший сын царя, а после него — его старший сын. Если сыновей нет, то наследует брат. А если брата нет, то сын старшей дочери. И так по старшинству. Дядя или зять могут выполнять функции регента до совершеннолетия законного царя по прямой линии… Указ должен быть готов сегодня.

— Слушаюсь, господин, — склонился он. — Все исполню. Но это не все плохие новости. Первые отряды северян подошли к границам Беотии. Пришло письмо от стратега Фив…

— Давай его сюда, — вздохнул я и встал со своего места. Я в очередной раз не увидел, кто там пришел к финишу первым. Впрочем, мне плевать. Население сбросило напряжение в воплях и свисте. А больше мне ничего и не нужно.

* * *

В то же самое время. Земли эолийцев. Немногим севернее Фермопил.

Царевич Орест вел две тысячи воинов из племени яподов на юг. Тут уже неплохо, и с каждым днем становится все лучше. Теплее, если быть более точным. Там, откуда он пришел, зима убила почти всех стариков и едва ли не половину детей. Голод и лютый мороз чуть не доконал их народ. Те, кто жил на берегу Данубия — счастливчики, рыба спасла их. Орест и сам выходил на реку рубить непривычно толстый лед, а потом тащил рыбу, которая дуром лезла в полынью, чтобы глотнуть немного воздуха. Не было бы той рыбы, нипочем не выжить его роду.

Он уже почти забыл свою прошлую жизнь, много лет назад убежав от убийц дяди и проклятого колдуна, окопавшегося на Кипре. Он долго думал, что это был сон, а вот теперь, когда на новой родине совсем не стало житья, решил вернуться. Да и чтобы не вернуться, если множество разноязыких племен, обитавших на краю обитаемых земель, решили идти на юг. Туда, где тепло. Две тысячи — это всего лишь разведка. Большой отряд, который пощупает оборону страны, защищенной горами со всех сторон. А потом они вернутся назад. Там, вслед за ними, уже стронулась с места несметная орда, жаждущая новой жизни. Она идет вместе с женами и детьми. Их пожитки сложены в телеги с огромными колесами, сбитыми из толстых досок. Эти телеги тянут волы, которых не забьют на мясо, даже если собственные дети будут умирать на глазах матерей. Уцелевший скот гонят рядом, и он уничтожает на своем пути любую зелень.

Жуткое зрелище представляет собой земля, по которой идет голодный народ. Ничего не остается на ней. Ни одной деревни, и ни одного городка. Вся земля вытоптана до камня, а стада коз взбираются даже на склоны гор, поедая ветки и выбивая корни из земли своими острыми копытами. Страшен этот путь, только он медленный очень. Пешее войско идет куда быстрее, и оно же съедает все, что видит, не оставляя ничего тем, кто идет следом. Правильней было бы раскинуться вширь и пойти многими рукавами, слившись у самой цели. Да только нельзя так. Тут ведь торных троп раз-два и обчелся, а все остальное — непролазные горы, где хода нет никому. Потому-то и идут люди бесконечной пыльной змеей, растянувшейся на недели пути. Потому-то и не остается после этой змеи совсем ничего. Даже трава там вырастет теперь неизвестно когда.

Орест оглянулся. Его ближние люди, что ушли с ним еще из Микен, молча шагали рядом. Вид горящих глаз и ввалившихся щек, туго обтянувших скулы, резанул царевича по сердцу. Тут не было никого, кто за зиму не схоронил бы сына, дочь или внука. Получается, это он, царь, увел их в новую жизнь. Они поверили ему, пошли за ним…И вот такая она, эта новая жизнь…

— Деревня впереди, царь! — подбежал к нему паренек, посланный на разведку. — Большая. Домов больше, чем пальцев на руках и ногах.

— Далеко? — уточнил Орест.

— Не, — замотал тот головой и глубоко задумался, чтобы ответить точнее. — Туда идти намного меньше, чем солнце проходит зимой от полудня до заката, но дольше, чем будет тухнуть большой костер.

— Веди, — кивнул Орест. Еды у них в обрез. Они так и движутся, от селения к селению, опустошая все на своем пути. Войско идет быстро, вырезая под корень всех мужчин, которые могут передать весть дальше.

Деревушка и впрямь оказалась недалеко. Три десятка домов то ли лелегов, то ли пеласгов, то ли согнавших их с родных земель эолийцев разбросало у подножия немалой горы. Голый мальчишка, увидев столб пыли на горизонте, заверещал как резаный и спешно погнал своих коз куда-то вверх по узким тропам. Да только не уйти ему от толпы голодных мужей. Целый десяток бросился за ним, а остальные с ревом побежали к деревне, не давая местным построиться. Да и построились бы, невелика беда. Полсотни воинов здесь живет, не больше. Кто-то был дома, кто-то копошился на полях, а кто-то ушел в горы на охоту. Яподы смели всех, кто взял в руки оружие, в считаные мгновения забросав их дротиками. А потом началось веселье. Воющих от ужаса баб потащили из домов на улицу, повалили на землю и взяли быстро и жадно. Голодные воины, гогоча, отталкивали друг друга, выстраиваясь в очередь. Немногие из баб переживут этот день, мужики изголодались в дороге. Стариков рубили топорами, а младенцев вырывали из рук матерей и били головой о камни. Так было везде, в каждом селении, что попадалось им на пути. Никто еще не успел собрать войско, уж слишком быстро вел Орест своих людей. И только одно сегодня пошло нет так…

— Какая сволочь дом подожгла? — заревел царевич, увидев, как на окраине вспыхнула крыша из соломы. — Зарублю дурака! Я же приказал!

— Не наши это, — подбежал к нему какой-то воин. — Старик заперся и, пока парни дверь вынесли, свою лачугу подпалил. Сам сгорел…

— Да плевать мне на него! — зарычал Орест, который понимал, что дым виден издалека. А земли локров — вот они, рукой подать. И Дорида тоже. Всего две тропы на юг ведут. Одна — Фермопилы, дорога вдоль моря. А вторая — через владения царя Аристомаха из рода Гераклидов. Дрянной путь, тяжелый очень. И ведет он не в плодородную Беотию, а в нищие Дельфы, где когда-то жил Орест. Выбор очевиден. Он пойдет туда, где сытнее, где лучше родит земля. Богатейшие Фивы, не знавшие войны полсотни лет, ждут их.

— Проклятье! — сплюнул Орест, увидев столбы дыма, поднимающиеся на горизонте один за другим. — Не получилось неожиданно. А жаль!

И впрямь, пока что они шли через нищие земли никчемных племен, которые и сами не знали своего названия. А вот теперь они приблизились к Локриде и Фокиде, землям богатым и многолюдным. И живут там явно не дураки. Их ждут.

— Ждут и ждут, — сплюнул Орест. — Ну, сколько их там…

Сколько их там, он узнал на следующий день. Увиденное его слегка удивило. Узкий проход между морем и горами, шириной в шестьдесят шагов, был перекрыт войском, числом никак не меньше полутысячи. Они стояли плечом к плечу, опираясь на копья. Хорошие шлемы, щиты, железные наконечники… Таким был первый ряд, который заняли самые богатые из воинов. Судя по всему, это был сборный отряд из Фокиды, Локриды и Беотии.

— Пращники вперед! — зло оскалился Орест, который видел, что пробиться через узкую кишку ущелья будет крайне сложно. Но ведь, с другой стороны, иной дороги на юг просто нет. Не провести через крутые перевалы телеги, скот и детей. Плодородную Беотию сами боги защитили от врагов лесистыми стенами гор.

Две сотни полуголых мужиков засвистели, заулюлюкали, а в укрытый щитами строй полетел град камней. Проход защищали не новички. Много было седых воинов, ходивших еще на Трою. Они укрылись большими круглыми щитами, образовав непробиваемый черепаший панцирь. Не взять его, бросая камни издалека.

— Ближе! — заорал Орест, видя, что удары почти не приносят вреда. Круглый щит в два локтя шириной, да еще и уложенный чешуей, почти непроницаем для камней, летящих навесом. Это в поле быстроногие пращники могут нанести фаланге серьезный урон. А здесь, в теснине, атакуя в лоб… Убитых у защитников совсем мало, всего несколько человек.

— Не получится ничего, царь! Пращники их не возьмут. Надо копьеносцев вести.

Пилад, лучший и самый верный товарищ встал рядом. Они все это время вместе, и не раз спасали друг другу жизнь.

— Ты прав, — Орест провел рукой по заросшему густой бородой лицу. Он уже и в этом походил на иллирийцев, приняв их обычай.

Полуголые воины построились в глубокую колонну и двинулись вперед. Непривычное зрелище царапнуло взгляд Ореста. Его воины, как и Микенские раньше, шли, выставив копья перед собой. Эти же плотно укрылись щитами, а длинные копья подняли над головой.

— Ишь ты! — удивился и Пилад тоже. — Глянь, они щит на щит кладут. Щелей вообще нет.

— Да вижу я, — сквозь зубы ответил Орест, с тоской наблюдая, как первый ряд его воинов упал на землю, как скошенная трава. У них-то строй был куда жиже, чем у беотийцев, фокидцев и локров, наученных биться неизвестно кем.

— Царя Энея наука, — Пилад опередил его догадку ровно на один удар сердца. — Не бились так раньше в этих землях. Я бы знал. Мы ж соседи с ними.

— Угу! — согласно ответил Орест, беззвучно шевеля губами. Он считал. — Плохой размен. Очень плохой, брат!

Глубокий строй воинов, стоявших в проходе словно скала, перемалывал его пехоту с разгромным счетом. Хруст сломанных копий, вопли раненых и предсмертные стоны слились в один сплошной гул. Фиванцы разили поверх щитов, целя в лицо, шею и плечи, а иллирийцы-яподы, пытаясь делать так же, открывались и тут же получали удар от соседнего воина. Совсем не от того, с кем только что бились. И это было подло. Задние ряды давили на передние, бросая их на вражеские копья. И бывало так, что мертвые люди стояли, будучи не в силах упасть. Они прижимались к чужим щитам, а эти щиты тоже держали мертвые люди.

Битва в тесноте развалилась через какое-то время. Драться дальше было невозможно. Все пространство между двумя отрядами оказалось завалено телами. И размен получился сильно не в пользу пришельцев. На семь-восемь полуголых тел в козьей безрукавке и кожаных обмотках на голенях — одно тело в бронзовом шлеме и льняном доспехе.

Орест взял в руки охапку веток и бесстрашно пошел на строй фиванцев, спокойно смотревших на него через прорези шлемов.

— Мы заберем тела своих воинов, похороним и уйдем, — сказал он. — Клянусь богом Диво, которого почитаю. Мы больше не воюем.

* * *

Я отложил письмо и глубоко задумался. Налетели, ударили, ушли. Разведка боем. Я ведь прекрасно знаю, что пестрая орда, собравшаяся из фракийских и иллирийских племен, тронулась со своих мест. И что, скорее всего, отдельные отряды уже пришли в Этолию и Акарнанию. Только оттуда у меня сведений нет. Дикие места, дикие люди, промышляющие пиратством и набегами. Мне нет до них никакого дела. Плохо только то, что если пришельцы осядут там, то до Пелопоннеса рукой подать. Нужно просто переплыть Коринфский пролив. И Итака с Кефалонией тоже видны с этолийского берега невооруженным глазом.

Войска у меня не то чтобы очень много. На весь Кипр — четыре когорты и две конные алы. Остальные разбросаны по городам и весям, отбивая непрерывный натиск… Непрерывный натиск всех и везде. На Угарит наседают арамеи из пустыни, на Трою и Милаванду лезут соседи из голодных княжеств Арцавы, Миры и Сехи. Нападения идут одно за другим, и забрать оттуда войска я просто не могу. Тогда мои земли разорят дотла. И, положа руку на сердце, мне легче потерять Пелопоннес, чем эти города. Цивилизация уже не рухнет. Она переехала из Микен в Энгоми. Так что пусть будущие греки спасают себя сами.

Ладно, — вздохнул я про себя. — Пока все идет по плану. Они ударили в Фермопилы, получили по зубам и откатились назад. Они ушли навсегда? Да ничего подобного. Они вернутся с намного большими силами. Так ведь и у нас там стоял всего лишь заградотряд. Если все пойдет по плану, то войск Беотии и Афин будет за глаза. Собственно, именно для этого я их столько лет и готовил. Больше двенадцати тысяч пехоты! И половина из них — в тяжелом доспехе. Да иллирийцы лбы себе разобьют об этот узкий проход в горах. Надо только кого-то из толковых людей в командование им дать, — задумался я. — А кого бы? Кто у нас самый авторитетный воин? Да Менелай, а кто же еще!

— Письмо напишешь, — сказал я секретарю. — Бумага есть?

— Я запомню, государь, — сказал он мне. И впрямь, что такое письмо для человека, который в школе наизусть целиком заучивал эпические поэмы со мной в главной роли. Не подумал я.

— Мой дорогой друг, — начал я диктовку. — Поручаю тебе совершить немыслимое. Несметное войско идет на земли Ахайи. И только ты можешь ее спасти. Возьми беотийцев и афинян и запри фермопильский перевал. Тот самый, где мы с тобой пили настойку на меду и ели блинчики с икрой. Если ты совершишь этот подвиг, то место битвы украсит твоя статуя в три человеческих роста, о тебе сложат поэму, а имя твое навсегда останется в веках…

А правда, чего бы и не совершить. Запереть бутылочное горлышко с таким войском — плевое дело. А вся эта болтовня про эпический подвиг нужна всего лишь для того, чтобы потешить эго тщеславного спартанца. В этом я был уверен абсолютно.

Глава 7

В то же самое время. Царство Македония, самый его север. Олинф.

Анхис тщательно рассматривал новый лук, с которым пойдет на войну. В прошлом походе два сломалось, не выдержав тяжести битв. Этот был хорош. Не так роскошен, как те, но сделан крепко, надежно, без вычурных накладок из цветных камней и золота. Не до жиру теперь молодому царству. Они с Комо второй год отбиваются от пришлых людишек, что прут с севера без остановки. Особенно бриги досаждают. У них на севере голодно совсем. А у Анхиса и море рядом, и озера рыбные, и в порту Олинфа то и дело причаливают корабли, груженные соленой осетриной из Пантикапея. Тамошний царь озолотился уже, не знает, куда серебро складывать. Бриги1 же сорвались с места и мечутся от Пролива до хребта Пинд, пытаясь то переправиться в Вилусу, то пробиться на самый юг. Их лодки Дарданский флот перетопил, так они теперь сюда лезут.

Хлопнула дверь. Это Комо, второй царь Македонии. Так они назвали всю страну, последовав совету Энея. Македна означает высокий, стройный, или живущий в горах. Анхису это слово понравилось. И народ его, все еще говорящий на разных наречиях, стал себя гордо звать не мигдонянами, а македонянами. Почему? Да потому что они точно выше, чем остальные фракийцы и данайцы из соседней Фтиотиды. Те просто дикари отсталые. У них ни монеты своей нет, ни лесопилки. Лесопилка, ах да! Анхис скривился, как от зубной боли.

— Привет, брат мой! — сказал он.

Комо постарел, но могучей стати не растерял. В золоте весь, как и пристало удачливому воину. И даже пурпурный плащ тонкой шерсти сегодня надел. Видимо, людей встречал.

— Отряд с востока вернулся, — Комо расположился за основательным деревянным столом и налил себе вина. — Большая сила на нас валит, брат. Если Элим из Фессалии конницу не приведет, не удержим мы Пангейские горы. Придется до самого Стримона отступать.

— Плохо, — хмуро обронил Анхис. — Там лес. Там пилорама наша. Все богатство оттуда идет. Лес и кони. У нас ведь и нет больше ничего. А Элим не придет. Он перевалы через Пинд держит. С той стороны народ как горох из дырявого мешка сыплется. Едва успевает туда-сюда своих парней перегонять. По неделе с седла не слезают. Задница у всех в кровь стерта.

— Сам знаю, — Комо положил на стол тяжелые кулаки, то сжимая их, то разжимая. — Говорил с гонцом. Что думаешь, будем биться за Пангею?

— Нет, — скрепя сердце ответил Анхис. — Как ты и сказал, за Стримон отходить будем. А как в силу войдем, вернем все земли назад. Разведка донесла, с севера к горячим ключам2 сильное племя идет.

— Кто такие? — Комо шумно выхлебал кубок и вытер ладонью рубиновые капли с бороды.

— Да кто их поймет, — поморщился Анхис. — От самого Данубия3 идут. Говорят едва понятно, но оружие у них железное, и много его. Знать в бронзе вся. Доспех красивый, шлемы с гребнем. Непросто будет их удержать. Если за Аксиос их пропустим, то еще и без зерна останемся.

— Значит, решено, — кивнул Комо. — Когда выходим?

— Как людей соберем, — ответил Анхис. — Я к горячим ключам пойду. А ты, брат, к Стримону иди. Всеми богами заклинаю, не пусти бригов за реку. Иначе конец нам.

* * *

Северяне добрались до границ царства через две недели. Они шли вдоль берега реки Аксиос, неспешно разоряя все на своем пути. Немалое племя. Одних мужей под две тысячи, а ними еще и бабы с детьми, которых везут на телегах с огромными колесами. Меланхоличные волы тянут большой груз, но идут они медленно, никуда не спеша. Анхис стоял на пригорке, разглядывая длинную зловещую змею, что ползла в сторону его земель. Эта змея ненасытна. У нее тысячи животов, и каждый из них хочет есть.

— Они не отступят, царь! — стоявший рядом воин сплюнул на землю. — Со скотом и со всеми пожитками пришли. Некуда им возвращаться.

— Большая сила, Спакас, — Анхис повернул коня. — У Фессалоник их встретим. Не пойдем в лоб, слишком многих потеряем.

— Деревни у реки сожгут, — зло засопел воин. — Мы что, трусы?

— Людей и скот выводи оттуда, — ответил Анхис. — И пусть жгут. В поле полтысячи потеряем, не меньше. Кто следующий набег отбивать будет?

— Но… — попробовал было возразить Спакас, но вместо ответа царь схватил его за волосы и задрал голову кверху.

— Видишь? — едва сдерживая ярость, спросил Анхис.

— Ч-чего вижу? — заикаясь, спросил воин.

— Солнце видишь?

— Не, — ответил воин. — Только пятно за тучами.

— Вот и я не вижу, — отпустил его Анхис. — И они его не видят. И те, кто за ними придет, не видят тоже. Нам не храбрость свою проявить надо, а этих сволочей в землю закопать. И тех, заявится сюда вслед за ними. А они придут точно, можно даже к Додонскому оракулу не посылать. Понял?

— Да понял я, понял, — хмуро ответил воин. — Прости царь, я же не совсем дурной. Жалко просто деревню. У меня родня там живет… Жила…

* * *

Анхис с сотней конницы сделал большой круг по чужим землям и подошел к захватчикам с тыла. Как ни сбивайся в кучу, а все равно кто-нибудь, да отстанет. Колесо сломается, вола перепрячь придется, или и вовсе, помер человек в дороге, а семья решит похоронить его с честью. Так в пути то одна телега отобьется, то три, то полсотни разом. Как сейчас прямо…

— Кругом встали, — бормотал Анхис, разглядывая сильный род, который решил заночевать в паре часов от Фессалоник. — Сколько их там? Да не меньше сотни воинов, не считая баб. И сторожей выставили. Вон они, с холма зыркают.

Поле это Анхис знал хорошо. Здесь и нор сурочьих хватает, и рытвин глубоких. А еще хватает кустов и топких мест у самого берега. Не подойти на конях никак. Низовья Аксиоса — это сплошные болота и камыши. Чужаки этих мест не знают. И куда идут, они не знают тоже. Голодные северяне мечтают попасть в полуденные земли, где хоть как-то вызревает зерно, и не бывает заморозков в начале лета. Они разожгли костры, сварили кашу из бобов и гороха, малость сдобренных тут же пойманной рыбешкой, да и завалились спать. Все, даже те, кого поставили сторожить сон родных. Их к утру сморило.

— Пошел! — шепнул Анхис соседнему воину, и тот передал команду по цепочке.

Они оставили коней за холмом, а сами, наложив стрелы на лук, потянулись к лагерю. Встали по двое-по трое у каждого разрыва между телегами и приготовились. Раннее утро наполнено множеством звуков. Стрекочет неподалеку цикада, где-то в лесу воет волк и тявкает лиса, а кваканье лягушек наполняет берег непрерывным гулом, от которого сводит скулы. Негромкое сопение сотни крепких парней не услышать в этой громкой тишине. Да и запах костра отбивает ядреный запах пота, смешавшегося с запахом лошади.

— Трен-нь!

Анхис поднял лук круто вверх и пустил стрелу к розовеющему небу. Та, со свистом разрезая воздух, взлетела было, но, принужденная неведомой силой, развернула острое жало к земле и нырнула вниз, ища себе жертву. Утробный всхлип ворвался в тишину утра, а стрелы полетели злым осиным роем, раня и убивая всех, не разбирая возраста и пола. Люди полезли под телеги, но их доставали и там. Укрыться смогли только те, кто спрятался за толстой доской колес. Остальные же метались по лагерю, пока их расстреливали в упор. Вскоре воины северян, расхватав оружие, с истошным ревом полезли через телеги, но было поздно. Они тут же падали, пронзенные дротиком или сраженные камнем. Людей избивали как скот, и лишь некоторые из них ушли к реке, успев спрятаться в камышах. Последний десяток мужиков, собравшихся в круг, незатейливо забросали копьями.

Вождь, с ног до головы одетый в бронзу, умер последним. Он стоял, ощерив зубы, у тел своих сыновей, павших в бою. Они уже убили жен и детей, а потом погибли сами. Он что-то рычал, показывая мечом в сторону Анхиса, и ни стрела, ни дротик пока не могли взять его защиту.

— В кольцо его! — скомандовал Анхис.

Вождя обступили, дразня острыми жалами. Он бросался на одного, но тут же встречал сразу пятерых. Он исхитрился отрубить наконечник копья, но пропустил удар в бедро. Туда, где не было защиты поножей. Он бесновался, как дикий зверь, но слабел, теряя силы вместе с кровью. А потом он пропустил удар в другое бедро и мог только вяло отмахиваться, все медленнее и медленнее поднимая щит. Наконец, дротик пробил его шею, и могучий воин, захлебываясь кровью, упал лицом вперед, рядом с родными.

Анхис обошел лагерь, осматривая тела, лежавшие перед ним. И лишь только видел признаки жизни, добивал человека копьем, переступал через него и шагал дальше. Его воины шли за ним, проверяя каждого. Кое-кто пытался обмануть смерть, но непросто притворяться, когда тебе в ляжку втыкается острие. Вот вскочил какой-то худой мальчишка, быстрый, как заяц. Он длинными прыжками побежал по полю, но тяжелый камень ударил его между лопаток, опрокинув наземь.

— Проверь! — кивнул Анхис, и пращник, достав кинжал, оскалил зубы в улыбке. Через несколько мгновений раздался короткий крик, и вскоре воин вернулся, вытирая окровавленное лезвие лопухом. Больше в лагере живых не осталось.

— Что есть ценного, собрать! — скомандовал Анхис. — Волов, какие уцелели, выпрячь и увести. Остальное бросаем здесь.

* * *

Северяне оказались у стен Фессалоник быстро. Они облепили холм, на котором стояла крепостца и, улюлюкая и кривляясь, начали вызывать гарнизон на бой. Воинами они были отважными, но брать крепости не умели. Только зыркали злобно на отвесный холм, опоясанный каменной стеной. Из городка с ними общались похоже. Воины царя Анхиса выдали положенное в полном объеме. И ладони веером растопырили, и рогульку из пальцев показали, намекая на блудный нрав их жен, и даже мужскими причиндалами трясли, пока не устали. Но выходить биться дураков не нашлось. Не для этого они эти стены строили. Тех, кто попробовал с топорами сунуться к воротам, вмиг побили стрелами и дротиками, остудив их военный пыл.

Захватчики, поняв, что наивная хитрость не удалась, разбили лагерь. Они дураками не были, и оставить в тылу крепость, полную воинов, тут никому бы и в голову не пришло. Осада — верное дело. Не скопить по нынешней жизни больших запасов. Войско в крепости голодать будет, пока они окрестности пограбят. Утром они пустят малые отряды, которые привезут зерно, масло, вино и визжащих от ужаса баб. Они ведь так всегда делали. Но в этот раз что-то пошло не так.

Спакас сидел в засаде, в двадцати стадиях от Фессалоник. В крепости полная сотня воинов, их бабы и дети. С налету ее не взять, слишком круты склоны каменистого холма, на котором она стоит. А его парни перекрыли все тропы, которые ведут от лагеря. Северянам нужно что-то есть. Они пойдут небольшими отрядами, до полусотни человек, чтобы пощипать соседние деревушки. Они ведь не первые здесь за два года наступившей тьмы. Так было раньше, так будет и сейчас. И места для засады у Спакаса одни и те же. Удобные места, знакомые до того, что он там может с закрытыми глазами ходить. Ведь самая удобная дорога на Олинф проходит именно тут, у Фессалоник. Справа — море, слева — горы. И каждую тропу здесь охраняют пастухи, отчаянные ребята, которым все одно, волков бить или людей.

— Идут, старшой, — юркий жилистый паренек ящерицей подполз к нему, жарко шепча на ухо. — Пять дюжин с копьями и луками. У двоих доспех и мечи. Есть топоры. Добрые топоры, не хуже тех, что из Энгоми везут.

— Парней впереди предупреди, — ответил Спакас пареньку, и тот понятливо кивнул, удалившись бесшумно, как тень.

В этом месте дорога проходит между скал. Узкий участок длиной в две сотни шагов не обойти никак. И именно за ним раскинулась деревушка на десять дворов, к которой вчера подпустили соглядатая. Вчера подпустили, а сегодня он туда отряд ведет, сволочь этакая. Спакас даже зубами скрипнул. В прошлом году они такими умными не были. Многих порезали соседи-фракийцы, и скота без счета угнали. Потом им отомстили, конечно, а цари Анхис и Комо разбили войско на три части, каждая из которых держала свой кусок границы. В прошлом году изрядно конница из Фессалии выручала, а сейчас у них самих дел невпроворот. Какая-то несметная туча народа прет с севера в Ахайю, выплескивая через отроги Пинда целые роды. Царевич Элим уже устал их хоронить, встречая на выходе с перевалов тучей стрел. Плохо только, что этих перевалов, ведущих из Эпира в Фессалию, чуть ли не десяток. И через каждый идут несчастные, до предела уставшие люди, мечтающие о сытой жизни…

— Говорил ведь царь Эней крепости там поставить, — вздохнул Спакас. — А откуда серебра столько взять? Цари наши только одну и построили, Фессалоники. Вот что без нее было бы? Беда-а…

Треск падающего дерева и вопли ярости отвлекли его от воспоминаний. Пора. Спакас вскочил и побежал ко входу в ущелье, куда втянулся отряд врага. Он встретит их тут. Так было уже не раз. Сейчас на этих парней полетит град камней и стрел, они укроются щитами и начнут отступать назад. А здесь их ждет полная сотня, в хорошем доспехе и с длиннейшими копьями, которые перегородили ущелье намертво. Эти пики царь Анхис придумал. Он тогда сына своего, царя царей в гостях принимал. А когда ванакс уехал, велел сделать копья длиной в восемь локтей, невиданные до сих пор. А затем гонял сотню парней до седьмого пота, чтобы научились не сбиваться с шага.

— Приготовиться! — крикнул Спакас, видя, что прямо на них несется пять десятков озверевших, израненных мужиков в безрукавках из звериных шкур.

— Копья опустить! — скомандовал он, и первые три ряда выставили перед собой непроницаемую железную стену.

Чужаки, растерянно глядя на непонятное зрелище, выстроились в шеренгу, но фаланга уже сделала первый шаг, насадив на копья почти десяток. Первый ряд целил в ноги, а второй — в лицо. Никакой щит не поможет в узкой теснине, особенно когда позади тебя строятся воины с точно такими копьями.

— Строй держать! — орал Спакас. Фаланга не то, что шагать в ногу должна. Она дышит как один человек. Разорвешь ряд, и конец ей. Растащат по одному, а в такой схватке да с таким копьем воин, считай, что покойник.

Македоняне встретились через несколько минут, быстро сплющив в колючих объятиях весь отряд северян, что пошли за едой. И теперь наступило самое неприятное.

— Мертвяков куда девать, старшой? — деловито спросил Спакаса десятник, коренастый мужик, пегий от проблесков седины. — Как всегда?

— Да, в наш овраг бросайте, — кивнул Спакас. — Подгони телеги и увози их отсюда.

— Не пойду туда больше, — скривился десятник. — Сил нет мертвечину нюхать. Там уже на четыре локтя ввысь навалено. Молодых пошлю. Пусть они работают.

— И то дело, — кивнул Спакас. — Не мальчишка уже. Эй, парни! Приберите тут. Вдруг они дураки, и завтра опять здесь пойдут…

* * *

Анхис сидел опустошенный. Он чувствовал себя мельницей. Только жернова этой мельницы перемалывали не зерно в муку, а живых людей. Многие тысячи пытались прийти к благодатному Олинфу, но все они остались здесь. Те места, что защитить тяжело, пришлось бросить до поры. Цари Македонии скрепя сердце оставили Пангейские горы, где растет лучший строевой лес, и где недавно нашли золото. У Анхиса в шкатулке лежит самородок размером в кулак. Он хотел уже шахты заложить, а вот оно как вышло. Битва за битвой идет, где один за другим гибнут голодные роды, большие и мелкие. Целые овраги забиты гниющими телами. Их свезли туда и засыпали землей и известью, чтобы избежать заразы. Так жрец Сераписа сказал, и они исполнили его повеление.

А вот зрелище тысяч мужских, женских и детских тел — это самое жуткое, что видел Анхис за всю свою нелегкую жизнь. В тот день у него совсем голова поседела, став белой как снег. Впрочем, и македонян тоже погибло немало. Сотни вдов вторыми женами к братьям мужей пошли. И ни конца, ни краю нет этой проклятой мгле, что окутала целый мир. Боги еще не насытились кровавыми жертвами. Им все мало смертей. Год без лета никак не хочет уходить.

— Государь! — в его покои вломился гонец. — Царевич Элим передать просил. На севере Фессалии поток народа закончился. На юге еще идут. Энианию уже разорили, за Фтиотиду принялись. Царь Неоптолем, Ахиллеса сын, бьется с ними, но тяжко ему приходится. Царевич Элим говорит, они вот-вот в Фокиду и Беотию ворвутся. Осталось только какой-то перевал пройти…

1 Фракийское племя бригов в реальной истории прорвалось в Малую Азию и стало основой этноса фригийцев. Есть мнение, что этому способствовало падение Трои, которая, как замок, запирала этот регион и защищала его от вторжений.

2 Горячие источники бьют около современных Фессалоник. Эта крепость защищала центральную Македония и Фессалию, самые плодородные области севера Греции.

3 Данубий — река Дунай.

Глава 8

В то же самое время. Вавилон.

Родной город встретил Цилли запустением и страхом. Речной порт, всегда такой оживленный, в этот раз был почти безлюден. Скучающий писец бросил на нее ленивый взгляд и отвернулся. Эта баба не заявляет товар, так чего обращать на нее внимание. Цилли просто смотрела на реку, затянутую сероватыми сумерками, и даже губы кусала от бессилия. И сам Вавилон разорен, и все земли вокруг него разорены тоже. Царская власть едва держится, а новый владыка Междуречья уже вовсю воюет с Эламом, как она и думала. И в этой войне у него нет счастья, его бьют в хвост и в гриву. И, того и гляди, царь Элама вновь наведается в Вавилон, и тогда здесь даже камни заплачут кровью.

Цилли ждала этой встречи около недели. Верховный жрец Мардука оказался куда хитрей, чем слуга Шамаша. Он внимательно выслушал ее, но отделался самыми общими словами. Он выражал свое почтение царю Энею, но так и не сказал ничего определенного. Впрочем, от будущего золота слуга бога отказываться не стал. Расставшись с ним, Цилли шла по улице, сопровождаемая пятью воинами, и бормотала себе под нос.

— Он не сказал да. Но он не сказал и нет. А что это значит? Это значит, что мой талант золота он возьмет с удовольствием, но если у нас не получится, то этот святоша сделает вид, что не взятка это была, а подношение богам. А ведь это и будет выглядеть как подношение богам. Вот ведь хитрая сволочь. Он на это особенно упирал. А вот его намек для меня очень полезен. Энту, великая жрица Иштар — баба из царского рода, и она какая-то дальняя родня этому выскочке Энлиль-надин-ахе. Значит, не с руки мне с ней этот разговор начинать. Что ж, я теперь самое главное поняла. Пока тут война идет, жрецы торгуют милостью богов, как портовые шлюхи своим телом. Вот и будем исходить из того, что все они продажны. А раз так, то и дело сделано. Если мы победим, то они все до одного прибегут, протягивая раскрытую ладонь. И в каждую из них придется что-то положить, и даже не по разу.

Цилли-Амат шла к своему дому, и сама не понимала, зачем. Ей ведь передали, что их квартал выгорел весь. И все равно… Она смотрела на почерневшие руины места, где родились ее дети, а по ее щекам катились горошины слез. Она шептала:

— Я славлю Иштар, Царицу Небес,

Владычицу всех людей, могущественнейшую из богов.

Грозную львицу, чей гнев потрясает миры,

И милостивую мать, дарующую жизнь и любовь.

Ты — утренняя звезда, несущая свет,

Ты — вечерняя звезда, несущая покой.

В твоей руке — сила Ану и Энлиля,

Без тебя не решается судьба ни одного бога.

Ты — воительница, сеющая смятение в строю,

Ты — та, чей лук разит врага без промаха.

Ты одеваешься в ужас, сияя в битве,

Перед тобой склоняются цари и герои.

Но также ты — та, что сводит мужчину и женщину,

Ты возжигаешь страсть в ночи.

Ты — сладость объятий, ты — радость брачного чертога,

Без тебя нет потомства ни у людей, ни у зверей.

Твоя воля — буря, что не может утихнуть,

Ты — полынь и мёд на устах у влюблённого.

Когда ты являешься, горы трепещут,

Боги бегут в свои храмы, затворяя двери.

К тебе взывают на поле брани,

О тебе шепчут в тиши опочивален.

Ты внемлешь молитве смиренного раба,

И ты же низвергаешь гордого царя с престола.

Да будет хвала тебе, Иштар, великой в силе!

Да благоговеют перед тобой все страны!

Ты — жизнь и смерть, любовь и война в одном лике.

Нет бога, равного тебе в небесах и на земле!

Она надолго замерла, будучи не в силах оторвать взгляда от пепелища, а потом пошла к постоялому двору, откуда уже завтра начнет свой путь назад. На душе ее было поганей куда. Если бы могла, Цилли собственными руками вырвала бы сердце эламскому царю. Да только она не могла. Вот и приходится ей уповать на Богиню и толику хитрости, данную при рождении. Она поняла вдруг, что впервые в жизни ей плевать на деньги. Она просто хочет счастья своей земле. Такого же, какое получили люди на Кипре. Она хочет спокойно растить детей, сытно есть и иногда ходить на ипподром, чтобы поорать вволю. Ей претит кровь, она человек дела.

— Но если понадобится пустить кое-кому кровь, — шептала она, завернувшись в плащ на жесткой лежанке постоялого двора, — пусть видят боги, я ее пущу. Именем Иштар клянусь, я ничего не пожалею, чтобы все назад вернуть. Чтобы снова моя земля как сад цвела. Только вот как бы половчее извернуться, чтобы великие мира сего делали то, что мне нужно? Да…непросто слабой женщиной быть. Все время думать приходится. Ну, ничего, я еще домой невесть сколько добираться буду, что-нибудь точно соображу.

Она замолчала вдруг, поймав себя на мысли, что уже целый день не думала о том, что доставляло ей истинное наслаждение: о маленьких, кругленьких золотых статерах. И это так удивило почтенную купчиху, что у нее даже сон пропал.

— А чего это вдруг со мной? — она ощупала себя сверху донизу, но ничего подозрительного не обнаружила. — Может, порча какая приключилась? Неужели у самого шангу Мардука глаз плохой? Да нет! Не может быть? А-а… Кажется, я поняла! Чего мне думать о деньгах, когда я думаю о царской шапке для своего мужа. А раз он будет царем, то и я буду царицей… И статеров у меня будет столько, сколько захочу. И уж тогда мне точно не придется больше на верблюде задницу бить, и эту проклятую скотину нюхать. Цилли-Амат, ты красавица и умница! У тебя все получится.

* * *

Менелай крутил письмо из Энгоми в руках, вглядываясь в непонятные закорючки. Ни он, ни сын Никострат, ни Гермиона, ни тем более ненаглядная женушка Хеленэ читать не умели, находя это искусство загадочным, сродни изготовлению стекла или заварного крема. Не всем дано. Слава богам, старший сын Мегапенф, обученный в Энгоми, читал довольно бегло. Вроде совсем мальцом прислали его сюда, а не забывает он ту науку, проверяя документы на масло и шерсть.

И вот теперь Менелай, весело посвистывая, доставал из кладовых запылившийся доспех, который уже год как не был в деле. Они тогда с царями Аргоса и Микен так врезали оголодавшим аркадянам, что надолго загнали их в самые горы. Позолоченный панцирь, начищенный до блеска шлем, на котором кое-как выправили вмятину, широкий пояс, выложенный чеканными пластинами, затейливо украшенные поножи, еще дедовские, и длинный бронзовый меч. Неописуемое богатство лежало перед Менелаем, который вновь почуял вкус к жизни. Все же немолод он. Скоро четыре дюжины лет, как по свету ходит. И, хоть и крепок царь, как вековой дуб, но по утрам уже ломит поясницу, а в густой гриве льняных волос пролегла обильная проседь.

Его прощальный пир был непривычно скуден. Хлеб, бобы, вино и немного оленины. Тяжко сейчас с яствами. В селениях под царской горой дети ходят голодные, с провалившимися щеками и с животами, раздувшимися от травы. Вот-вот урожай подойдет, но он до того скуден будет, что хоть плачь. Едва хватит, чтобы снова посеяться. Одни бобы и спасают, да репа. Крестьяне трясутся над коровами и козами, выгоняя скот на пастбища с тройной охраной. А когда остригли овец, даже каменное сердце Менелая сдалось в тоске. До того худа скотина, что о ребра порезаться можно. Поздней весной и в начале лета — самая сочная трава, когда бараны после зимы наедают жир на боках. Шерсть становится гладкая и блестящая. А в этом году трава словно осенью поздней — редкая, чахлая и желтоватая какая-то. А еще полумрак этот, как будто в полдень солнце к закату клонится. Пугает он Менелая до колик.

— Я хочу эту чашу поднять, — Менелай взял в руку вино и окинул взглядом сыновей и знатнейших воинов, — за наш поход. Царь Эней отдает мне под начало войско Беотии и Афин. Боги открыли ему, что несметная орда идет сюда с севера. И что никто не остановит ее, кроме меня.

Тут Менелай малость приврал, но вид знати, смотревшей на него, раззявив рты, до того ласкал взор, что небольшой грешок царь себе все же позволил. Когда еще так похвастаться выйдет.

— А еще царь сказал, — добавил он. — Что если я победу одержу, то поставит он мне статую из мрамора, высотой в двенадцать локтей. А аэды сложит хвалебную песнь, которая останется в веках.

— О-о-о! — завистливо протянуло благородное собрание. — А нам с тобой можно? И мы тоже в веках хотим!

— Да там добычи особой не будет, — поморщился Менелай. — Много ли с бродяг возьмешь. Баб только с детьми, да к чему они сейчас! Их и кормить-то нечем.

— Да мы за еду пойдем! — уверили его воины. — Еду-то дашь?

— Еду дам, — кивнул Менелай, которому вместе с письмом прислали запас пеммикана и сушеной рыбы из Пантикапея. — Еда отменная будет.

— Да мы все пойдем! — возбудились воины.

— Все не нужны, — покачал Менелай кудлатой башкой. — Трех сотен достаточно будет. А то вдруг аркадяне налетят, а у нас и копье держать некому.

— Жребий потянем! — возбудились воины. — Как тогда, когда на Трою пошли.

— Ну ты и вспомнил, — поморщился Менелай. — Да пропади она пропадом, Троя эта. Все с ног на голову с тех пор встало.

Пир закончился, и Менелай собрал свою семью в мегароне. Сюда вложено немало. Скудная когда-то обстановка поменялась полностью. И столы, и ложа изготовлены из резного кедра, а стены расписаны бригадой египтян из Энгоми, которые опустошили его казну. Но зато теперь тут красота неописуемая, все вокруг завидуют и уважают. Со стен грозно взирает сам царь Менелай, разящий врагов длинным копьем, разящий их мечом и даже топчущий копытами коней.

— Итак, дети, жена, — сказал Менелай. — Я на войну ухожу. И как там боги рассудят, не знает никто. Если погибну, тебе, Никострат, отойдет Спарта. А тебе, Мегапенф — Амиклы. Правьте по справедливости, соблюдайте дедовские обычаи, слушайте стариков и воинов, не обижайте крестьян. Они тоже, какие-никакие, а люди. Не ссорьтесь, стойте друг за друга, как и пристало братьям. На войне помогайте.

Хеленэ, сидевшая тут же, нервно мяла в руках платок. Она уже немолода, а дочь Гермиона подарила ей внука. Привлекательное когда-то лицо обрюзгло, и его прочертили морщины — гусиные лапки у глаз и горькие складки в углах рта. Она все так же чтит память Париса, принося за него жертвы, а с Менелаем они порой и за месяц парой слов не перемолвятся.

— А я? — невесело усмехнулась Хеленэ. — А мне скажешь что-нибудь? Это мой дом, вообще-то. Тут отец мой и дед правили. А ты его сыну рабыни отдал.

— Что же ты мне сына не родила? — с ледяным равнодушием повернул к ней голову Менелай. — Может, тогда и было бы кому защитить тебя. Пока я жив, ты за мной. А если я погибну, у сына рабыни придется милости просить. Он царем станет. Я думаю, он старуху не обидит.

— Не обижу, отец, дам ей конуру и кусок лепешки, — хохотнул Никострат.

Буйный, неотесанный паренек не признавал иных занятий, кроме охоты и войны. В дела он вникать не любил, а свою мачеху всем сердцем ненавидел. И она ему отвечала полнейшей взаимностью.

— Не хочу так больше жить, — тусклым, каким-то серым голосом произнесла Хеленэ. — Дозволь мне свое добро забрать и уехать отсюда. И чтобы выродки твои мне не препятствовали. Или повешусь прямо в мегароне, на потолочной балке. Ты будешь в проклятом месте жить, а я гарпией стану. Стану в ночи приходить и душу твою мучить кошмарами.

— Куда же ты поедешь, глупая баба? — презрительно посмотрел на нее Менелай. — Пропадешь ведь без меня.

— В Энгоми поплыву, — спокойно ответила та. — В храме Великой Матери жрицей стану. В ноги ванаксу Энею упаду, он не откажет мне. Я все же родня ему по жене. Никого из вас видеть больше не хочу. Пусть молния сожжет это место! Я тут как будто на пытке каждый день, смерти у богов прошу, а все не идет она. Отпусти, молю. Ты же знаешь, как я ненавижу вас. А тебя больше всех.

— Собирайся, — равнодушно кивнул Менелай. — С этого дня ты никто мне. Знатным людям сама скажешь, что отрекаешься от наследия Тиндарея и уезжаешь отсюда добром. И что я тебя не прогонял, а все имущество отдал честь по чести. С войском до Аргоса дойдешь, потом купишь в Навплионе место на корабле, и через дюжину дней попадешь в Энгоми. Заодно и письмо ванаксу передашь. Его Мегапенф напишет. Уф-ф, я не знаю, как тебе, Хеленэ, а мне даже как-то на душе легче стало. Уезжай отсюда поскорее! Здесь по тебе никто не заплачет. Мне ты позор принесла, родной дочери слезы, а остальным людям — горе. У тебя тогда промеж ног зачесалось? Нового мужа себе захотела? Выйди из дворца, взгляни в глаза вдовам, у которых из-за твоей прихоти мужья сгинули. И как тебя еще земля носит, блудливая ты сука!

* * *

Месяц спустя. Энгоми.

С медициной у нас весьма туго. И даже несколько перекупленных за немыслимые деньги лекарей из Египта решали эту проблему из рук вон плохо. Если отбросить кое-какие знания по лечению переломов, умение сделать трепанацию и убрать с глаза бельмо, то все остальное было печально, если не сказать хуже. И окончательно я убедился в этом, когда в расходах храма Сераписа увидел такую статью затрат, как закупка крокодильего дерьма. Этот целебный продукт использовался при купировании лихорадки, при гнойных заболеваниях глаз, а основным спектром его применения была остановка кровотечений. И эту дрянь армейские лекари хотели везти с собой в разбросанные по отдаленным провинциям гарнизоны.

— Твою мать! Да что же делать-то мне! — я сидел, обхватив голову руками, и понятия не имел, как поступить. Лекари — народ капризный, высокооплачиваемый. Многие из них — действующие жрецы богини Нейт. Они покушение на священные знания, передаваемые им из тьмы веков, посчитали бы святотатством. Впрочем, был у меня один лекарь, довольно вменяемый. И он мой родственник.

— Достопочтенного Астианакта позовите ко мне, — приказал я, и гонец понесся к храму Сераписа, где при больнице трудился жрецом мой племянник, сын Гектора и Андромахи. Паренек оказался настолько толков и безобиден, что я рискнул и отправил его сначала учиться в Египет, а потом перевел в столицу. На захолустном Сифносе ему больше делать было нечего.

— Вызывал, государь? — бывший царь Трои поклонился. Ему за двадцать, и он по примеру своих египетских коллег бреет голову и лицо. Он усвоил эту привычку в Саиссе.

— Заходи, Астианакт, — приветливо взмахнул я рукой. — Как мама, бабушка? Я слышал, ты навестил их недавно?

— Бабушка совсем плоха, государь, — поморщился он. — Не встает почти.

— Ну так и ведь и годы какие, — сочувственно произнес я. — Жаль! Она, конечно, потрясающая женщина.

— Разве ты не считаешь ее врагом? — удивленно посмотрел он на меня.

— В какой-то мере, — признался я. — Но я всегда ей восхищался. Железная баба. Я вот о чем поговорить хотел… Я вижу, вы крокодилий помет закупаете. А ты вообще знаешь, как определить силу того или иного лекарства?

— Я читал папирус из Дома Жизни, государь, — не задумываясь, ответил Астианакт. — Там очень определенно написано, что нужно подобное лечить подобным, а сильное сильным. В этом великий смысл заложен. Осмысляя болезнь, изучая причины ее возникновения, нужно подбирать и лекарство. Помет крокодила — сильнейшее средство, только его использовать надо умело. Например, он должен быть высушен так, чтобы в нем и капли влаги не было. А потом его требуется в порошок растолочь…

— Остановись! — прервал его я, едва сдерживая тошноту. — Скажи, ты доверяешь мне?

— Конечно, — изумленно посмотрел он на меня. — Все жрецы и лекари почитают тебя величайшим из мудрецов. Твой метод лечения гнойных ран посредством широкого их рассечения и наложения повязки с раствором соли — это просто чудо какое-то. Да и родильных горячек стало куда меньше, и кровотечений после родов. Мы теперь сами огненным пойлом руки моем, когда прикасаемся к больным. А уж про гипсование я и вовсе молчу. Тут ты самого божественного Имхотепа посрамил.

— Ну, раз я великий мудрец, — сделал я страшные глаза, — готов ли ты принять еще одну мою мудрость? Ты воплотишь ее в жизнь, и тогда твое имя прославится в веках.

— А почему ты сам не хочешь ее воплотить? — прошептал Астианакт, глаза которого расширились в радостном предвкушении.

— Во-первых, мне некогда, — честно ответил я. — Во-вторых, мне лень. А в-третьих, я врачей боюсь, особенно зубных.

— Да, — вздрогнул от ужаса Астианакт, и у него для этого имелись все основания. Египетская стоматология — это что-то!

— Я обещал тебе мудрость, — продолжил я, — и вот она: крокодилье дерьмо — это просто дерьмо, а никакое не лекарство.

— Но ведь папирус! — взвился племянник и посмотрел на меня с возмущением. — Там написано!

— Докажи, — уставил я на него палец. — Ведь так предписывает твой долг. В деле врача доказательств требует абсолютно все. И только на большом количестве наблюдений, чтобы отсеять случайность. И когда ты это поймешь, то узнаешь, что ни жабьи глаза, ни яйца годовалой гиены, ни даже паучья слюна, собранная в полнолуние обнаженной девственницей, не помогают ни от чего.

— Но у нас нет таких лекарств! — промямлил растерянный Астианакт.

— Значит, вы небезнадежны, — милостиво сказал я. — Ты понял мою мысль?

— Да, государь, — кивнул он. — Наблюдать, проверять, записывать результаты. И только потом верить написанному.

— Молодец, — похвалил его я. — Так что насчет крокодильего дерьма?

— Больше не применяем, — обреченно кивнул он. — Скажи, государь, получается, что если человек хочет избавиться от седины, то он не должен есть черную ящерицу? Или пить кровь черного быка? Мы ведь лечим подобное подобным. — Он горестно вздохнул, а потом добавил. — Не нужно отвечать, я прочел ответ в твоих глазах. Тогда и заплесневелый хлеб в рану мы больше совать не будем.

— А вот это точно работает, — удивил его я. — В плесени есть полезные вещества, которые убивают заразу1.

— Государь! — секретарь робко засунул голову в дверь. — Прощения прошу. Корабль пришел из Навплиона, а на нем спартанская басилейя Хеленэ. Говорит, письмо у нее от царя Менелая.

— Зови! — махнул я, отпуская племянника, который вышел из моего кабинета на негнущихся ногах.

А она постарела. Легендарная красавица никогда не была такой, как ее описывали. До Феано и Лаодики ей и раньше было как до неба, а теперь так и вовсе. Она не просто превратилась в старуху, она всякое желание жить потеряла. В ее глазах больше нет огня. А ведь я помню, когда и она, и Парис горели страстью. Да от нее прикуривать можно было. А сейчас передо мной тень стоит, жалкое подобие той Хеленэ, из-за которой началась великая война, перевернувшая этот мир.

— Приветствую тебя, басилейя, — я встал ей навстречу и довел до кресла, стоявшего у моего стола. — Что привело тебя к нам?

— О милости прошу, государь, — глухим, безжизненным голосом произнесла она. — Ушла я от мужа. Навсегда ушла. И от наследия отца отреклась при людях. Нет у меня больше дома, и идти мне больше некуда. Места прошу в храме Великой Матери. Хочу ей служить. Все, что с собой привезла, отдам на храм, чтобы обузой не быть. Ты не думай, у меня немало добра.

— Да я бы тебя и без добра приютил, — ошалело посмотрел я на нее. — Ты же родня жене моей. Но если хочешь поступить в храм, то конечно…

— Спасибо, спасибо! — зашептала она, глядя на меня глазами, залитыми слезами.

— Ты мне хотела письмо передать, — напомнил я, и она засуетилась, доставая из складок одежды кожаный тубус.

— Да! Вот! — протянула она его мне.

— Архий! — я позвонил в колокольчик, и секретарь бесшумной тенью возник напротив меня. — Басилейю на первое время разместить во дворце. Свяжись с сиятельной Кассандрой. Передай, что госпожа хочет при храме служить. Пусть примет ее.

— Благодарю, благодарю, государь, — безостановочно кланялась она. — Великую мать за тебя молить буду. За доброту твою…

Она вышла из кабинета, а я погрузился в текст послания. Дочитал и отложил в сторону.

— Надо же, — хмыкнул я. — Да что за место такое заколдованное. Опять битва у Фермопил. Опять триста спартанцев. И наверное, опять Эфиальт… — тут я застонал, обхватив голову руками. — Да что же я за осел! Да как же можно было так опростоволоситься!

Я вытер вспотевший внезапно лоб, бросил колокольчик в камин и заорал.

— Абариса сюда! Срочно!

1 Приведенные в главе рецепты взяты из Папируса Эберса, древнейшего медицинского трактата, записанного около 1550 года до н.э. В нем есть как абсолютно рабочие методы лечения, как например, использование меда и хлебной плесени в качестве антисептика, так и совершенно невероятные.

Глава 9

Год 17 от основания храма. Месяц седьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Энгоми.

Тело незаменимого специалиста, весьма падкого на вино, разметалось на полу лаборатории, усугубив и без того царящий здесь беспорядок. Син-аххе-эриба испускал носом сложные рулады, а на лице его застыло выражение необыкновенного счастья. Блаженная улыбка и тягучая капелька слюны, свисавшая с уголка его рта, без лишних слов свидетельствовали о том, что почтенный мастер, имеющий монополию на производство тончайших ароматов, все же смог взломать золотую клетку, в которую его поместила великая жрица. Говоря простым языком, он таки умудрился нажраться, хотя отдельным приказом было запрещено отпускать ему вино во всех заведениях, где им торговали. Сейчас, когда виноград не вызревает, почти все спиртное идет на нужды армии, и в свободной продаже его нет. А посему Кассандра, морщившая лоб в умственном усилии, решить возникшую загадку не могла. А ведь она приставила к нему лично вышколенного соглядатая, но, видимо, даже это не помогло.

— Как он мог напиться, Линна? — спросила Кассандра у этого самого соглядатая, который по совместительству был женой почтенного мастера и матерью двух его детей.

— Ума не приложу, госпожа, — развела руками невысокая плотненькая женщина, отличавшаяся собачьей преданностью и необыкновенной исполнительностью в отношении приказов своей госпожи.

— Он должен выпивать одну чашу вина в день, на ужин, — пристально посмотрела Кассандра на нее, и та не отвела взгляда.

— Так и есть, госпожа, — Линна склонила голову. — Великой Матерью клянусь. И финики он у меня получает поштучно, и даже съедает их при мне. Из фиников он никак не мог брагу сварить, сиятельная.

— Верю, — бросила Кассандра и, гадливо приподняв подол нарядного платья, обошла лабораторию, где царил весьма тяжелый дух.

— Я ведь тебя предупреждала, Линна, — брюзгливо проговорила она, осматривая и обнюхивая каждую емкость в немалом помещении. — Муж твой может сварить хмельное пойло даже из обгаженных порток фракийского всадника. Ты проявила недопустимое легкомыслие!

— Простите, госпожа, — побледнела та. — Не представляю даже, из чего он его сделать смог. Я с него глаз не спускала.

— Он любит изюм? — спросила Кассандра, бестрепетно отхлебнув из какого черпака, стоявшего около глиняной корчаги.

— Очень, госпожа, — закивала Линна, потрясенная ее отчаянной смелостью. — Все время с собой горсть брал, чтобы силы подкрепить.

— Вот он их и подкрепил, — усмехнулась Кассандра, кивая на неподвижное тело. — Он накопил запас изюма, а потом заквасил в горшке и перегнал. Изюм пусть теперь тоже при тебе ест, как финики. Кстати, очень вкусно получилось! Ну надо же! До чего все-таки изобретательный негодяй!

— Простите, госпожа, — без конца кланялась Линна. — Клянусь, этого не повторится больше.

— Как проспится, пусть свежее огненное зелье готовит, — на прощание сказала Кассандра. — Государь в поход идет. Если не успеет, я его… Ну, ты поняла.

Она вышла из лаборатории, стоявшей неподалеку от святилища Немезиды, и села в коляску. Скоро служба в храме Великой Матери, ей нельзя опаздывать.

* * *

Хор жриц окончил пение, и женщины всех возрастов рассыпались по огромному храму, где у стен были сделаны глубокие ниши. Там они принимали страждущих, исповедовали и благословляли грешниц. Там они давали советы по родам и материнству. Там наставляли священным истинам.

Клеопатра, одетая в форменный белоснежный хитон, накидку и чепец, не отличалось от остальных ничем. Здесь все равны. В храме служат безродные простушки и дочери царей. Все они сейчас обязаны принести облегчение несчастным и дать им надежду.

— Благослови, госпожа, — перед ней склонила голову баба лет двадцати с большими, натруженными руками. Ее лицо показалось Клеопатре странно знакомым.

— Меня следует называть сестрой, — ровным голосом ответила царевна. — Мы с тобой в храме богини.

— Конечно, как госпожа прикажет, — согласилась та. — Ты не помнишь меня?

— Почему, помню, — спокойно ответила Клеопатра. — Ты продавала пирожки. Они были вкусные. Особенно с грушей. Я маленькая была, хотела поторговаться с тобой и купить пирожки со скидкой. А ты не уступила.

— Сейчас я ими не торгую, — лицо женщины окаменело. — Нечем стало торговать. Государь выдает съестное только по бумажкам. Наш улов царские люди выкупают прямо в порту.

— Ты хочешь оспорить волю царя? — спокойно спросила Клеопатра. — Или ты не понимаешь, для чего он это сделал?

— Понимаю, — кивнула баба. — Он делает благо для многих. Я не оспорить его волю хочу, а улучшить. Так, как нам это Серапис заповедовал. Пусть разрешит рыбакам торговать тем, что они выловили сами. Пусть писцы забирают половину, мы выловим вдвое больше. Мой отец, муж и братья умеют ловить осьминогов. Они знают, куда заходят стаи кефали и морского окуня. Мы не просим зерна, мы сами поменяем его на рыбу. Мы вообще ничего не просим, только позволения работать, как раньше. Мой муж неделями пропадает на путине, а мы с матерью чиним царские сети, чтобы получить талоны на ячмень. Моя семья совсем скоро превратится в нищих побирушек.

— Но для пирожков нужна мука! — удивилась Клеопатра.

— Мы будем торговать жареной рыбой, госпожа, — упрямо посмотрела на нее женщина. — Люди устали, они хотят немного веселья даже сейчас. А что может быть лучше, чем окунь, только что снятый с огня?

— Я спрошу государя, — задумалась Клеопатра.

— У меня острый глаз, и я не забываю лица человека, если видела его когда-то. Я давно знаю, кто ты, — с неистовой надеждой в голосе зашептала торговка. — Я видела вас с ним. Тогда мы всей семьей шли на лов тунца. Вы с государем стояли на башне. Ты закрыла ему глаза руками, а он смеялся и обнимал тебя. Он хороший человек, раз делает так. Умоляю, госпожа, помоги! Нас ведь много таких.

— Я постараюсь, — прикусила губу Клеопатра и положила ладонь на склоненную макушку. — Иди с миром, добрая женщина. Великая Мать дарит тебе свое благословение.

* * *

Завтра я отплываю в Кирру, главный порт Дельф. Готов поспорить, Орест именно там поведет свое войско. Я решил оставить на Кипре две сотни пехоты и сотню конницы, а остальных заберу с собой. Здесь пока нет предпосылок к большой войне или к бунту. Мне нужно срочно плыть в Ахайю, ведь я сморозил изрядную глупость. Да, я перекрыл тропу, по которой Эфиальт провел отряд персов в тыл спартанцам, но я не посмотрел на шаг вперед. Фермопилы неприступны, но что сделают иллирийцы, которые тоже это поймут? Будут раз за разом бросаться на штурм или просто покорно умрут? Конечно же, нет. Они пойдут в обход. Путей на юг предостаточно. Есть тропы около горы Эта, есть путь у города Анфисса. Он узкий и крутой, но нагруженный поклажей ослик там точно пройдет, а следовательно, пройдет и армия. Дорида и область Дельф мне не подчиняются, но это вовсе не значит, что через их земли нельзя пройти в тыл Менелаю. Можно, и еще как. И не просто пройти, а попутно разграбить нетронутые земли Фокиды. Орест знает те места как свои пять пальцев. Он много лет охотился там. Те дороги охраняют сильные отряды, но что будет, если там пойдет вся армия северян? Вот то-то…

Впервые за много месяцев в порту многолюдно. Когорты грузятся на корабли. Фессалийские всадники ведут коней в утробу гиппогогов, нежно шепча им на ухо ласковую чушь. Кони боятся узких мостков и моря под собой. Они прядают ушами и рассерженно фыркают, но слушаются своих хозяев и покорно идут в трюм корабля.

— Рыба! Жареная рыба! — раздался пронзительный крик неподалеку.

Это было до того неожиданно, что я даже вздрогнул. Я знаю, кто это. Эта та девушка, которая раньше торговала пирожками. За нее Клеопатра еще просила. Я тогда подумал и согласился. И впрямь, то подобие военного коммунизма, которое я устроил, уже начало изрядно утомлять людей. Нужно понемногу ослаблять гайки, тем более что солнышко становится как будто чуть ярче. Или мне это только кажется…

— Отведай, государь, не побрезгуй! — торговка вдруг склонилась, протягивая одуряюще пахнувшую рыбину на простой глиняной тарелке. Охрана встала перед ней не подпуская.

— Заплатите ей, — кивнул я страже.

— Не надо денег, — замотала она небрежно расчесанной головой. — Не возьму я. От души даю. Сделай милость, государь, прими мой дар.

— Ну, если от души, то возьму, — улыбнулся я ей и подцепил пальцами нежную мякоть, распадающуюся на крошечные белые лепестки. — Вкусно, спасибо!

— Великую Мать за тебя молить буду, — поклонилась она. — Дай тебе боги побед и жизни долгой.

— Прими на память! — я бросил ей тетрадрахму с собственной физиономией. Мой ответный дар был дороже раз этак в пятьдесят.

— Приму, — сказала она, ловко поймав монету. — Амулет сделаю на счастье, и на шее носить его буду. Храни тебя боги, господин. Они послали тебя, чтобы ты спас нас всех. — И она ушла к своей жаровне, куда снова положила рыбу.

— Они послали, чтобы я спас всех, — невесело посмотрел я на сумрачное небо. — Да что я против такого сделаю-то? Я же не могу разжечь солнце, чтобы оно светило как раньше.

— Конная ала готова к отправке, государь, — ко мне подошел Абарис. — Кноссо говорит, что сегодня ветер добрый, и что волна шепчет ему ласковые слова. Морской бог сбережет их в пути. А мы выйдем завтра…

* * *

В то же самое время. Фермопилы.

Менелай окинул взглядом место будущего сражения. Перестраховался государь изрядно. За такое даже статую и хвалебную песнь получать стыдно. Народу у него столько, что половину он назад, на равнину отправил. Их тут даже разместить негде. Пять сотен парней из Фокиды охраняют какую-то кривую козью тропу, по которой можно в тыл ударить. На этом царь Эней особо настаивал. Там течет река Асоп и, при некотором желании, пехота без обоза там пройдет. В том месте даже каменную башню сложили. Но главное совсем не это. Главное то, что в самом узком месте Фермопильский проход перекрыт каменной стеной. Она идет прямо от скалы и уходит в море, на глубину, для чего насыпали песчаную косу, которую венчает круглая башня. По центру дороги тоже стоит башня, закрытая невысокими воротами. А на ее вершине немногословные мастера из Энгоми разместили неимоверных размеров баллисту с деревянным коробом и цепью. Ее недавно прямо к берегу доставил талассийский корабль.

Стратег Беотии первые отряды северян перед стеной встречал, отойдя от нее на десять стадий1. Он не хотел, чтобы о ней знали, а то вдруг еще какой путь искать станут. Вот они и не стали. Несметная орда запрудила земли Малиды, объев их дочиста. Они пришли сюда вместе со скотом, женами и детьми. И сразу развернуть такую толпу не получится никак. Ведь каждый день на равнину у Фермопил подходят все новые и новые роды, которые никак не поймут, что за остановка такая случилась.

— Раз плюнуть! — презрительно посмотрел на покрытое кострами поле Менелай и равнодушно отвернулся. Стена высотой в десять локтей, ворота из дуба, обитого бронзовым листом. Этой швали нипочем не взять такую твердыню. Воины Менелая, снабженные сытной едой, отсидятся. А вот парням за стеной придется туго. Там, где они пошли, еды уже нет. Меналай хмыкнул. И впрямь, не покрытая тысячами огненных звездочек земля интересовала его сейчас, а огромный лук, с которым возились жрецы Гефеста. Ему страсть как хотелось увидеть его в деле.

* * *

Орест в бессильной злобе смотрел на стену, намертво перегораживающую проход в Фокиду. И шла она от скалы в самое море. Царевич был готов провалиться от стыда. Это ведь он привел сюда войска нескольких больших племен. Но про стену он не знал, он же ее просто не видел. Получается, обдурили его, как сопливого мальчишку, показав полтысячи пехоты. Их сюда для чего-то заманили. Ну а с другой стороны, все равно нет иной дороги, чтобы провести через горы скот и тяжелые телеги. Крутые тропы не пропустят их всех. И эта несложная мысль заставила его приободриться. Да, он знает еще несколько путей, но там не пройти никому, кроме пеших воинов.

— Спасибо тебе, зять, — вождь племени яподов исходил ядом. — Привел так привел.

— Другой дороги нет, — веско ответил Орест. — Хочешь, делай лодки и иди плавь. Ты обойдешь это место.

— Смешно сказал, — с серьезным лицом кивнул тесть. — Надо запомнить. Вечером парням у костра расскажу, они обхохочутся. Они тоже царские биремы видели. Нас прямо у берега перетопят.

— Нет другой дороги на юг, — повторил Орест, резко повернувшись к нему. — Троп полно, где воин пройдет. А волов, баранов и телеги провести можно только здесь. Понимаешь?

— Верю тебе, — кивнул тесть. — Ты родня мне, муж любимой дочери. Незачем тебе врать. Только мне не легче от этого. Нам это место нипочем не взять.

— Но попробовать-то стоит, — усмехнулся Орест.

— Попробовать стоит, — кивнул вождь. — У нас все равно выбора нет. Еда к концу подходит. Скоро детей своих варить начнем. Или, того хуже, баранов и коз резать.

Орест повернулся и окинул взглядом огромную равнину, покрытую тысячами шатров и телег. Стада паслись тут же, охраняемые воинами, ревниво следившими за соседями. Каждый род держался наособицу, поставив телеги в круг. И в каждом таком круге горели отдельные костры, где булькало немудреное варево, которым делились только со своими. Им придется пойти на штурм перевала. У них просто выхода нет. Иначе уже совсем скоро они начнут умирать прямо у подножия этих стен.

* * *

— Ну вот, наконец-то!

Довольный Менелай оскалился, увидев многообещающую суету в лагере иллирийцев. Воины собирались в отряды, проверяли щиты, натягивали тетиву и подтаскивали мелкие камни, складывая их в здоровенные кучи. У этих ребят серьезный настрой. Крепости они брать не умеют, как, впрочем, и ахейцы. Но голод не тетка. Жрать захочешь, еще и не тому научишься.

— Царь Эней как знал! До чего хорошо построил-то! — восхитился Менелай, разглядывая зубцы стен, в которых были проделаны небольшие, расходящиеся веером бойницы. Аккурат такие, чтобы лучнику было удобно стрелять.

— Да ни в жизнь не попасть сюда! — не переставал восхищаться царь, расставляя стрелков по местам. — Тут же дыра едва в ладонь!

Жрецы Гефеста тоже не дремали. Они что-то ворочали наверху, гремели тяжелой цепью, ухали и бранились на своем чудном наречии, в котором Менелай понимал едва ли половину из сказанного. Впрочем, мать… мать… мать… на всех языках звучит одинаково. И именно ее через слово поминали эти благочестивые люди, служители Бога-Кузнеца.

— Пойдут скоро, царь!

Это Алкафой, старый друг, прошедший с ним всю Троянскую войну, встал рядом.

— Кровью умоются, — обронил Менелай. — У меня народу несметное число! Слева скала, справа море, а всей стены и сотни шагов нет. Смех один. Да мы их как оленей перебьем.

— Ага, — глубокомысленно ответил Алкафой и выругался. Шальная стрела, пущенная издалека, чиркнула по бронзовой чешуе доспеха и отлетела в сторону.

— Шлем надень! — Менелай укоризненно посмотрел на него. — Как мальчишка, право слово. А ведь до седин дожил как-то. Вот убьют тебя по глупости, что в Аиде другим храбрецам скажешь? Они-то с честью в бою пали, а не по глупости.

Иллирийцы уже выстраивались в плотные шеренги. Впереди встали щитоносцы, а за ними — лучники. Полуголые парни с пращами строились в самом конце. Камень дальше стрелы летит, и места такому бойцу нужно больше, чем стрелку.

— Ага! — удовлетворенно произнес Менелай, стоя между зубцов. — А вот и ребята с топорами. Не знаю, что это за топоры, но ворота вас точно удивят.

Он повернулся к воинам. Там занимались еще одной придумкой царя Энея, о которой Менелай, провоевавший всю жизнь, даже не знал. Ну не принято в Ахайе на стены лазить. Только осаждать крепости и умели.

— Как там смола? Закипает? — крикнул он.

— Булькает уже, царь, — ответили ему воины, растопившие большой котел, вмазанный в печь, сложенную прямо тут, на стене.

Людская масса, прячась за щитами, потихоньку поползла к крепости. Пращники остановились в сотне шагов и метнули целую тучу камней, а щитоносцы и лучники пошли дальше, подбираясь на расстояние прицельного выстрела. План северян был единственно верный и простой, как они сами. Подавить стрелков на стене, разнести топорами ворота и ворваться внутрь. А уж дальше они задавят любого. Их же тут несметное количество. Да, план был хорош, да только вот…

— Стук- стук- стук- стук…

На воротной башне что-то загрохотало, и Менелай с изумлением смотрел, как одно за другим в наступающую пехоту летят копья, тут же находя себе жертву. Слишком тесен проход и слишком тесен строй северян. Копья с хрустом ломали щиты, пробивали насквозь тела, поражая порой двоих-троих за один раз. Копья летели с немыслимой скоростью, как будто их бросал какой-то сторукий великан. Каждый выстрел отдавался дрожью в каменной кладке стены, и Менелай с ужасом смотрел, как разлетаются огромные, непривычно тяжелые стрелы, пронзая даже воинов в доспехах.

— Великие боги! — белыми от ужаса губами шептал Менелай. — Страх-то какой. Я ведь и не знал до этого, что бояться умею. У меня что, сердце оленя? Не увидел бы кто сейчас…

Атака иллирийцев захлебнулась. Не столько потери, сколько страх бросил людей назад, а перед стеной остались десятки тел, нанизанных на копья, словно шашлык в портовой таверне. А страшный лук остановил свою работу, потому как в нем что-то отчетливо хрустнуло. Смерть больше не летела с воротной башни. Оттуда летела только затейливая столичная брань.

Дерьмово было на душе Менелай. Ему почему-то было стыдно, как будто он, царь и потомок царей, совершил какой-то бесчестный поступок.

* * *

Орест подошел к стене, размахивая зелеными ветками. Вожди единодушно отправили его на переговоры. Ведь это он привел их сюда. Это он имел глупость сказать, что знает единственно верный путь на юг. Вот пусть теперь и отдувается.

— Переговоры! — заорал Орест, запрокинув голову вверх. — Старшего зовите!

— Ну, чего хотел? — на стене появился недовольный Менелай, который сыто рыгнул, поразив Ореста в самое сердце. У того уже брюхо подводило от голода. Питались они сейчас крайне скудно.

— Дай убитых забрать! — крикнул Орест и осекся. — Дядя? Ты?

— О-ох! — Менелай даже рот раскрыл. — Правильно ванакс сказал, что ты, пес шелудивый, на свою родину врага приведешь. И как тебя еще молния не убила? Как земля носит такого?

— Ванакс? — оскалился Орест. — Все еще задницу лижете приблудному дарданцу? Не стыдно тебе, дядя? Ты же от рода самого Пелопа!

— Не стыдно, — равнодушно ответил Менелай. — Он Морского бога сын. Если бы ты, босяк, Энгоми своими глазами увидел, то таких глупостей не говорил бы. Велики дела царя Энея, и сам он велик. Мне за честь его отцом назвать. Понял?

— Мы возьмем эту стену, — брызгая слюной, проорал Орест. — И тогда я верну себе Микены. Я законный царь! Эгисфу и его выродку я своей рукой сердце вырежу! А мамашу топором зарублю, как она отца зарубила! А потом я к тебе приду! Возьму Спарту и ни души там живой не оставлю! Так и знай!

— Приди и возьми, — спокойно ответил Менелай. — Убирайся, племянник. Не родня ты мне больше. И не человек ты в моих глазах. Покойников своих можете похоронить. Мы стрелять не станем. Не люблю, когда мертвечиной воняет.

1 Фермопильский проход имел три сужения: Западные ворота, Средние ворота и Восточные ворота. Его длина 6 км, и он не просматривался насквозь ни тогда, ни в наше время. В то время Малийский залив был существенно больше, чем сейчас, и море подходило непосредственно к хребту Каллидром. Скалы там образуют неровную, зубчатую линию, а береговая полоса была непрямой. Остатки Фокидской стены, перекрывавшей Фермопилы в античное время, находятся как раз в районе Средних ворот. Соответственно, бой Ореста с отрядом защитников был у ворот Западных.

Почему в реальной истории царь Леонид бился перед стеной, а не за ней? Потому что, как укрепление эта стена представляла собой что-то около ничего. Она даже была частично разрушена. Плотный строй тяжеловооруженной фаланги представлял собой куда более серьезное препятствие для персов.

Глава 10

Следующие дни прошли в лихорадочной суете. В лагере иллирийцев раздавался стук топоров, что могло означать только одно: они спешно сколачивают новые щиты. Менелай стоял на стене, лениво вглядываясь вдаль. Ему было грустно. Статуя, которую ему обещал ванакс — уж слишком большая награда за то необременительное и сытое времяпрепровождение, которое он тут вел. Жаль только, что огромная баллиста так и не ожила. Она сделала свое дело и, судя по кудрявым матерным переливам, с помощью которых общались между собой жрецы Гефеста, восстановлению не подлежала. Там лопнула станина, разбитая серией чудовищных по силе ударов. Зато жрецы, привычно поминая мать, затаскивали на башню какие-то котлы и трубы, о предназначении которых Менелай мог только догадываться. Он слышал, что царь Эней горазд на придумки, да и что наследник Ил благословлен богом Гефестом. И он вот-вот увидит их замысел воочию.

— Скорей бы уже, что ли, — сплюнул со стены Менелай. — Скука вконец одолела. Хорошо, хоть в шахматы поиграть можно. И как мы раньше жили без этого, ума не приложу. Всех развлечений было — у костра языком почесать, самому соврать, и чужое вранье послушать. А теперь гляди, как весело жить стало. И карты, и шахматы, и скачки. Надо будет в следующем году еще раз в Энгоми съездить. Как вспомню… Да и чего бы не съездить? Мраморная статуя посмертно мне, судя по всему, не светит.

Его ожидания оправдались небыстро, целых пять дней пришлось ждать. На равнины Малиды пришли последние роды с севера, и теперь к стене пойдет свежее войско, еще не познавшее страха. Менелай смотрел на них с усмешкой. Ворота в стене, которые северяне будут выламывать, давно уже завалены сзади горой камня. Ни к чему сейчас эти ворота. Никто не пойдет на север, и никого не пустят на юг. А когда нужно посмотреть на лагерь пришельцев, то Менелаю несложно десять-пятнадцать стадиев по горной тропе пройти. Со стены ведь и не видно почти ничего. Она стоит в глубине Фермопильского прохода.

— Идут, царь, — Алкафой, правая рука Менелая, вернулся из разведки. — Большие щиты сколотили. Такие, чтобы многомёт не пробил. Они не знают еще, что эта страсть поломалась…

— На стены! — заорал Менелай воинам и добавил немного тише. — Да надень же ты шлем, олух! Не испытывай любовь богов. Они и так сберегли тебя до седин и позволили увидеть внуков. Когда тебе камень в башку прилетит, что я твоей старухе скажу?

Щиты и впрямь оказались сделаны на славу. Толстые жерди перевязали ивняком и веревками из крапивы, которую нарвали тут же. Веревки эти — дрянь, да только нужны они лишь для того, чтобы дойти до стены. И, судя по тому, сколько воинов идет на приступ, с потерями иллирийцы решили не считаться. Нет у северян времени больше ждать. Нет в их лагере еды. Алкафой своими глазами видел, как свежий покойник пошел в котел оголодавшего рода. Великое это преступление перед лицом богов, а значит, люди уже дошли до самого предела. Такие не боятся смерти, ведь она стоит у них за спиной и дышит в затылок ледяным холодом.

— Пращникам со стены уйти! — скомандовал Менелай. — Вас из-за этих щитов перебьют. Лучники, к бойницам! Эй, слуги Гефеста! — повернул он голову к жрецам. — Вы когда в дело вступите?

— Когда на тридцать-тридцать пять шагов подойдут, царь, — развел руками командир расчета. — Может, и на сорок добьет. Это новая модель, улучшенная. Царевич Ил ее испытать в настоящем бою велел. Полибол мы уже испытали, значит… Теперь вот огнемет испытать нужно.

— Новая модель, ишь ты, — недовольно пробурчал Менелай. — Опять слово непонятное сказали. Я уже стар для всего этого. Хочу помереть спокойно, как мой отец помер… Ах да, его же родной племянник зарезал… Нет, так я помереть точно не хочу. Хм…

Фермопилы в этом месте похожи на кувшин. Когда пройдешь Западные ворота, проход становится широким, а чем ближе к воротам Средним, где стоит стена, тем он уже. Менелай смотрел, как копится народ в паре сотен шагов от него, как выставляют перед собой тяжеленные щиты. И как за ними прячутся лучники и пращники, которые попытаются смести со стены все живое, пока отряд сильных воинов с топорами будет разносить ворота. Не самая худшая задумка. На той стороне явно воюют не дураки.

— О! — удивился Менелай. — У них не только топоры! Они еще и бревно принесли. И даже заострили его. И бронзой обили! У этих голодранцев что, бронза есть? Никогда бы не подумал.

— Ну ты смотри! — удивленно протянул ставший рядом Алкафой, который все-таки надел шлем. — Они за щитами будут прятаться, по стенам бить и этой штуковиной ворота ломать. Ты не знаешь, царь, зачем мы под Троей столько времени впустую сидели? Мы ведь только через полгода до этого додумались, когда жратва закончилась. Или мы дурнее этих ребят?

Менелай поморщился и ничего не ответил. И впрямь, после того как от него сбежала жена, столько всего изменилось… Жизнь как будто понеслась вскачь, топча тех, кто не успевает дать ей дорогу. Нерасторопные гибнут первыми, а потом гибнут те, кто пытается остановить колесницу судьбы, взявшую разгон. Совсем непонятная жизнь началась, быстрая до того, что не поспеть за ней. А ведь до этого все хорошо шло. Так, как испокон веков дедами было заведено.

— Интересно, — пробурчал Менелай. — А если бы я тогда на Крит не поплыл? Тогда, глядишь, и женушка моя не загуляла бы. Получается, и великая война не случилась? Да глупость! Агамемнон, братец мой жадный, все равно нашел бы причину ту войну начать. Хеленэ моя только повод дала. Олово! Проклятое олово всему виной. И богатства Париамы. И пошлины, которые он с наших кораблей брал. Ни при чем тут бабьи капризы. Всем плевать на них.

Его размышления прервал первый шквал камней и стрел, который пробарабанил по каменной кладке. Несколько из них все же перелетело через стену, ранив ни в чем не повинного осла, который привез воду для его войска. Осел заревел обиженно, а воины захохотали в голос. Возница попытался вытащить стрелу, которая впилась в ослиный зад, но упрямое животное никак не давалось. Несчастный осел только истошно ревел и брыкался, не подпуская к себе никого. Он крутился, пытаясь вырвать из зада отвесно застрявшую стрелу, но только клацал впустую зубами.

Узкий проход покрылся воинами, укрывшимися за непроницаемым деревом щитов. Из-за них летели тучи стрел и камней, а защитники со стены им отвечали. Раненых и убитых на стене почти нет, да и внизу их пока немного. Только какой-нибудь пращник, вышедший на простор, чтобы бросить камень, мог поймать стрелу, пущенную из узкой бойницы. Иллирийцы ждали выстрелов жуткого лука, с немыслимой быстротой бросающего копья, но зловещая башня молчала. Некоторая суета там началась, когда к стене подошел немалый отряд, ударивший в ворота тяжеленным бревном. Тут уже шквал камней и стрел стал совершенно невыносимым. Только высунься из-за зубца, как немедленно полетишь вниз с разбитой башкой. Даже шлем поможет не всегда, только если камень по касательной пошел.

— Качай, братья! — услышал Менелай. — Господин сказал, новая крышка котла должна больше давление выдержать. — Еще качай! Еще! Хорош!

Между зубцами башни высунулась длинная бронзовая труба, рядом с которой тлел промасленный фитиль. Менелай, поднявшийся наверх, с удивлением разглядывал выстроенные в ряд бронзовые кувшины и суетящихся жрецов, одетых в шлемы и доспех. Суета закончилась, и после обнадеживающей порции ругани, один из них крутанул какую-то рукоять, а второй повел трубой справа налево, не обращая внимания на летящие стрелы. Эти стрелы могли его поразить только в глаз. Лицо жреца закрывала бронзовая маска, пугающая жутковатым оскалом. Бог-Кузнец не поскупился на защиту для своих слуг.

Из сопла трубы с шумным ревом вырвалась струя жидкого огня, который ударил в строй иллирийцев. Вспыхнула одежда, вспыхнули густые бороды и тщательно расчесанные волосы. Занялись деревянные щиты, в которые жадно вцепилась вонючая огненная смесь. Страшный, утробный вопль раздался под стеной, а Менелай застыл, не веря своим глазам. Десятки горящих людей метались прямо перед ним. Они падали на землю и катались, чтобы сбить пламя. Они бежали в сторону моря и бросались в воду. Только вот добегали до него далеко не все. Со стены полетели стрелы, которые косили орущих от дикой боли людей.

— Второй горшок! — скомандовал жрец. — Качай!

Менелай смотрел, как слуги Гефеста закрутили какие-то рукояти и вылили бронзовый горшок в котел, а потом, приседая, начали качать вверх-вниз какую-то рукоять. На поле боя творилось страшное. Кто-то бежал прочь, кто-то, кого не задело пламя, стрелял из-за своего щита, а отряд у ворот продолжал колотить бревном.

— Смола! — крикнул Менелай, и через считаные секунды снизу раздался еще один вопль. Несколько черпаков кипящей смолы вылили на головы воинов, но стрелы достали смельчаков. Оба они погибли тут же.

— Готово! — отчитались жрецы. — Не идет дальше.

— Ну, Гефест, благослови нас, — командир расчета повернул рукоять, и бронзовая труба изрыгнула еще одну порцию жидкого огня.

Яркая дуга заполнила поле густой вонью, болью и смертью. Она прошла ленивой сверкающей радугой, оставлявшей на своем пути огненный след. Этот след прошел по траве, дереву щитов и телам воинов. Он не разбирал, что находится перед ним. Он одинаково равнодушно разил и мертвое дерево, и живую плоть. Капли огня падали на обнаженную кожу и прожигали ее до кости. Они вцеплялись в ткань и дерево, и уже не отпускали их нипочем, пока они тоже не вспыхивали новым пламенем.

Никто больше не помышлял о битве. Иллирийцы, толкая друг друга, побежали прочь. Они подставили спины, и в эти спины полетели сотни стрел. Лучники больше не скрывались. Они стояли между зубцов, выпуская колчан за немыслимо короткое время. Они били в беззащитные спины, расстреливая убегающих, объятых ужасом людей. Эти люди падали, открывая спины товарищей, и туда тоже немедленно летели стрелы. Это больше не было похоже на сражение, скорее на бойню. Так убивают оленей, которых собаки загнали в узкое ущелье, прямо на копья охотников.

— Великие боги! Вот за это мне памятник обещан? — белыми губами прошептал Менелай, разглядывая заваленное телами поле, где стонали обожженные люди. — Сначала большой лук, разящий знатного воина в доспехе, теперь жидкий огонь, от которого нет спасения. Не хочу так! Это плохая война, подлая. Разве я скрестил копье с другим бойцом? Разве я хоть раз поднял меч? Получается, я теперь мясник, а не благородный царь-воин. А мои враги — скот, а не храбрецы, не уступающие мне в смелости. Неужели меня потомки таким запомнят? Да не приведи боги! Нет чести в такой победе. Как я встречу в Аиде других героев? Как я смогу посмотреть им в глаза? Люди будут смеяться надо мной и плевать на мою могилу.

Его грусть жрецы Гефеста вовсе не разделяли. Напротив, они были очень довольны. Слуги Бога-Кузнеца размахивали руками, живо обсуждая какой-то новый шаровый кран, который туго идет, какой-то лепестковый клапан и исключительные свойства смолы из Сабы, которую не отодрать от тела, пока она не прожжет его до кости. Менелай не слушал их. Да они и не понимал смысла их слов. Ему было так плохо, как не было еще никогда. Он понял, что время отважных воинов, несущихся на колесницах, выставив вперед копье, прошло безвозвратно. Теперь любая чернь, спрятавшись за каменной стеной, сразит потомственного воина, которого с малых лет учили править лошадьми и биться в тяжелом доспехе. Благородный эвпатрид, имеющий тридцать поколений знатных предков, погибнет, а бывший пастух после этого почешет волосатое пузо и пойдет пить вино в таверну. Где справедливость?

— Не думал я, что доживу до такого, — шептал Менелай, глядя на поле, где шевелились смертельно раненые люди. Где стон каждого из них слился в единый, невероятно жуткий вой, от которого тряслись поджилки.

— Прошло время героев, — с горечью произнес он. — Лучше бы я под Троей в землю лег, как Гектор и Ахиллес. Вот их точно будут помнить. А кто теперь добрым словом вспомнит меня? До чего война изменилась! Ни колесниц у ванакса больше нет, ни честной драки один на один. Великие боги! Не дайте опозорить мой род. Позвольте умереть смертью, достойной отважного…

— Царь! А царь! — потряс его за плечо Алкафой. — Там северяне ветками машут, просят покойников похоронить. Я сказал, чтобы забирали.

— Ага, — отмахнулся Менелай, которому было плевать на иллирийских покойников. У него припрятан кувшин вина. Он выпьет его один. Ему нужно смыть горечь, терзающую его сердце.

Северяне убирали тела чуть ли не весь следующий день. Раненых стрелами и обожженных несли на волокушах, которые скребли своими жердями по каменистой земле. Потом понесли убитых и умерших от ран. Менелай, который решил выйти за стену, смотрел со скалы, как воют бабы, как они рвут на себе волосы и царапают лицо. Как разноплеменный народ, занявший долину чуть не до горизонта, копает могилы, куда укладывает тела, подгибая их колени к животу.Как хоронят знать, насыпая курганы. И как совсем уже незнакомые племена, пришедшие с далекого запада, разжигают погребальные костры. Менелай смотрел на эту огромную людскую массу и даже представить себе не мог, как они поступят дальше.

Разгадку он получил всего через пару дней, когда донельзя удивленный Алкафой вошел к нему в шатер и потащил на стену.

— А что это они делают? — изумился Менелай, разглядывая непонятную суету, что развернулась впереди. Сотни людей махали кирками и лопатами, унося корзинами каменистую землю.

— Они копают ров и насыпают вал, — охотно пояснил старый друг.

— Это я и без тебя вижу! — раздраженно ответил Менелай. — А зачем они его насыпают?

— Да если бы я знал, — удивленно посмотрел на него Алкафой, — разве я тебя сюда притащил бы? Запирают они Западные ворота. Только я понятия не имею, зачем им это понадобилось.

— Ничего не понимаю, — бормотал ошеломленный Менелай. — А правда, зачем бы им нас тут запирать? Боятся, что мы выйдем? А почему они этого боятся? По-о-н-я-ял! Да потому что в лагере останется только небольшой отряд. Их этот вал защитит, если мы вдруг им в спину ударим… О-ох! А ну, брат, пойдем-ка еще посмотрим, чего они там делают.

Менелай оказался прав. Лагерь иллирийцев опустел. Большая часть людей или уже ушла, или собиралась уходить. Та козья тропа, что перекрыта башней, для них неприступна. Иллирийцы не нашли ее, а даже если бы и нашли, там, в ущелье реки Асоп пять человек, вставших поперек, остановят целое войско. А его теперь закрывает башня с лучниками и полутысяча пехоты. Да нечего и думать провести там армию. Тут же двинулись десятки тысяч людей, у которых почти не осталось еды. Куда они пойдут? На Элатею они пойдут, вдоль берега реки Кефис, а оттуда на Орхомен и Фивы. Только они еще не знают, что там построена плотина, и долина Кефиса у входа в нее представляет собой озеро. И что тогда? А тогда иллирийцы пойдут на Дельфы, а потом ударят в тыл войску Менелая, обогнув хребет Парнас с запада и юга. И не просто ударят, а попутно разграбят нетронутые области, отрезав ему подвоз еды. Все это спартанский царь понял сразу же. А еще он понял, кто именно поведет этих людей. Племянник Орест, будь он неладен. Отважный воин и искусный охотник, он знает там каждую тропку. И он ненавидит свою родню в Фокиде, которая пыталась выдать его, польстившись на награду от царя царей. Он ничего живого не оставит в той земле.

— Алкафой! — решительно сказал Менелай, когда тщательно обдумал сложившуюся ситуацию. — Ты за старшего остаешься.

— А ты? — удивленно посмотрел на него старый друг.

— Я ухожу, — ответил Менелай. — Пошлем гонца в Фивы. Пусть стратег ведет войско к Дельфам. А я возьму триста своих парней и две тысячи воинов из Фокиды, и попробую их задержать. Я знаю точно, где они пойдут.

Глава 11

Год 17 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Энгоми. Где-то у западного побережья Тартесса.

Одиссей стоял на берегу и слушал море. Он уже научился чуять его своим просоленным нутром. А еще он научился читать язык облаков. Перед штормом они меняют свой вид. Могут стать похожими на птичьи перья или на длинные нити, а могут и вовсе собраться в низкие тяжелые кучи, до предела напитанные водой. Он научился чуять волну, которая здесь была совсем не такой, как у берегов Итаки. Тут может появиться длинная свинцовая зыбь, и тогда есть несколько часов, а то и дней, пока ураган доберется до этих мест. Могут появиться другие волны, короткие и злые, с множеством пенистых барашков. Тогда времени куда меньше. Одиссей научился бояться прозрачной дали, которая открывалась в море перед штормом, запаха прелой зелени и стай крикливых птиц, спешно несущихся к берегу. И это новое знание не раз спасало ему жизнь, потому что шторма здесь куда сильней, чем в море, которые люди на востоке по незнанию называют Великим. Лужа это по сравнению с Океаном, ленивая, спокойная лужа.

Тот совет, что дал когда-то царь Эней, оказался поистине бесценным. Они с Тимофеем замирились. Он обручил своего сына Телемаха с одной из царевен Иберии. С той, у которой заплетено две косы. И с тех пор, слава богам, между ними не было войн. Зато битв с людьми севера было предостаточно. Племена гор шли к побережью, где люди жили куда более сыто. Не сравнить с нищими плато, где даже бараны шатались от голода.

Рыба! В ней, как и сказал Эней, оказалось спасение. Дважды в год они били в Проливе тунца, а в другое время уходили в море целым флотом. Непривычно большие невода, напоминающий кошель столичной модницы, оказались страшно уловисты. Целые косяки попадали туда порой, да так, что его люди иногда вытащить не могли свою добычу. Сети не выдерживали подобной тяжести.

А еще здесь водилась совершенно невиданная рыба, чудовищно огромная, больше любого корабля. Эней говорил и о ней. Он называл ее кит, но почему-то сказал, что не рыба это, а животное, потому как китеныш питается молоком матери. Только Одиссея не провести. Что это за животное такое, что живет в воде и имеет плавники и хвост? Рыба это и точка. Вот и сейчас он не может оторвать глаз от одной такой. Не самая большая, шагов в сорок длиной, она выпускает фонтаны брызг из своей башки, а потом снова ныряет в воду. Только вот плывет рыбина не в сторону моря, а к берегу. Странно, а зачем?

— Царь! Царь! — испуганно сказал один из воинов, стоявший за его спиной. — Кит прямо на нас идет. Чего ему надо, а? А вдруг проглотит? У него пасть ведь больше, чем у… Да чем у всех!

— И впрямь!

Голос Одиссея дрогнул. Огромная рыбина полным ходом шла к берегу и даже не думала сворачивать. Жуткое это зрелище, пробирающее до печенок, и царь, не боясь показаться смешным, отошел от линии волны на пару сотен шагов. И вовремя. Кит выбросился на берег, пропахав песок огромным телом.

— Глазам своим не верю, — выдохнул царь. — Старики говорили, что эта рыба на берег может выйти, а я смеялся еще. Думал, они из ума выжили.

— О-ох! — выдохнул старый друг Эврилох, стоявший рядом. — Пойдем, царь! Я его потрогать хочу.

Эта рыбина, наверное, просто расхотела жить. Так подумал Одиссей, глядя в огромный, с немалое блюдо, глаз, который немигающе уставился на него. Гигантская рыба скорбно смотрела на Одиссея. Она знала, что скоро умрет, и уже смирилась с этим. Она ведь просто лежала на берегу, не шевеля ни хвостом, ни плавниками.

— Морской бог послал ее нам, — решительно произнес Одиссей, обойдя по кругу огромную тушу и потрогав заросшую ракушками шкуру. — Он знал, что наш народ голодает!

— Съедим? — с надеждой спросил Перимед.

— Само собой, — важно кивнул Одиссей. — Нельзя отринуть дар богов. Это же святотатство. Они разгневаются на нас за такое.

Разделка кита заняла несколько дней, и великой радости царю Тартесса она не принесла. Половина огромной туши оказалась необыкновенно вонючим жиром, а когда добрались до мяса, то и оно оказалось, мягко говоря, средним на вкус. Тем не менее, сетовать на судьбу не приходилось. Мясо раздали беднякам, и они его сожрали за милую душу. А жир оказался хорош для сковороды и ламп, позволив сэкономить оливковое масло, с которым становилось все хуже и хуже. И это заставило Одиссея задуматься. Такую тушу они сетями не возьмут, но можно попробовать добыть дельфинов, которых без счета плещется вокруг кораблей и у берега. Здешние люди говорят, что эти рыбины, достигавшие порой десяти шагов в длину, очень пугливы. Жаль, что он не придал этому значения раньше. Зато теперь он знает, как подкормить свой голодающий народ.

* * *

Рассвет только намечался над морем, но люди уже стояли у воды. Они слушали. Со стороны залива доносилось тяжёлое, мокрое дыхание и непривычно громкий плеск волн. Это пришла стая больших рыб с круглой, как дно котла башкой, и белым брюхом(1). О ней узнали ещё два дня назад, когда она появилась здесь, но держалась в отдалении. Пастухи с холмов видели внизу тёмные пятна, а теперь эти пятна вошли в узкий залив.

Лодки бесшумно столкнули в воду. Гребли тихо, чтобы не спугнуть. Лодки растянулись по дуге, отсекая вход в бухту. Когда дуга выстроилась, старший из рыбаков крикнул — коротко и резко. И тогда тишина как будто лопнула. Гребцы встали и начали бить вёслами по воде. Глухой стук покатился по заливу. К нему добавились крики, свист, улюлюканье и удары камней о борт.

В середине залива тёмные спины дрогнули. Стая метнулась в сторону открытого моря, но там её ждала стена громких звуков и пугающие силуэты лодок. Эти рыбы не любят шум, они бегут от него прочь. Шум — это всегда опасность, а единственный путь вперёд вёл на мелководье — к пологой косе из гальки.

Лодки сжимали круг, а вода вскипела от бестолковой паники огромных тел. С берега было видно, как хвосты бьют по воде, уже не для того, чтобы плыть, а от бессилия. Первые животные коснулись дна брюхом. На мелководье их мощь обратилась против них самих. Они попытались развернуться, но сзади уже напирали другие. Лодки почти вплотную подошли к мели, и гребцы замерли. Их работа закончена, они загнали стаю на мелководье.

Теперь в воду зашли люди с берега. В руках у них копья и крюки. Они действуют без спешки, методично. Удар в глаз, а потом трепыхающуюся тушу волокут на песок пляжа. Вода у берега окрасилась кровью и тут же очистилась волной. Огромные тела, собравшись в немыслимую для себя тесноту, почти перестали биться и легли набок, светлым брюхом к небу. А к ним уже подходили все новые люди с копьями и веревками. И теперь уже волна не могла снова стать синевато-серой, как раньше. Она розовая, а местами багровая. И она окрашивает гальку берега в цвет смерти.

Работа шла до самого вечера. Берег покрылся тёмными горами. Воздух гудел от мух, пахло тёплым мясом, жиром и внутренностями. Рыбаки длинными разрезами снимали кожу, отделяли мясо от сала, складывали его в корзины. Часть мяса закоптят тут же, часть унесут в посёлок для засолки. А потом жир вытопят и зальют в горшки.

Одиссей стоял на берегу и смотрел на багровые волны. Его губы шевелились в благодарственной молитве. Морской бог дал им еще от своих щедрот. Он снова позволил им жить. Что в сравнении с этим пурпур, серебро и золото? Просто глупая суета…

* * *

В то же самое время. Коринфия.

Передо мной ослепительно-белой, немыслимо ровной полосой растянулся Диолк, коринфский волок. Один из самых прибыльных моих бизнес-проектов сверкает свежим мрамором. Три года и огромное количество денег стоила мне его постройка. А еще она мне стоила тысяч косых взглядов и множества смешков за спиной. Исходящие ядом басилеи ахейского мира даже представить себе не могли, что тут можно перетащить что-то крупнее вшивой пентеконтеры, не имеющей палубы и трюма. Пришлось их разочаровать.

Шесть километров мраморного желоба, по которому упряжки волов тащат корабли из Саронического залива в Коринфский, сделали путь намного короче и безопасней. Теперь не нужно для этого огибать Пелопоннес, оставляя у Малейского мыса каждый десятый корабль в счет жертвы Повелителю бурь. Теперь купец из Аргоса или Афин может попасть в Дельфы дня за три. А ведь раньше он мог не попасть туда вовсе.

Узкий перешеек оборудован по последнему слову античной науки, и теперь пошлины за переправу бурным потоком текут в казну Талассии. Хотя нет, уже не текут, капают. Какая теперь торговля. А ведь было время пару лет назад, когда недорезанная коринфская знать всерьез хотела получить независимость, что самим царствовать и всем володети. Я тогда решил, что пара человек повинна смерти, и устранил сепаратизм единственно возможным способом. Вон они, на горе, их истлевшие тела до сих пор любуются с крестов на волок, который они так хотели у меня отжать. Я тогда обиделся прямо, экие наглецы. Я построил, а они купоны стричь собрались. Не перестаю удивляться людям. Логика как наука здесь неизвестна, а потому и решения порой принимаются странные, без учета дальнейших последствий. Вот для напоминания о последствиях я и запрещаю снимать тела с крестов, пока они не упадут сами. Наглядная агитация действует…

— Давай! — орут рядом. — Тащи!

Пузатый гиппогог только что разгрузили, выгнав из трюма коней в порту Истмии, а корабль направили в каменный желоб, рядом с которым терпеливо дожидалась шестерка волов. Этот корабль велик, а потому сюда ведут дополнительную тягловую силу. Я уже послал лучшего всадника на трех конях в Афины, Фивы и к Фермопилам. Я приказал архонтам вести ополчение в сторону Дельф. Здесь меня уже ждет войско Аргоса и Микен. К ним заранее послали голубя. Ополчение Пилоса пойдет своим ходом, подберем их на севере Пелопоннеса, в Эгии. Как хорошо, что тут расстояния микроскопические. По привычным мне меркам, конечно.

Корабль встал в смазанный салом желоб и медленно-медленно поехал в сторону противоположного берега Истма. Он будет там через несколько часов, когда его спустят на воду и загрузят опять. Переправа займет неделю, не меньше, и свои корабли воины потащат сами.

Купеческий корабль покорно ждет своей очереди. Судя по резной конской морде на носу, это сидонец или библосец. Надо же, будущие ливанцы еще трепыхаются. Пурпур кое-как держит их на плаву, но транзитной торговли они лишились полностью. Пока все идет к тому, что Финикия не поднимется никогда. Их города беднеют, а дешевый лес Фракии сильно подкосил торговлю кедром. Зато расцвел Угарит, без следа сгинувший в мое время. Интересно, к чему все это приведет в будущем? Ведь теперь даже я, профессиональный историк, не могу представить себе тот расклад, который возникнет на карте мира после моей смерти.

Табуны коней, безмерно уставших за время пути, всадники ведут за повод. Им нужно размять боевых друзей. Кони сначала идут медленно, лениво, но понемногу жизнь возвращается в их глаза, отвыкшие даже от этого тусклого солнечного света. Они веселеют понемногу, объедая не по-летнему чахлую траву. Я подошел к стоявшему неподалеку от берега платану и сорвал лист. Проклятье! Лист в желтовато-бурых пятнах, и деревья стоят почти голые. Это у нас так, а что творится на севере Европы, даже представить страшно. Там ведь кислотные дожди прошли не в пример сильнее, чем здесь. В Аттике болен весь виноград, кое-где на Пелопоннесе зачахли оливы. Кипр дальше, но и там есть места, где сосны в горах Троодоса теперь пугающе лысые, сбросившие пожелтевшую хвою. Жуткое бедствие обрушилось на наш несчастный мир.

* * *

Кирра, главный порт Дельф — это и не порт вовсе, а просто кусок берега, куда вытаскивают лодки. Наверное, он станет когда-нибудь портом, но пока что это убогая рыбацкая пристань, куда купеческие корабли причаливают с той же частотой, с какой сейчас проглядывает солнце. Здесь и раньше не было ничего интересного, кроме шерсти и масла, а теперь нет и этого. Убогое захолустье, которое еще не стало общегреческим святилищем Аполлона, где прорицает пифия. Аполлон тут еще неизвестен, в Дельфах поклоняются Гее.

Десятки кораблей стоят на рейде, к ужасу здешних жителей, которые на всякий случай разбежались кто куда. Примета верная: если у твоего берега стоит больше одного корабля, то непременно будут грабить, а возможно, даже убивать. Мои корабли вытащили на песок, здесь они располагаются надолго. Команда пока что почистит дно и заново осмолит его. С мостков опять ведут испуганных лошадей, тащат припасы и воинскую снасть. За городом уже копают валы, обустраивая лагерь. Никто не знает, сколько времени мы тут проведем. Скоро там встанут сотни палаток, сшитых из телячьей кожи, сложат очаги и поставят мельницы и кузни. Легион, даже неполный — это огромное хозяйство.

Басилеи Арголиды и отряды афинян и беотийцев, которые понемногу подтягиваются сюда, смотрят на это все открыв рот. Их собственный лагерь скорее напоминает цыганский табор. Там нет строгих линий палаток и улиц между ними. Ну да ничего, мы вам еще покажем настоящую цивилизацию. И даже копать отхожие ямы научим, иначе совсем скоро в лагере вспыхнет эпидемия.

К моему гневу, царь Строфий меня встречать не приехал. Вместо него с колесницы сошла Анаксибия из рода Атрея, сестра Агамемнона и Менелая. Она знает, что укрывала моего врага, но смотрит смело, прямо в глаза. Она седа, и в углах рта залегли глубокие складки. Ей тяжело, но она пытается показать уверенность, которой вовсе не ощущает. Она одета без изысков Энгоми. Простой пеплум до пят и тяжелый пропыленный плащ. Здесь даже цари живут не слишком богато. Ни ремесла, ни урожаев больших. Фокида довольно бедна. Ее цари еще не догадались зарабатывать на том бреде, что несут обдолбанные жрицы, надышавшиеся парами этилена. Но все к тому идет, ведь трещины в земной тверди исправно выпускают ядовитые газы.

— Здравствуй, царица, — сказал я ей. — А почему меня встречаешь ты? Где царь Строфий?

— Мой господин погиб, — щека ее дернулась, искаженная судорогой. — Он исполнял свой долг, как пристало царю-воину. Иллирийцы пытаются прорваться в Фокиду.

— Много их там? — спросил я.

— Да, — коротко обронила она. — Я и не думала, что столько людей может выйти в поход одновременно. Мне сказали, все перевалы через Парнас забиты воинами. Их многие тысячи.

— Где они сейчас? — спросил я.

— Пробиваются через ущелье к городу Криса, — ответила царица. — Амфиссу они уже взяли. Если пройдут Крису, то им нужно будет пройти через ущелье к Дельфам.

— Почему ты думаешь, что они не пройдут здесь? — прищурился я.

— Их ведет Орест, — невесело усмехнулась царица. — Мой племянник знает здесь каждый куст. Дорога на восток отсюда еще тяжелей. Она тянется вдоль берега, и порой нужно идти, прижавшись спиной к скале. Мальчишка с пращой остановит целое войско, а камнепад его там похоронит. Иллирийцы уже знают, что ты высадился здесь. Их разведка наблюдает за морем со скал. Они ни за что не пойдут сюда.

— Но они могут поплыть отсюда прямо на Пелопоннес, — удивился я.

— Пленные говорят, что часть их братьев все еще стоит у Фермопил, — пояснила царица. — Они хотят вырезать тамошнее войско, чтобы отомстить за смерть своих родных. А еще… Я думаю, Пелопоннес нужен только Оресту. Он хочет получить наследство отца. Остальным вождям нужны добрые пашни. А это совсем не Микены. Это Беотия, Фокида и земли северных локров.

— Кто же защищает ущелье, если ваш царь погиб? — спросил я ее. — Если не ошибаюсь, твой единственный сын бежал вместе с Орестом.

— У меня больше нет сына, — по лицу женщины проскочила еще одна гримаса, а я наконец, понял, почему ее терзает такая боль. Пилад, ее сын — там, с врагом. Для нее это хуже смерти.

— Тогда кто ведет твое войско, царица? — снова спросил я.

— Проход к Крисе и Дельфам защищает мой брат, — ответила, наконец, она. — Менелай привел три сотни своих воинов и всех мужей из Фокиды. Он держит их там уже неделю.

— Но если они пройдут Крису, то у них может появиться мысль обойти Дельфы с юга, — задумчиво произнес я.

— Только если боги помутили их разум, — уверенно ответила царица. — С юга к Дельфам пройдет только горный козел. Все три тропы перекрыты моими воинами. Иллирийцы не пойдут сюда, ванакс.

— Они должны попытаться, — ответил я ей. — Понимаешь, это единственная возможность выманить их на равнину. Да и равнина, подходящая для большого боя, здесь тоже одна. У меня просто нет выбора(2).

1 Загонную охоту на дельфинов-гринд в Испании описывали римские авторы. В частности, Плиний.

2 География горных перевалов Центральной Греции чрезвычайно сложна. Для того, чтобы провести большое войско с обозом, есть только один удобный путь — Фермопилы. Намного менее удобен путь через долину реки Кефис. Он идет южнее хребта Каллидром, параллельно Фермопилам. Есть еще обходные пути через отроги Парнаса на Дельфы. Они крайне тяжелы для большой армии, потому что идут через горные тропы. Тем не менее, для пешего войска этот путь был не просто возможен, но и считался стратегически важным. Все эти дороги неизбежно сходятся у города Амфисса. Узкое ущелье между Амфиссой и Дельфами, по которому проходит основная дорога (современная трасса EO48), — это знаменитое Ущелье Плейстос или Дельфийское ущелье. Ущелье очень узкое и извилистое именно на участке между деревней Хрисо (бывший г. Криса) и Дельфами. Современная дорога, проходящая здесь, во многих местах вырублена в скале или идет по мостам. В античности тропа была еще уже и опаснее. Дорога через ущелье выглядит как узкий серпантин даже сейчас. Вот пример с Гугл-карт.

Можно ли было взять Крису и спуститься к морю и подойти к Дельфам к югу? Да, но только в теории. У Дельф с юга нет «тыла» в классическом понимании. Город и святилище построены на крутейших террасах южного склона горы Парнас, нависающих над глубоким ущельем Плейстоса. С юга к ним просто не подступиться — только по очень крутым, легко обороняемым тропам. Именно так попыталась сделать армия галлов в набеге 279 года до н.э. Они прошли через Парнас, но потом большая часть из них погибла, пытаясь штурмовать неприступные скалы у Дельф. Их вождь Бренн покончил с собой после поражения.

Можно ли было от моря пойти на восток, вдоль берега? Нет. Это место для войска было практически непроходимо. Это не дорога, а тропа между морем и скалами, иногда шириной в пару шагов.

Таким образом, если Фермопилы взять нельзя, а путь через долину Кефиса недоступен, то лучший из оставшихся путей к Центральной Греции идет именно через Дельфийское ущелье.

Глава 12

Незадолго до этих событий. Малида.

Орест разглядывал глубокую язву на плече и проклинал того, кто придумал это бесчестное оружие. Рана была скверной, с багрово-черными краями, и она нестерпимо болела. Царевич засунул в нее комок паутины, помазал медом и замотал грязной тряпицей. Ничего, заживет, какие его годы.

В лагере стоит тоскливое уныние, и слышится нескончаемый женский плач. Убитых и покалеченных столько, что не знают уже, что с ними делать. Число могил идет на сотни, а еще множество обожженных мечутся в бреду, готовясь сойти в царство Аида. Страшные раны от колдовского огня породили жар и лихорадку. Люди просто на глазах сгорают.Напряжение все нарастает. Десятки племен и сотни мелких родов начинают посматривать друг на друга косо. Большой кровью дался этот путь. Те, что пошли в Фессалию, сгинули на перевалах, и лишь единицы добрались сюда, вовремя повернув назад. А вот те, кто решил ограбить Фтиотиду, оказались счастливее. Ту страну обобрали в дым, а ее воинов загнали в неприступные акрополи, на вершины гор. Царь Неоптолем был ранен в одной из битв, его едва успели вынести верные люди. Но даже та добыча уже заканчивалась. Чудовищная орда съедала все на своем пути, не оставив ни былинки.

— Что делать будем? — спросил его Пилад, вернейший из верных, почти брат.

— В обход идти, — глухим голосом ответил Орест. — Иначе сгинем тут.

— Как ты хочешь идти? — поднял на него удивленный взгляд друг. — Разведка сказала, что Кефис перекрыли плотиной. В самом узком месте теперь озеро. Дороги на Орхомен больше нет.

— Да так же, как мы с тобой бежали из Дельф, — невесело усмехнулся Орест. — Через Парнас.

— Ты спятил? — побледнел Пилад. — Тогда ведь моей земле конец! Ее же дотла разорят. Там ни травинки не останется.

— А что делать? — поднял на него тяжелый взгляд Орест. — У тебя есть другие мысли? Если хочешь, давай просто умрем под этой стеной.

— Да я лучше умру, — рыкнул Пилад. — Я не приведу врага на землю предков.

— Я приведу, — с каменным лицом произнес Орест. — Пусть твоя совесть будет чиста.

— Мой отец… моя мать…сестра… — растерянно посмотрел на него Пилад. — Да ты спятил! Я не дам тебе…

— А что ты сделаешь? — грустно усмехнулся царевич. — Мы уже здесь. Мы не можем пройти дальше. Путь только один. На Дельфы.

— Я не позволю тебе…! — Пилад потянулся за кинжалом, что висел у него на поясе, но Орест оказался быстрее.

— Прости меня, если сможешь, — сказал царевич, глядя в неверящие глаза своего двоюродного брата. — Сочтемся в Аиде, когда я туда попаду. Я не сомневался в тебе. Ты слишком хорош, чтобы пойти на предательство. Поверь, дружище, мне сейчас еще хуже, чем тебе.

Орест выдернул окровавленный нож из живота лучшего друга, закрыл его стекленеющие глаза и сел рядом, завывая от невыносимой муки. Теплая кровь самого близкого человека залила его пальцы. Сердце царевича разрывалось от горя. Ведь он знал, что все будет именно так. Он готовился к этому разговору с того самого момента, как только увидел стену, намертво перекрывшую дорогу на юг.

* * *

Путь, который обычно проходят за три дня, воины пришли за два, оставив семьи и скот позади. Они нагонят. Амфисса, город южных локров, встретил их паникой и бестолковой суетой. Никто не ждал их здесь, ведь всех пастухов, что встречались в дороге, армия северян резала на месте. Пастух летел в ближайшую пропасть, а его скот шел в котел до предела оголодавшим людям. Иллирийцы шли в затылок друг другу, растянувшись на десятки стадий. Они не отставали и шли ровно столько, сколько шел проводник, царевич Орест. И как только он опускался на землю, утомленный тяжелой дорогой, опускались и они. Количество людей, запрудивших отроги Парнаса, было так велико, что когда первые отряды ворвались в Амфиссу и окружавшие его деревни, то последние рода спускались с гор еще пару дней.

— Нужно идти дальше! — орал Орест, в бессильной злобе наблюдая, как огромное войско превратилось в неуправляемое стадо. Его не слышали. Иллирийцы, ограбившие по пути несколько горных деревень, наконец-то дорвались…

— Дураки! — орал Орест. — Проклятые дураки! Да все ваше будет! Надо идти, пока в Крисе не спохватились! Туда ведь недолго совсем! До заката на месте будем!

Он бегал по городку, хватал за грудки каждого встреченного вождя и говорил, говорил, говорил… Кое-как многотысячное войско, растащившее все, что было у несчастных локров, приготовилось пойти дальше, но многие часы уже были потеряны. И это Орест понял, когда увидел ущелье, перегороженное войском Фокиды, граница которой лежала совсем недалеко, в двух часах ходьбы от разграбленного города. Нужно всего лишь пройти через ущелье.

— Дядюшка! Дядюшка! Быстро вы.

Орест растерянно переводил взгляд с Менелая на Строфия и обратно. Один из них — брат отца, а второй — муж тетки. Единственные близкие ему люди, да только… Нет близких у проклятого богами потомства Пелопа. Обречены его дети, внуки и правнуки убивать друга, пока оставшийся в живых не залезет на трон Арголиды прямо по остывающим телам родных. Таков злой рок.

— Мы тебя не первый день тут ждем, — сплюнул на каменистую землю Менелай.

— Где мой сын? — спросил Строфий, одетый в побитый бронзовый доспех, смотревшийся просто убого рядом с той роскошью, в которую облачился царь Спарты.

— Он умер, — коротко ответил Орест. — Я похоронил его, как подобает сыну царя. Правда, погребального пира справить не смог, прости. Нечем было угостить людей. Но я тебе клянусь, я почту его память.

— Он погиб в бою? — лицо Строфия окаменело.

— Я его убил, — спокойно сказал Орест. — Он не хотел вести врага на родную землю.

— Значит, он у меня не совсем пропащий был, — с облегчением выдохнул царь. — Выходи биться, сволочь. Хочу пустить тебе кровь, я долго этого ждал. Бьемся по старине, без этих новых штучек.

Ущелье шириной в сотню шагов перегорожено воинами поперек. Тысячи людей заполняют его, сделав преимущество иллирийцев совершенно иллюзорным. Здесь будут биться щит на щит, копье на копье, меч на меч. Два благороднейших воина из царского рода начнут сражение, а боги выскажут свою волю, даровав победу одному из них.

Старинный обычай стал понемногу забываться, но только не здесь, в захолустье. Два закованных в бронзу бойца смотрели друг на друга через край щита, и приготовились метнуть копья. Строфий старше и опытней. Он невероятно силен, но Орест моложе и быстрее. Вот поэтому копье царя Фокиды пролетело, лишь скользнув по щиту микенца. Орест вовремя отклонился в сторону. Его ответный бросок Строфий принял на щит, и несколько слоев кожи оказались пробиты насквозь.

— Хороший бросок! — восторженно заревели иллирийцы.

И впрямь, пробить склеенную воловью кожу может только лучший из воинов, с детства учившийся этому мастерству. Строфий попытался вырвать копье, но тщетно. Да и Орест не дал ему этого сделать. Он налетел коршуном на своего дядю, обрушив на него удар меча. Царь кое-как отбил выпад, но щит оказался слишком тяжел. Нелегко управляться с таким, когда копье тянет руку к земле. Его ответный удар Орест отвел в сторону. Дядя попытался снова поднять ставший неподъемным щит, но он не успел. Царевич неуловимым движением ужалил его острием меча. Строфий застыл, схватившись за горло, из которого толчками била алая кровь, а потом упал лицом вниз.

— Вот так, — сказал Орест, в тоне которого не было и капли радости.

— А со мной хочешь подраться, малыш? — услышал он голос Меналая.

— В другой раз, дядя, — ответил Орест. — Не нужно испытывать милость богов. Они уже явили сегодня свою волю. Вам конец.

— Ну, это мы еще посмотрим, — пообещал Менелай и заорал. — Щиты сомкнуть!

Две человеческих волны нахлынули друг на друга, встретившись там, где лежало тело убитого царя. Первые ряды погибли сразу же, слишком силен был удар. Мертвые люди стояли, пронзенные копьями, раздавленные в неимоверной давке. Раненые не шевелились, тесно прижавшись к убитым. У них даже дышать едва получалось, они только хрипели, пуская кровавые пузыри. Совсем скоро бой стих сам собой, ведь враг не мог дотянуться до врага, а воины не могли поднять оружия. Людские волны разошлись, чтобы унести убитых. Солнце садилось. До предела уставшие воины опустились на камни, чтобы хоть ненадолго смежить глаза. Утром они встретятся снова.

* * *

В то же самое время. Пер-Рамзес. Нижний Египет.

Чати Та стоял перед повелителем, склонив голову и покорно сложив руки на животе. Он немолод, как немолод и сам фараон. Им обоим идет шестой десяток, и они вместе уже без малого четверть века. Они многое прошли и видели всякое, но так плохо дела в стране Та-Мери не шли еще никогда. Большой голод все-таки пришел, и ни конца, ни краю ему пока нет.

— Южное царство бедствует, государь, — глухим голосом говорил Та. — Урожаи скудные, а зимние дожди залили землю ядом. Люди видели, как деревья сбросили листья, и они в ужасе. Собрать положенное мы не можем.

— Собирайте, — с каменным лицом ответил Рамзес. — Если нужно, веди воинов вместе с писцами.

— Будут бунты, о сын Ра, — упрямо ответил чати. — Да, мы подавим их, но этим воспользуются слуги Амона. Они уже вовсю говорят, что боги наслали наказание на Землю Возлюбленную из-за того, что нарушен установленный порядок вещей.

— Что они имеют в виду? — удивленно посмотрел на него Рамзес. — Неужели они осмелились…?

— Осмелились, мой господин, — невесело усмехнулся Та. — Они намекают, что если сыну Ра нужна поддержка, то они готовы ее предоставить. А иначе они не станут останавливать гнев толпы, которая считает, что живой Гор плохо исполняет свой долг.

— И чего они хотят? — зло прищурился Рамзес.

— Они хотят, чтобы был восстановлен старинный обычай, — глухо ответил Та. — Они призывают к порядку вещей, установленному при сотворении мира. Требуют, чтобы Сын Ра возвратил сан Первосвященника урожденному слуге Амона. Ибо гнев бога за такое самоуправство и отвернул от людей солнечный лик. Так они говорят, величайший…

— А они не требуют, случайно, чтобы я возвратил из ссылки Рамсеснахта? — начал закипать фараон.

— Я не осмелился передать их слова, — стыдливо отвел глаза Та, — но да, господин, потребовали. Они сказали, что он ушел не по своей воле, что враги вынудили его просить отставки. И что достойной наградой за такое унижение для него станет должность первого жреца Амона.

— Какая наглость, — выдохнул Рамзес, не веря тому, что услышал. — Да как они смеют!

— Это не все, господин, — глухим голосом продолжил Та. — И еще жрецы требуют поменять всех слуг богини Нейт. Они считают, что те пособники чужаков.

— А иначе? — прищурился фараон.

— А иначе, говорят они, бог Амон-Ра никогда не явит свой лик Стране Возлюбленной. Мгла и голод будут вечно терзать нашу землю.

— Но если они скажут такое на ступенях храма, то это… это же приведет к бунту! — фараон побледнел и вцепился в подлокотники своего кресла.

— Именно так, государь, — подтвердил чати. — И я боюсь, что тогда даже войско не поддержит тебя. Разве что наемники, но сколько их.

— Иди, Та, — махнул рукой фараон. — Я позову тебя. Мне нужно подумать.

* * *

Лаодика закусила губу от обиды. Да, она не так хороша, как юные флейтистки, живущие в Доме Женщин, ведь она за эти годы родила троих детей. Почему муж стал так холоден с ней? Он не удостаивает ее разговором, он даже не смотрит больше в ее сторону. Он без объяснений пропустил положенные дни в ее покоях, а его слуги ничего толком не говорят. Они либо виновато отводят глаза, либо откровенно торжествуют, как будто знают что-то такое, что неизвестно ей самой. Впрочем, после нескольких кошелей серебра и недели томительного ожидания, она все поняла. Джети, ее придворная дама-египтянка, разнюхала все, что произошло во дворце. Она купила кое-кого из писцов в канцелярии самого фараона.

— Вот так, госпожа, — закончила свой рассказ Джети. — Получается, снова жрецы Амона большую силу почуяли. Думают, их время настало.

— Слухи уже давно шли, — Лаодика наморщила гладкий, как у мраморной статуи лоб. — Они там копошились, как клубок змей, а теперь вон чего удумали.

— Да как же, госпожа! — с испугом посмотрела на нее Джети. — Ведь и правда, бог Амон спрятал от людей свой лик. Голод вокруг.

— Мне про это все известно, — поморщилась Лаодика, которая не так давно побеседовала с племянником Астианактом, приехавшим навестить мать. — Солнце на своем месте, и оно никуда не делось. Тучи закрывают его. Жрецы лгут, Джети. Они хотят воспользоваться этой бедой, чтобы вернуть себе власть.

— Да что вы говорите такое, госпожа! — перепугалась придворная дама. — Разгневался бог, все это знают. И как не страшно вам говорить такое!

— Где сейчас государь? — спросила Лаодика.

— Он в своих покоях был, — уверенно ответила Джети.

— Украшения, воротник и мою свиту, — приказала Лаодика, и та в ужасе уставилась на нее.

Прийти без приглашения к сыну Ра! Немыслимо! Тем не менее, придворная дама не посмела перечить самой хемет-несут, и совсем скоро царица стояла у дверей покоев своего мужа, где до этого ни разу не появлялась без приглашения. Она даже не взглянула на охрану, которая нерешительно мялась, не зная, как ее остановить, толкнула дверь и вошла. Огромная комната была разделена множеством колонн, крадущих пространство. Росписи стен, медные сосуды, стоявшие в углах, и вычурные жаровни радовали бы глаз своей изысканной роскошью, но сегодня Лаодике было не до этого. Ей было страшно. Страшно, как никогда в жизни.

— Нейт-Амон? — изумленно посмотрел на нее Рамзес. — Как ты посмела прийти сюда? И почему тебя пропустили?

— Я все еще твоя царица, — спокойно ответила Лаодика. — Кто посмеет встать у меня на пути? Разве у нас перестали сжигать тех, кто прикоснулся к священной особе? Я хотела поговорить, господин мой. Ты ведь помнишь, что я обещала быть шарданом у твоей спальни? Время настало. Я готова к бою.

— Боя не будет, — лицо Рамзеса исказила гримаса. — Уходи к себе и не смей больше появляться здесь без моей воли. Ты проявила немыслимую дерзость! Да как ты посмела!

— Выслушай, и я немедля уйду, — спешно сказала Лаодика. — Они не отступят. Сегодня они хотят пост первого жреца, а завтра потребуют новые земли и пожалования. Они разорят казну. Нам конец! Стране Возлюбленной конец! Запри их здесь, возьми их семьи в заложники. Царь Эней говорит, что не твои грехи тому виной. Это Гефест кует огромный меч богу войны. Пройдет год-другой, и пыль в небе осядет сама. Хочешь, пусть жрецы Амона проведут молитву. Я клянусь, она ни на что не повлияет. Солнце не покажет своего лика. Они просто пугают тебя!

— Уходи, — Рамзес устало опустил все еще могучие плечи. — Ты глупая баба, и ты ничего не понимаешь. Я не собираюсь обсуждать с тобой свои решения. Храм Сераписа будет закрыт, его слуги изгнаны, а Рамсеснахт станет верховным жрецом. Этого уже не изменить. Если я не уступлю, страна захлебнется в крови. И там будет и моя кровь, и твоя, и кровь твоих детей.

— Но… — упрямо посмотрела на него Лаодика.

— Уходи, — угрожающе взглянул на нее Рамзес, и как будто неведомая сила согнула спину Лаодики в поклоне и выбросила ее за дверь.

Она ушла, а могучий воин и мудрый правитель сел, обхватив голову руками. Его не смогли победить враги, но победили боги. Он вознесся слишком высоко. Он оскорбил их слуг, и теперь само Солнце карает его, лишив землю своих лучей. Разве может быть знамение более явное, чем это? Он неправ, и он отступит. Он, Усер-маат-Ра мери-Амон, останется праведником на суде Осириса. Он не хочет лишиться доброго посмертия. Он сделает все так, как было при его благочестивых предках.

Царица Лаодика шла по коридорам, а ее безупречно правильное лицо походило на бесстрастную маску. Подведенные по египетскому обычаю глаза смотрели в никуда. Казалось, она сама не понимала, куда идет, и лишь стайка придворных дам, шествующих перед ней, показывали нужный поворот. Проклятые коридоры казались бесконечными, и лишь многолетняя выучка не позволила ей обнаружить свою слабость. Ну вот, наконец-то, заветная дверь. Лаодика вошла в свои покои и встала недвижима. Служанки, поклонившись, бросились к ней, вмиг сняли тяжелые украшения и изысканное платье, собранное в мельчайшую складку. Лаодика покорно подставила руки, и на нее надели легкий хитон, в котором она любила отдыхать.

— Все вон, — безжизненным голосом произнесла Лаодика, и служанок как ветром сдуло.

А она… А она упала на кровать и зарыдала в голос. Она всхлипывала и колотила кулаками ни в чем не повинный матрас, но потом ненадолго успокаивалась, впав в спасительное забытье. Жуткие мысли мелькали в ее голове. Она поняла, что время тяжелых решений настало, но принять этого не могла. Ведь это ее муж, отец ее детей… И тогда она начинала рыдать снова. Натужное старческое кряхтение, скрип кровати и нежное поглаживание. Это мама присела рядом, кто еще посмеет так вести себя с ней.

— Они все-таки прижали его, доченька? — услышала она сочувственный голос Гекубы.

— Да, — прорыдала Лаодика. — Он сдался. Это конец! Я не хочу…

— Надо, — Гекуба продолжила ее гладить, как маленькую девочку. — У нас не остается выбора. Иначе твой Неферон никогда не станет царем, а ты сама встретишь старость в какой-нибудь заплеванной каморке, которую тебе дадут из милости. Поверь, остаток твоей жизни станет Тартаром наяву. Ты будешь мучиться каждое мгновение. О тебя будут вытирать ноги, тебе будут плевать в лицо. И некому будет тебя защитить. Они никогда не простят тебя. Они ничего не смогут сделать Энею, но зато вовсю отыграются на тебе. Крепись, девочка моя. Сейчас ты должна быть сильной. Ради себя, ради своих детей. Настоящая царица — это та, кто вовремя выбирает правильный путь и идет по нему до самого конца. А он… Не жалей его. Он сам виноват в том, что случится. Он стал слаб, а в нашем деле этого не прощают. Если бы на его месте был Эней, эти люди уже жрали бы свои собственные глаза. Великая мать, прости меня! Я, кажется, похвалила того, кого всей душой ненавижу.

Глава 13

Год 17 от основания храма. Месяц восьмой, Эниалион, богу войны посвященный. Энгоми.

Горячая ванна и любовь близких — немыслимая роскошь, которой Цилли была лишена несколько месяцев. Она нежилась в огромной, высеченной из камня чаше, заставляя служанок подливать все новые и новые порции горячей воды. Сейчас она даже думать не хотела, сколько они сожгут дров, и на сколько маленьких драхм уменьшится их капитал. Она неплохо заработала в своей последней поездке и могла себе позволить крошечную слабость. Впрочем, что-то изменилось в ней за эти месяцы. Совсем чуть-чуть, почти неуловимо. Просто понимание ею всего сущего стало несколько иным. Она как будто порвала путы, которые связывали ее по ногам и рукам, и воспарила в небо. И оттуда, с необыкновенной высоты, все ее прежние суетные мыслишки казались теперь почтенной купчихе глупыми, неуместными и смешными. Она вдруг поняла, что цель ее прежней жизни — это и не цель вовсе, а всего лишь инструмент для ее достижения. Оказывается, золото можно сыпать щедрой рукой, и во многих ситуациях это оправдано. Только теперь она по-настоящему осознала, насколько велик царь Эней, который закопал в свою столицу немыслимое количество так любимых ей статеров.

— А ведь и правда, — Цилли натирала тощее тело ароматным мылом, которое тоже придумали здесь, в Энгоми. — Золото нельзя есть, а пурпурных платьев нужно… ну пусть пять! А что потом? Что потом делать с золотом и серебром? Раздать людям. Но не просто раздать, а раздать красиво, как это сделал царь Эней. Слово еще такое затейное Кулли сказал… инвестировать, а не раздать. Инвестировать в спокойную жизнь, в армию, в чистые улицы. В порядок и законы, в конце концов. Вот оно, счастье-то.

Блаженная нега не может быть вечной, и Цилли, сожалеюще вздохнув, вылезла из ванны, вытерлась насухо и надела толстый полотняный халат. К вечеру даже в конце лета становилось довольно прохладно.

— Я думал, ты оттуда уже и не вылезешь, — хмыкнул Кулли, глядя на ее голову, завернутую в огромный тюрбан из полотенца. — Воз дров сожгли, наверное, пока ты там плескалась.

— Да мне плевать, — спокойно ответила Цилли и налила себе чашу вина.

— Чего-о? — у Кулли даже челюсть отвалилась вниз, придав лицу царского тамкара выражение крайне глупое и такой важной особе совершенно неподобающее. — Ты не заболела, душа моя?

Кулли подошел к жене и заботливо потрогал ее лоб. Тот был вполне обычен на ощупь, жара купец не ощутил. Тем не менее дело ему показалось скверным, и он вопросительно уставился на жену, ожидая объяснений.

— Бери товар и поезжай в Мидию, за лошадьми, — сказала Цилли. — Попутно договорись с царями о найме войска. Следующей весной оно нам понадобится.

— О чем ты договорилась с жрецами? — спросил Кулли.

— Да, в общем-то я услышала именно то, что и ожидала, — пожала Цилли костлявыми плечами. — Они с удовольствием возьмут наши деньги, но ничем помогать не станут. Они милостиво признают победу, когда она и так свершится.

— Тогда и не нужно им ничего давать, — хладнокровно ответил Кулли. — Получат потом, из прибыли.

— Угу, — кивнула Цилли-Амат. — И я тоже так думаю. Сумма немалая, но дать все равно придется. Нам без них не обойтись.

— Как они отнеслись к тому, что править будет совет купцов? — Кулли посмотрел на нее прищурившись.

— Никак, — твердо ответила Цилли. — Они этого не примут. Даже если царя-мальчишку посадим на трон. Мальчишка вырастет, и мы все пойдем на кол. Причем первыми пойдут именно те, кто добудет ему эту победу. Царей-касситов остаться не должно.

— Плохо, — поморщился Кулли. — Самому рискнуть? Боюсь, не пойдут люди за купцом.

— Зато за эвпатридом Талассии пойдут, — ответила Цилли-Амат.

— Поговорить надо с государем, — вмиг поймал ее мысль Кулли. — Он может оценить безумие твоей затеи. Я, кстати, давно замечал, что чем безумнее звучит идея, тем проще нашего царя на нее уговорить.

— А эти идеи потом получалось воплотить в жизнь? — спросила Цилли.

— Почти все, — уверенно кивнул Кулли. — У него отменный нюх на хорошие мысли. Иному купцу впору. Он как будто знает, что можно сделать, а что нет. Мы ведь все смеялись над Ахирамом, когда он хотел Великую пустыню перейти. А государь и одобрил, и денег дал, и письма для египетских наместников помог получить. Ахирам оттуда золота и слоновой кости несметное количество привез. Жаль только, глупцом оказался, возжелал немыслимого.

— Да, редкостный дурень, — кивнула Цилли. — Но размах у него был хорош. Тут ничего не скажу. Могло и получиться.

— Не могло, — Кулли покачал головой. — Ты не все понимаешь просто. Тут каждый третий стучит, как голодный дятел в весеннем лесу. Я ведь точно знаю, что Ахирама предали тут же.

— А, так вот почему его бывший приказчик тамкаром стал, — восхитилась Цилли. — Кстати, а почему ты говоришь «стучит»?

— Не знаю, — ответил Кулли. — Но, по-моему, доносить в нашем новом языке — это значит совершить гнусный поклеп к собственной выгоде, а стучать — это ты вроде как хорошее дело сделал, государству на пользу. Никто тебя за такое порицать не будет, и даже наградить могут. Хотя, положа руку на сердце, я особенной разницы между этими понятиями не вижу.

— Конечно, все это делают к собственной выгоде, — понимающе вздохнула Цилли. — Плохо я все-таки здешние обычаи знаю, а ведь не первый год тут живу.

Тему мятежа в городе предпочитали не обсуждать даже в кругу семьи. Почему-то считалось, что это может принести несчастье. Еще бы, вчерашние богачи несколько месяцев сохли на крестах, а их семьи приписали к рыболовецким артелям. Навечно. Изнеженные купчихи, еще недавно натиравшие пышное тело маслами из далеких стран, теперь работали по пояс в ледяной воде или голыми руками очищали тунцовые туши от кишок. Ну, так себе удача была у их мужей.

— Когда государь вернется? — спросила Цилли.

— Не знаю, — сказал Кулли. — Большая война на севере. Я пойду в Мидию, а ты жди его здесь. Без него все равно ничего не решить.

— Надо еще кое-что сделать, — пристально посмотрела на него Цилли. — Поговори с Анхером, пусть отольет из бронзы статую Мардука в два человеческих роста. Точно такую!

И она поставила на стол металлическую фигурку размером в ладонь. Суровый мужчина с окладистой бородой и в высокой шапке взирал на купеческую чету с затаенной тоской. Нелегко сейчас его пастве, а многие изображения божества попали в плен и увезены в Сузы.

— Да ты хоть понимаешь, сколько это будет стоить? — Кулии потер грудь, где пойманным воробьем затрепыхалось сердце.

— Не дороже серебра, — зло оскалилась его жена. — Понимаю, конечно. Я что, дура, по-твоему? Только нам без этой статуи никак.

— Угу, — понимающе кивнул Кулли. — Думаешь, они все-таки посмеют разграбить Эсагилу, священный дом Мардука?

— К тому все идет, — поморщилась Цилли. — Они везде так поступают. Без помощи Мардука нам не обойтись.

— А Иштар? — выжидательно посмотрел на нее муж. — Ее поддержку мы получим?

— Великая энту — родня царю, — бросила Цилли. — Не ко времени.

— Но зато радости Иштар для нас еще доступны, — игриво подмигнул Кулли. — Пойдем-ка в спальню, моя дорогая.

— А и пойдем, — встала Цилли. — Надо кое-что посчитать. Кстати, мой дорогой муженек. Когда я уезжала, в нашем расходном ларце денег оставалось едва на дне. Только не говори мне, что все это время ты жил на те крохи.

— Э-э… — покраснел Кулли.

— Я тебя проверяла, — Цилли протянула руку. — У тебя копия моего ключа. Давай ее сюда. Ума не приложу, как ты, негодяй, умудрился снять с него слепок!

— Конечно, моя дорогая. От тебя ничего не скроется, — уныло протянул Кулли и отдал ей ключ, который висел на шее. Он изо всех сил делал скорбное выражение лица, выдавливая из глаз скупую слезу. Конечно же, у него припрятан еще один дубликат. Цилли не должна ни о чем догадаться, а это трудно. Нюх ее подобен собачьему.

* * *

В то же самое время. Септ IV, Верхний Египет, поместье неподалеку от г. Уасет, больше известного как Фивы.

Время Шему уже прошло, Нил разлился, но тяжелого зноя, обычного для этого месяца, не было и в помине. Напротив, царила приятная прохлада, больше подходящая для времени Всходов. Тусклое небо, затянутое серыми облаками, едва пропускало солнечные лучи, а растительность, которая вдоволь напилась воды, все равно выглядела какой-то безжизненной. Прекрасный сад, где обычно благоденствовал жасмин, инжир и гранат, стоял поникший. Листья винограда, заплетавшего беседки и арки над тропинками, изобиловали грязно-желтыми пятнами, а ягод в этом году так и не увидели. Они висят незрелыми, ведь виноград должен пить солнце, чтобы ягода налилась сладким соком. Прямоугольный пруд, где цветут священные лотосы, окружен стройными рядами финиковых пальм, которые тоже дали одни пустоцветы. Только утки, что ныряли в пруд за мелкой рыбешкой, не слишком печалились. Рыба пока была, и именно она не давала погибнуть целым селениям. Ели даже крокодилов. Ведь это животное почитают как бога вовсе не во всех септах Та-Мери. Кое-где его бьют, как зловредного хищника. Уж здесь, на юге, точно.

Рамсеснахт, когда-то всесильный жрец Амона, а теперь обычный потомок знатнейшего рода, живущий в собственном поместье, крутил в руках письмо, доставленное с севера от верного человека. Это письмо уже третье, и все они говорят об одном и том же. Победа слуг Амона оказалась мнимой. Фараон примет все их условия, но потом, когда солнце снова воссияет на небе, откажется от своих обещаний. Все причастные к этой истории будут изгнаны с позором, а к нему, Рамсеснахту, снова придет человек без имени. Только он уже не станет пугать. Он его просто убьет.

— Безымянный… — шептал жрец. — Он снова придет. Рамзес… Значит, ты все знал. Проклятый колдун с севера подчинил тебя своей воле. Эта негодная баба… Она сбила тебя с толку…

Дело было плохо. Именно это и следовало из письма. Можно было бы предположить какую-то хитрую гаремную игру, но некоторые детали указывали на то, что это совсем не игра. Дело в том, что Рамсеснахт никому не рассказывал всех деталей самого жуткого дня своей жизни. О встрече с убийцей не знал ни один человек, кроме него самого, Безымянного и тех, кто его послал. А это значит, что все написанное в письме — истинная правда. Фараон и впрямь сказал это. Да и люди, пославшие письма, не знали друг о друге. Они прислали сообщения, которые отличаются в мелких деталях. Ровно таких, какие додумывают глупые служанки, которые хотят получить колечко или флакон с ароматами. И которые готовы за подарки и сладкую лесть разболтать все секреты своей госпожи.

Ему понадобилось всего три дня, чтобы собрать тех из слуг Амона, что были верны старинным обычаям. Все они происходили из знатнейших семейств. Их отцы занимали эти должности, а до них — деды и прадеды. Фараон не посмел прогнать третьего и четвертого жреца Амона, а место Рамсеснахта отдал его племяннику. Здесь не было казначея храма, назначенного царем против всех законов, зато явился старый казначей, который оказался готов на все, чтобы вернуть свое место.

Все жрецы были неуловимо похожи друг на друга. Сытые, уверенные в себе, с немигающим взглядом глаз, лишенных ресниц, они скорее казались статуями, чем живыми людьми. Лицемеры, воспитанные лицемерами, эти люди питались той властью, что дана им законом, уходящим во тьму веков. Среди них нет дураков. Они понимали, что лгут черни, и их это ничуть не беспокоило. Они стоят выше мирской суеты. Для них ложь — это просто инструмент власти, точно такой же, как копье для воина. И за свою власть эти люди будут драться до конца, потому что вовсе не цари, а они, слуги богов — истинные хозяева страны Та-Мери.

Жрецы читали письма, а потом передавали их по кругу. На их лицах выражение задумчивости понемногу менялось на глухую ярость. Их хотели провести, как мальчишек. И только один из них, Аменемопет, четвертый слуга бога, оставался в сомнениях. Он морщил безбровое лицо и молчал, перечитывая письма раз за разом.

— Не ловушка ли это, достопочтенные братья? — с сомнением произнес он.

— Эти письма прислали надежные люди, — спокойно ответил Рамсеснахт. — Они служат мне много лет. Они поставлены наблюдать за тем, что происходит в покоях сына Ра и царицы-северянки. Вы же сами читали. Наша царственная чета смеялась, когда обсуждала это. Они считают нас дурнями из далекого захолустья. Они считают, что нас можно провести, как детей.

— И ведь почти провели, — зло выплюнул бывший храмовый казначей. — Если бы не эти письма, мы бы пошли на сделку, как стадо баранов. Он скоро почует силу, а потом снова присвоит себе богатства храма. А нас сотрет в порошок.

— И все же это может быть ловушкой, — упрямо заявил Аменемопет.

— Тогда тем более нужно действовать, — твердо ответил Рамсеснахт. — Если на нас открыли охоту, ее уже не остановят. Вспомните фараона-отступника. Как хитро, шаг за шагом он оттер от власти жрецов. А что он сделал потом? Он объявил себя единственным посредником между богом и людьми. И ведь он умер, почти доведя дело до конца. Если бы не его сын Тутанхамон, этот тупоумный калека, никто из нас сейчас не носил бы шнур посвящения. Я считаю, что Стране Возлюбленной нужен новый владыка.

— Согласен…

— Согласен… — послышалось в комнате.

— Мать наследника — царица Тити, — мрачно высказался один из жрецов, сидящий на дальнем конце стола. — Она его родная сестра, и она точно будет мстить.

— Это весьма разумное замечание, мой достопочтенный брат, — задумался Рамсеснахт. — Нам нужно возвести на трон слабейшего из сыновей Ра. Царица Тия, у нее тоже есть сын. Никак не могу вспомнить, как зовут этого мальчишку. Впрочем, это совершенно неважно(1). Не мы будем служить ему, он будет служить нам.

* * *

В то же самое время. Фокида. Ущелье недалеко от города Криса (в настоящее время — деревня Хрисо).

Он устал. Этот двужильный мужик безумно устал. Менелай целую неделю почти не спит и не ест, лишь глотает куски на ходу. Пехота в первых шеренгах меняется, а он нет. Он почти все время стоит с ними рядом, отчего на шлеме появилась парочка новых вмятин, а несколько позолоченных пластин панциря отлетели прочь. Бронзовый меч в зазубринах, а щит у него уже далеко не первый, и он тоже весь посечен. Они медленно пятятся по ущелью в сторону Крисы, не давая врагу вырваться из тесноты на плодородную равнину.

— Менелай! — обнял я его. — Как ты понял, что они здесь пойдут?

— Так я и видел, что северяне уходили, государь, — улыбнулся он, показав морщины на провалившихся щеках. — Тут ведь деваться больше некуда. Не в Этолию же им идти. Там только горы и море, а жрать совсем нечего. Ну я и подумал, что надо сестре помочь. Если они Дельфы взяли бы, то ударили бы нам в спину, открыли проход, и тогда уж…

— Что они там жрут? — показал я в сторону, где все еще шел бой.

— Пленный сказал, что уже за убитых принялись, — нервно хохотнул Менелай. — Боги покарают их за такое. Дикари. Как есть дикари.

— Ты должен отойти и оставить Крису, — я взял его за плечи, пристально посмотрев в глаза, где наливалась нешуточная обида.

— Да как же так! — не выдержал он. — Получается, столько парней положили напрасно!

— Не напрасно, друг мой, — покачал я головой. — Ты ведь всех спас. Я войско привел. Оно ждет на берегу. Если иллирийцы спустятся вниз, мы сможем их разбить. Другого пути нет. В этом ущелье мы будем биться, пока все до единого не поляжем.

— Вон оно чего, — задумался Менелай, который сидел на камне, опустив могучие плечи. — Крису отдадим, но дорогу на Дельфы все равно перекроем. Они все же могут захотеть пройти этим путем.

— Могут, — кивнул я. — Но ты их не пустишь дальше. И если все получится, то твоя статуя украсит во-о-он ту скалу. Ее будут видеть все, кто пойдет по этой дороге.

— Эту скалу не хочу, — Менелай тяжело поднялся на ноги. — Поставь так, чтобы меня из порта было видно. Хочу после смерти на море смотреть.

— Как скажешь, друг мой, — удивился я, но вовремя вспомнил, что эти люди считают статую живой. По их поверьям она несет частичку того, кого изображает. Иначе как бы они молились богам.

— Я все сделаю, ванакс, — сказал Менелай. — Я отведу своих людей ночью и встану между Крисой и Дельфами. И помни! Мрамор, двенадцать локтей, и чтобы я любовался на море… Ты обещал.

Я смотрел в могучую спину, закованную в позолоченную бронзу, и понимал, что больше никогда не увижу его живым. Ведь сейчас, согласно исторической науке, заканчивается время героев. А герой — это вовсе не тот, кто храбро несется в бой и крушит врагов длинным мечом. Настоящий герой — тот, кто совершенно точно знает, что умрет, но выбирает славу и яркую смерть, а не забвенье и долгую бессмысленную жизнь. Менелай именно таков.

1 Сын царицы Тии, организатора гаремного заговора, в реальной истории повлекшего за собой смерть Рамзеса III, остался в истории под именем Пентаур. Его настоящее имя неизвестно, а Пентаур означает: «тот, кто не имеет имени». Всем заговорщикам в процессе суда в качестве наказания были изменены имена на ругательные или унизительные.

Глава 14

В то же самое время. Фокида.

Плодородная долина, раскинувшаяся между южными отрогами Парнаса и Коринфским заливом, превратилась в огромный военный лагерь. Сюда пришло ополчение Беотии, Афин и Фокиды. Привели свои войска цари Микен и Аргоса. Наместник западного Пелопоннеса царевич Муваса привел войско Элиды и Мессении. Пришли отряды аркадян, которым пообещали щедрую оплату. Пришли южные локры, чей город Амфисса разорили захватчики-северяне. Тысяч восемнадцать-двадцать собралось, не меньше, и это без учета тех, кто остался охранять Фермопилы и держал Дельфийское ущелье. Чудовищная сила, равной которой Ахайя еще не видела. Некому и незачем было ее раньше собирать. Данайский народ, состоящий из четырех крупных ветвей и десятков племен, всегда варился в собственном соку, запертый в крошечных горных долинах. И только страшная опасность смогла сплотить их. Эта опасность вот-вот выглянет из городка Криса, который отдали иллирийцам без боя. Там они соберутся в кучу и решат, куда идти дальше. У них всего два пути. Первый: опять начать пробиваться через ущелье в Дельфы, а второй — спуститься на равнину и сразиться с нами. И тогда они могут сесть в лодки и попасть в Пелопоннес, миновав перешеек у Коринфа. Богатейшие земли, к которым они и шли, после нашего поражения останутся без защиты. Просто приди и возьми. Немалый соблазн. А чтобы он стал еще сильнее, я большую часть войска увел подальше, а все тропы, ведущие с гор, перекрыл заставами. Пусть думают, что я невероятный, но слегка тронутый на голову герой, готовый воевать при соотношении один к пяти. У иллирийцев совсем мало времени. Им, запертым в теснине ущелья, совсем нечего жрать. А мне никак не подняться к ним. Они перебьют половину моих воинов на горных кручах, из которых и состоит это проклятое место.

* * *

Орест разглядывал вождей, собравшихся у костра, и благоразумно молчал. Никто не ждал, что путь на юг станет легкой прогулкой, но и что будет настолько тяжело, никто не ждал тоже. К Оресту претензий ни у кого из присутствующих нет. Он привел туда, куда и обещал. А в том, что с ними воюют, не его вина. Никто и не ждал, что данайцы сдадутся без боя. Заодно люди севера узнали, что невероятные слухи про ванакса Талассии, разносимые бродячими певцами, — истинная правда. Тела всех бахвалов и гордецов, веривших в быструю победу, уже лежат в могилах у Фермопил или завалены камнями в здешних ущельях.

— Выхода два, братья, — Агрон, тесть Ореста, царь народа яподов, встал, освещаемый пляшущими языками костра. — Или идти по ущелью дальше, или спуститься в долину и сразиться с ванаксом Энеем. Разведчики видели его лагерь и длинные шесты с бычьими головами. Он точно там. Если мы его убьем, то все разбегутся. Он для них живой бог.

— Можно еще пойти назад, — усмехнулся кто-то неподалеку, — и вернуться в свои земли. Той же дорогой. Может, и прокормимся. Едоков-то у нас изрядно поубавилось.

Его остроумия не оценили, лишь посмотрели недобро. Идти назад никто не хочет. Это же верная смерть. Чем кормиться в пути там, где не осталось ничего живого?

— Слишком легко отдали Крису, — поднялся один из вождей. — Нам показали путь, но мне не хочется туда идти. Ловушкой попахивает.

Все невольно повернули голову в сторону моря. Там, у подножия холма, на котором они засели, раскинулся лагерь, поражающий немыслимой правильностью линий. Порывы ветра, налетающего с моря, полоскали полотнища флагов, на которые ушло неимоверное количество драгоценной ткани. Позолоченные бычьи головы пускали яркие блики, когда заблудившийся солнечный лучик все же находил дорогу сквозь низкие серые тучи, висящие над миром. Этот лагерь манил своей мнимой беззащитностью. Он как бы говорил: приди и забери немыслимые богатства, что сложены за его хлипкой стеной. Убей проклятого колдуна, и все тут же закончится. Его люди не станут сражаться без своего живого бога. А потом ты сядешь на корабли, которые вытащены на берег и поплывешь на беззащитный Пелопоннес, изобильную землю, где растет олива и инжир.

— Ловушка, — согласно кивнул Орест, разрядив неловкое молчание.

— И то верно, — заворчали остальные цари. — Нас выманивают на равнину. А разве нам туда нужно? Не нужно! Впереди нас ждет плодородная Беотия. Там добрая земля, и много ее, всем хватит. Успеем еще на Микены сходить, не уйдут они от нас. Мы еще свою месть должны свершить. Нам нужно обойти Парнас, ограбить эти земли и ударить в спину тем негодяям, что сожгли огнем наших сыновей.

— Шкуру с них содрать!

— На куски порезать!

— На колья посадить!

— Волами порвать на части! — заревели остальные. — Нечестно воюют!

— Значит, будем пробиваться через ущелье, — подытожил Агрон. — Царь Менелай, который его держит, отменный воин. Но не бог же он, в самом деле. И его силы не бесконечны.

Утро подняло тысячи до предела уставших людей, повалившихся кто где. Криса стоит на высоком холме с отвесными склонами. Холм этот царит над приморской долиной, и он почти неприступен. Криса — это перекресток дорог между Амфиссой и Дельфами, и между Дельфами и морем. Это небольшой городок, не имеющий даже подобия стен, и он заполнен людьми, словно глиняный горшок соленой рыбой из Пантикапея. Тут даже ногу поставить некуда. Здесь многие тысячи женщин и детей, сотни голодных волов, у которых ребра светятся через истончившуюся кожу. Козам немного легче. Они лезут даже на неприступные скалы, если видят хотя бы зеленую веточку, что цепляется там за жизнь. Бараны понемногу идут в котел. И только это еще держит на плаву кочевой народ, ищущий лучшей жизни.

Орест стоял в первом ряду, как и многие из знати. Здесь не Фермопилы. Проход в Дельфы куда шире. Он шириной шагов сто, а то и все сто двадцать. У Менелая две с лишним тысячи, а значит, глубина строя такая, что его не столкнуть, даже ударив всей массой иллирийского войска. Они должны будут биться, пока люди у спартанского царя не истают, словно весенний снег.

Две людские волны ударились друг о друга и увязли в криках и звоне металла. Воины Фокиды ничем особенным не отличаются от иллирийцев. Они такие же селяне, ковыряющие деревянной сохой крошечные каменистые наделы. Они и вооружены почти одинаково. У них копья и щиты, а шлемы и панцири есть только у знати. Каждый из аристократов ведет свой собственный небольшой отряд, и здесь таких совсем немного, едва ли один из полусотни.

Орест пытается проломить правый фланг. Он без устали разит копьем полуголых пастухов, а их ответные удары только скользят по его закованным в бронзу бокам. Он наслаждается их лицами, на которых ярость сначала сменяется растерянностью, а потом страхом. Как только воин понимает, что ничего не может ему сделать, он уже умер. Он еще поднимает щит и пытается достать Ореста копьем, но в его глазах уже поселилась смертная тоска. Пришло осознание скорой гибели, а потом и щит поднимается медленней, и копье начинает разить беспорядочно, лишая бойца последних сил. Орест же бьется экономно. Он все еще дышит ровно, выбирая лучший момент для удара. Вот очередной босяк из Фокиды начинает наскакивать на него, что-то яростно вереща. Вот он раз попадает в защищенную бронзой грудь, потом второй. Потом он понимает, что бить нужно в шею и лицо, и его удары становятся все сильнее и точнее. И вот воин уже растерял силы в бестолковых наскоках. И когда он допускает крошечную заминку, Орест разит быстро и точно. Еще одно тело с булькающим хрипом валится под ноги наследника Агамемнона.

Нет доспехов — больше убитых. Оба войска вновь потеряли воинов из первых рядов и отхлынули в стороны. Не потому, что струсили, а потому, что невозможно стало биться из-за вала упавших тел. По молчаливому соглашению они остановят бой, похоронят своих мертвецов, а потом начнут сначала. Путь до Дельф — это десятки стадий по петляющему ущелью. И все оно будет усыпано телами тех, у кого за спиной остались жены и дети.

Иллирийцы накатывались волнами, одна за другой, а Менелай медленно отступал. Он прошел уже половину из двадцати пяти стадий ущелья и потерял половину людей. А те, что остались, скорее напоминали изможденные тени, чем воинов. И, наконец, настал тот самый день, ради которого они бились с такой яростью. Гонец из Дельф встал перед ним, склонив голову. Он бежал очень быстро. Тощие бока парнишки раздувались, словно кузнечные меха.

— Можете уходить, царь, — сказал он, выплевывая слова с хриплым свистом. — Позади вас стену сложили. В ней даже ворот нет, по лестницам подниматься придется. Северяне там точно не пройдут. Царица самое узкое место перегородила. День и ночь люди работали.

— Ну и как я уйду? — ухмыльнулся Менелай и показал окровавленным мечом туда, где кричали умирающие люди и звенел металл. — Если мы пойдем назад, нас опрокинут, прижмут к стене и перебьют.

— Этого я не знаю, — захлопал глазами гонец. — Туда царь Эней свежих воинов прислал. Велено передать, чтобы ночью уходили вы… Когда северяне спать будут, значит…

— Ладно, — кивнул Менелай. — Скажи царице, как ночь настанет, пойдем к стене.

* * *

Спартанский царь сидел у костра, погрузившись в глубокую задумчивость. Он осматривал лезвие меча, который совершенно точно после этого похода придется пустить в переплавку. Слишком глубоки зазубрины на лезвии, неприлично царю с таким воевать. Он обдумывал сказанное гонцом, и сомнения все больше и больше терзали его сердце. Не получится у них уйти. Ведь совсем рядом, в сотне шагов отсюда, горит костер, у которого сидят вражеские часовые. Они заметят суету и тут же поднимут тревогу.

Эгий, знатный воин из Спарты, словно прочитал его мысли. Он ровесник Менелая. Они воюют вместе уже тридцать лет. Они вместе проливали кровь под Троей и вместе поседели в тишине того мира, что принес сюда царь Эней. У спартанца уже выросли сыновья и родили ему внуков, но Эгий все еще могуч, как столетний дуб.

— Надо будет кому-то отход войска прикрыть, царь, — сказал он, потягивая из котелка густое ароматное варево из сушеного мяса и жира. — Если толпой побежим, нас, как ягнят перережут.

— Я останусь, — твердо посмотрел на него Менелай. — Пошепчись с парнями, спроси, кто со мной.

— Уже пошептались, — усмехнулся Эгий. — Все спартанцы останутся. Стыдно будет нам, знатным воинам, за спиной козопасов из Фокиды прятаться. Мы все так решили.

— Ну, значит, так тому и быть, — усмехнулся Менелай, глядя на огромную, налитую багрянцем луну, которая любопытным глазом выглянула вдруг из-за облаков. — Иди в самый конец, поднимай парней. Пусть уходят по десятку-по два. Да скажи им, пусть не шумят.

— Все исполню, царь, — Эгий поднялся и, крадучись, пошел в черную тишину Дельфийского ущелья, где безмерно уставших людей сморил короткий тревожный сон.

Бесшумные тени жидкой цепочкой потекли в сторону Дельф. В пяти стадиях отсюда, в самом узком месте ущелья, горожане построили стену, намертво перекрывшую путь. Те, кто погибли, купили время своим сородичам. Дельфийцы работали как проклятые, но в считаные дни перегородили эти полсотни шагов между скалами. Благо валунов тут лежит без счета, а красотой кладки никто не озаботился. Стена из едва отесанных камней, уложенных на сухую, поднялась на десяток локтей, и ее оседлали лучники и пращники, перед которыми наступающее войско будет как на ладони.

Все же суета на стороне защитников не осталась незамеченной. Ярко светит луна, да и гаснущие без присмотра костры наводят умных людей на правильные мысли. В лагере иллирийцев поднялся шум, и совсем скоро северяне увидели жалкий остаток от прежнего войска, выстроившийся в четыре шеренги.

— Они ушли! — восторженно заорали иллирийцы и ударили, надеясь смести жидкий заслон.

Но не тут-то было. В первом ряду встала спартанская знать, люди, чьи предки уже двадцать поколений не умирали в своих постелях. Они считали это позором. Могучие седые воины в лучших доспехах, в шлемах и бронзовых поножах прикрывали собой молодых, не имевших подобной роскоши. Именно старики, перешагнувшие на четвертую дюжин лет, приняли первый удар, отбросивший их на несколько шагов. Их сандалии со скрипом пропахали каменистую дорогу, и они встали твердо, намертво вцепившись в землю Фокиды.

— Щиты сомкнуть! — заорал Менелай, увидев, как трое из стоявших впереди осели наземь, получив смертельные раны. Их места тут же заняли воины из второго ряда, и они тут же вступили в сражение.

Истошные крики, брызги крови, раззявленные в последнем вопле рты слились в единое цветное пятно. Меналай и не знал раньше, что звук и цвет могут собраться в тугое облако, состоящее из смерти и ярости. Он уже не отличал тьмы от света, лишь разил без остановки своим мечом. Его копье недавно перерубил какой-то огромный, бугрящийся жгутами мускулов воин, который тут же умер, получив удар копья. Эгий, стоявший по правую руку, не упустил такой возможности. Удар! Кожа щита сдалась, пропустив лезвие топора, выглянувшего в пяди от лица Менелая. Царь резко опустил руку, отвел ее в сторону и поразил беззащитный живот. Иллириец, истошно воя, упал ему под ноги и тут же был затоптан своими. Враги отбросили ряды спартанского войска еще на пару шагов назад.

Вот из четырех шеренг осталось всего две, а потом одна. Спартанцы валились наземь, не выдерживая натиска противника, превосходящего его во много раз. Менелай едва шевелил правой рукой. В плечо пришелся удар дубины, и она повисла как плеть. Царь отбросил изрубленный в кожаные клочья щит и теперь рубился левой. Жидкая цепочка израненных мужиков встала за валом из трупов, где вперемешку лежали свои и чужие. Здесь не было никого, кто держал бы свой собственный щит. Почти у всех были сломаны копья, и они подняли чужие. Свистнул камень, и Эгий, старый друг, упал на спину. В том месте, где только что было его лицо, расплылась кровавая маска. Ахейский шлем не спасет от меткого броска. Вскоре упали и остальные, сраженные камнями, стрелами и копьями. Менелай остался один, безумно уставший, покрытый мелкими ранами и ушибами. Он едва стоял на ногах, сжимая меч в опущенной левой руке.

— Здравствуй, дядя, — вперед вышел Орест, сияя глумливой улыбкой. — Это я приказал тебя не убивать. Если сдашься и поцелуешь мою сандалию, я тебя отпущу.

— Ну, ты и дурак, — захохотал Менелай. — Иди сюда, малыш, я пощекочу мечом твои кишки. Или ты не только предатель, но и трус?

— Ты будешь долго умирать, — прошипел Орест, вынимая меч.

— Я уже умер, — сплюнул Менелай. — В тот день, когда родился воином.

— Сдохни! — Орест нанес сокрушительный удар, который его дядя принял на жалобно звякнувшее лезвие. Меч — благородное оружие, с ним нельзя так…

— А знаешь, какая между нами разница? — Менелай глумливо ударил его в лицо, заставив племянника быстро отшатнуться. Царь тут же подсек ногу, но лишь чиркнул кончиком по бронзе поножи. Орест оказался очень быстр.

— Какая? — царевич нанес еще один удар, который Менелай тоже отбил. — Я останусь жить, а ты умрешь?

— Нет! — торжествующе заорал Менелай, который разрубил край щита Ореста. Он тут же охнул от боли. Ответный удар сломал ему пару ребер. — Я стану богом и буду смотреть на эту землю, пока светит солнце. Мне сам ванакс это пообещал! А твои кости растащат лисы, и некому будет даже помочиться на твою могилу! Наши предки, что спят сейчас в микенских гробницах, встретят тебя в Аиде! Им ты дашь ответ за свои дела!

— Я разрублю тебя на куски! — ревел Орест, нанося удар за ударом. — Нечего хоронить будет!

— Это… уже… неважно… — отвечал Менелай, который слабел с каждым ударом. Он, сражавшийся без щита, пропустил их немало. И лишь доспех, под которым наливались багровые кровоподтеки, еще не подпускал к нему смерть.

— Я… уже… бог! — он выплевывал по слову с каждым ударом меча. — Я буду… жить в камне… и в песнях… Тело… это… прах…

Последнее слово Орест скорее прочитал по губам, чем услышал. Менелай, не слишком привычный биться левой рукой, все же пропустил удар в шею и теперь стоял, зажимая кровоточащую рану. На его лице застыла умиротворенная улыбка. Меч со звоном упал на землю, он встал на колени, а потом упал, разметав руки. Менелай умер счастливым, и Орест не мог отвести от него глаз. Он так ничего и не понял…

— Пойдем, — тесть тронул его за руку. — Ты должен сам это увидеть.

Утренние лучи озарили ущелье нежным розовым светом, прогнавшим серую мглу. Орест растерянно смотрел на уродливую кладку, перегородившую путь, и не понимал, что ему делать дальше. Это ради этого они шли через горы? Ради этого устилали своими телами проклятые камни Фокиды? Тут вообще остался хоть клочок земли, не пропитанный кровью на локоть вглубь?

Орест поднял лицо к серому небу и заорал, выплескивая всю свою боль и бессильную злобу. Он, наконец, понял, что ненавистный дядя сегодня все-таки победил.Именно поэтому он и улыбался.

Глава 15

Прятать войско больше не имеет смысла, ведь иллирийцам некуда идти. В то, что они струсят, я не поверю ни за что. Ведь и в Крисе, и выше в горах их ждут голодные семьи. Если они не вырвутся из объятий ущелий и запутанных троп Парнаса, то просто умрут голодной смертью. Иллирийцы скоро придут, ведь я вижу, как они готовятся к бою. Я слышу жалобное блеянье скота. Это режут в жертву богам последних коз и баранов. Крошечная часть мяса сгорит в огне жертвенника, сложенного из камней, а остальное пойдет в котел воинам. Им понадобятся силы для последнего рывка.

Надо же, только теперь я окончательно понял, как на самом деле погибла Микенская цивилизация. Да у нее ведь ни малейшего шанса не было против такой силы. Даже меня, того, кто готовился к этому дню полтора десятка лет, изрядно потряхивает. Их все еще больше раза в два, если не больше. Как выяснилось, тонкая струйка подкреплений с севера не прекращалась ни на минуту. Здешние пастухи видят, как по горным тропам роды северян все еще идут на юг, только число этих людей стало существенно меньше, чем раньше.

Все приготовления закончены, и указания розданы. В этом мире еще не случалось битвы, где каждая партия и каждая нота были бы расписаны с такой скрупулезной точностью. Нам ведь нужно всего лишь начать по плану, и по плану закончить. То, что случится между началом и концом, станет просто неуправляемой свалкой, где мне придется решать сиюминутные задачи. Это сборное войско никогда не училось воевать вместе, а значит, мы будем ждать сюрпризов.

— Ил, — повернулся я к сыну. — ты со своими людьми возьмешь левый фланг. Афиняне и беотийцы подчиняются тебе. Твои люди начнут по сигналу. Ты, Сардок, ударишь со стороны дельфийского ущелья. Возьмешь когорту ветеранов.

Трибун-фракиец, который воюет со мной уже пятнадцать лет, молча склонил голову. Он знает свой маневр и не отступит от него ни на волос. С царями и царевичами дело обстоит намного хуже. Они все как один отважны, но надменны и довольно бестолковы. По стилю мышления они напоминают Портоса. «Я дерусь, потому что дерусь!» придумал отнюдь не Дюма. Тут многие живут по такому принципу. Например, мой зять Муваса, который стоит рядом и скалится, довольный. Этот отморозок забывает обо всем, когда попадает в гущу схватки. Полководец из него, как из говна пуля, зато рубака он отменный. Лучший из всех, кого я встречал.

— Ты, сиятельный Муваса, — повернулся я к нему. — Возьмешь центр. На правом фланге встанут цари Арголиды, Локриды и Фокиды. Я с остатком легиона буду укреплять места, где случатся прорывы. А я вас уверяю, они точно будут. Они захотят либо сокрушить один из флангов, либо прорвать центр. Если у них получится, нам конец. Нас утопят в море, заберут наши же корабли и уже к вечеру будут в Коринфе. Тогда Афинам и Беотии не поздоровится. А потом они придут к Микенам, Аргосу и Спарте.

— Жертвенник готов, государь, — шепнул ординарец, и я вышел из палатки к войску.

Жалобно замемекал баран, оросивший кровью каменистую землю, и вскоре в полыхающую огнем каменную чашу полетела вырезанная ляжка. Вонь горелого мяса заставила меня отойти подальше, но перед этим я с загадочным видом поводил руками над огнем, бросив туда крошечный мешочек со смесью селитры, серы и толченого древесного угля. Невелика трудность с отхожих ям пару горстей кристаллов нитрата калия набрать, зато людям какая радость. Вон как орут воины, видя столб яркого пламени, поднявшийся над жертвенником. Они сейчас похожи на детей, которые кричали-кричали, и Снегурочка, наконец, вышла. Эффект плацебо работает безотказно. Они все искренне верят, что боги на их стороне.

— Ну, господи, помоги, — сказал я и удивился сам себе.

И правда ведь, не бывает атеистов в окопах под огнем. Во всех этих Посейдонов и Аресов я не верю, но в том, что какое-то высшее существо приглядывает за нами с небес, не сомневался никогда. Особенно я не сомневался перед боем. В такие моменты, когда видишь, как строятся несметные тысячи врагов, его существование становится абсолютно бесспорным.

Все битвы у нас начинаются одинаково. Сначала царь делает красивое дефиле перед войском, маша ручкой тем, кому прямо сейчас придется погибать. Я сделал то же самое, а потом с интересом понаблюдал, как это прошло у иллирийцев. Отлично прошло. Нет у них единого вождя, не смогли договориться, или даже цели такой не имели. Каждое племя стоит наособицу, и у них свои вожди. Важно ли это? Да. Поможет ли это? Не сильно, их все-таки вдвое больше.

— Запускайте Берлагу! — выдохнул я, и трубач недоуменно посмотрел на меня. Такой команды он не знал.

— Труби команду наследнику Илу, — пояснил я свою мысль, и над полем боя раздался протяжный рев.

— Охренеть! — выдохнул я, когда увидел во всей красе зрелище, которое до этого наблюдал лишь кусками. Его автором был мой сын, и я отдал все бразды правления ему, чтобы волей-неволей не повредить те робкие ростки надежды, что начал подавать мой непростой на всю голову потомок. Это целиком и полностью его идея. А получится или не получится, уже и не так важно. Я не делаю на это ставку. Это просто шоу.

Четверки коней, влекущих непривычно длинные колесницы, укрытые легчайшим кузовом из лозы, неслись по полю, выплевывая тучи тяжелых стрел. Нелюдимый упрямец Ил все-таки довел до конца свою детскую мечту и сделал тачанки, о которых я имел глупость как-то ему рассказать. Безумно дорогая затея и, по моему глубокому убеждению, бессмысленная. Но елки-палки, до чего же все это красиво…

Укрытые расшитыми попонами кони с пышными султанами из страусиных перьев картинно выгибают головы и презрительно смотрят на деревенщину, ошалевшую от их непривычного великолепия. Ошалевшую настолько, что даже смертельный поток острых жал, летевший из фургона, не мог заставить их отвести взгляда.

— Стук-стук-стук-стук…

Грохот десятка полиболов, последние модели которых могли выдержать четверть часа непрерывной работы, слился в сухую барабанную дробь. Совсем скоро придется перетягивать жилы, непривычные к такой нагрузке, а то и менять лопнувшие. Полибол не случайно был забыт. Его конструкция — инженерный тупик. Но зато какой психологический эффект…

Десяток повозок несется между двумя армиями, выпуская по двадцать стрел в минуту. Острые жала летят неприцельно, без малейшего порядка, ведь колесницы скачут по кочкам со страшной скоростью. Иллирийцы опешили до того, что даже расстрелять этакую красоту не смогли. И многие даже не подняли щитов, до того растерялись. Пращники стоят сзади, и им ни черта не видно, а редкие ответные стрелы вязнут в попонах и в лозе, из которой сделан фургон.

— Стук-стук-стук-стук…

Я, как и все тут, завороженно наблюдаю, как разлетаются стрелы, раня и убивая людей, стоявших в самых неожиданных местах. Порой гибли даже те, кто вообще не видел, что творится впереди, прикрытый тридцатью рядами своих товарищей. Судя по всему, выбыло из строя несколько сотен человек. Я вижу, как прямо передо мной могучий воин из иллирийской знати пытается унять ручьем текущую кровь. Тяжелая стрела разорвала его щеку, а левое ухо превратила в неряшливые обрывки. Он рычит и бесится, но он уже не боец.

— Стрелки! — скомандовал я, когда этот передвижной цирк ушел в сторону и спрятался за шеренгами левого фланга.

Опять раздался трубный рев, и тысячи камней и стрел взмыли в небо, забарабанив по щитам. Они летели через головы людей, падая в тесную толпу. Они жадно искали отважного горца, вышедшего на бой с огромной дубиной. Такой храбрец падал с рассеченной головой или бесстрашно выдергивал стрелу из плеча. Глупо это, наконечник вырезать надо…

Впрочем, в эту игру играют вдвоем. Иллирийцы умеют бросать камни не хуже нас. И вот мое войско превратилось в огромную разноцветную черепаху, кроме совсем уж голодранцев, пришедших сюда с одной ременной петлей и запасом камней. Штатные легионные пращники — уважаемые специалисты. Они у меня воюют за павезами, ростовыми щитами, сколоченными из досок. Из-за моей спины в толпу иллирийцев летит туча свинцовых пуль, выкашивая множество людей.

— Пехоте залп! — скомандовал я, и трубач снова надул щеки.

Первые шеренги иллирийцев, изрядно прореженных моими стрелками, качнулись вперед и опустили копья, а навстречу им вышли легионеры, каждый из которых держал два пилума. Две тысячи дротиков увязли в щитах и телах, а воины отошли за копьеносцев, сомкнувших щиты.

— Да… — расстроился я. — А ведь, бывало, после такого залпа вражеское войско вообще разбегалось. Слишком их много. Труби атаку! — крикнул я.

Теперь и мой строй шагнул вперед, оставив за спиной убитых и раненых. Сейчас самое время наступать, когда первый ряд лишился щитов, а под ноги упали хрипящие люди, пронзенные полуметровыми наконечниками. Удар моего войска получился страшным. Целые ряды полуголых воинов оказались нанизанными на копья. Те, кто потерял щит, погибли тут же, упав под ноги своим товарищам. А я еще раз проскакал вдоль трех когорт, что держал в резерве.

Мое войско называется легионом, но лишь слегка напоминает его. Круглые щиты с трезубцем вместо скутумов, много льняных доспехов, да и шлемы далеки от римских кассисов времен расцвета империи. Я не волшебник, я только учусь… Зато красные плащи у нас теперь имеют право носить только воины. И перья я не запрещаю использовать. И плюмажи из конского волоса. Единообразие я внедрить так и не смог, как ни старался. Мои легионеры пока не совсем солдаты. Они в значительной мере еще воины, дети своего времени. Хватает цыганщины, в общем. Каждая когорта несет собственную аквилу, которая здесь называется симболон, символ. И вместо орла на ее вершине торчит позолоченная бычья голова. Мы тут сыновья Посейдона как-никак, а он у нас и есть священный бык. И только сотники выделяются поперечным гребнем римских центурионов, а трибуны — высоченным алым султаном. Начальство должно быть видно издалека.

Правый фланг, где стояли отряды царей Арголиды, выпустил из своих рядов две сотни колесниц. Этот вид войск умирает, но парни старой закалки на спину коня лезть не желают. Ни доспеха у них подходящего нет, ни лошадей нормальных, ни должной выучки. А тут любо дорого! Две лошадки размером с датского дога тащат невесомую, прозрачную повозку на четырех спицах, где начищенным до блеска самоваром сияет знатный аристократ в дедовом доспехе-колоколе. Он выставил перед собой длиннейшее копье, в работе с которым обгоняет ранние модели машинки Зингер. Даже я смотрю на такого воина с уважением. Искуснейшие возницы маневрируют по полю, превратив правильное сражение в привычный микенский балаган. Правый фланг вот-вот рассыплется и станет ареной индивидуальных схваток.

— Тьфу! — не выдержал я такого непотребства. — Идиоты! Сейчас ведь ваши сиятельные задницы придется вытаскивать.

Поле под горой Крисы превратилось в кипящий котел. В центре бесновался облитый чешуей доспеха царевич Муваса, вокруг которого снопами падали изрубленные люди. На левом фланге билось ополчение Беотии и Афин, которое худо-бедно усвоило правильный строй. А вот микенцы начали гнуться. Молодецкий наскок аристократии на колесницах закончился ожидаемо. Они перетоптали копытами и перекололи копьями несколько сотен человек, и по их понятиям, они уже победили. Ан нет. Безразмерная утроба иллирийского войска выплеснула замену павшим бойцам, и микенцы начали сдавать. Поди-ка поманеврируй на заваленном телами поле, когда в тебя летят камни. Причем в основном не в тебя, а в твоего возницу и в коней.

Колесницы увязли в свалке, аристократы спешились и начали рубиться с врагом, но исход был уже ясен. Их сейчас начнут сминать, ведь за спиной колесничих точно такие же полуголые мужики с копьями, как и те, что сейчас накатывают на них.

— Плюмбаты! — скомандовал я, и рой колючек со свинцовыми грузами взмыл над полем и упал вниз, пронзая тела, ломая кости и пробивая черепа.

— На правый фланг! — скомандовал я, и легионеры, метнувшие по пять плюмбат, пошли в место будущего прорыва. Там кое-где фронт истончился, превратившись в жидкую линию. Воины идут, достав короткие железные мечи, не гладиусы, скорее лангсаксы. Лить из бронзы гладиусы для рядового состава слишком дорого.

— Тарис, ты с конницей здесь остаешься, — скомандовал я зятю. — У тебя всего пара сотен, поэтому в бой без нужды не лезь. Ударишь только тогда, когда наш центр посыплется, или когда они побегут.

— А когда они побегут, государь? — спросил меня Тарис.

— Скоро, — ответил я и некультурно ткнул пальцем вдаль. — Посмотри на гору!

* * *

— Пошел! Пошел! Пошел!

Трибун Сардок орал так, что на его шее набухли вены толщиной в палец. Легионеры лезли вниз со стены, спешно строясь в кулак. Тут остался отряд иллирийцев, который прикрывает Крису со стороны Дельф. Но он небольшой, и все его попытки помешать разбиваются о град камней и стрел, что пускают в них со стены. Этот шквал и позволил легионером Сардока построиться, дать два залпа пилумов, а потом опрокинуть охрану лагеря и втоптать их в землю. В узком ущелье когорта легионеров совершенно неуязвима. Она просто перерезала отважных до безумия северян, сделав это с эффективностью и равнодушием промышленной мясорубки.

А потом воины вошли в город. Страшный вой, плач и ужас воцарились в Крисе. Тысячи женщин и детей сбились в кучки. Несколько мальчишек попробовали было бросать камни, но их закололи походя, даже не заметив. Воинский бог Талассии не любит, когда убивают слабых и беззащитных, но тот, кто взял в руки оружие, тут же становится воином. А кто решил, что камень — это не оружие? Расскажите это пращникам, они вас быстро разубедят, проведя натурные испытания на вашем же черепе.

Матери убитых завыли и схватились за ножи. В легионеров полетели горшки, камни и вообще все, что попадалось под руку. Воины зверели, понемногу теряя разум. Они просто шли, укрывшись щитами, и резали всех, кто попадался на пути. Баб, что падали на землю или поднимали руки, щадили, пинками сгоняя в центр городка. Но таких было немного. Все больше молодые и пугливые, или те, у кого дети были совсем маленькие. Крепкие старухи, неведомо как дошедшие до этих земель, лезли на воинов, уставив деревянные вилы и дрянные кухонные ножи. Фурии с распущенными седыми волосами истошно визжали, бросали камни и умирали, проклиная своих врагов. Вскоре лагерь начал затихать. Все, кто хотел умереть, уже умерли, а в центре городка, у жертвенника Геи собралось несколько сотен воющих от ужаса баб, прижимающих к себе малых детей.

Сардок шел через это людское море, омываемый волнами ненависти и страха. Ему плевать на этот сброд. Он идет, словно заколдованный, к молоденькой девчонке, к груди которой присосался крошечный комочек, завернутый в баранью шкуру. Трибун застыл, как будто пронзенный молнией. Ему еще не случалось видеть такой красоты. Огромные, как тарелки голубые глаза, льняные волосы, падающие на плечи мягкими локонами, и непривычно светлая, нежная кожа. Сардок никогда еще не терял голову от баб, но тут его словно молния пронзила. Он подошел к девчонке, смотревшей на него с полнейшим равнодушием, и поднял ее подбородок кончиком окровавленного меча.

— Ты меня понимаешь? — спросил Сардок на родном фракийском наречии.

— Я понимать мало, — произнесла девушка сладким, чарующим голоском.

— Откуда ты? — спросил ее трибун.

— Далеко, — ответила та, подбирая слова. — Там! Север! За большой река. Земля не родить совсем. Голод есть.

— Где твой муж? — спросил Сардок, хотя и сам прекрасно понимал, что глупость сказал. Бьется ее муж, где же еще. Но у него начинало в голове шуметь, когда он смотрел в ее бездонные глаза.

— Муж, отец, братья, — девчонка показала в сторону моря. — Биться все.

— Они скоро умрут, — сказал ей трибун. — Пойдешь ко мне добром? Я не обижу тебя. Я богат. Ты будешь сыта. Я куплю тебя красивое платье.

— Я пойти, — с тоской в голосе сказала девушка. — Я твоя рабыня быть?

— Рабыня, — кивнул трибун, выставив вперед ногу, обутую в добротную калигу. — Это хорошая участь. Ты всегда будешь сыта. Поцелуй край моего платья и назови меня хозяином.

— Мой муж — сын царя, — сказала вдруг девчонка, в бездонных глазах которой промелькнули зловещие всполохи. — Мой сын — внук царя. Он по праву рождения воин есть. Он умереть в бою, как отец и дед. Ему позор быть раб.

— Чего? — раскрыл рот Сардок, но тут девчонка пронзительно завизжала и, широко размахнувшись, бросила в него своего ребенка.

Сардок, не думая, поймал малыша, но мать уже вцепилась в него, нанося один за другим удары небольшим бронзовым ножичком, что висел у нее на поясе. Когда ее оторвали от истерзанного тела и зарубили, трибуна армии Талассии было не узнать. Его лицо и шея покрылись множеством ран, а на месте глаз зияли кровавые провалы. Белокурая девчонка сломанной куклой лежала рядом, а ярость на ее личике сменилась умиротворением смерти. Она не одна такая. Полсотни женщин, которые не захотели сдаваться, подошли к самому обрыву, прижали к себе детей и с воплем бросились вниз.

— Пригоните сюда пару десятков баб, — рявкнул командир первой сотни, принявший власть. А когда плачущие женщины выстроились перед ним, заявил. — Идите вниз, к своим мужьям. Скажите, пусть придут и бьются с нами. Иначе мы на их глазах будем резать ваших детей.

— Перекрывай дорогу! — раздался протяжный крик, и легионеры начали деловито выставлять деревянные рогатки, из которых во все стороны торчали острые колья. Они построятся за ними.

* * *

— Ага! Вижу, государь, — понятливо кивнул Тарис. — Бабы со скалы прыгают. Сейчас они развернутся.

Огромное и все еще очень сильное войско, получив удар в спину, заревело как раненый зверь. Целые роды бросили строй и побежали в сторону Крисы, где воины в бронзовых шлемах, словно глумясь над ними, пинками сбрасывали в пропасть орущих старух. Армия северян, что еще недавно напирала неудержимым валом, дрогнула и рассыпалась на жалкие кучки. Кто-то побежал в лагерь, кто-то решил биться до конца. Вслед бегущим вывели тачанки, которые загрохотали смертельным дождем, с гиканьем и свистом ударила конная ала и десятки микенских колесниц. Началась форменная резня, а я отрешенно смотрел на море. Мне было плевать на эту битву. Я все равно ее уже выиграл.

— Вот и выполнил я свое предназначение, — шептал я. — Теперь все окончательно изменилось. Микенская цивилизация спасена. А вот нужно ли было ее спасать? Что придет ей на смену? Жаль, что этого я уже никогда не узнаю.

Глава 16

Год 17 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Граница Тартесса и Иберии.

Невероятно ровная линия, которой суждено было разделить Иберию на две половины, начиналась именно отсюда. Скалистый полуостров, с которого отлично видна Ливия, содрогался от бурных волн, накатывающих на его каменистые берега. В глубине, вдали от буйства океана, стояли шатры. Те, что роскошней и больше — для царей. Попроще и поменьше — для слуг и воинов. По старинному уговору Одиссей и Тимофей встречались тут каждый год, чтобы обсудить накопившиеся дела. В этот раз сюда приехали и обе царицы, тоскующие в тишине иберийской глухомани, истинного края мира. А еще сюда приехала знать двух царств, тоже прихватив своих жен. Они решили скачки провести, почти как на Кипре. Когда еще такое развлечение будет? Тут развлечений-то и нет никаких. Даже аэды не забредают в эти забытые богами места.

Разодетая по последнему слову здешней моды аристократия, сверкающая серебром и золотом, чинно хлебала жидкий суп, заедая его ячменной лепешкой. Воины жадно смотрели на кувшины с вином, а их жены — на платья цариц, которые ради такого дела выписали себе наряды из самого Энгоми. Если бы взгляды могли жечь, то Феано и Пенелопа уже вспыхнули бы, как костер. Тяжелое облако зависти висело в шатре. Ведь позволить себе пурпурное платье с декольте не мог никто, кроме них двоих. И такие диадемы. И пояса с тончайшей чеканкой. И туфли козлиной кожи, расшитые золотой нитью. И… И… В общем, обе царицы купались в волнах чужой ненависти, наслаждаясь ими в полной мере. Они целый год мечтали об этом дне.

— Твое здоровье, Тимофей! — Одиссей поднял кубок. — Лов тунца закончен, брат. Делим пополам?

— Как всегда, — мотнул Тимофей густой гривой волос, падающей на могучие плечи. — Ума не приложу, что бы мы без рыбы делали. Твое здоровье, брат!

— Да с голоду передохли бы, — усмехнулся Одиссей, утирая рубиновые капли с окладистой бороды. — Как соседи наши. Я уже устал козопасов с гор резать. Живые скелеты толпами идут.

— И у меня то же самое, — поморщился Тимофей. — Полгода в Картахене сидел. Едва удержал то место. Те, которые в горшках покойников хоронят, тысячами прут.

— У меня тоже шли, — кивнул Одиссей. — Сейчас не идут вроде. То ли подохли все, то ли оставшимся в живых теперь земли хватает.

— По весне, до лова рыбы на север сходим? — внимательно посмотрел на него Тимофей. — Самое время кое-кому кровь пустить, как раз этих дерьмоедов за зиму еще меньше станет. Смотри, год-другой, и земля оживет и начнет опять давать зерно. Тогда бабы новых воинов нарожают, а нам с тобой туго придется. Припомнят сыновья кровь отцов.

— Договорились, — кивнул Одиссей и поднял кубок. — Сходим, перережем овцелюбов этих. Давай за наших детей выпьем. Пусть они родят нам крепких внуков.

— За детей! — ответил Тимофей, стукнувшись со сватом.

Эрато и Кимато расположились рядом с Феано. Их волосы, черно-смоляные, как у матери, были уложены в сложные прически, которые почему-то назывались вавилоном. Семилетние девчонки сидели с каменными лицами, похожие друг на друга, как две сардинки. Они сегодня даже украшения надели одинаковые, хотя прекрасно знали, что за это им непременно влетит. Придется потерпеть, когда еще так повеселиться получится…

— А… а которая их них моя невестка? — Одиссей растерянно смотрел то на одну царевну, то на другую.

— Да-а, наверное… — Тимофей бесцельно водил из стороны в сторону указательным пальцем и беспомощно смотрел на жену. Он и сам малость растерялся.

— Да, демоны с ними, бери любую! — сдался он и расстроенно махнул рукой. — Я их все равно не различаю. А правда, жена, которая из них Кимато?

— Та, у которой сейчас ухо будет оторвано, — ровным голосом сказала Феано, и одна из царевен быстро подняла руку.

— Я! Я Кимато! Не надо опять ухо крутить, мам. Больно же. Лучше по заднице бей.

— А ночью ты тоже будешь сестру подменять? — подмигнул Одиссей второй царевне.

— Нет уж! — та испуганно замотала головой. — Ни за что не буду!

— Как не будешь, Эрато? — взвилась вторая. — Ты же обещала! Сестра называется!

— А зачем тебя подменять? — удивленно посмотрела на дочь Феано. — Это совсем не больно.

— Да врешь ты все! — обвиняюще уставила на нее палец Эрато. — Если не больно, то чего ты тогда так орешь, когда с отцом в спальне запираешься? Он точно тебя там лупит!

Аристократы зафыркали, пряча в бородах улыбки, и спешно налили себе по кубку. А пока Феано, краснея и бледнея, подбирала нужные слова, девчонка добавила.

— А вот когда дядя Главк к тетке Биарме ходит, она не орет! Только покряхтит немного и все. Или это дядя Главк кряхтит. Мы раз десять уже подслушивали, но так и не поняли. Но ничего, мы там дырочку провертели. Дядька к ней частенько заглядывает. Когда он в следующий раз придет, мы посмотрим. Нам с сестрой страсть до чего интересно, кто из них такие звуки издает. Мы в последний раз такие слышали, когда у нашей кухарки запор приключился.

Гомерический смех едва не обрушил скалы, стоявшие по соседству. Суровые воины держались за животы и всхлипывали, утирая слезы, выступившие на глазах. Одиссей запрокинул голову и хохотал, срываясь на неприличный визг. Феано, которая поначалу фыркала, пряча лицо в ладонях, больше не скрывалась и рыдала от смеха, не обращая внимания на поплывшую тушь. Тимофей уже не смеялся. Он не мог. Он только хрипел, колотил кулаком по столу и повторял с глупейшим видом:

— Кряхтит… Главк кряхтит… Я не могу…

И только два человека почему-то не смеялись. Сам Главк, который застыл с куском лепешки в руке, не донеся ее до рта, и сидящая рядом с ним размалеванная баба с обширным бюстом, на глазах наливающаяся густым багрянцем. У Главка были все основания опасаться за свое здоровье. Его жена-иберийка слыла ревнивицей и имела нрав, схожий по приятности с циркулярной пилой. Той самой, что ставят на лесопилках Кипра. Могучий коротышка степенно поднялся, огладил бороду и бочком пошел к выходу, делая вид, что никуда не спешит.

— Чего уставились? Мне до ветру надо, — буркнул он, отчего высокое собрание немедленно взорвалось новым смехом.

— Давай скачки на завтра перенесем? — прорыдал Одиссей, который почти закончил хохотать. — Что-то мне нехорошо стало. Думал, бока порвутся. Наливай, сват! Девки у тебя — огонь. За это надо выпить…

* * *

В то же самое время. У подножия гор Загроса.

Прибыли эта поездка даст немного. Это Кулли понял сразу же, как только посчитал расходы на охрану. Благословенные времена, когда четыре царя заключили священный мир, канули в Лету вместе с солнечным светом. На дорогах опять стало непокойно. И даже князья Ассирии, которых разделили торговлей, пошлинами и кровью, вновь подняли голову и начали хищно раздувать горбатые носы. Почему-то в такие моменты все договоры забываются, словно и не было их никогда. А те, кто еще недавно был рад пошлинам, начинает поглядывать на почтенного купца, как на законную добычу.

Кулли увидел все это, когда покинул земли хеттов и пошел через Ниневию и Арбелу. Ассирия еще не оправилась после кражи его верблюдов. Кое-где земли стояли пустые, а на месте мелких городков так и лежали руины. Кулли даже некоторое смущение почувствовал, глядя на последствия своих дел.

— Да-а, — протянул он. — Как неудобно получилось. Из-за какого-то стада верблюдов… А с другой стороны, кто их просил имущество ванакса трогать? Он такого неуважения никому не прощает. Но, опять же, три десятка верблюдов, а в ответ всю страну в пепел… М-да…

Человеческие кости, лежавшие вдоль дороги, были как старые, отполированные добела солнцем, ветром и зубами шакалов, так и совсем свежие. У Кулли на такое глаз наметан. Этих людей убил неурожай. Они пытались уйти туда, где можно добыть еды, но так и не дошли. Проводник из племени гутиев долго не мог понять, что от него хотят. А когда понял, то выяснилось следующее: никаких мидян или матай тут нет. В горах на восток от Арбелы по-прежнему живут касситы и лулубеи, а племена, чье имя отдаленно похоже на матай и парсуа, кочуют намного севернее, и добираться до них по горам примерно месяц. Сунуться через земли свирепых лулубеев, да еще и провести на обратном пути табун лучших коней… это попахивает безумием. Примерно так и сказал проводник, который наотрез отказался соваться в горные долины, где не было никакого порядка. Тамошние князья могли зарезать за цветной платок. Или за косой взгляд… Или вообще просто так, из-за плохого настроения. Спасало только то, что воинов у каждого из них было не слишком много, и в большие походы они собираются долго.

— Получается, ошибся наш государь, — растерянно чесал затылок Кулли. — Да нет, быть того не может. Он никогда не ошибается… Он говорил, что мидяне придут сюда и прогонят касситов и лулубеев. Наверное, он промахнулся лет на сто, и мидяне сюда еще не пришли. Ему простительно. Он великий человек! Что ему такая мелочь.

Кулли погрузился в тяжкие раздумья, потому что плохо понимал, как поступить. Кони у касситов и лулубеев — это не совсем то, что нужно. Они крепкие и выносливые, но под седло не годятся. Они мелкие, их растят специально для колесничного боя. Кавалерия у тех же каситов отменная, потому-то цари, выходцы из их народа, и правят Вавилоном уже полтысячи лет.

— Да-а… Дела… — грустил он. — Но, с другой стороны, кони мне нужны? Нужны! Мидяне лулубеев прогонят? Прогонят! Сам государь так сказал, а значит, ошибки быть не может. Имеет ли значение, когда именно это случится? Да ни малейшего. Касситы, лулубеи и гутии — из разбойников разбойники. Житья от них нет. А раз так…

Кулли повернулся к проводнику и спросил:

— А за двойную оплату к мидянам пойдешь?

— За двойную пойду, — уверенно кивнул проводник. — Доставлю до места в лучшем виде, добрый господин. Не извольте беспокоиться.

— Ну вот! — Кулли удовлетворенно посмотрел на свой караван. — Всего месяц пути, и мы на месте. Раз я сам не смогу привести оттуда коней, то мидяне сами для меня их приведут.

Он повернулся к слуге, стоявшему рядом, и сказал.

— Голубя принеси.

Уже через четверть часа Кулли примотал к лапке письмо. В нем не было ничего особенного. Он просто предупредил царя Энея и собственную жену, что проведет зиму в стране мидян, где бы она ни была. И что за два месяца до праздника Великого Солнца он будет стоять у северной границы Вавилонии с наемным войском. Если по дороге его не убьют, конечно, что весьма и весьма вероятно.

* * *

В то же самое время. Страна Феспротия, позже известная как Эпир.

Элим бездумно покачивался в седле, едва не падая на шею собственного коня. За последние месяцы он устал безмерно. С весны не вылезает из походов, отражая атаки племен севера. Надоело, просто сил нет. Он совсем уж было собрался домой, в Олинф, но тут гонец доставил приказ. Брат Эней северян разбил, а ему, Элиму велено всех, кто из ахейских земель вырвется, истребить до последнего человека. Этим он и занимается, поведя своих фессалийцев на север, по следам иллирийских родов.

С ним увязался царь соседней Фтиотиды Неоптолем, который уже вполне отошел от ран. Он, оказывается, не так давно побывал на Сифносе и получил предсказание от самого великого жреца Гелена(1), что обретет царство на западе. В родной Фтиотиде у него и впрямь, дела не шли. Он вконец разругался с местной знатью. Тамошние аристократы династию царей-пришельцев не слишком жаловали, и у них для этого имелись весомые основания.

Старик Пелей, отец Ахиллеса и дед Неоптолема, по праву считался человеком не очень хорошим. Будучи родом с острова Эгина, он из зависти убил младшего брата и сбежал во Фтию. Там его приютил царь Евритион, но и его Пелей совершенно случайно убил, прихватив в качестве награды за содеянное все его царство. Пока был жив свирепый боец Ахиллес, знать и пикнуть не могла, но теперь… В общем, Неоптолем заглядывался на запад, где после похода ненасытной иллирийской орды оказать сопротивление было особенно некому. Да и Элим, с которым они сблизились за время похода, прозрачно намекнул, что Фтиотида находится слишком близко к его Фессалии. Так что ничего личного, дружище, прости, но… Неоптолем прозрачный намек понял и повел верных людей на северо-запад, благо и Элим пошел туда же с немалым отрядом конницы. Неоптолем, так сказать, решил объединить усилия.

— Царевич! — пропыленный всадник из передового разъезда осадил коня рядом с ними. — Сильный род в часе отсюда.

— Скот есть? — деловито спросил Элим, который уже отогнал в Фессалию несметное количество коз, баранов и быков.

— Мало совсем, — покачал головой воин. — Упряжки волов, да коров немного. На ночь остановились. Воинов сотни три, но среди них раненых хватает.

— Убьем? — деловито поинтересовался Неоптолем.

— Само собой, — кивнул Элим. — За этим и пришли. А скажи мне, царь. Я слышал, ты должен был на Гермионе, дочери Менелаевой жениться? Почему не стал?

— Там сложно все, — поморщился Неоптолем. — Она сначала Оресту была обещана, потом в Трое Менелай мне захотел ее отдать. А после той войны я сам отказался. Дурная кровь в их роду, проклят он богами. Все мужи — братоубийцы и предатели, а бабы — изменницы своим супругам. Не хочу детей от такой. Позора себе не хочу. Я это при людях сказал, а Орест на меня взъелся за это. Он свой род превыше других ставит. Люди так говорили…

Иллирийцы, которых они догнали, уже поняли, что боя не избежать. Северяне поставили телеги дугой, прижавшись к лесистому склону высоченного холма, спрятали в кустах жен и детей, а сами приготовились к битве. Изможденные, грязные мужики с фанатично горящими глазами были уже не те, что шли на юг за новой жизнью. От сильного рода осталась едва ли четвертая часть, да и то лишь потому, что хороший проводник провел их в обход, через кручи Парнаса. Он вел их по таким местам, которые не каждый дельфийский пастух знает. Только так и спаслись, пока остальных резали на торных тропах, открыто глумясь над побежденными. Локры, фиванцы и афиняне гнали их как оленей, с гиканьем и смехом. И убивали, убивали, убивали… В плен не брали никого. Ни к чему рабы тем, кому жрать нечего. Только немного самых красивых девок, которым не хватило мужества броситься со скалы, пошли наложницами к врагу. Они просто хотели жить. Нельзя их за это упрекать.

Иллирийцы из племени яподов оценивали свои силы трезво. Всадников-фессалийцев полтысячи, а с ними ахейцы на колесницах. Нет у них в чистом поле ни малейшего шанса. В землю втопчут конскими копытами. Впрочем, и простая телега — невеликая защита. Она не спасет от острого жала, ищущего чужую плоть.

Всадники Элима лениво закружили перед караваном, пуская стрелу за стрелой. Острые жала летят в самую гущу людей, не щадя никого. Иллирийцы бьют в ответ, лишь изредка раня коней и всадников. Те умело держатся на расстоянии, подъезжая поближе к самому выстрелу. Простеганные куртки, плотно набитые льном, не взять простым луком охотника.

— Ты смотри! — ткнул пальцем Неоптолем. — Какой у тех двоих доспех богатый. У одного странный какой-то, а у второго — точно микенская работа. Наверное, снял с кого-то, сволочь. Такой панцирь быков восемь стоит, а то и все девять. Иному царю не стыдно надеть. Да и шлем… Убей меня гром! Да я же знаю этот шлем!

Неоптолем вдруг перестал стрелять, опустил лук и замолчал. На его широкой физиономии постепенно появлялось выражение неописуемого удивления. Он порывался что-то сказать, но не мог.

— Там… Там… — только и выговорил он.

— Да чего там? — не выдержал Элим.

— Это же Орест! — выдохнул Неоптолем. — Провалиться мне на этом самом месте, если не Орест. Бородой только зарос до глаз. Но это точно он. На отца очень похож. Я царя Агамемнона именно таким и помню.

— Мину серебра даю! — заорал Элим, тыча плетью в микенского царевича. — Мину серебра, кто мне живым вон того приведет! В богатом доспехе! И не вздумайте его убить! Шкуру спущу! Петлей ловите!

Фессалийцы заорали восторженно, но воин в богатом доспехе ждать не стал. Он тоже услышал приказ. Он развернулся и побежал в сторону заросшего соснами склона. Побежал, не обращая никакого внимания на крики проклинавшей его жены и на плач собственных детей. Он все решил для себя. Эти люди уже мертвецы, а ему умирать еще рано. У царевича Ореста остались незавершенные дела.

1 Согласно мифам, сын Ахиллеса Неоптолем по кличке Пирр, «Рыжий», получил предсказание Гелена, сына Приама, и ушел из Фтиотиды в Эпир. (Эпир — область Балкан, современная северо-западная Греция и южная Албания.) Он был женат на дочери царя Дориды Клеодая, внука Геракла. (Клеодай действовал в первых книгах этого цикла). Сын Неоптолема и Ланассы, получивший имя Пирр, стал родоначальником царского рода Пирридов, самыми известными представителями которого стала Олимпиада, мать Александра Македонского, и знаменитый враг римлян Пирр Эпирский. Таким образом, Александр происходил по матери от Ахиллеса, который, в свою очередь по отцу приходился правнуком Зевсу. Македонский царский род Агидов по мужской линии тоже происходил от Геракла, который опять-таки был сыном Зевса. Такая родословная наделяла царскую власть божественным статусом.

Глава 17

В то же самое время. Энгоми.

Осень сейчас так рано вступает в свои права, что зима наступает примерно в октябре. Еще пару лет назад в это время можно было купаться в море, а сейчас я смотрю на свинцовые волны, которые накатывают на берег, и поплотнее застегиваю кафтан. Ветер пронизывает насквозь, и пока все идет к тому, что и следующее лето окажется дерьмовым. А что это значит? Снова неурожай и набеги озверевших от голода племен, которые даже смерти теперь не боятся. Их режут целыми родами, а они все равно идут. Это Грецию успокоили, а Ближний Восток кипит как котел, да и Малая Азия тоже. Контингенты в Трое, Угарите и Милаванде только и делают, что отбиваются от мелких и крупных шаек. И на Сицилии неспокойно, и там идет перманентная война. И в Италии у Диомеда. И в Иберии, и в крошечном карфагенском анклаве, которым мы, как коготком, вцепились в африканский берег. Правда, напряжение понемногу ослабевает. Столько народу истреблено за последние два года, что волей-неволей количество еды приходит в соответствие количеству едоков. Да и самые буйные уже погибли, остались только относительно разумные и смирные. Такой вот противоестественный отбор у нас идет.

Негромкое дыхание сзади. Кто бы это мог быть? Это не Тарис, женщина. Я слышу легкий аромат благовоний. Клеопатра закрыла бы мне глаза руками, Креуса любит обнять сзади, а Береника и Арсиноя не способны простоять и двух секунд, чтобы не вылить на меня всю ту милую чепуху, что скопилась в их головках за день. Ведь новости про Мурку — это очень важно, это не может ждать. Кстати, моя жена сейчас не выходит из своих покоев, у нее опять начался токсикоз. Она не теряет надежды родить еще одного сына. Так что это точно не Креуса. Да и Клеопатре рожать со дня на день. Она не станет по лестницам подниматься. Так что выбор невелик.

— Слушаю тебя, сестрица, — произнес я, не поворачивая головы.

— Великая Мать! — не на шутку перепугалась Кассандра. — Я теперь неделю спать не буду. Как ты это сделал, государь?

— Вот так и сделал, — важно кивнул я, зная, что есть весьма ограниченный круг тех, кто допускается ко мне без доклада.

И вот зачем она жрала столько сдобы? Ведь на редкость симпатичная баба, полнота совсем не красит ее, как многих других. Ей идут такие формы, умеренно пышные, без болезненной худобы, к которой так стремились мои соотечественницы. Именно это я ей и сказал.

— Ты просто красотка, сестрица! Тебе невероятно идет пост.

— Кому-то, может, и идет, — хмуро пробурчала она, ничуть не обрадованная комплиментом. — А кого-то семья скоро рушиться начнет. Пришлось мужу пообещать, что когда вернется солнце, вернутся и прежние формы. Он теперь каждый день на небо смотрит и дни считает. Собственного мужика в постель силком тащу. Обидно до слез, государь.

— Дурак он у тебя, — в очередной раз утешил я ее. — Счастья своего не понимает.

— Я по делу, — поморщилась она, не желая, видимо, обсуждать семейную боль. — Голубь прилетел из Египта. Там суета началась во дворце, да такая, что скоро небу жарко станет. Я поначалу думала, что придется сестре Лаодике помочь, ан нет. Я считаю, там и так все идет как надо. Письма по дворцу гуляют, да такие, что только диву даешься. Царицу Тию они все-таки уговорили. Пообещали ее сыну царскую шапку, и она как будто разум потеряла. Вельможи-ааму у нее в покоях так и вьются…

— Ааму? — удивился я. — Азиаты? В смысле, сидонцы и ликийцы? Этим-то чего не хватает? Рамзес их всех из грязи вытащил.

— Нет предела человеческой неблагодарности, государь, — с непроницаемым лицом ответила Кассандра. — Тебе ли не знать. Человек десять дворцовых виночерпиев в заговоре участвуют. А ведь они к царской персоне допущены, пищу ему подают. Лаодика теперь ничего с дворцовой кухни не ест. Фараон разгневался на нее за это и выслал ее с детьми в Пер-Месу-Нейт. Думаю, так даже лучше будет. У нее небольшое поместье в Дельте, там недобрые времена пересидит.

— Это неплохо, — кивнул я. — Во дворце ей не выжить. За ней и Нефероном в тот же день придут.

— Я, государь, до сих пор во все это поверить не могу, — она зябко повела плечами. — Неужели посмеют на живого бога руку поднять? Ладно ты… прости меня за дерзость… Но тебя многие нищим пареньком из Дардана помнят. Но фараон… У меня это в голове не укладывается.

— Так ведь не он настоящий бог в Та-Мери, — усмехнулся я. — Он всего лишь жрец всех богов. А другие жрецы считают, что именно они и есть настоящая сила. И что если фараон теряет благословение неба, то его и убить можно. Они так за последние тысячи лет уже раз сто поступали. А все эти сказки нужны, чтобы крестьян в узде держать. Уверяю тебя, фараон Рамзес — самый обычный человек, у него даже изо рта воняет. Я-то уж точно это знаю. Мне не веришь, у своей сестры спроси.

— Да умом-то я понимаю, — махнула она рукой, — а сердцем все равно принять не могу. Для нас всегда цари Египта были… Даже не могу описать, кем они были. Живые боги, и точка. А ты их близкими сделал, как будто это князья соседние. И теперь весь мир каким-то маленьким стал. Феано вообще в Иберии правит. Мы раньше о таких землях отродясь не слыхали. Думали, там люди с песьими головами бегают. А оказывается, просто кое-кто врет и не краснеет. Недавно слух пошел про одноглазых великанов, что живут далеко на западе. И упорный такой слух, ты не поверишь. Моряки по тавернам его разносят. Я тогда розыск приказала учинить и узнала, что лет пять назад Одиссей разбойника Полифема зарубил. Царь тогда в Энгоми плыл и заночевал на южном берегу Сикании, а тот на них возьми и напади своей шайкой. Да, этот Полифем на редкость здоровый был мужик, и ему когда-то один глаз выбили. Матросы Одиссея в таверну пришли, и давай врать про это бой. А дурни из Афин и Навплиона взяли и поверили. Они эти враки дальше понесли, да еще и от себя прибавили. Вот тебе и одноглазые великаны.

— Вот как?

Я совершенно расстроился. Еще одна легенда рассыпалась в мелкую пыль. И циклопы теперь не циклопы, а просто банда бродячих отморозков, каких много на ничейных берегах. Расстройство одно!

— Государь, — рядом со мной возник управляющий дворцом. — Ты приказал баньку затопить. Так все готово. И пиво холодное подвезли.

— Я, собственно, все сказала, — засуетилась Кассандра. — В Египте пока ничего не делаем. Ждем, куда повернет. А повернет оно очень скоро, государь. Я тебя уверяю…

Отдых после трудов праведных — это святое дело. Так я думал, нежась в баньке вместе со своими ближайшими людьми. С теми, кто был со мной с самого начала. Абарис, Пеллагон, Кноссо, Хуварани… Тут же и Тарис на правах родственника. Только Сардока с нами больше нет. Погиб под Дельфами от ножа какой-то шальной бабы. И Хрисагона нет тоже, по совершенно понятным причинам. Ароматный дух свежего сруба и жар печи разморили меня, лишив желания заниматься чем-либо, кроме употребления слабоалкогольных напитков. Мы же в бане, как никак.

— Давайте выпьем за товарища нашего Сардока! — поднял я кружку с ледяным пивом. — Пусть будет легок его путь в Элизий. Пусть будет благосклонен к нему Великий Судья.

— Да, жаль брата-воина, — загудели остальные. — Такого бойца баба зарезала! Пусть отважные в верхнем мире примут его в свой круг. Он это заслужил.

Я хлебнул выдержанное на леднике пиво и поморщился. Если это пиво, то я девственная жрица Иштар. Хлебное пойло готовят для меня искуснейшие мастера, но оно все равно скорее напоминает сильно перебродивший квас, а не тот благородный напиток, что нормальные мужики пьют в бане. И вроде бы отборный ячмень берут, и солод сушат в печи, и фильтруют потом получившуюся жижу через кисею, а без хмеля и хороших дрожжей все равно получается совсем не то. Хоть окрошку из этого пива делай. Кстати… Окрошка… Вернемся к этому весной, когда зелень пойдет. Впрочем, мои терзания по поводу качества пива тут никому не понятны. Народу нравится.

— С изюмом вкусно получилось! И после парной хорошо идет.

Абарис хлебнул другой сорт, который на пиво был похож еще меньше, чем тот, что мы пили сначала. Туда и сухофрукты положили, и мед, и кучу каких-то неизвестных мне трав. Я, кстати, стал замечать, что наш быт и культура стали развиваться в каком-то совершенно непонятном направлении. Таком, что даже я, историк, начал понемногу терять ориентиры. Я просто не понимаю, что у меня получается за народ, и чем, собственно, закончится все, что я тут натворил. Аналогов формирующемуся этносу просто нет. Ядро этого народа кристаллизуется вокруг Энгоми и в легионах. Он уже дает отростки в стороны с первыми поселениями отставников, получивших наделы, с наемными учителями, которых выписывает для своих отпрысков провинциальная знать, и с купеческими детьми, основывающими фактории в далеких землях. Такие, как Византий, который только что на берегах Золотого рога заложил Рапану.

— Пиво с изюмом — сладкое дерьмо для баб, — вернул меня в реальность Кноссо, который сухопутные войска в ломаный халк не ставил. Для него настоящие люди — это те, кто слышит голос волн. Он один из немногих, кто может себе позволить так разговаривать с всесильным стратегом.

— Чего это для баб? — лениво парировал Абарис, который ничуть не обиделся. Банный этикет во все времена един. В бане все, кроме меня, равны. Но только в бане.

— Вот вино с устрицами из Карфагена — это вещь, — уверенно ответил Кноссо, сухое тело которого было покрыто мелкими бисеринками пота. — А пиво — это пойло для крестьян. Прости, государь! Хотя после парной сойдет.

— Да, ты прав, Кноссо, — рассеянно кивнул я. — Это не совсем то, что нужно. За хмелем бы послать. Вот это пиво было бы! Не чета этой бурде.

— А что за хмель? — навострили все уши. — Мы и не слышали никогда о нем.

— Трава такая, — рассеянно ответил я, пребывая в легкой дреме после парной. — Цветет белыми шишками. За рекой Данубий она растет.

— Так ведь никто и не бывал там, — растерялся Абарис. — Дикие же места. Я даже не слышал, чтобы купцы туда ходили. Даже те, кто пеммикан готовит, так далеко не забирались еще. Да откуда ты, государь, про тот хмель знаешь?

— Знаю и все, — ответил я, не вдаваясь в подробности, а Абарис, как часто бывало в подобных случаях, понятливо угукнул и опустил короткую бородку в глиняную кружку. Царь просто знает, что какая-то дрянь растет за тридевять земель. Там, где нет людей, и где бегают стада непуганых туров, зубров и тарпанов. И что эта дрянь цветет белыми шишками. Обычное дело. На то ведь он и царь, чтобы это знать. Эта мысль отчетливо читалась и на его физиономии, и на физиономиях остальных. В таких делах они мне верили совершенно безоговорочно. А ведь за Дунаем сейчас и правда почти никто не живет. В десяти километрах от его берегов и людей-то нет. Там сейчас непроходимый бор, который тянется от Атлантики до Берингова пролива. И где-то там растет дикий хмель, без которого нормального пива не сварить.

Да, пива у меня нет, но зато кружки получились хоть куда. Большие, пузатые, с разноцветными лепными узорами. Я даже крышки для них велел изготовить, чтобы было как в мюнхенской пивной. Пенной шапки на этом пиве нет, а крышка есть, такая вот подлость. А чтобы товарищам своим потрафить, я приказал сделать для каждой индивидуальный рисунок, чтобы народ не путался, где чья. Я вообще не люблю, когда мою кружку кто-то берет, брезгую. А тут народ на редкость простой, с гигиеной на вы. Зато теперь, видя золотую бычью голову на пивной посудине, никто и не думает ее схватить. Я тогда еще не понимал, чем это дело может закончиться. А закончилось оно совершенно предсказуемо. Соратники мои взяли рисунки с пивных крышек и стали их на одежду нашивать, на бляхах поясов чеканить и на шею в виде кулонов вешать.

Вот так я невзначай геральдику породил, и заодно институт Друзей царя(1). Отличие верное. Паришься с царем в бане и пьешь с ним — значит, друг. У тебя ведь даже персональная пивная кружка имеется. Все-таки законы истории работают без сбоев. Я, оказывается, таким незатейливым образом, разрешил еще одну серьезнейшую коллизию. Эвпатриды из самых первых, заслуженных, на тех своих коллег, чье имя на столбе у Храма появилось только недавно, смотрели, как на говно. Им как воздух нужно было отличие, которое выделило бы их из толпы новых людей, и они его получили.

Эвпатриды из новых… Кулли… Его имя появилось на столбе последним. И звался он теперь так вычурно и сложно, что я этот ужас даже запомнить не смог. Мардук чего-то там… дарующий кому-то свою милость… Или славный победами над кем-то… Или топчущий таких-то врагов… Или все это вместе. Не помню, да и неважно это. С его умницей-женой назначена встреча сразу после бани. Я добил слабоалкогольную кислятину, что еще плескалась на дне, и встал, обтираясь полотном. Банька — это хорошо, но дела не ждут. Пойду к себе в кабинет.

Цилли-Амат стояла передо мной, сложив руки на животе и смиренно опустив взгляд. Длиннейшее платье, расшитое золотыми цветами, стоило столько, что и моей жене такое надеть не стыдно. Как доложила мне Кассандра, после поездки в Вавилон эту даму, о скупости которой в Энгоми ходили легенды, словно подменили. Теперь она тратит деньги широкой рукой, лишь бы получить желаемое. Интересно, что с ней там произошло. Под радиоактивный выброс попала? Или просто что-то поняла об этой жизни?

— Твой муж прислал сообщение, — сказал я. — Он наймет две тысячи мидян и подойдет к Сиппару. У меня большие сомнения, почтенная, что он в своем уме. Что он хочет сделать с такой шайкой? Эламиты его в землю втопчут.

— Он хочет победить, государь, — спокойно ответила она.

— Послушай, — поморщился я. — Ты ведь знаешь, что я не стал бы вкладываться в твоего мужа. Я вкладываюсь в тебя. Если у тебя есть план, я хочу его услышать. Иначе я не дам вам ни халка.

— Мардук поможет нам, — ответила Цилли-Амат, серьезно посмотрев на меня совиными глазами.

Скучно! Неужели я так облажался! Да быть того не может! Столько времени потерять! Ну и дурак же я, поверил этим наивным пустозвонам.

— Я вижу, ты мне не веришь, государь, — увидела мое сомнение Цилли. — Но уверяю, так и случится. Мастер Анхер почти закончил свою работу. Он уже вылепил статую, осталось только ее отлить. Я хотела получить твое разрешение на покупку бронзы.

— Мастер Анхер? — удивился я. — Он-то здесь при чем?

— А без него ничего и не получится, государь, — развела руками эта удивительная женщина. — Царь Элама непременно разобьет вавилонское войско, и тогда он опять войдет в город. Но на этот раз он поступит с ним так, как и всегда поступает с захваченными городами. Он увезет статую Мардука к себе в Сузы.

— Значит, Кулли… — догадался я.

— А Кулли ее вернет, — купчиха явила мне улыбку голодной акулы. — И это сплотит народ под его знаменем(2). Чернь и мелкая воинская знать любит простые решения. А знать покрупнее ничего не сможет нам противопоставить после поражения. У них не будет ни сил, ни настоящего вождя. А тут мы с войском и с богом Мардуком в обозе. Я тебя уверяю, государь, черноголовые(3) руками разорвут любого врага, лишь бы возвратить свою прежнюю жизнь. Вавилония — лучшее место на свете. Ее земли изобильны, а народ трудолюбив. Нужно лишь немного порядка и справедливости, и тогда ее будет не узнать.

Нет, она все-таки красотка. Я ни за что не стал бы иметь дело с ее мужем в качестве царя, но с ней в паре, пожалуй, можно попробовать. Я чувствую очень неплохие перспективы.

— Кстати, государь, статуя получилась бы невероятно дорогой, — Цилли-Амат снова оскалила редкие зубки. — Но мастер Анхер по моей просьбе придумал, как сделать ее пустотелой. Бронзы теперь понадобится не так уж и много.

Вот и вылезло истинное нутро этой скупердяйки! Узнаю брата Колю. Я довольно улыбнулся. Ужасно не люблю ошибаться в людях. Кстати, если лить будут по восковой модели, то это довольно неслабый шаг вперед. Все-таки именно жадность — истинный двигатель прогресса, а вовсе не лень.

— Тебе понадобится конница, почтенная, — сказал я ей. — И ты ее получишь. Мой сын поведет ее. У него есть парочка умений, которые совершенно неизвестны в этой твоей волшебной стране. И я тебя уверяю, они вам с Кулли ой как помогут.

1 Институт Друзей царя вырос из македонской традиции, где правителя окружали «гетайры», товарищи — военная аристократия, связанная с ним личными узами верности. Эллинистические правители (Селевкиды, Птолемеи, Атталиды и др.) трансформировали это в более формализованную систему, адаптированную к управлению огромными многонациональными государствами. Друзья составляли постоянный совет при царе. Они обсуждали важнейшие вопросы войны, мира, внутренней политики, престолонаследия. Их мнение, хотя и юридически необязательное для царя, имело огромный вес. Друзья назначались на высшие государственные должности: наместники провинций (сатрапы), главнокомандующие, министры финансов, главы канцелярии, послы. То есть это была самая настоящая правящая элита, через которую осуществлялась власть.

2 Династия Исина, в реальной истории пришедшая на смену касситской династии, заняла вавилонский престол именно на волне патриотизма. Она сплотила все слои общества после разграбления эламитами храмов и кражи статуй богов. Первый царь этой династии Мардук-набит-аххи-шу принял тронное имя в честь главного вавилонского божества. Он вышел из неизвестности в момент национальной катастрофы, возглавил освободительную борьбу против Элама и основал новую правящую династию. Происхождение этого человека неизвестно, но его наследие как восстановителя вавилонской государственности сложно переоценить. Его потомок Навухудоносор I нанес эламитам такое поражение, что как государство Элам на триста лет исчез из источников. По всей видимости, он распался на отдельные княжества.

3 Черноголовые — самоназвание народа шумеров. Вавилоняне, хоть и были пришельцами-семитами, очень много переняли от них, в том числе и прямой перевод этого слова на аккадский язык для самоидентификации.

Глава 18

В то же самое время. Окрестности г. Пер-Месу-Нейт (в настоящее время — Александрия). Нижний Египет.

Лаодика последние недели жила как будто по привычке. Она вставала, ела и ложилась спать, не понимая, для чего все это делает. Солнце всходило и заходило, Нил нес мимо ее поместья свои воды, а она часами сидела недвижима, почти не реагируя на окружающих. Даже детей она ласкала словно по необходимости, и порой ее губы беззвучно шевелились, а по щекам текли слезы. Она проводила в храме Нейт долгие часы, задаривая его жрецов богатыми подношениями. Тут, на севере, культ Сераписа и его матери стал особенно силен.

— Доченька, — участливо спрашивала ее Гекуба. — Может, в картишки перекинемся?

Но Лаодика лишь отрицательно мотала головой и продолжала бездумно валяться на кровати, слушая заунывный звук флейты. Тоскливое завывание, которое считалось здесь музыкой, надоело царице тоже, и она прогнала флейтистку. Делать стало нечего совершенно.

И вот однажды, прочитав свежее донесение из Пер-Рамзеса, царица встала, вмиг согнав с себя сонную хандру. К ней вернулись краски, а в глазах появился лихой кураж, как у человека, который принял решение и не намерен от него отступать. На прекрасном лице Лаодики появилась пугающая улыбка. Так улыбается воин, оставшийся один из всего войска. Он уже отбросил щит, поднял с земли чужой и несется с яростным воплем на вражеский строй, зная, что прямо сейчас умрет. Но ему плевать.

— Нет! — испуганно прошептала Гекуба, вмиг поняв ее настрой. — Не смей! Ты этого не сделаешь!

— Сделаю! — нервно усмехнулась Лаодика и приказала служанкам. — Одеваться! Мой корабль и казну. Со мной едут пятеро и охрана. Я возвращаюсь во дворец!

— Ты сошла с ума! — крикнула Гекуба, схватившись за сердце. У нее подкосились ноги. Старая царица и так уже вставала очень редко. Каждое такое действие стоило ей огромных сил.

— Я уже сошла с ума, когда послушала тебя, матушка, — процедила Лаодика. — Это ведь ты все придумала! Ты и Кассандра. Это подло… Я не хочу так… Я все исправлю…

* * *

Сиятельный Паиис, носивший титул Имир-мешау, великий начальник царского войска, с тупым недоумением смотрел на чужестранку из свиты царицы Нейт-Амон. Его приглашали в личные покои госпожи. Не то чтобы это было каким-то преступлением, но…

— Ты говоришь странное, женщина, — выпятив нижнюю губу, произнес Паиис. — Чего это вдруг царице от меня понадобилось?

— Она сама тебе скажет, великий господин, — пояснила придворная дама. — Идем! Ты же не хочешь огорчить госпожу?

— Ладно, — вельможа равнодушно пожал могучими плечами и сказал. — Подожди меня, я должен одеться как подобает. Не пристало идти к царственной особе так запросто.

Совсем скоро, пройдя от казармы до личных покоев царицы в Доме женщин, Паиис остановился перед дверью и несколько раз вдохнул и выдохнул. Это место не было запретным, сюда допускаются и послы, и купцы, и слуги богов. Да и его люди стояли здесь же, охраняя покой царской семьи. Только вот в последнее время во дворце почему-то больше стало воинов с границы, и это царапнуло сердце командующего уколом ревности.

Паиис в волнении поправил наградную пластину, сверкавшую золотом на груди, а потом дверь открылась, и он вошел в большую комнату, освещаемую светом бронзовых ламп и жаровен. Тяжелый аромат драгоценных смол ударил в нос воину, и он едва заметно поморщился. Прекрасная женщина с неподвижным лицом сидела напротив него в кресле, и он торопливо склонился перед ней.

— Путь живет воплощенная Хатхор, здоровая и сильная, — произнес он. — Твой слуга Паиис пришел, услышав приказ. Я счастлив служить госпоже.

— Скажи, Паиис, — спросила царица. — Не обращал ли ты внимание на то, что вместо твоих воинов дворец теперь охраняют колесничие из не слишком знатных родов? Ни шарданов, ни нубийцев внутри больше нет. Они теперь стерегут ворота и стены. Еще улицы патрулируют, как городская стража.

— Заметил, госпожа, — недобро засопел Паиис. — Наш господин в отлучке, и за последнее время здесь многое поменялось.

— Его хотят убить, — сказала царица.

— Почему ты говоришь это мне? — насторожился командир гвардии. — Скажи ему. Ты ведь его жена, хемет-несут. Я воин, я не хочу лезть в дворцовые свары. Это плохо закончится. Пусть мне дадут приказ, и я разрублю на куски любого, кто замыслил недоброе на нашего господина.

— Сын Ра это знает, — спокойно ответили царица, — но не верит, что на него кто-то посмеет поднять руку. Во дворце созрел заговор. Спаси нашего господина, Паиис, и тогда моя благодарность не будет иметь границ. Андромаха!

Вдова Гектора вышла из тени и положила в ладонь воина тяжело звякнувший кошель. Тот без стеснения раскрыл завязки и присвистнул в изумлении. Золотые дебены с лицом фараона, да еще и много как.

— Тут мина золота, — произнесла царица. — Если ты встанешь на мою сторону и на сторону своего царя, то получишь еще столько же, а каждый твой воин получит по золотому дебену. Или такую же сумму серебром.

— У меня полторы тысячи в Пер-Рамзесе, — прищурился Паииса. — Это много, царица.

— Золота хватит на всех, — кивнула Лаодика. — Просто сделай это, когда придет время.

— Хм… — задумался воин. — Если Сына Ра захотят убить, то убьют тайком, во сне. Я не смогу этому помешать, госпожа.

— Просто сделай все в точности так, как я скажу, — глаза сидевшей перед ним женщины сверкнули огнем. — Сделай, и тебе никогда не придется жалеть о своем решении. Даже если мы не успеем, и нам придется бежать, я клянусь, ты будешь жить богато. И я, и ты, и твои парни сядем на корабли и уплывем в Энгоми. Ты получишь чин трибуна и должное вознаграждение. А твои воины — хлеб и крышу над головой.

— Поклянись! — пристально посмотрел на нее Паиис.

— Великой матерью клянусь, которую всем сердцем почитаю, — ответила царица. — Ты не пожалеешь, если согласишься. Поезжай к нашему повелителю! Немедленно! Предупреди его.

Господин великий начальник царского войска вышел, а Лоадика повернулась к родственнице.

— Андромаха, командующего нубийских лучников веди сюда…

* * *

Фараон Рамзес вернулся во дворец через пару дней, и почти сразу же в покои Лаодики вбежал управляющий Дома женщин, сияя фальшивой улыбкой на масленом лице. Его пухлая физиономия светилась такой неподдельной радостью, как будто это ему самому придется ублажать сегодня ночью Господина Неба. Он кланялся и лопотал положенные славословия, но Лаодика смотрела сквозь него, заметив неожиданно для себя, как сбился набок его парик, из-под которого катились крупные капли пота. И что подмышки у него тоже мокрые, и ладони. Он то и дело прикасается к собственной одежде, вытирая руки. Он как будто сам брезгует их липкой мерзостью.

— Да как же мы успеем? — Андромаха, взявшие бразды правления в жалком остатке свиты, даже за голову схватилась. — Надо срочно воду греть! Ведь омовение совершить, маслами натереться, волосы удалить, если какие появились! Да как же мы все это впятером сделаем? Великая мать, не дай нам пропасть!

Ударный труд на грани эпического подвига сделал чудо. Никто не ценит старания маленьких людей, но они порой способны совершить невероятное. К тому моменту, когда шум царской свиты за дверью возвестил о визите фараона, Лаодика уже стояла подобная прекрасной статуе, в новой, сверкающей белизной одежде. В ее покоях не осталось никого, она прогнала всех своих служанок. Рамзес вошел, а на его надменном лице не было ни единой эмоции. Сегодня он странно одет. Не в привычном льняном платье и плаще, а в легком, наглухо застегнутом кафтане, пошитом по обычаю Энгоми. К той погоде, что сейчас установилась, такая одежда подходит просто бесподобно, но по дворцу шло злобное шипение, что сам Господин Неба ниспровергает основы, подражая чужакам.

Рамзес подошел к Лаодике, а та, вместо того чтобы произнести положенные слова и сделать поклон, бросилась ему на грудь и заревела в голос. А он, не став возмущаться неслыханным нарушением дворцового этикета, только понимающе улыбался и гладил ее по голове, как маленькую девочку.

— Ты зачем приехала? — спросил он, ощущая, как вздрагивают в рыданиях плечи жены. — Я же велел тебе оставаться в Пер-Месу-Нейте.

— Живой! Ты живой! Я чуть с ума не сошла! — Лаодика подняла на него глаза, вокруг которых уродливыми пятнами расплылась тщательно наложенная тушь. Час работы служанок мгновенно смыл поток слез.

— Живой, — усмехнулся Рамзес. — Что со мной должно было случиться?

— Жрецы, — всхлипнула Лаодика и торопливо заговорила. — Они тебя убить хотят. Я знаю. Я к тебе Паииса послала. Он взял мое золото и пообещал, что защитит тебя. Нубийцы тоже тебя поддержат.

— Ну и зря ты все это сделала, — лениво ответил Рамзес. — Паиис с ними. И командующий нубийцами тоже. Никто из них ко мне не поехал. И это печально.

— К-как с ними? — Лаодика даже заикаться начала. — Так ты все знаешь?

— Я уже много лет жду, когда меня придут убивать, — спокойно ответил Рамзес. — Эней давно сказал мне об этом. Я каждый день жду предательства. Я, как охотничий пес нюхаю воздух, прежде чем сделать какой-нибудь шаг. Муж твоей сестры сказал мне, что тридцать лет я могу править спокойно. Но потом он же сказал, что будущее меняется, когда о нем узнаешь. С тех пор я потерял покой и сон. Никто и помыслить о таком не может, Нейт-Амон, но я уже полтора десятка лет живу в страхе. Я опасаюсь каждого из своих слуг. И знаешь что?

— Что? — с детским изумлением посмотрела на него Лаодика.

— Когда я понял, что против меня составили заговор, мне даже как-то легче стало, — Рамзес широко улыбнулся. — Я теперь каждому новому дню радуюсь. Я еще никогда не был так счастлив.

— Но почему? — не выдержала Лаодика. — Тебя же убить хотят! Чему тут радоваться?

— Я радуюсь, потому что я выше этого заговора, — Рамзес прижал Лаодику к себе и гладил ее по дрожащей спине. — Я смотрю на него сверху, как орел на бегущего зайца. Когда наступают тяжелые времена, ты сразу узнаешь, кто чего стоит. Оказывается, столько людей готовы предать за золото и новые пожалования, что мне не по себе стало. Даже те, кого я возвысил из полнейшего ничтожества. Проклятые сидонцы. Я благоволил им столько лет, а они продали меня тут же, как только зазвенели дебены. Я давно живу на свете, но эти мерзавцы смогли меня удивить.

— Вот ведь негодяи какие! — крепко обняла его Лаодика. — Крокодилам их бросить!

— Дело не только в них, — поморщился фараон. — Гораздо хуже другие. Те, кто знает и молчит, надеясь примкнуть к победителю. Если мятежников можно уважать за их решимость, то остальные достойны только презрения. У меня четыре жены и множество наложниц. Одна жена возглавила заговор, а вторая знает о нем и выжидает, чтобы убить первую…

— Тити знает? — ахнула Лаодика.

— Знает, — грустно усмехнулся фараон. — Моя родная сестра все знает. Она просто ждет, когда меня зарежут, чтобы начать мстить за мою смерть. Она казнит Тию и ее выродка, а попутно истребит всех своих врагов, обвинив их в мятеже, и этим упрочит свою власть и власть сына. Ей выгодна моя смерть, ведь тогда она станет всемогуща. Ведь это она, мать наследника, раскроет заговор и покарает виновных.

— Она посмеет казнить жрецов Амона? — засомневалась царица.

— Не посмеет, — усмехнулся Рамзес. — Но она рассчитывает, что после этого они лишатся всяческого влияния. Жрецы надеются посадить на трон сына Тии, чтобы он служил им, но после моего убийства сами попали бы в западню. Тити хочет после моей смерти ограбить их до нитки и посадить на поводок, как псов. Только у нее ничего не выйдет. Она хитра, но слишком слаба для такого. Она не сможет лишить их силы.

— У меня голова сейчас лопнет, — простонала Лаодика. — Почему все так сложно? Сколько этажей в этом заговоре? Жрецы используют Тию. Тити использует жрецов. Ты используешь Тити…

— Это страна Та-Мери, царица, а не то козье пастбище, где ты родилась, — с каменным лицом ответил Рамзсес. — Тут с рождения учатся воевать за власть. Мне смешны те потуги, что изображает Эней и его люди. Прийти и зарезать кого-то в постели. Фу, как это низменно. Настоящие владыки ведут длинную игру с врагом, и она может идти поколениями. В этой борьбе редко используют нож. Острый ум гораздо опасней. Удар ножа лишь означает, что битва закончена, и все уже поделили наследство того, кому еще только предстоит умереть. Если этой договоренности нет, то никто никого не убьет, потому что это породит новые проблемы, не решив старых.

— А великая царица Исида Та-Хемджерт? — жадно спросила Лаодика. — Она участвует во всем этом?

— Она просто дура, — поморщился Рамзес. — Слепая и глухая дура, которая не видит, что творится у нее под самым носом.

— То есть тебя все-таки будут убивать? — недоуменно смотрела на мужа Лаодика.

— Ну почему только меня? — усмехнулся Рамзес. — Теперь и тебя тоже. Ну вот скажи, зачем ты сюда приехала? Сидела бы в своем поместье, пока все не успокоится. Я же всем показал, что ты в немилости. Я не посещал твои покои и даже не разговаривал с тобой. Неужели ты не поняла, для чего я это сделал?

— То есть, ты пришел сюда… — у Лаодики широко раскрылись глаза.

— Чтобы все случилось именно сегодня, — поморщился Рамзес и снял полотняный кипрский кафтан, под которым блеснуло тонкое кружево железной кольчуги. — И чтобы ты больше не натворила никаких глупостей. Все зашло слишком далеко, Нейт-Амон, у них нет пути назад. Ты своей глупой суетой взбаламутила весь дворец. Нам повезло, что ты пошла договариваться с заговорщиками. Хуже было бы, если бы они оказались честными людьми.

— Я совсем ничего не понимаю, — Лаодика глупо захлопала ресницами.

— А тебе и не надо этого понимать, — резко ответил ей фараон. — Твое дело рожать мне детей, а не лезть туда, где женщине не место. Я ценю твою преданность, царица, но прошу, остановись. Прекрати меня спасать. Ты и так уже поломала то, что я выстраивал несколько лет. Благодаря тебе мои главные враги уйдут теперь от ответа.

— Не уйдут, — решительно хлюпнула носом Лаодика. — Я сама им сердце вырву.

— Глупенькая, — Рамзес прижал ее к себе и поцеловал заплаканные глаза. — Не смей ничего делать без моего приказа. Больше я не стану тебя об этом просить. Просто посажу тебя под замок.

— Ты в карты умеешь играть? — спросила вдруг Лаодика.

— Нет, конечно, — удивленно покачал головой Рамзес. — Это занятие недостойно моей особы. Я же не какой-то матрос.

— Ну и зря, — резонно возразила Лаодика. — Убивать нас придут после полуночи, не раньше. Скорее, даже к утру. И в постель мы с тобой все равно не пойдем. Зря я готовилась. Знал бы ты, каких это стоит трудов, переспал бы со мной только из благодарности… Ладно уж! Нам с тобой время как-то скоротать нужно, а лучше карт для этого и нет ничего. Давай я тебя, любимый муж, в дурака научу играть. В нее и вдвоем можно… Умоюсь только, а то я сейчас, наверное, на покойника похожа.

— Да, иди умойся, — тактично согласился Рамзсес и полез под кровать, откуда достал щит и длинный бронзовый меч. Он взмахнул им пару раз, примеряя по руке и, увидев расширившиеся глаза Лаодики, недовольно спросил. — Что?

— И давно это тут лежит? — выдавила она из себя.

— Положили в тот самый день, когда ты выехала из поместья, — охотно пояснил фараон. — Тогда я понял, что дальше они тянуть не станут. Они захотят убрать нас обоих одним ударом.

— Но ведь Эней стал бы мстить за меня, — удивилась вдруг Лаодика.

— Ты по-прежнему ничего не понимаешь, — покачал головой фараон. — Против нас воюют не дураки, и они уже все продумали. Точнее, Тити продумала. За нее сделали бы всю грязную работу, а она стала бы править, не оглядываясь на жрецов Амона. Ведь они замазаны по уши в этом заговоре. А Эней… Энею прислали бы положенные подарки, извинения и прилагающийся к ним список казненных заговорщиков. Ты думаешь, он стал бы мстить, увидев в нем царицу Тию и моего сына? Прекрати лезть в дела, которые тебя не касаются, Нейт-Амон, и иди, наконец, умойся. Ты и впрямь похожа сейчас на мертвеца.

— Я быстро, — улыбнулась Лаодика и ушла в соседние покои, что смыть расплывшийся от слез макияж.

— Я, кажется, сплю. Мне это снится, — негромко сказал Рамзес, так и не решаясь сесть. — Сын Ра, живой бог, сядет играть в дурака, как портовый грузчик после жалования. Не узнал бы кто. Не оберешься позора.

Внезапно он хмыкнул, снял пояс с тяжелым кинжалом и опустился в кресло у стола, где его жена уже начала тасовать колоду. Резные пластины из слоновой кости так и летали между ее тонкими пальчиками, ведь Лаодика изрядно поднаторела в этом деле. Рамзес сидел рядом, впервые в жизни с интересом слушая пустопорожнюю бабскую болтовню. Он чувствовал себя прямо как те каменщики, что недавно отказались работать в долине Царей. Фараон Усер-маат-Ра мери-Амон чувствовал себя настоящим бунтарем.

Он не знал, что в соседней комнате сидит немолодая женщина, прижавшая к стене глиняный горшок. Она размышляла, как бы умудриться записать все услышанное на крошечном клочке бумаги, который голубь понесет в Энгоми. Ей тяжело далась грамота, но она смогла осилить эту науку. Она выпустит голубя сразу же, как только все закончится. Ей есть ради кого стараться. Ее сын Астианакт счастлив в своей новой жизни, и ему даже позволяют навещать ее. А разве любящей матери нужно еще что-то? Андромаха давно лишилась надежд на большее. Она смирилась со своей судьбой.

Глава 19

Странная это была ночь. Самая необычная и, наверное, самая лучшая из всех, что прожил фараон Рамзес за свою долгую жизнь. Ему никогда еще не было так легко. Жуткий, липкий страх остался позади, и он бездумно бросал на стол резные пластины с картинками, движение которых внезапно приобрело вполне понятный смысл. Он слушал бессмысленный треск, который издавала его жена, а в сердце его зрело какое-то незнакомое ранее чувство, наполнившее грудь приятной теплотой. Он никогда не ощущал ничего подобного рядом с женщиной. Может, это любовь?

Рамзес так удивился, что даже карты опустил. Да нет, быть того не может. Он познал за свою жизнь сотни женщин и ценил их всех вместе взятых не дороже ячменной лепешки. В этом дворце тысячи баб, все они по праву принадлежат ему, но только одна из всех бросила всё и встала рядом с ним в момент опасности. Так, как обещала в самом начале. Как бы ни была царица Нейт-Амон по его понятиям проста и незатейлива, она не могла не понимать, что идет на верную гибель. Ведь в случае его смерти ей конец, потому-то он и отослал ее туда, где она с детьми может сесть на корабль и уплыть на Кипр. А если и не конец, то оставшийся кусок жизни был бы хуже любой смерти. В стране Та-Мери знают толк в мучениях. Для этого не нужен бич из кожи гиппопотама и клещи. Сначала человека ломают, как тонкую веточку…

Рамзес улыбнулся, представив, как поступит со своими врагами, а особенно с гнусным гаремным бабьем, которое фальшиво стонало, когда он брал их, и уверяло, что он подарил им неземное наслаждение. Десятки их с нетерпением ждут его смерти. А он не перестает изумляться человеческой неблагодарности.

— Скажи, господин мой, — спросила вдруг Лаодика. — Ты ведь тогда шутил, когда говорил, что должен будешь изгнать жрецов Сераписа? И что ты оставишь пост первого жреца Амона?

— Я совершенно точно оставлю его, — Рамзес поднял взгляд от карт и серьезно посмотрел на нее. — Само солнце карает меня за мои проступки. Не дело царя ломать старинные обычаи. Моя страна тысячи лет стоит благодаря им. Если мы откажемся от почитания своих богов и отступим от установлений предков, Та-Мери погибнет. А что касается жрецов Сераписа… Возможно, у меня получится оставить их в столице. Я еще не решил. Это будет зависеть от того, как пройдут следующие пару месяцев. Я ведь уже сказал, что твоя глупая суета расстроила мои планы. Я приготовил ловушку для сотни антилоп, а попадет туда едва ли десяток. Я сейчас понятно сказал, Нейт-Амон?

— Прости, — Лаодика прикусила губу. — Я так испугалась за тебя… Но заговор?

— Заговор — это тоже ниспровержение основ, — терпеливо пояснил фараон. — Никому не позволено менять установленное богами. А убийство одного из них, живого Гора — тягчайшее преступление. Тем не менее, моя ошибка должна быть исправлена. Я и есть основа священной гармонии Маат. Если сам царь нарушает ее, то и остальные тоже будут нарушать. Это не слабость с моей стороны, это всего лишь восстановление должного порядка вещей. Соблюдение традиций — это высшая из добродетелей, царица. Отступление от них — зло, за которое неизбежно придет наказание. Выгляни на улицу, Нейт-Амон, и ты убедишься в правоте моих слов.

— Понятно, — кивнула Лаодика, которая ни в чем не была убеждена, но спорить не осмелилась. Люди Египта так и оставались для нее чужаками. Они жили по-другому и думали по-другому. Для них важным было то, что для нее так и осталось сущим пустяком. Все же египтянином нужно родиться.

— Прости и ты, Нейт-Амон, я сомневался в тебе, — ласково посмотрел на нее Рамзес. — Ведь я сначала подумал, что это ты все затеяла. Многое указывало на то, что именно из твоих покоев вылетела первая стрела в начавшейся битве. Наш сын Неферон не имеет ни малейшего шанса на престол, но в случае моей смерти его дядя Эней мог бы ему помочь. Два легиона и жрецы Сераписа вполне могли принести тебе победу. Я подумал, если ты виновна, то сбежишь под крыло к Энею, когда узнаешь, что я выжил. И тогда мне не придется тебя казнить, и торговля не пострадает. А потом ты приехала сюда, начала подкупать воинов, и я понял, что ошибся. Ты невиновна. Не можешь же ты быть глупа настолько, что сначала спланировала мою смерть, а потом побежала меня спасать. Это даже для тебя было бы чересчур.

— Конечно. Это же кем надо быть! — презрительно фыркнула Лаодика. Она облилась холодным потом, ничуть не обидевшись на то, что муж только что усомнился в ее умственных способностях. Напротив, она была счастлива. Она и не думала раньше, что оказаться полной дурой настолько хорошая судьба. И что иногда это даже может спасти тебе жизнь.

— Господин, — управляющий дворцом вкатился в покои, непрерывно кланяясь. — Они скоро подойдут. Мне доложили, что два десятка человек с оружием собрались у священного пруда. Их уже окружают твои шарданы.

— Мне пора, — Рамзес встал и небрежно бросил карты на стол. — Интересная забава, жена. Мы еще как-нибудь сыграем с тобой.

Фараон взял щит, застегнул пояс с мечом и вышел за дверь, а Лаодика бездумно смотрела на пылающую жаровню. Она не знала, что прямо сейчас Андромаха, подслушивающая за стеной, трясущимися руками пишет донесение Кассандре. Вдова Гектора не стала ждать, чем закончится этот день. Она отправит еще одного голубя, когда все случится.

* * *

Я еще никогда не видел Кассандру настолько растерянной. Она молча положила передо мной донесение из Пер-Рамзеса, и я даже за голову схватился, когда его прочитал. Вот так считать себя самым умным. Египтянин, поднаторевший в политических интригах, в момент раскусил нашу игру, и только сущая случайность спасла дело многих лет. Искренняя любовь Лаодики к собственному мужу, которая перевесила даже любовь к сыну. Разве можно такое спланировать? Она была готова пожертвовать троном для своего наследника ради того, чтобы его отец остался жив. Такого фокуса мы в своих раскладах не учитывали, хотя учитывали возможность того, что Рамзес узнает о заговоре и предотвратит его. И на этот случай мы… хм… подстраховались. Но, черт побери! Мы и подумать не могли, что фараон сумеет просчитать того, кто столкнул первый камень, увлекший за собой лавину.

— И как у твоей матери могло родиться такое? — только и смог выговорить я.

— Сама не понимаю, — совершенно искренне ответила Кассандра. — Сестрица Лаодика всегда была самой красивой из дочерей царя Париамы. Но ведь ты и сам понимаешь, государь, что боги не дают человеку сразу все. Часто красота идет в ущерб голове. Хотя в этот раз, похоже, она оказалась умнее всех нас…

— Государь! Госпожа! — секретарь вошел в кабинет. — Прошу меня простить, но дело не терпит отлагательств. Еще один голубь из Египта прилетел. Вот сообщение, но если кратко, то убийц перебили, а царица Тия и ее сын, узнав об этом, успели принять яд.

— Плохо, — поморщилась Кассандра. — Египетская белена — надежная штука, она куда сильнее той, что растет у нас. Теперь все ниточки, ведущие к жрецам, обрезаны. Никакой розыск не даст результата. Дворцовое бабье и виночерпии-ааму получали указания лично от царицы. И они ничего больше не знают. Я готова съесть свой плащ, если это не так.

* * *

Месяц спустя. Пер-Рамзес.

Следствие продолжалось которую неделю. Тяжелое облако невыразимого ужаса повисло и над дворцом, и над всей столицей. Горький стон стоит над великим городом, в десятках домов поселился страх. Этот страх так силен, что даже родные матери боятся оплакать своих дочерей. Тех самых, которых с великими трудами отдали служить во дворец. Несчастные родители даже представить себе не могли, чем все это закончится для их семей.

А чати Та, что вел следствие, стоял перед своим повелителем и зачитывал папирус, в котором писцы его канцелярии скрупулезно зафиксировали каждую деталь. Фараон сидел недвижим, и лишь иногда судорога кривила его лицо. Он даже не подозревал, что все зашло так далеко…

— Год 28-й, IV месяц сезона Ахет, день 15-й при Великом Царе Верхнего и Нижнего Египта, Усер-маат-Ра Мери-Амон, Сыне Ра, Рамзесе, Правителе Гелиополя, дающем жизнь, подобно Ра, — бубнил визирь. — В этот день было произведено расследование

великого преступления, совершённого втайне против владыки земли. Был учреждён великий суд, состоявший из высших сановников дворца, начальников войск, и царских писцов, чтобы исследовать это дело и установить истину1.

— Что касается царской жены Тии, она была та, кто возбудила мятеж

внутри гарема. Она вступила в соглашение с женщинами гарема и с мужчинами, имевшими доступ к внутренним покоям. Она послала к начальнику покоев

Пебеккамену, говоря ему: «Подними людей, которые будут действовать в назначенный день». Её преступление было установлено. Её вина была доказана перед судом. Было постановлено: она должна умереть. Но, как знает сын Ра, она уже умерла по собственной воле.

— Великий преступник, Паибеккамен, который был тогда начальником царских покоев. Он был приведен, потому что он был в сговоре с Тией и женщинами гарема; он объединился с ними; он начал передавать их слова их матерям и их братьям, которые были там, говоря: «Поднимите народ! Разжигайте вражду, чтобы поднять восстание против их господина!» Он был поставлен перед великими чиновниками суда; они расследовали его преступления; они нашли, что он совершил их; его преступления настигли его; чиновники, которые допрашивали его, подвергли его наказанию.

Ведь он был ближайшим ко мне человеком! — думал потрясенный Рамзес. — И должность имел великую. Начальник тех, кто под рукой царя, так она называлась. Он же моими покоями заведовал. Он и пропустил бы убийц прямо ко мне…

Даже изуродованное имя, которое значило «Слепой слуга», не сбило с толку фараона. Здесь всем дали клички вместо имен. Они ведь и не люди вовсе.

— Что касается Пентаура, сына Тии, он был тем, кто сказал: «Я стану царём вместо моего отца». Он вступил в соглашение со своей матерью и с теми, кто совершал преступление. Его преступление было доказано перед судом. Было постановлено: пусть он умрёт своей собственной смертью в месте, где он находится.

— Великий преступник Меседсура, который был тогда виночерпием. Он был приведен, потому что он был в сговоре с Паибеккаменом, который был тогда начальником покоев, и с женщинами, чтобы разжечь вражду и поднять восстание против их господина. Он был поставлен перед великими чиновниками суда; они расследовали его преступления; они нашли его виновным; они подвергли его наказанию.

— Великий преступник Пенок, который был тогда смотрителем царского гарема…

— Великий преступник Пендуа, который был тогда писцом царского гарема…

— Великий преступник Птевентеамон…

— Великий преступник Керпес…

— Великий преступник Пелука, ликиец, который был тогда виночерпием и писцом казны…

— Великий преступник, ливиец Инини, который был тогда виночерпием…

С каждым новым именем, которые били по сердцу, словно настоящий удар ножа, фараон бледнел и хватался за голову. Он до самого конца надеялся, что ошибался. Он ведь воевал вместе этими людьми, они принимали из его рук награды. Многих из них он поднял с самого дна. А они… Они предали его, обрекли на смерть.

— Жены людей от ворот гарема, — продолжил чати, — которые объединились с мужчинами, замышлявшими дела, которые были поставлены перед чиновниками суда; они нашли их виновными; они подвергли их наказанию. Шесть женщин.

— Что касается писцов, изготовлявших магические письмена; людей, писавших заклинания для ослабления членов и смятения разума; они были приведены на суд. Они признались в содеянном. Маг Паибака и его сообщник Паисе. Их вина была доказана. Они были сожжены.

— Что касается людей, которые знали о заговоре и не донесли о нём, их вина

была доказана. Они были наказаны согласно их преступлению. Так было уничтожено зло, возникшее в гареме против владыки земли. Так была восстановлена Маат — истина, порядок и справедливость. Да живёт царь вечно, да будет уничтожен всякий, кто замыслит зло против своего владыки.

Чати закончил читать и свернул папирус.

— Это всё? — спросил Рамзес, который почернел и высох за последние недели. Ведь каждого из этих людей он знал лично. А с некоторыми даже делил постель. Они детей ему рожали, хоть и признал он далеко не всех.

— Нет, господин, это не всё, — покачал головой Та. — Были обнаружены судьи, которые спали с женщинами гарема во время этого процесса. Судьям Пейбесе и Маю за это отрезали нос и уши. А Махару, писца гарема, который свел их с женщинами, заставили покончить с собой.

— Как спали с женщинами? — недоуменно посмотрел на него Рамзес. — Они спали с моими женщинами?

— Да, господин, — кивнул Та. — Женщины дворца сами соблазнили судей, чтобы смягчить свою участь. Из двенадцати судей виновны шестеро.

— Да что же творится на этом свете, — простонал Рамзес. — Сколько заговорщиков казнено?

— Двадцать восемь человек, о сын Ра, — ответил чати, — включая тех, кого забили палками при допросе. Их тела бросили в Нил без мумификации. И десятерым было позволено умертвить себя ядом. В это число входит царица и ее сын, чье имя нельзя называть.

— Что с остальными? — с каменным лицом спросил Рамзес.

— Многим отрезали носы и уши, — продолжил чати. — Многих заклеймили и обратили в рабство. Имена казненных будут уничтожены, а их память предана забвению. Их Ка и Ба будут вечно страдать, а зверь Амит пожрет их сердце на последнем суде. Нет наказания хуже, господин.

— А бабы? — брезгливо спросил Рамзес. — Те, что знали, но не донесли. Вы ведь не стали казнить их.

— Не стали, господин, — покачал головой Та. — Но участь их хуже смерти. Избавь нас боги от такой.

* * *

Все три царицы, окруженные своими свитами, стояли у ступеней Дома Женщин. Лаодику трясло от ужаса, но полученный приказ двоякому толкованию не подлежал. Они должны стоять и смотреть. От начала и до конца. И Тити, и Исида находились тут же, и им нелегко было сохранить непроницаемый вид. Лаодика заметила, как мелко тряслись губы сестры фараона, и как две самые близкие ее придворные дамы аккуратно поддерживали ее под локти.

Виновных бичевали одну за другой. Сначала высекут тех, кого оставят в живых, а потом возьмутся за приговоренных к смерти. Египтяне оказались совершеннейшим зверьем. Лаодика и не знала до этого, что мучить можно не только тело, но и душу. Тростниковые плети поднимались и опускались без остановки. Милосердное оружие из речной травы милосердно лишь на первый взгляд. Он не ломает кости, как кнут с вплетенными шариками из клыков гиппопотама, но раздирает нежную кожу дворцовой дамы мельчайшими зубчиками, какие сложно увидеть невооруженным глазом. Десяток ударов, и спина бывшей придворной красавицы превращается в кровавое пятно, а сама она — в комок мяса, воющий от безумной боли.

Жуткий плач, стоящий у ворот в Обитель радости, оборвался внезапно, оставив лишь негромкие всхлипывания и стоны. Два десятка обнаженных женщин, чьи макушки только начали обрастать волосами, сбились в кучу, умоляюще глядя на цариц. Но те смотрели сквозь них. К преступницам подошел писец и громко, так, чтобы его слышали все, возвестил.

— Отныне у вас нет имен. Отныне и до смерти ваше имя — Грязь, Нечистоты, что оставляют свиньи. Так назовут нас на последнем суде, когда бог Тот взвесит ваше сердце на весах истины. Впрочем, жрецы уже вопросили богов. Вы можете не ждать суда, его результат известен. Вы уже виновны перед лицом Маат. Ваше сердце сожрет зверь Амит, и оно сгинет вовеки. Ваши души превратятся в голодных демонов, и они будут скитаться по земле, не получив положенных жертв, забытые всеми.

Лаодика и не знала, что кричать можно настолько сильно. Женщины, которых только что высекли, казалось, снова легли бы под плеть, чтобы не слышать самого страшного приговора, какой только может получить египтянин. Они плакали навзрыд и царапали лица в кровь. Но на этом их мучения не закончились. На них надели уродливые маски демонов и повели по мимо выстроившихся в ряд людей. В них летели оскорбления, а чуть позже, когда толпа вошла в раж, несчастных стали избивать, таскать за уши и колоть иглами. Они перестали быть людьми.

— Смотрите! — надрывался писец. — Вот они, пособники Хаоса Исфет! Великие преступники и святотатцы! Нет им прощения!

— Великая Мать! — шептала Лаодика. — Да когда же это закончится! Я упаду сейчас.

Шестерых приговоренных к смерти вытащили из толпы, им заломили руки и куда-то увели. Лаодика поняла, что сейчас их убьют и сделают это так, чтобы никто этого не видел. Для тайны есть весьма серьезная причина: женщины царя — это тело царя, а их казнь — это его осквернение. Его величество фараон не может выносить на люди свой позор. Ведь он живой бог.

Лаодика повернулась, чтобы пойти к себе, но поймала два взгляда, которые ударили ее штормовой волной. Один, принадлежавший царице Исиде, был тяжел, как каменная плита. А вот второй, царицы Тити, полыхал такой неприкрытой ненавистью, что Лаодика почувствовала, как по ее позвоночнику бежит волна ледяного ужаса. За эти недели она узнала о Египте намного больше, чем за все годы, что тут прожила. Ей стало безумно страшно.

1 В главе приведены отрывки из Туринского судебного папируса. Интерпретаций этого документа множество, но здесь используются материалы из статьи A. de Buck. Source: The Journal of Egyptian Archaeology, Dec., 1937, Vol. 23, No. 2 (Dec., 1937), pp. 152–164

Поскольку в реальной истории следствие велось уже при Рамзесе IV, в данной главе изменена дата и имя фараона. Чати Та к моменту реального заговора уже не было в живых, но так как у нас дело идет на три года раньше, то здесь он еще занимает свой пост и лично ведет расследование.

2 В папирусах есть упоминание про виновных женщин. Там написано так: « Они были умерщвлены в месте сокрытом, чтобы не было сказано о доме царя». На основании этого многими популяризаторами египтологии 19 века была выдвинута очень живучая гипотеза о том, что казнь поручили самим обитательницам гарема, включая родственниц. Эта версия не находит подтверждений и является литературным мифом, который, тем не менее, упорно кочует от автора к автору.

Глава 20

Год 18 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон, Морскому богу посвященный. Январь 1157 года до новой эры. Где-то на южном побережье Каспийского моря.

Кулли сидел, закутавшись в теплый плащ поверх кафтана, и зябко тянул руки к пылающему очагу. Острый ум его гонял мысль за мыслью, выстраивая их в стройную цепочку. Он непременно должен договориться с вождями мидян. У него просто другого выхода нет. Почему? Да потому что его караван прошел по горным долинам, где правили мелкие князья-лулубеи, подобно урагану. С первыми двумя он попробовал сначала договориться, но цена за проход оказалась такой, что Кулли, согласившись для вида, просто приказал перерезать обнаглевших горцев прямо на пиру. Неслыханная подлость по всем обычаям, но купец не увидел другого выхода. Либо платить непомерную цену и остаться ни с чем уже к середине пути, либо идти на север войной. Он выбрал второе. Людей у него хватало, и он просто шел через горы, разоряя по пути все, что видел.

— Отличный способ сэкономить на пошлинах, — хмыкнул Кулли. — И на еде. И стража моя добычу получила. Только у всего этого есть и оборотная сторона. Так, сущая мелочь… Я ведь теперь для всех лулубеев смертельный враг. И назад мне не вернуться ни за что. Меня на обратном пути целое войско ждать будет. Интересно, что они насчет меня решили? Просто кожу сдерут или что-то повеселее придумают?

Вот так Кулли прошел в места, где обжились пришельцы из далеких северных степей. Неслыханная даль на берегах моря, которого никто из вавилонян не видел. О нем даже слышали немногие, называя его «великие воды на краю земли». Кулли точно знал, что так далеко не забирался никто из вавилонских купцов. Но вовсе не потому, что они были хуже него, а потому, что незачем сюда идти. Тут нет на продажу ничего, кроме шерсти и грубой пряжи, а такого добра полно в окружающих Междуречье горах. Нет нужды идти так далеко, рискуя товаром и жизнью в местах, где пасут свой скот свирепые лулубеи, гутии и касситы. Да и такой не слишком привычный способ уклониться от уплаты пошлин не пришел бы в голову нормальному человеку. Торговец — существо сугубо практичное. Он не станет превращать караванный путь в дорогу смерти, ведь иначе вернуться туда уже не получится. Никто не станет сжигать за собой все мосты, как сделал это Кулли.

— Приветствую тебя! — повернулся купец на скрип двери.

— Здравствуй, гость! — в его хижину ввалился местный князь, носивший имя Багдай.

Мидянин сбросил грубый войлочный плащ и остался в одном кафтане, который тут же распахнул, подставив грудь теплу, исходящему от огня. Широкоплечий мужик, до глаз заросший густой бородой, на настоящего владыку был похож примерно так же, как и любой из стражников каравана. Но тут, на севере, народ живет небогато. Пастухи, что с них взять. Только роскошный пояс, подарок Кулли, и выделялся в его откровенно бедном наряде.

— Что слышно? — спросил его Кулли.

— Мой гонец вернулся, — князь тоже протянул руки к огню. — Они придут, чтобы говорить с тобой, гость. Прими совет, пусть твои дары будут достойными. Мы щедрый народ, и наше сердце открыто к друзьям. Удиви их.

— Я так и хотел, — кивнул Кулли. — Мои слова будут весомы. Прямо как то оружие, что я вам привез.

Соседи тянулись целую неделю. Племя матай пришло в эти места поколение назад. Оно откочевало с севера, откуда их понемногу вытесняли родичи — парсуа и арии. Скудно стало в тамошних степях, а великая сушь убила траву, без которой нет жизни для скота. Вот и ищут мидяне новой родины для себя, для своих коней и баранов. Все это Кулли узнал, понемногу разговаривая со здешними людьми. Их языком владел проводник, да и сам Кулли, живя среди них, кое-как научился объясняться уже через месяц. Он же купец, он учит чужую речь с самого детства. Тот, кто смог освоить шесть языков, освоит и седьмой. Кулли приготовил нужные слова, а потом перевел их на язык мидян, оттачивая каждую интонацию и каждую паузу. Он ждал князей, а еще он ждал весны, потому что кормить две сотни человек невероятно дорого даже для него, поставившего на кон то, что было заработано за всю жизнь. Только те бараны, которых он забрал в разоренных лулубейских деревнях, еще как-то держали его на плаву. Кулли с надеждой смотрел на небо, замечая, как удлиняются дни, предвещая неизбежный приход тепла. И вот, наконец, все шестеро князей собрались вместе. Последний, владыка из дальнего рода, прискакал с целой свитой из сыновей и зятьев.

— Седел они не знают, — тут же отметил про себя Кулли. — Стремян тоже. Они не воюют на конях, а только передвигаются на них.

Ошибся государь. Если это и мидяне, то уж точно не те лихие всадники, о которых он говорил. Да и живут они севернее, чем он сказал. Почти у самых берегов моря, именуемого государем Каспийским. Племя каспиев — родственно мидянам, и они соседи. Впрочем, кони у них неплохие, раз могут нести человека. Вместо седел мидяне используют плотные попоны, но копейного удара не знают, и выстрелить из лука на полном скаку не сумеют. Они останавливают коня и стреляют потом(1).

Огромный бронзовый котел вмещал барана целиком, и Кулли даже завистливо присвистнул. У пришельцев с севера бронзы было довольно много. Они использовали ее не только для фибул, которым скалывали плащи. На боку каждого воина висел длинный кинжал, по размерам напоминавший скорее короткий меч. Все князья были неуловимо похожи друг на друга. Широкоплечие, с обветренными лицами, на которых выделялись крупные носы. Густые черные бороды тщательно расчесаны, а на руках звенят браслеты. Все они внимательно разглядывают Кулли. Молчаливые женщины расставили блюда на столе, а перед купцом положили часть бараньей головы. Не самый вкусный кусок, зато один из самых почетных. Так скотоводы без слов показывают свое отношение к гостю.

— Отважнейшие князья! — начал Кулли, когда была выпита первая чаша его же собственного вина. Мидяне не сажали виноградную лозу, они пили перебродившее кобылье молоко. Вино понравилось всем, оно было редкостью в этих селениях. Но особенно князьям понравилось имя гостя. Цилли-Амат придумала его. И значило оно «Мардук — хранитель городов, собиратель земель». Местные по достоинству оценили его мощь и размер. Мидяне тоже знали толк в тщеславии.

— Отважнейшие князья! — повторил Кулли. — Меня зовут Мардук-нацир-алани-каниш-мататим. Я посол царя царей Энея, владыки Тассии, Угарита, Милаванды, Ахайи, Крита, Сикании и многих других земель. Он шлет вам свой привет и дары.

Князья, которые прослушали имена, титулы и названия земель с выражением тупого недоумения на бородатых лицах, при слове «дары» оживились. Среди племен уже поползли слухи о невероятно богатом караване, который зачем-то пришел в их земли. Они бы ограбили его, но гость у мидян священен. Да и обещания передали самые заманчивые.

— Я эвпатрид царя царей, — продолжил Кулли. — Знатный воин, если по-вашему. Близкий к нему человек.

— Разве ты не торговец? — перебил его один их гостей.

— Мои люди торгуют, не я, — небрежно ответил Кулли. — Дорога сюда длинна. Три месяца по пустыням и горам нужно идти, чтобы добраться до ваших земель. И при этом нужно кормить две сотни человек. Торговля — не самый плохой способ для этого.

— Угу, — кивнул тот и, удовлетворенный ответом, налил себе вина, не дожидаясь тоста.

— Царь царей шлет вам свои подарки! — хлопнул в ладоши Кулли, и каждому из князей вручили роскошный воинский пояс, длинный бронзовый меч с позолоченной рукоятью и шлем, украшенный пышным плюмажем.

Стон восторга пронесся по нищей лачуге, служившей дворцом местному владыке. Князья с детской непосредственностью тянули к себе оружие соседей, сравнивали пояса и тончайшую выделку чеканных пластин. Кулли даже пот пробил. Не приведи боги, кто-то посчитает, что его подарок хуже, чем дали соседу. Так ведь дело и до поножовщины может дойти. Не дошло. Удовлетворенное ворчание, похожее на то, что издает сытый зверь, вскоре стихло, и на Кулли уставились шесть пар глаз, которые в полной мере оценили серьезность его намерений. Стоимость подарков тут была понятна всем. Вот теперь можно и поговорить.

Кулли, не забывая наливать вино, начал свою речь. Он расписывал величие царя Энея, превознося его мощь и богатство. Он напропалую врал, рассказывая, что слухи о доблести мидян дошли до самого Энгоми. А потом рассказывал, как хороши высокогорные пастбища, где ничтожные лулубеи пасут свой скот. И как будет хорошо, если он, Кулли, наймет пару тысяч молодых воинов за еду и железо, и как славно нанятые парни пограбят по дороге, когда пойдут в Вавилон. Как они вернутся домой, звеня серебряными браслетами на руках, в новой одежде и с новым оружием из лучших мастерских. Как они будут убивать мужей и брать их женщин. Как о них сложат песни…

А потом, когда Кулли замолчал, он обвел победительным взглядом задумавшихся князей, и червячок сомнения закрался в его душу. Что-то уж очень долго размышляют они над его словами.

— Мы верим тебе, гость, — сказал князь Багдай. — Нам по нраву то, что ты сказал. Мы дадим тебе молодых воинов, а ты дашь им железные ножи, добрые копья, и будешь кормить их. Пусть не возвращаются домой, тут все равно мало еды. На службе у тебя им будет лучше. И я скажу вот еще что. Мы слышали о землях на юге, но ты окончательно развеял наши сомнения. Раз они так богаты, то и мы, пожалуй, переберемся поближе к ним. Здесь плохо. Наши бараны худы, а у коней ребра скоро проткнул бока. Ты же сам сказал, что лулубеи ничтожны, и что их пастбища обильны. Нам как раз нужны такие. Мы их хотим!

Гости разошлись, покачиваясь в хмельном веселье, а Кулли погрузился в грусть. Все пошло не по плану. Лулубеи — враг старинный и понятный. Но какими будут новые соседи мидяне? Царь Эней сказал, что они хорошие воины. Не станет ли тогда лекарство хуже болезни? Не приведет ли он врага прямо к порогу собственного дома? На этот вопрос Кулли ответа не знал. Впрочем, у него все равно нет выхода. Чтобы попасть домой, ему нужна целая армия. И он ее получит, даже такой непомерной ценой. Две тысячи парней из дикого племени теперь будут висеть на его шее, словно мельничный жернов. Что во всем этом может пойти не так?

* * *

В то же самое время. Энгоми.

Сижу и глажу по голове любимую дочь, которая доверчиво смотрит на меня и улыбается искусанными в кровь губами. Клеопатра родила мальчика. Он первый наследник мужского пола после моего сына, и это скверно. Закон на стороне будущего отпрыска Ила, а вот обычай — на стороне этого младенца, который лежит рядом и жадно сосет грудь. Это может привести к массе неприятностей в будущем, и я вижу складку на лбу Креусы, которая стоит рядом с кроватью дочери. Она тоже это понимает. Ну и ладно! Будем решать проблемы по мере их поступления. Пока я сделал все, что мог, но именно этот мальчишка — наследник Ила. А потом придется провести немалую работу, чтобы заставить людей выполнять мои же законы. Кстати…

— Александр! — сказал я. — Я нарекаю его Александр.

— Алаксанду, господин мой? — подняла брови Креуса, которая стояла тут же, обхватив выпуклый живот. — В честь Париса? Хотя нет… Лет сто назад Троей правил великий царь(2) с таким именем. Мне нравится.

— Отдыхай, девочка моя, — я поцеловал дочь в покрытый испариной лоб и бросил на прощание повитухам. — Лед на живот. Три дня лежать. Если не уследите за ней…

— Не изволь понапрасну гневаться, государь, — поклонились тетки, получившие за сегодняшние роды годичный гонорар. — Глаз с царевны не спустим.

— Арсиноя, Береника! — позвал я. — Пойдем отсюда. Дайте отдохнуть сестре.

Я протянул руку, и дочери с неохотой пошли за мной, то и дело оглядываясь на Клеопатру и маленького племянника. Им до смерти хочется посидеть рядом, поохать по-бабьи и подержать малыша на руках. Но не сегодня.

— Государь! — секретарь склонился, показав лысеющую макушку. Сын горшечника приоделся, как я погляжу. И штаны, и рубаха из тончайшего льна. А поверх всего — щегольский кафтан, расшитый какими-то шнурами, отчего мне вспомнилась галерея героев Отечественной войны в Эрмитаже. Гусар у меня в приемной сидит! Денис Давыдов, итить колотить. У нас, оказывается, уже и мужская мода появилась. А я этого и не заметил даже.

— Царевич пришел? — спросил я.

— Полчаса уже как, — ответил секретарь и пугливо опустил голос до шепота. — Они, государь, и не дышат, по-моему.

— Они? — поднял я бровь. Значит, слухи не врут. Мой сын все-таки нашел, как выделиться из серой массы царей и царьков. Он теперь называется свою особу во множественном числе.

— Их царственность на маятник смотрят, — прошептал секретарь, который справедливо решил, что особа царской крови имеет право называть себя так, как посчитает нужным.

Мой кабинет натоплен жарко, до духоты. Экономные слуги завесили окна тяжелыми шторами, чтобы январский холод вязнул в их грубых складках. Штор тут раньше не было, как не было и больших окон. Само их наличие — признак немыслимой роскоши. Ткань в нашем мире недешева. Это живые деньги, кое-где даже более востребованные, чем серебряные драхмы. Ил сидит у моего стола. Он недвижим и, по-моему, даже не моргает. Он по своему обыкновению, напоминает камень, только взгляд его прилип к маятнику Ньютона. Пять шариков, первый из которых бьет по второму, передавая импульс пятому, это никакой не маятник. И уж тем более, он не имеет ни малейшего отношения к англичанину, который любил ловить яблоки собственной макушкой. Просто игрушка, которую я заказал, чтобы успокаиваться. Смотрю, Ил тоже успокоился. Никак отлипнуть не может, хотя точно знает, что я вошел.

Илу идет девятнадцатый год, и он превратился из неуклюжего мальчишки в молодого мужчину. Царевич понемногу матереет, став жилистым, как пельтаст. Тяжелый доспех он не любит, как не любит и меч с копьем. Но после того, что тачанки натворили при Дельфах, царевича признали в армии за своего. Теперь к нему относятся с опасливым уважением, а многие и вовсе побаиваются, как колдуна. Я сам пару раз наблюдал, как воины из новых при виде моего сына пугливо отпрыгивают в сторону и хватаются за амулет. Трибуны сами попросили меня ему Серебряного орла на шею повесить, а это серьезная награда. С такой в любой таверне первую кружку бесплатно наливают. Правда, он у меня с чернью не пьет. В этом плане у нас не поменялось ничего. Он теперь себя величает «мы», подобно папе римскому и византийскому императору. Так-то в этом присутствует глубокий символизм. Не лично от себя вещаешь, а еще и за того парня, что на небе.

— Здравствуй, отец, — сказал он, оторвавшись, наконец, от созерцания бьющихся друг о друга шариков. — Воистину, это поразительно. Ты и вправду бог. Так легко и просто объяснить понятие импульса. Ты ведь это для меня заказал? Чтобы я понял?

— Конечно, — ответил я, не меняясь в лице. Припоминаю, и правда, было что-то такое. Я пытался объяснить сыну школьный курс физики, а точнее, то, что от него осталось в моей голове. Получилось так себе…

— Можно, я возьму это? — поднял он на меня умоляющий взгляд. — Я прикажу сделать тебе новый маятник, а этот сегодня же покажу другим жрецам Гефеста. Уверяю тебя, из них половина запьет после созерцания этого чуда.

— Возьми, конечно, — кивнул я. — Ты приготовил план летней кампании?

— Да, конечно, — он выложил на стол кипу исписанных листов.

Он же Дева, — пришла мне в голову дурацкая мысль, когда я погрузился в чтение. — Скрупулезный зануда и педант. И ведь неплохо получилось. Положа руку на сердце, получше, чем у многих наших вояк. Они с большим трудом сделали реестр имущества, посчитали количество потребных для похода котлов, сандалий и запасной упряжи. А здесь уже пахнет войной нового типа. Не стычка двух шаек, после которой одни идут пересчитывать оставшихся баранов, а другие отмечать победу. Вовсе нет. То, что я держу в руках, — подробный документ, где указано количество переходов, места стоянок, источники воды и даже наличие товарной древесины. В Вавилонии с ней совсем плохо. Сделать плот — целая проблема. Вот поэтому плоты будут рубить выше по течению Евфрата, а потом сплавлять к Сиппару. Там из них построят что-то вроде понтонной переправы, первой в этом мире.

— Годится, — кивнул я, сделав в документе несколько пометок. — Ты получишь чин старшего трибуна и неполный легион. Кулли будет тебя ждать у Сиппара с наемным войском. Ты поможешь ему, но именно поможешь. Это должно стать его победой, сын.

— Да, отец, — склонил он голову. — А если он не придет?

— Тогда мы все равно будем воевать, раз уж пришли, — усмехнулся я. — Еще кого-нибудь на трон посадим. Но мне все-таки кажется, что он придет. Кулли на редкость везучий сукин сын. Я в него верю.

— Это наш сукин сын? — тяжелым взглядом зыркнул на меня Ил.

— Пока да, — ответил я подумав. — Но если мы ослабнем, то он предаст. Не он сам, так его дети и внуки точно. Они уже не будут нашими сукиными детьми. Тебе придется договариваться с ними заново, или воевать. Сделанное добро ничего не стоит, сын. Такова жизнь.

1 Ассирийцы, соседи мидян, сохранившие приверженность колесницам до самого конца, до 7 века до н.э., стрелять на полном скаку так и не научились. Всадник останавливался, второй всадник держал коня за повод, и только потом производился выстрел. Несомненно, это и был самый древний способ применения лука конницей.

2 Алаксанду — царь Вилусы, правивший около 1280−1270 года до н.э. Сохранился его договор с хеттами. По всей видимости, он был узурпатором. Это имя, не соответствующее языковой традиции данного региона, имеет ахейские корни. Алаксанду — это, вероятнее всего, исторический прототип троянского царевича Париса, второе имя которого, согласно Илиаде, было Александр.

Глава 21

Полгода спустя. Год 18 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Самое его начало. Окрестности Сиппара. Вавилонское царство.

Кулли привел сюда войско, куда большее, чем в две тысячи. Народ мидян, увлеченный его пламенными речами, по весне стронулся с места и двинулся на юг, где и впрямь нашел роскошные пастбища для своих коней(1). Восторг князей был таков, что они отдали ему почти всю молодежь, которая могла натянуть лук. Отдали навсегда. Как бы ни были хороши новые владения, обильно удобренные телами бывших хозяев-лулубеев, да только все равно они очень скудны. Ведь солнце так и не показало своего лика из-за низких серых туч, висящих над несчастной землей.

— Эт-то еще что такое? — присвистнул Кулли, увидев в трех стадиях от стен Сиппара правильный квадрат легионного лагеря с насыпанными валами и частоколом, заплетенным лозой. — Да где они тут дерево взяли?

— Как это они так ровно построили? — не выдержал мидянин Куруш, который, как и полагается пастуху, ровных линий не видел никогда. Он был старшим среди своих соотечественников. Ему и еще двум десяткам знатных воинов Кулли пообещал столько, что они, не задумываясь, пошли за ним. Без этих людей удержать в узде это буйное стадо у бывшего купца нет ни малейшей возможности.

— Это войско царя царей, — с гордостью подбоченился Кулли. — Оно будет воевать вместе с нами. Тебе еще многое предстоит узнать о войне, Куруш. Оставайтесь здесь! И уйми своих парней, всеми богами тебя заклинаю. Они клятву принесли, что воюют за жалование и грабят только по моей команде. Так вот, тут грабить нельзя. Это теперь мои земли. Вы пришли сюда их защищать, а вас за это кормят. А еще вам дали хорошее оружие. Ты забыл?

— Никто не скажет, что мидяне нарушают клятвы! — жутко обиделся Куруш и побежал куда-то с пронзительным воплем. — Ты где козу взял, дурень! Тебе же сказали, тут нельзя грабить! Ты же Веретрагной Победоносным(2) клялся! Я тебе рожу разобью в кровь! Ты! Отпусти бабу! А… ты ее уже…? Не нужна больше? Тогда, тем более отпусти! А ты, баба, не плачь. Не убудет от тебя. Домой иди!

Несколько тысяч крепких мужиков в мягких сапожках, в овчинных безрукавках и валяных колпаках с нескрываемой завистью смотрели на часовых у ворот лагеря. Царские воины в бронзовых шлемах, в красных плащах и в доспехах, поглядывали на толпу горцев свысока, и имели для этого все основания. Мидяне на их фоне казались просто голодранцами и, осознавая правоту легионеров, чуть не выли от зависти. Они тоже хотели флаг, барабан и щенка бульдога. Ведь именно ради этого они и покинули свои дома.

Кулли направился к лагерю, где стражники, увидев ожерелье эвпатрида, приложили руку к сердцу и показали путь к шатру наследника. Впрочем, его можно было и не показывать. Все воинские лагеря одинаковы, и шатер стоял там, где ему и полагалось стоять. То есть в самом центре. Туда и вела улица из кожаных палаток.

Кулли видел наследника несколько раз за свою жизнь и, говоря откровенно, изрядно его побаивался. Если царь Эней был богом, но богом понятным и каким-то благим, то этот… Царевич Ил был очень похож на отца. Только вот он напоминал не бога, а статую бога. Такой же холодный, отстраненный и недосягаемый. На его лице никто и никогда не мог прочесть эмоций. Знающие люди говорили, что он проявляет их только с матерью и женой. Взгляд этого молодого еще человека давил, словно каменная плита. Он источал такое ощущение собственного превосходства, что Кулли просто терялся. Ему хотелось склониться и не поднимать глаз.

— Господин, я приветствую тебя, — коротко поклонился Кулли, и наследник, который повернулся к нему и осмотрел немигающим взглядом, произнес.

— Эвпатриду без личного герба полагается отдавать нашей царственности поясной поклон. Ты пока что не надел царскую шапку, и наедине с нами обязан соблюдать должное почтение. На людях ты обращаешься с нашей особой, как с равным, потому что мы здесь пребываем в чине старшего трибуна сводного легиона. Нам следует говорить «ты», а наше мнение подлежит обсуждению. Но не перегибай палку, Мардук-нацир-алани-каниш-мататим, мы этого не одобряем.

Надо же! Он мое новое имя запомнил, — Кулли даже вспотел под кафтаном. Он живо представил себя крошечным, как мышонок. И как эта каменная статуя медленно пережевывает его, дробя кости в мелкое крошево. На редкость неприятный тип этот царевич…

— Я привел около трех тысяч мидян, — Кулли пришел в себя и начал разговор, облизнув пересохшие губы. — Они будут служить мне.

— Это хорошо, — милостиво кивнул царевич. — Они нам пригодятся. Верховный жрец Шамаша готов встретиться с тобой. Завтра ты вручишь ему обещанный талант золота.

— Но у меня пока нет столько, — голос Кулли дрогнул. — Я думал собрать золото с купцов.

— Соберешь потом, — равнодушно ответил наследник. — Наш царственный отец посчитал нужным ускорить твое возвышение. Долгие переговоры ослабят тебя и сделают зависимым от множества разных людей. А ты…

И тут царевич замолчал, снова уставившись на Кулли немигающим взглядом гадюки. Тот проглотил слюну и торопливо произнес.

— Я и мое потомство будем зависимы только от ванакса Энея. И от вас, царственный, когда вашего священного отца боги призовут на небо, чтобы принять его в свои ряды. В этом я клянусь богом Мардуком, и пусть он покарает меня, если я нарушу эту клятву.

Царевич, довольный ответом, протянул руку, и Кулли, опустившись на одно колено, поцеловал золотой перстень, украшенный бычьей головой.

— Мы весьма удовлетворены твоим здравомыслием, — в ледяном голосе царевича послышались нотки радости. — И ты решил для нас одну загадку, над которой мы бились долгое время. Как должно властителю, признавшему власть ванакса, приветствовать его. Да, опуститься на одно колено — это лучшее из решений. Мы непременно внесем это в дворцовый церемониал. У нас есть для тебя совет. Готов ли ты принять его?

— Конечно, царственный, — выпрямился Кулли.

— Не ходи пока на Вавилон, — пристально посмотрел на него царевич. — И не входи в Сиппар. Тут тебя многие знают, как купца. Ты же родился здесь.

— А… а куда мне тогда идти? — растерялся Кулли.

— Сиппар признает твою власть и так, — усмехнулся Ил. — Я уже поговорил с местной знатью. Пока тебя не было, я сделал им предложение, от которого нельзя отказаться. Они примут любого царя, которого поставит ванакс Эней.

— А иначе? — поднял на него глаза Кулли.

— А иначе мы пообещали взять город. Все равно наше войско томится в ожидании. Тогда бы мы казнили каждого десятого, а оставшиеся в живых признали бы нашу волю. Или мы опять казнили бы каждого десятого, — спокойно пояснил царевич, и у Кулли от его интонации даже струйка пота потекла по спине. Ил совершенно уверен в себе. Он возьмет и казнит.

— Куда же мы пойдем? — спросил он.

— Мы возьмем Дер(3), — сказал царевич. — Там пока будет твоя столица. А знать, жрецы и купцы Вавилонии должны приползти к тебе сами. Как только мы разобьем эламитов и заберем Дер, у них и выбора не останется. Царь Шутрук в отместку испепелит все Двуречье. Кто-то должен будет возглавить борьбу.

— Вы, царственный, хотите оседлать Харран Илани, Дорогу богов?

Кулли задумался. Дер — город на восток от Сиппара, в четырех днях пути. Он стоит у слияния Тигра и Диялы. И он прикрывает самую удобную переправу на дороге из Сузианы в Вавилонию. Это важнейший узел на торговом пути запад-восток. Если его взять, царь Элама придет в ярость. Только вот почему-то это совсем не волнует царевича Ила. Он пугающе спокоен.

— Царь Шутрук пойдет войной, — сказал Кулли. — Дер — это самая крупная жемчужина в его царской тиаре. Он бросит туда все силы.

— На том и строится весь расчет, — лениво ответил наследник. — Мой царственный отец говорит так: Шутрук очень стар, ему осталось недолго, а его сын Кутир-Наххунте свиреп и глуп. Он и мизинца своего отца не стоит. Определенные надежды подает второй сын Шилхак, но он пока что не царь. Если сломать эламитам хребет под Дером, то вся знать юга Двуречья прибежит к тебе, виляя хвостиком. Горцы из Сузианы и Аншана прямо сейчас грабят Ур, Урук, Лагаш и Ниппур. Им придется оставить эти города, а ты получишь подкрепление. Нужна одна! Всего одна громкая победа, и ты станешь настоящим царем.

— А статуя Мардука? — робко спросил Кулли.

— Лежит у меня в обозе, — пояснил наследник. — Ее время еще не пришло. Ты предъявишь ее людям после боя, ведь ее увезли именно через Дер. Скажешь, что отбил ее у эламитов. И тогда Вавилон сам упадет к твоим ногам, а ты еще будешь думать, брать ли тебе его, и если брать, то на каких условиях.

Кулли вышел из шатра наследника и сел на коновязь. В его несчастной голове зияла звенящая, пугающая пустота. Он почувствовал себя маленьким ребенком, которого отец в первый раз привел на базар. Да, они с Цилли много размышляли, как нужно будет вести здесь дела, но ванакс Эней уже все решил за него. Он продумал каждый будущий шаг, а его сын исполнит все, действуя с точностью водяной клепсидры.

— А ведь царь Эней даже не считает все это чем-то важным, — осознал вдруг Кулли. — Он отдал судьбу Вавилонии этому мальчишке, чтобы тот смог поточить свои отрастающие коготки. Он ведь натаскивает его на труд владыки, давая возможность ошибаться вдали от дома. Там, где его промахи отдадутся большой кровью людям, на которых царю царей наплевать.

* * *

Неделю спустя. Окрестности города Дер. Царство Элам.

Несчастный город, оказавшийся заложником своего бесподобного местоположения, за последние тысячелетия переходил из рук в руки множество раз. Аккадцы, вавилоняне, ассирийцы и эламиты жадно вырывали его друг у друга, словно голодные гиены бычью кость.Всем нужна была переправа через две реки сразу. Полноводная Дияла, левый приток Тигра, омывала его предместья, и этот город, словно замок, запирал путь из Сузианы на север и на запад. Положа руку на сердце, больше всего прав на него было у вавилонских царей, но соседних владык такое положение не устраивало, и они то и дело пытались его изменить. В последние десятилетия, когда Вавилон пришел в полнейший упадок, у соседей это получалось. Местные энси, правители города, спешно присягали то ассирийцам, то эламитам. Так они пытались спасти свою шкуру.

Огромный обоз из десятков верблюдов и телег, укрытых кожами, на глазах снова превращался в лагерь легиона. Тысячи людей копали вал, ставили ограждение и палатки. Даже мидяне, которые поняли вдруг, что ночевать за стеной куда лучше, чем в чистом поле. Они и впрямь многое узнали о войне в этом походе.

— Сильный город, — едва сдерживая волнение, произнес Кулли. Он попытался, чтобы его слова прозвучали небрежно, но получилось слабо. Дер укреплен на славу, а его предместья давно уже были сожжены. На месте домов чернели застарелые проплешины и остатки глинобитных стен, размытых зимними дождями.

— Дерьмо, а не крепость — презрительно ответил царевич. — Готовь своих козопасов… царь. Этот коровник не продержится и недели.

— Да… как же… — растерянно сказал Кулли, глядя то в спину уходящего царевича, то на стены Дера, поднявшиеся ввысь на тридцать локтей.

Их заметили уже давно. Конница переправилась через Тигр выше по течению, а потом сбила охрану из эламитов, охранявшую брод. Так войско, не особенно напрягаясь, оказалось на левом берегу Тигра, в дне пути от Дера. Пару раз их атаковали, но нападавших быстро рассеяли. Небольшое смятение вызвала атака отряда из полусотни колесниц, но и те ничего сделать не могли. Их засыпали стрелами и камнями, и им пришлось убраться в город. В Дере засело почти две тысячи воинов царя Шутрук-Наххунте, а это огромная сила, учитывая высоту стен этого города. Энси, правитель Дера, совершенно точно послал гонца в Сузы. Осознав все это, Кулли даже зажмурился. Если они не возьмут Дер в самые кратчайшие сроки, им конец. Их всех перебьют, а выживших посадят на кол. Наследник Кутир-Наххунте именно так и поступал с пленными. У него было плохо с фантазией.

Впрочем, первые гонцы к Кулли уже потянулись. Жрецы ограбленного храма Эсагила прислали ему слезное письмо. Там были такие слова.

«Эламиты вошли в город. Они перебили людей, они связали знатных, они увели мужчин и женщин. Тела лежали на улицах, и некому было их хоронить(4)».

Вавилоняне просили о помощи. В городе стоял гарнизон царя Шутрука, и творимые беззакония не поддавались никакому осмыслению. И да, статую Мардука из города увезли. Плач стоит по всей Вавилонии. Многие люди потеряли всякую волю к жизни. Ведь боги покинули их.

— Скажи великому жрецу, — заявил Кулли посланнику. — Я возьму Дер и защищу нашу землю от новых вторжений. А что касается Вавилона, то пусть его люди поклонятся мне как царю. Тогда они получат мою помощь. Люди Сиппара уже сделали так.

— Мне кажется, они не пойдут на это, — хмыкнул гонец, юноша из знатной семьи.

— Тогда немедленно скачи туда и передай им, — сказал Кулли, — что у них совсем мало времени. Если после взятия Дера они еще будут колебаться, то я обойдусь без их помощи. Пусть тогда позабудут о своих землях и дворцах. У всего этого добра появятся новые хозяева.

— Хорошо… царь… — осторожно склонил голову гонец. Он уже прогулялся по лагерю и многое понял. Только вот, что за огромная башня строится, он понять так и не смог.

* * *

— Вес убавить на полтора таланта! — орал командир расчета, когда первый камень размером в две бычьих головы вместо того, чтобы попасть в воротную башню, улетел за стену.

— Скомандуй своим голодранцам, чтобы ворота прикрыли, — едва шевеля губами, приказал наследник, и Кулли понимающе кивнул. Эламиты могут пойти на вылазку.

Толпы крестьян, которых пригнали всадники, третий день копали рвы, которым предстоит намертво запереть Дер со всех сторон. Неслыханное это дело. Земляная крепость вокруг крепости кирпичной. Такого в Вавилонии еще никто не делал. Напротив каждых из трех ворот построено укрепление из деревянных ежей. И там тоже устанавливали какие-то странные луки, приделанные к деревянной станине. Кулли таких никогда не видел, а мидяне тем более.

— Балле! — заорал командир расчета, и здоровенная каменюка, пролетев сотню шагов, скрылась за стеной, сбив по пути кирпичный зубец.

— Еще полталанта убавь! — послушалось с той стороны.

— Великие боги! — прошептал Кулли. — Да если такой валун на дом упадет, ведь развалит его. Много ли нужно лачуге из высушенного на солнце кирпича?

Но лишать людей недвижимого имущества наследник не спешил. Он приказал бить в район западных ворот, пытаясь сокрушить квадратную башню, через которую шел проход.

— Балле! — заорал командир расчета, и камень врезался в кирпичную кладку, выбив целый фонтан из сухой глиняной крошки.

— Так и знал, — удовлетворенно сказал Ил. — Стены у вас в Вавилонии — труха трухой.

— Так ведь хорошего камня здесь нет, господин, — удивленно посмотрел на него Кулли. — Здесь кроме земли, воды и тростника вообще ничего нет. Ни леса, ни камня, ни серебра своего, ни золота. Ни даже хорошего песка для стекла.

— Вот и славно, — ровным, безжизненным голосом произнес Ил. — Я бы тебе рекомендовал надеть доспех, царь. Он тебе скоро понадобится. Ты ведь умеешь обращаться с мечом?

— Хуже, чем с луком, — хмыкнул Кулли, — но лучше, чем с копьем.

— Ты должен повести своих людей в бой. Тогда они начнут уважать тебя. Ты же теперь царь-воин, а не купец.

— Пожалуй, — ответил Кулли, наблюдая, как обвалился угол башни, которая совершенно точно не была рассчитана на такое насилие.

— Твой доспех уже готов, — ответил наследник. — Его царственность лично распорядились изготовить его для тебя. Он в твоем шатре.

Вот говнюк, — думал Кулли, шагая в сторону лагеря. — Ведь он глумится надо мной. Он мог бы давно мне его отдать, а не гонять, как мальчишку. Упивается властью, чтоб ему пусто было…

Впрочем, Кулли тут же забыл про свое брюзжание, когда вошел в свой шатер. Купец, перед которым склонилось двое слуг царевича, остолбенел. То, что предстало перед его глазами, невозможно было оценить в деньгах. Царь Эней подарил ему образ. Такой образ, который бил точно в цель. Чешуйчатый панцирь с золоченым диском на груди и шлем… Хотя шлемом это назвать сложно. Это змеиная голова дракона-мушхушшу, священного зверя Мардука. Она покрыта мелкой бронзовой чешуей, отчеканенной с великим искусством и украшенная выступающим из затылка скорпионьим хвостом.

Кулли надел доспех, кое-как влез в поножи, нацепил шлем, надел на руку круглый щит, сплошь украшенный чеканными изображениями богов, и позволил надеть на себя пояс с мечом.

— Плащ, господин, — почтительно произнес слуга, и Кулли небрежно кивнул. А что обычное дело, когда на тебя царские люди надевают пурпурный плащ. Такое ведь каждый день случается.

Вот теперь и подраться можно, — подумал Кулли. — Я, конечно, не сотник из легиона, но тоже кое-что умею. А в таком доспехе хрен меня возьмешь. У меня ведь даже вокруг шеи бронзовый воротник сделан. Поди-ка в меня еще попади.

Жуткий грохот, раздавшийся со стороны улицы, заставил его выглянуть наружу. Воротная башня обвалилась наполовину. Полусырой кирпич просто не выдержал ударов огромных валунов. На стенах бегали воины-эламиты и беспорядочно пускали стрелы, но толку от этого было немного. Мидяне, узревшие чудо, прыгали и орали, как маленькие дети.

— Ваша царственность, — почтительно обратился Кулли к наследнику, который стоял в окружении командиров когорт. — Нам бы как-то по-другому начать воевать. В город с этой стороны теперь не войти, обломками кирпича завалило ворота. А ведь эти стены нам пригодятся. Дер еще от царя Шутрука придется оборонять.

Легкая растерянность, проступившая на лице наследника, рассказала многоопытному купцу о многом. Он оказался прав. Этого высокомерного мальчишку послали сюда набираться опыта. И, как говорили в богатых домах Энгоми, первый блин получился комом. Это модное блюдо только что спустилось с царской горы и мгновенно завоевало все кухни столицы.

— Может, к другим воротам пойдем? — спросил Кулли. — Тут их еще две штуки.

— Таран готовьте, — сказал наследник, и трибуны когорт одновременно склонили головы. Они уже давно его собрали. И ведь никто из них даже не улыбнулся. Их веселье Кулли скорее почуял шкурой, потому что лица битых жизнью вояк сохраняли подобающую случаю придурковатую исполнительность.

* * *

Тонкое остроумие трибунов Кулли оценил по достоинству. Теперь именно они взяли дело в свои руки. Причем сделали это совершенно незаметно, и со всей возможной почтительностью. Они дали наследнику слегка обгадиться вместе с его новой игрушкой, потом позволили Кулли ткнуть его носом в собственную лужу, и только после этого штурм пошел так, как положено. Ни в больших камнях, ни в огненных шарах, которые сожгли бы город, ничего плохого нет. Только вот город этот нужен целым. Сколько потребуется времени, чтобы набрать в Сузиане войско и ударить всей силой? Несколько недель, не больше. И за это время придется не только взять Дер, но и восстановить разрушенную башню.

— Бумм-бумм-бумм!

Подведенный к северным воротам таран с хрустом проломил доски, и оттуда полетели стрелы. Только воины здесь были в доспехе, и стрелы бессильно падали наземь, почти не причиняя вреда.

— Куруш! — скомандовал Кулли, видя, как таран медленно ползет назад, сделав свое дело. — Готовь наших парней. Они сейчас попрут.

— Готовы уже, — оскалился мидянин, приняв стрелу на щит. — Я предупредил, чтобы не грабили и не жгли город. Но и ты уж, царь, не обидь их по добыче. Я им сказал, что ты выплатишь законную долю тканью и серебром.

Таран отошел от стены, а Кулли, подняв меч над головой, прошел мимо строя пастухов, удостоившись моря восторженных воплей. Они-то считали, что это он приказал построить страшную штуковину, которая обрушила башню. Мидяне были в полном восторге, почти как дети Энгоми, которые пришли посмотреть на фокусника в праздник Великого солнца. Разбитые ворота скрипнули, и из города выплеснуло несколько сотен эламитов.

— Стук! Стук! Стук…

Это заработали чудные луки, которые поставили дугой в месте будущего прорыва. Кулли слышал о них. Это скорпионы. Тяжелые копья полетели в толпу, разбивая щиты и пронзая тела, прикрытые одной лишь рубахой. Густо полетели стрелы и камни мидян. Едва только войско вышло из ворот, как десятки были убиты на месте или ранены. Атака просто захлебнулась. Ответные залпы со стен почти не причиняли вреда. Воины Кулли стояли за большими ростовыми щитами, сплетенными из веток. Так в этой земле воюют со времен царя Гильгамеша. Один воин держит огромный щит, а второй стреляет из-за него. Лучников на стенах выбили вмиг, а эламиты, тоже спрятавшись за щитами, начали ответный огонь. Они пытаются прикрыть тех, кто хочет выйти из города, да только не получается у них ничего. Выстрелы скорпионов крошат щиты в щепки, пронзая по два-три тела за раз.

— Сейчас они побегут, — глубокомысленно произнес Ил и повернулся к одному из трибунов. — Твои предложения, Пеллагон?

— Я бы поставил вперед легионеров в доспехе, господин, — ответил тот, — и ворвался в город на плечах отступающих. Они удержат площадь у ворот и позволят войти остальным. Одной когорты для этого хватит. А за ними пустим мидян. Пусть получат свой кусочек славы.

— Все согласны? — Ил обвел взглядом остальных, и те молча кивнули. Больше здесь никто не шутил. — Тогда так и тому и быть. Сиятельный Мардук-нацир-алани-каниш-мататим! Ты не желаешь лично повести людей на штурм?

— Именно так я и хотел поступить, господин старший трибун, — спокойно ответил Кулли, после чего удостоился долгого задумчивого взгляда опытных вояк. Теперь они смотрели на него совсем по-другому, без привычной скрытой издевки. Штурм города — штука опасная, а городские бои — штука еще более опасная. Драка в тесноте узких улиц совершенно непредсказуема. Какая-нибудь сумасшедшая баба запросто может бросить с крыши горшок на голову, и отважный воин, прошедший десяток сражений, падает бездыханный. Сколько раз уже было такое.

— Тогда иди, — кивнул наследник. — Пеллагон, готовь первую когорту. Остальным держать восточные ворота. Свободны!

— Нам нужно будет послать в Вавилон гонца, царственный, — шепнул Кулли, едва трибуны отошли на десяток шагов. — Если мы скажем, что отбили статую Мардука, горожане взбунтуются и вырежут эламский гарнизон. А мы получим подкрепление.

— Я уже послал его, — с усмешкой взглянул на него царевич. — Здесь вести идут слишком медленно, мы не можем позволить себе так долго ждать. Я думаю, вавилоняне уже режут воинов Шутрука. Я жду их здесь не позднее летнего праздника Великого Солнца.

— Это было несколько преждевременно, царственный, — только и смог вымолвить Кулли. — Ну, что же… Зато теперь у нас нет выхода. Нужно брать город…

Кулли шел в третьем ряду штурмового отряда, подрагивая в непривычном возбуждении. Он купец из старинной семьи. Он множество раз отбивался в пути от бродячих шаек. Он отлично стреляет из лука и ловко управляется с легким мечом. Он не воин, но проливал кровь множество раз, и свою, и чужую. У него роскошный, почти недоступный обычному человеку доспех, но смерть смотрит на него острыми жалами стрел, что летят со стен. А сейчас придется войти в ворота, где случится форменная резня.

Скорпионы разбили строй эламитов, и те спешно пытались протиснуться назад в ворота. Тщетно. Им в спину ударила отборная когорта легионеров, которая методично перемалывала врагов, одетых в одни лишь кожаные рубахи. Редко, только у самых знатных, кожа обшита бронзовыми пластинами. И такая защита плохо помогает против длинного копья с широким листовидным наконечником, острым как нож.

Фаланга, первые ряды которой без устали разили воинов Элама, понемногу протискивалась в город. Несколько легионеров упало, получив рану, и неожиданно для себя Кулли оказался в первом ряду, едва успев отбить щитом удар копья. Он взмахнул мечом и тоже попал в щит. А потом все вокруг него завертелось в бесконечной суете ударов и звоне оружия. Он пропускал удары не раз и не два. Не будь доспеха, он был бы уже мертв, да только позолоченные пластины еще держались, не давая копьям пастухов поразить его грудь.

— Ты, сиятельный, не размахивай так мечом, — услышал он хрип воина, стоявшего рядом. — Мешаешь ведь. Коли поверх щита.

— Ага! — сказал Кулли, который начал понемногу успокаиваться, глядя на бой как будто со стороны. Убить его сложно, так чего бы не успокоиться.

Он отвел еще один удар копья, а потом провел укол под ключицу поверх вражеского щита. Дело пошло на лад. Поток черной крови залил рубаху, а воин, побледнев как полотно, осел на землю. Кулли равнодушно посмотрел на его бороду, слипшуюся от пота в козий хвост, на глаза, из которых понемногу уходила жизнь, и вместе со всеми сделал шаг вперед. Еще один мужик с воем ткнул копьем прямо ему в лицо, но в узкую щель шлема не попал. Острие скользнуло в сторону, а Кулли коротким тычком в живот отправил на землю и этого.

Понемногу площадь от эламитов очистили, а улицы, ведущие к центру, перекрыли намертво. Цитадель славного города Дер, «ключа к стране Аккаде», была меньше тысячи шагов в поперечнике. К царскому дворцу и к храму Ишкура — так называли здесь бога грома — ведет широкая улица, где плечом к плечу встанет целый десяток воинов. Кулли повернулся к мидянам, которые вошли в город. Он взмахнул мечом и крикнул.

— За мной!

Ну, как крикнул, скорее просипел. Героического клича не получилось, горло Кулли было забито пылью, да и устал он безмерно. Биться в доспехе тяжко, этому много лет учатся. Сам государь Эней — могучий воин, перевитый буграми мышц. А вот Кулли тощий, а мускулы его напоминают переплетение веревочных узлов. Он, поучаствовав в короткой стычке, уже едва стоит на ногах. Только вот выбора у него нет. Царская шапка всего в пяти сотнях шагов от него, и ему придется пройти их с мечом в руке.

— А ведь им обоим совершенно все равно, что со мной будет, — осенила Кулли неожиданная мысль. — Если меня убьют, они посадят на трон кого-то другого. Дело ведь не во мне, а в той торговле, которую будут вести с Вавилонией. Жизнь одного человека здесь совсем ничего не значит.

Да, дело обстоит именно так. Он с каждой секундой все больше и больше убеждался в своей правоте. Именно поэтому наследник послал ложную весть в Вавилон. Ему нужен бунт воинской знати против царя Шутрука. Ему нужно вавилонское войско, спаянное общей целью, воодушевленной статуей бога, которую изготовил мастер Анхер. А кто именно сядет на престол Вавилона, царю Энею плевать. Если его займет Кулли — хорошо. Если это будет другой аристократ, тоже неплохо. Он поневоле станет послушен приказам из далекого Энгоми. Кто еще защитит разоренное Междуречье от ненависти соседнего Элама. У нового царя просто другого выхода не останется, кроме как покорно внимать воле владыки Талассии.

— Зато мне позволяют стать царем-воином, — усмехнулся вдруг Кулли. — И это уже немало. Если я пройду этот путь, никто не усомнится в моем праве на трон. Так что все не так и плохо. Подарки получают только бабы на день Великой Матери, а настоящую власть завоевывают. Так что у меня нет к тебе претензий, государь. Я силен, я справлюсь…

Волна озверевших мидян прижала уцелевших воинов гарнизона к главной площади, где остатки эламитов заняли дворец, перекрыв все выходы из него. Туда согнали всех жрецов и заложников из знатных семей. Они приготовились дорого продать свою жизнь.

Кулли оценил обстановку вмиг. Его люди возьмут царскую резиденцию, но потери будут огромны. Или его придется сжечь, но тогда сгорит и весь город. Дер весьма тесен, дома стоят стена к стене. Кулли вышел вперед, подняв над головой какую-то тряпку и замахал ей, требуя переговоры. Эламиты по достоинству оценили и шлем со скорпионьим хвостом, и пурпурный плащ, стоящий как деревня в их родной Сузиане, и окровавленный меч. Навстречу вышел знатный воин в бронзовом панцире и вопросительно уставился на него.

— Меня зовут Мардук-нацир-алани-каниш-мататим, — сказал Кулли. — Я царь страны Аккаде. Сиппар и весь север уже признали мою власть. Дер теперь мой. Если вы оставите здесь все добро и заложников, то сможете уйти с честью, непобежденными. Я даже оружие не потребую сдать. Если не уйдете добром, я сожгу вас в этом дворце. Мне плевать на здешнюю знать. Можешь их всех у меня на глазах перерезать. Я даже пальцем не пошевелю.

— Меня зовут Нергал-Напириша, — усмехнулся эламит. — Я командующий полутысячей воинов. Точнее, тем, что от нее осталось. С чего бы это такая милость?

— Этот город нужен мне целым, а его люди живыми, — ответил Кулли. — Точнее, почти все.

— Ты говоришь про здешнего энси? — понимающе ухмыльнулся эламит.

— Про него самого, — в тон ему ответил Кулли. — Было бы весьма любезно с твоей стороны прирезать на прощание его и его сыновей. Тогда тебя с почетом проводят до ворот, и ни одна стрела не полетит в твою сторону.

— С удовольствием. — расцвел в улыбке полутысячник. — Это подлое отродье Эрешкигаль мне давно не нравится. Я даже не рассчитывал на такой подарок. Мы уйдем, царь, но потом вернемся. Ты ведь это понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Кулли. — Приходи, благородный Нергал-Напириша, мы сразимся еще раз.

— Правильно сделал, брат-воин, — услышал Кулли голос Пеллагона, стоявшего позади. — Царь Эней всегда так поступает. Он бережет своих людей, а местных князьков изводит под корень. От них все равно одно беспокойство. Твою царскую шапку уже несут. Готовься.

Кулли был готов, а потому, когда воины подняли его на щит, провозгласив царем, у него почти не кружилась голова. Он смотрел поверх людского моря и шептал.

— Отец! Ты видишь меня сейчас? Да, это я, твой Кулли. Я взял трон Вавилонии собственным умом и немного отвагой. Гордись мной, отец!

1 Племя мидян было первым из индоарийских племен, пришедших на территорию будущего Ирана. За ними последовали парсуа (персы), бактрийцы, арии и прочие. Территория Мидии славилась высокогорными пастбищами, где выращивали лучших лошадей того времени. Именно там брали коней для тяжелой персидской кавалерии. Движение мидян на юг пришлось на 12−11 век до новой эры. Персы пришли существенно позже.

2 Веретрагна Победоносный — бог войны и победы в иранской мифологии. Его имя представляет собой иранский вариант эпитета ведийского Индры — Вритрахан «победитель Вритры».

3 Дер (Дуру) — древний город Междуречья, «ключ к Вавилонии». Он стоял в 120 км к северо-востоку от Вавилона. Он управлялся собственной династией царей-энси, вассальных по отношению к царям Вавилона.

4 Бесчинства эламских воинов были зафиксированы в тексте, известных в историографии как «Вавилонские хроники». В главе приведена цитата из этого документа.

Глава 22

Полтора месяца спустя. Месяц шестой, Дивийон, великому небу посвященный и повороту к зиме светила небесного. Конец июня 1157 года до новой эры.

Круглосуточная работа тысяч людей может совершить чудеса. Башню сложили заново из того же кирпича, а переправу через Диялу укрепили так, как еще не случалось в этой земле. Город Дер не случайно построили именно здесь. Дияла разливается широко, а течение ее медленное и величавое. Не сравнить с бурными волнами соседнего Тигра. Дно реки каменистое и твердое, а в самом глубоком месте вода не достает и до середины бедра. Выше по течению берега Диялы топкие и болотистые, густо заросшие тростником. Там кое-где можно переправиться, но цари Дера жестко пресекали любые попытки обойти свою таможню. В тех местах и рвы прорыли, и кустарник густой высадили. В общем, удобный путь из Вавилонии к предгорьям Загроса был только один. Если идти прямо на восток, то там, в десяти днях пути, окопались пришельцы-мидяне, а если двинуть на юг, то попадешь прямо в Сузы, столицу грозного царя Шутрук-Наххунте. И он точно не станет тащить армию через болота и ущелья. Он ударит прямо в лоб. Слишком уж этот царь могуч, чтобы опускаться до хитростей. Провозглашение какого-то непонятного человека царем подвластной ему Вавилонии — плевок в лицо. Он не потерпит такого оскорбления. Он придет для того, чтобы содрать с него кожу. Собственно, именно так и случилось.

Кулли смотрел на огромную массу людей, скопившуюся на левом берегу Диялы, и едва мог унять предательскую дрожь в коленях. Сюда пришло тысяч десять-двенадцать. Царь Шутрук гнал на войну ополчение целых племен, а не только воинскую знать. Стоило ему кинуть клич, и тысячи мужей бросали свои поля и стада, брали в руки копья, луки и пращи, и шли под его знамена. Люди с охотой откликались на его зов, ведь добыча, которую взяли при разорении Двуречья, обогатила их. Так случилось и сейчас.

— Да провалитесь вы! Вот ведь зверье! — сплюнул Кулли, слыша те молитвы, что приносил царь на том берегу. Тут едва ли сотня шагов, а звук по воде передается ой как хорошо…

— Уничтожь вражеское войско, бог Иншушинак! Растопчи ногами их имена, их род! Сожги их, сдери с них шкуру, изжарь их заживо! Пусть огонь сожжёт наших врагов, пусть их союзники будут повешены на столбах! Сожженных, с содранной шкурой, закованных в кандалы пусть их бросят к моим ногам!(1)

Жалобно заблеял баран, которому перехватили глотку ножом. Из его туши вырезали лучшие куски мяса и бросили их в жертвенник. Войско Элама скоро пойдет на прорыв. В этом нет никаких сомнений, как и в том, что их уже давно здесь ждут.

Вся переправа едва ли в триста шагов шириной. Справа и слева от нее — топкий, заросший тамариском и камышом берег, где не пройти нипочем. Там еще и деревья порубили, превратив обычное неудобье в совершеннейший бурелом. Прямо от этих зарослей тысячи крестьян, которых согнали сюда из ближайших селений, выкопали рвы и насыпали валы, которые зигзагами шли к крепости Дера и смыкались у его ворот. В валах проделали настоящие бойницы, да и вообще они скорее напоминали такую же крепостную стену, только построенную из здешнего суглинка.

На острых углах зигзагов оборудовали укрытия из дерна и утрамбованной земли, пролитой известью и скрепленной для прочности ветками ивняка. Там поставили скорпионы и чудные луки поменьше с каким-то коробом наверху. Кулли даже не слышал ни о чем подобном. Бастион, так называли эти укрытия. Выглядело все это довольно несерьезно, но стоило подойти поближе, и игривый настрой сразу же пропадал. Ров глубиной по пояс, а за ним укрепление высотой в пять локтей оказались препятствием не менее серьезным, чем стена из глиняного кирпича. Крестьяне, которые отлично понимали, чем им грозит еще одно вторжение эламского войска, вкалывали без дураков. Их даже почти не пришлось бить.

Первые воины Элама вступили в воды Диялы, видя перед собой только несколько сотен пращников и лучников. Тучи камней и свинцовых пуль взмыли в небо, они барабанили по поднятым щитам, падали в воду, как огромные дождевые капли, разили неосторожных, подставивших себя под ливень разящей смерти. Они собирали свою кровавую жатву, но она была невелика. Гибли такие же полуголые пращники и лучники, не имеющие щита. А ведь именно стрелки — основа армии царя Шутрук-Наххунте. Десятки тысяч стрел и камней взмывали в небо в начале боя, а потом в ход шли громоздкие, неповоротливые колесницы, которые проламывали строй тяжелой вавилонской пехоты. Те, кто планировал оборону этого места, прекрасно знал, как воюет Элам. Все это было учтено.

Град камней и пуль продолжал осыпать южан, которые начали строиться на правом берегу, укрывшись от летящей с неба смерти. По полю разнесся резкий звук костяных дудок, и пращники сменили свои орудия, положив тяжелые пули в короткие петли, которыми были обмотаны вместо пояса. Тут уже непросто пришлось щитам. Десять сиклей свинца, брошенные умелой рукой, разбивали дерево в щепки. Тому, кто умел делать так, в легионе платили столько же, сколько тяжелому гоплиту. Потому что такой быстроногий кариец или родосец способен размозжить голову воина, даже если она укрыта бронзовым шлемом.

Двойной свисток! Отход! Эламиты выстроились на берегу, укрыли лучников щитами и пустили ответный залп. Десяток легионеров был убит на месте, еще столько же ранили. Пращники подхватили тела товарищей и в полном порядке втянулись в ворота Дера, показав на прощание голые зады, растопыренные ладони и прочие невербальные знаки, означавшие, как невысоко ставят воины царя царей тех, кто пришел сюда из-за Диялы.

— А где ваша конница, мой царственный… брат? — спросил Кулли, стоявший в одном из бастионов, рядом со скорпионом, который готовили к стрельбе.

— Увидишь, — усмехнулся наследник и взял паузу, — … брат. Ты выбрал верное обращение, царь. Мы теперь оба сыновья ванаксу Энею. Так вот. У меня две алы по двести мечей. Тут от них все равно никакого толку. Я введу их в бой немного погодя. Посмотри, как растерялись эти олухи. Ну разве не смешно?

Да, вид эламитов, которые оглядывались по сторонам, был забавен. Они крутили головами, рассматривая земляные стены, идущие прямо к крепости. Воины поняли, что попали в ловушку, но сзади напирали все новые и новые тысячи. Они шли к крепости Дера, но еще не видели, что все пространство вокруг него уже обняли высокие земляные крылья. Все войско Элама вскоре оказалось в огромном четырехугольнике, состоящем из воды, земли и кирпича. Никто не собирался выходить им навстречу, чтобы принять сражение, как подобает благородным воинам. Никто не выкрикивал оскорбления, вызывая на бой. Напротив, вокруг царила зловещая тишина и напряженное ожидание…

* * *

Царь Шутрук-Наххунте I, владыка Элама и Аншана, царь многих стран, возлюбленный сын Иншушинака, чьё имя призывает бог Шамаш, не мог собрать армию в поход, дойти до места, а потом развернуться и бежать, поджав хвост. После этого не царь он, а кусок ослиного дерьма. С такого любимца богов князья снимут царскую шапку вместе с головой. Только вот опытнейший воин, жизнь которого уже давно клонилась к закату, вмиг понял, что попал в ловушку, из которой нет выхода. Впереди — смерть, позади — позор. Не такое уж и большое поле перед воротами Дера превратили в овечий загон, куда все шли и шли его воины.

— Что все это значит, Кутир? — свирепо просвистел он сквозь зубы стоявшему рядом старшему сыну и наследнику. — Так-то ты бережешь Вавилонию, которую я завоевал для тебя? Как ты мог позволить войти с наши земли воинам Талассии? Как ты мог пропустить все это? Я уже стар, тебе скоро править самому, но ты просто слепец. Только и можешь, что грабить храмы…

Вопросы ответа не требовали, и Кутир-Наххунте только сопел, мечтая провалиться сквозь землю. Отец просто срывал на нем зло. Впрочем, он имел на это полное право. Ведь это наследник командовал в этом походе. И это именно он не стал обращать внимание на слова разведчиков, что у Дера кто-то что-то копает. Ну, подумаешь, крестьяне машут своими мотыгами. Это же страна Аккаде. Тут всегда что-то копают. То новые каналы проводят, то насыпают дамбы, то отводят лишнюю воду, осушая болота. Черноголовые — земляные черви, которые родились для того, чтобы ковыряться на своих клочках земли.

— Трусов, оставивших Дер, пустим вперед, — родил Кутир умную мысль. — Пусть лезут на эту насыпь. Если они захватят кусок, то и мы войдем туда вслед за ними.

— Делай, раз решил! — коротко бросил царь.

Три сотни воинов с копьями и длинными кинжалами выдвинулись к углу земляного треугольника, который начинался прямо от топкого берега реки. Им показалось, что именно там самое слабое место. И даже круглая башенка, на вид сложенная из кусков дерна, их не смущала. Как не смущала начавшаяся в башенке суета. Как только они приблизились к земляному валу на восемьдесят шагов, как услышали…

— Стук-стук-стук-стук-стук-стук…

Звук сухих ударов дерево о дерево удивил воинов в первые мгновения. Но потом, когда выяснилось, что из башенки с необыкновенной скоростью полетели стрелы, они тут же сбились в кучу, укрывшись щитами. На валу появились лучники и пращники. Воины Талассии, удивлявшие богатством вооружения, соседствовали с какими-то горцами в овчинных безрукавках и валяных колпаках.

— Мидяне, — сказал сам себе Шутрук-Наххунте. Новые люди, появившиеся по соседству. Пограничным князьям пришлось вырезать немало лулубеев, которых прогнали из родных мест пришельцы с севера.

Множество воинов упало на скудную траву, а остальные, осыпаемые тучами стрел, упрямо полезли на земляную насыпь. Короткий ее участок, едва ли в полсотни шагов, превратился в настоящий муравейник. Люди упорно ползли наверх, цепляясь за неровности почвы, но их сбрасывали ударами мечей и копий. Ров понемногу наполнялся телами смертников, брошенных в этот последний бой за то, что не погибли, как подобает воинам. Но это уже ни на что не влияло. Атака захлебнулась.

— Нужно нажать посильнее, отец, — сказал Кутир-Нахххунте, — и тогда мы проломим эту стену. Мы зайдем им в тыл, и они побегут в крепость. Там мы их запрем и уморим голодом.

Шутрук-Наххунте стоял на своей колеснице молча. Он был черен, как грозовая туча. Царь поднял руку над головой и махнул ей вперед. Он согласен с сыном. Нужно или взять участок вала, или развернуться и уйти, поджав хвост.

Тысячи воинов бросились на вал, и только тогда многоопытный воин Шутрук понял, для чего эти земляные кучи насыпали ломаной линией. Его воины попали в огненный мешок. Со всех сторон летели стрелы и камни, а странные башенки на углах плевались потоками острых жал, приводя его воинов в священный ужас. Первые храбрецы полезли на вал, откуда их сбрасывали вниз, и по их телам ползли все новые и новые воины, которые пока что не растеряли боевого пыла…

* * *

— Подкрепление на правый фланг! — скомандовал наследник, и над полем раздался переливистый рев трубы. — Катапультам! Залп!

Кулли отстраненно наблюдал суету у ставки наследника, чувствуя себя здесь лишним. Он купец, его не учили воевать, только драться. Новоявленный царь лишь сегодня осознал разницу между этими понятиями. Он и не догадывался раньше, что умение побеждать — навык не менее тонкий, чем торговля. Кулли до этого в глубине души воинов презирал, считая их людьми грубыми и недалекими. Но нет. Новая война, которую принес в этот мир царь Эней, тонка, как вышивка царской дочери. Ее узоры затейливы и красивы, если умеешь их читать. Кулли не умел, и здесь ему читали вслух, разжевывая каждое слово. Царевич Ил, этот высокомерный сопляк, был на славу выучен своим отцом, да и трибуны, данные ему в помощь, не позволили бы совершить роковую ошибку. Почему-то Кулли был в этом абсолютно убежден.

— Балле! — услышал он далеко за спиной, и в гущу эламского войска полетели огненные шары и стрелы с тлеющим трутом. Шары разбивались о землю или даже о головы воинов, заливая их мерзкой, остро пахнувшей жижей. Содержимое их вспыхивало, отчего загоралась трава, одежда и даже бороды воинов. По полю живыми факелами бегали визжащие люди. Они катались по земле, пытаясь сбить охватившее их пламя, или неслись к реке, сея панику среди остальных.

— Балле! — раздалось позади, и Кулли вспомнил странное слово. Требушет. Эта огромная башня, мечущая камни, называется требушет. Ее расчет долго пристреливался, подбирая вес груза и камней, чтобы накрыть весь берег реки.

Камень размером с человеческую голову влетел в гущу людей и сбил с ног сразу нескольких. Первому просто размозжило грудную клетку, а остальные ударились о землю, да так и остались лежать. Воины Элама не были трусами. Всего этого было мало, чтобы сломить их дух. Они накатывали раз за разом, завалив рвы своими телами. Сотни убитых усеяли поле у стен Дера, и тогда наследник скомандовал.

— Конницу выпускайте!

Клубы черного вонючего дыма поднялись вверх, а наследник повернулся к Кулли, горя непривычным возбуждением. Он сказал.

— Смотри, царь. Мы спрятали кавалерию на том берегу. Сейчас она ударит по лагерю. Тогда они побегут, а ты будешь добивать отступающих. С этим ты точно справишься.

Кулли молча склонил голову, испытав немалое облегчение. Вот и для него нашлось дело. И не просто нашлось. Ему подарили победу. Царь царей неуклонно кует его репутацию удачливого воина. И Кулли даже представить себе не мог, сколько стоит такая услуга. Как бы он ни думал, неизбежно приходил к выводу, что у нее не может быть цены. Царь-воин, надравший задницу самому Шутрук-Наххунте… Да ни один князь Вавилонии не посмеет теперь сказать ему ни слова. А если и скажет, то ему придется делом доказать свою правоту, совершив подвиг еще больший.

— Пойдем-ка! — поманил его царевич. — Тебе осталось сделать еще кое-что…

Они подошли к скорпиону, расчет которого уже натянул жилы и уложил на место стрелу, больше напоминающую копье.

— Готово? — небрежно спросил Ил.

— Так точно, господин старший трибун! — гаркнул командир расчета, поедая начальство преданным взглядом.

Ил подошел к скорпиону, немного покрутил закрепленный на шарнире лук, задрав наконечник копья. Потом он слегка повернул станину влево, а потом поманил Кулли пальцем.

— Видишь во-о-он того воина на колеснице? В золотом шлеме. Догадываешься, кто это?

— Шутрук-Наххунте, царь Элама и Аншана, — просипел внезапно пересохшим горлом Кулли. — Больше и некому…

— Вот эту скобу видишь? — показал наследник. — Я наведу, а ты по моей команде дернешь. Проверим, насколько благоволят тебе боги.

Ил еще раз прицелился, прикусив от натуги губу, а потом резко скомандовал.

— Сейчас!

Кулли дернул за скобу и услышал сухой удар дерева о дерево. Копье с шорохом полетело вперед, пронзив бок ни в чем не повинной лошади, запряженной в царскую колесницу. Конь пронзительно заржал, его товарищ по упряжке встал на дыбы, сильно дернув повозку, а царь Шутрук, не имея опоры позади себя, упал наземь, ударившись затылком, и больше не поднялся.

— Ну, тоже ничего, — Ил похлопал царя Вавилонии по плечу и показал вперед. — Ты не безнадежен. Смотри на лагерь! Конница подошла.

Две конные алы уже сбили охранение и носились между телег, палаток и шатров, издевательски расстреливая всех подряд из луков или кромсая махайрами. Жуткие вопли донеслись и до поля боя, где в одном месте рубились уже на вершине вала, и тогда войско Элама вздохнуло, словно один человек.

— Окружили!

— Царь погиб!

— Окружили! Сзади обошли!

Если и есть слова, способные развернуть армию вспять, то они только что прозвучали. Царя Шутрука несли на руках. Он точно был жив, только оглушен, но воины уже потекли на левый берег, где сотни всадников ждали их, наложив стрелы на тетиву. Перейти Диялу будет нелегко.

— Я пойду, царственный? — спросил Кулли. — Мне ведь добивать нужно.

— Да, иди, — кивнул мальчишка, на губах которого змеилась гаденькая улыбка. — О твоем подвиге узнает все Двуречье, царь. О тебе песни петь будут. Ты ведь самого царя Шутрука сразил!

А чего это он улыбается? — напряженно думал Кулли, выстраивая мидян в колонну у ворот Дера. — Как будто обвесил меня на рынке. Или как будто свинец мне всучил вместо олова… Ах, ты ж… Я понял!

Да, теперь он на огромном крюке у царей далекого Энгоми. Он ведь невероятный герой, который сбросил с колесницы самого великого Шутрука, покорителя многих стран. И у него отныне и вовеки веков нет ни единого шанса замириться с Эламом. Такого позора ему никогда не простят.

— Вперед, храбрецы! — заорал Кулли, который совсем уж смирился со своей судьбой. С судьбой верного пса ванакса Энея. — Утопим этих дерьмоедов! Все, что в лагере есть, делим по обычаю! А все, что за рекой — ваше! Гуляем!

* * *

Полдень одного из следующих дней Кулли встречал на вершине зиккурата местного храма Шамаша. День Великого Солнца, когда ночь самая короткая в году, почитается и здесь. Пограничный Дер — это не Вавилон, не Дур-Унташ, и даже не заштатный Ниппур. В Дере храмы куда скромнее. Но все равно, святилище бога Солнца, поднятое на высокой платформе, царило над городом, пронзая своей крышей небеса. Жители Дера и подоспевшая знать Вавилонии запрудили все площади и улицы, с безумной надеждой глядя на человека, который теперь называется их царем. Он худ, но его худобу скрывает позолоченный доспех. Новый царь — отважный воин и милостивый владыка. Он не взял чужого имущества, а его воины не обидели женщин. Одного этого хватило, чтобы горожане благословляли его имя.

Жрец храма Шамаша, который с надеждой смотрел на тусклое, серое небо, разжег огонь в жертвеннике, а молодые жрецы затянули гимн. Сам царь, стоящий рядом, бросал в огонь кусок за куском, а потом вдруг жертвенник вспыхнул ярким пламенем. Высоченный столб огня поднялся и опал, вырвав всеобщий вздох.

— Жертвы царя угодны богу! — провозгласил жрец, и люди радостно закричали, бросив обниматься. У них было так мало поводов для радости все последние годы. А тут, как будто специально, солнце выглянуло из-за серых туч, на мгновение ослепив людей, отвыкших от такого простого и незатейливого чуда. Оно показалось и исчезло, но и этого было достаточно.

— Великие боги! — с надеждой прошептали горожане, утирая непрошеные слезы. — Да неужто солнышко к нам вернется? Видно, угоден богам великий царь!

— Славьте, люди, царя Мардук-нацир-алани-каниш-мататима! — закричал жрец, казну которого Кулли пополнил немалым подношением. — Его благословили боги! И власть его священна!

Жители города, вавилонская знать, да и кое-кто из мидян, устрашенных вспышкой огня в жертвеннике, опустились на колени и уткнулись лбом в землю. А бывший купец Кулли стоял над ними, воздев руки, и шептал сам себе.

— Я смог! Я победил! Пусть видят боги, все самое интересное только начинается. Мало надеть царскую шапку на голову. Эту голову еще нужно сохранить.

1 Здесь приведен реальный текст с посвятительной стелы царя Элама Шилхак-Иншушинака, второго сына Шутрук-Наххунте I.

Глава 23

В то же самое время.

Несколько благословенных, сытых лет позволили Феано и Тимофею потратиться на некоторые излишества. Так на вершине высокого холма появился небольшой храм в шестью колоннами по фасаду. Его сложили мастера из Энгоми. Феано хотела еще и статую богини заказать, но тут небо затянуло серой мглой, и внезапно всем стало не до того. Она только велела вытесать чашу нового жертвенника, намного больше и роскошнее, чем раньше, и на этом остановилась.

Сегодня праздник. Феано плавно водила руками, стоя у порога храма Великой Матери. Две юные царевны, сохранявшие необыкновенную торжественность, с поклонами подносили блюда, на которых лежали жертвы, и Феано бросала в пылающий огонь то горсть бобов, то кусок рыбы, то дичину. Тимофей предлагал вместо еды парочку рабов прирезать, но она после некоторого раздумья эту мысль отвергла. Пленники — жертва слишком дешевая, да и из Энгоми пришло разъяснение с правильным набором ритуалов, которыми должно Великую Мать славить. Там было особое указание про то, какие жертвы богине угодны, а какие нет. Феано к таким вещам относилась крайне серьезно. Да и вообще, пленных в жертву богам только дикари с Сикании приносят, да ливийцы кое-где. Эта мода понемногу отмирает.

— Уф! — подумала она, раз за разом повторяя привычные действия. — Хорошо, что статую не заказала. Вот бы ошиблась! Это ж какие деньжищи!

В письме написали, что все новые изваяния должны быть по единому канону изготовлены. Великая Мать с младенцем Сераписом на руках. Символ любви, материнства, плодородия и бесконечного обновления жизни. У египтян есть похожие статуи, только у них Исида с младенцем Гором.

Феано подняла взгляд к небу и внезапно осознала, что солнце вот-вот покажет людям свой лик. Так уже случается иногда. Вот и сегодня оно на какое-то время пробьется через надоевшую серую хмарь, истончившуюся до предела. Люди стали замечать, что как будто понемногу светлее становится. Вот и трава в этом году зеленее, и листва после дождей не опадает и не покрывается ржавыми пятнами. Феано спешно сунула руку за пояс, где у нее лежал крошечный мешочек с волшебным зельем, которое ей привезли по великому блату от самого царя царей. Она еще раз посмотрела на небо и, убедившись, что догадка ее верна и что солнце вот-вот выглянет, обернулась к людям и прокричала.

— Возрадуйтесь, почитающие Богиню! Она сейчас на короткое время явит вам милость свою!

Феано подошла к жертвеннику, бросила туда мешочек и спешно отошла на несколько шагов назад, потянув за собой обеих дочерей. Вспышка пламени и яркий луч света, ударивший с небес в храм, случились почти одновременно. Общий вздох разнесся у подножия холма, где собрались сотни людей. Они увидели чудо и заорали в голос, запрыгали и начали обниматься, не разбирая, с кем именно они обнимаются. Люди плакали, не веря своему счастью. Они и не знали, что для этого нужно всего лишь увидеть солнце.

— Так что, Эрато, — шепнула одна царевна другой. — Мамка наша и правда богиня, как люди говорят?

— Не знаю, — шепнула в ответ сестра. — Ты видела, как она что-то в огонь бросила?

— Не видела, — подняла брови Кимато. — Она что-то бросила? Я это хочу. Пошарим у нее в сундуках?

— Пошарим, — радостно оскалилась Эрато. — Только вот, если она заметит, уши оборвет. Или хворостиной отлупит. А у нас еще с прошлого раза задница не зажила. Но мы осторожней будем. Как снова ее вопли в спальне услышим, значит, час у нас точно есть.

— Заметано!

Царевна протянула сестре раскрытую ладонь, и та хлопнула по ней в знак согласия. Солнце снова спряталось за тучами, но беснующийся народ было уже не унять. Люди всей душой поверили в чудо и в ту, кто им его явил.

* * *

Одиссей сидел на берегу океана и мечтательно улыбался. Луч солнца ласково коснулся его лица, отчего сердце царя забилось часто-часто, как у пойманного воробья. Он достал из кошеля на поясе медный халк с собственной физиономией — весьма коряво отчеканенной, кстати, — и начал подбрасывать увесистую монету, отправляя ее в полет щелчком большого пальца. Халк несколько раз переворачивался, и Одиссей ловил его, хлопнув ладонями. Царь отрывал одну ладонь от другой и смотрел, что выпало в этот раз. В этот раз выпал корабль, символ Тартесса. Что же, решение принято.

Кадис понемногу разрастался. Одиссей давно уже перебрался с острова на материк, к необыкновенному восторгу Пенелопы, уставшей жить на крошечном клочке земли, продуваемом всеми ветрами. И этот его дворец был куда лучше, чем тот, что он оставил на Итаке. Уж свиньи с козами здесь точно под ногами не путались. Их, по обычаю, пришедшему с Кипра, теперь держат вдали от царского жилья. Оказывается, и так тоже можно было.

Подножие высокого холма, на который взобрался дворец, понемногу обрастало пригородами. Кузнецы, кожевники, гончары, углежоги, красильщики и прочий ремесленный люд тянулись к порту и к защите на время набегов. Кадис — это все еще большая деревня, где дома горожан стоят, как боги на душу положат, без малейшего порядка. Тут и там около домов растут оливы и инжир, а голозадые мальчишки пасут коз, перекрикиваясь с такими же сорванцами.

— Жена! — гаркнул Одиссей, распахнув двери дворца. — Я в море ухожу!

— Когда? — спокойно спросила Пенелопа, отложив челнок в сторону.

— А вот прямо сейчас! — сказал Одиссей неожиданно сам для себя. — Чего тянуть-то!

— А и плыви, господин мой, — с облегчением произнесла Пенелопа. — Последние пару лет тяжко мне. Как ни проснусь, а ты дома и дома. У меня тут полный порядок в делах, а ты только суету наводишь. Я уж как-то привыкла радоваться, когда ты из какого-нибудь похода возвращаешься. А столько радости, как сейчас, мне и не вынести. Уж слишком ее много.

— Распорядись тогда по припасам, — сказал Одиссей, зная, что у его жены муха не пролетит.

— Распоряжусь, — кивнула Пенелопа. — А куда пойдешь в этот раз? В Британию, как думал?

— На юг поплыву, — сказал Одиссей, который в выбор медной монеты верил свято. — Туда, где золото и драгоценное дерево. Надоело на берегу сидеть, просто сил никаких нет. В море хочу. А на хозяйстве Телемах останется. Пусть привыкает, ему же царем быть.

— Собирай мужей, — Пенелопа снова вернулась к своему узору. — Я все приготовлю к отплытию. Иди, господин мой, куда задумал. А я грустить буду и тебя ждать. Мне так привычнее.

Одиссей стрелой выскочил из душного каменного мешка и вдохнул соленый воздух полной грудью. Еще несколько дней, и он покинет это постылое место. Это ли не настоящее счастье…

* * *

Мир, измученный постоянной полутьмой, голодом и войной, понемногу оживал. Я люблю смотреть на Энгоми с высоты акрополя. Если раньше город напоминал скучное, серое пятно, то теперь он понемногу начинает сиять привычными красками. Люди заново белят дома, а те, что побогаче, красят их в синий или охряной цвет. Ввоз красок из Египта побил все мыслимые и немыслимые рекорды. Здесь снова хотят жить. Только что закончились праздники на ипподроме. Народ беснуется и болеет за своих, как раньше.

— Государь, царица родила, — слышу я сзади голос Кассандры.

— Только не говори, что у меня опять дочь, — фыркнул я.

— Она самая, — прыснула в кулак Кассандра. — Я уже устала свою сестру утешать. Ты не ходи к ней пока, плачет она.

— Ну и зря, — сказал я, разглядывая белые барашки парусов, снова потянувшихся в мой порт. — Я люблю своих дочерей.

— Да, — сказала Кассандра помолчав. — Никто не может эту загадку разгадать. Что тебе в них? Нас всех, вместе взятых, отец ценил не дороже отары овец.

— Лаодика, — сказал я. — Пусть ее назовут Лаодика. В честь твоей сестры. Кстати, новости из Египта есть?

— Есть, — усмехнулась Кассандра. — С ними и пришла. Голуби один за другим летят. Рамсеснахт, первый жрец Амона-Ра, внезапно умер. У него скверная привычка была. Любил перед сном рядом с кроватью кубок с пивом ставить. В этот раз несвежее попалось.

— Ясно, — сказал я. — Сына Тити постов лишили?

— Лишили, государь, — кивнула Кассандра. — Их передали сыну царицы Исиды. Нашему племяннику не дали ничего, хотя Лаодику царь засыпал золотом и землями.

— Ничего страшного, — ответил я. — Наш план не меняется, он просто будет исполнен позже. После смерти Рамзеса.

— Разумно, — согласилась Кассандра. — Теперь его гибель не свалить на заговорщиков. Подождем, нам спешить некуда, там все равно еще не закончился голод. Смерть фараона сейчас будет не ко времени. Мальчишка и мать чужестранка не смогут удержать страну.

— Можешь объявить в храме об окончании поста, — сказал я ей, замечая, как солнышко уже в который раз за эту неделю выглянуло из-за низких туч. — Боги понемногу возвращают нам тепло.

— О-ох! — Кассандра даже за сердце схватилась. — Радость-то какая! Булок напеку теперь! Да с маслом! И блинов с начинкой. И пирогов… И эту, как ее… кулебяку! Кстати, государь, а в каких землях ты такие блюда пробовал? Мои люди все ноги стерли, нигде ничего подобного не едят.

Я величественно промолчал, понимая, что моя божественная сущность для этой женщины весьма и весьма сомнительна. Она слишком умна для этого. Я ведь сам последовательно искореняю среди высших магическое сознание, а вместо слепой, нерассуждающей веры привношу анализ и синтез. Вот и пожинаю первые плоды моих стараний. Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу.

— Голубь, государь! Из Вавилона! — передо мной склонился гонец, одетый немыслимо пестро. Их должно быть видно издалека. Любой отморозок стыдливо отворачивается, когда встречает такого всадника. Поднять руку на царского гонца — немыслимое преступление, почти святотатство.

— Да сегодня просто день новостей, — усмехнулся я, прочитал сообщение и повернулся к Кассандре. — Все получилось, сестрица. Кулли теперь царь, Элам — смертельный враг Вавилонии, а мы будем посредниками между ними. Ил справился.

— Отрадно слышать, — улыбнулась Кассандра, люди которой немало поработали на том направлении. — Если Дер наш, то путь на восток открыт. Нам теперь Элам не особенно-то и нужен. Жаль только Двуречье разорено дотла. Мы нескоро увидим караваны оттуда.

— Ничего, — махнул я рукой. — Цилли-Амат разберется с этим, а лет за двадцать эти земли заселят снова. Черноголовых всегда становится ровно столько, сколько могут прокормить их поля. Таков закон жизни.

— Государь, какой-то человек у ворот акрополя стоит, — рядом со мной возник командир охраны. — Выглядит, как знатный воин, но оружия с собой нет. Даже ножа нет. Требует встречи с тобой.

— Требует? — поднял я бровь. — Ну и кто это такой? Я очень немногих людей знаю, кто может у меня что-то требовать. Одного пальца хватит, чтобы их пересчитать. Это не фараон Египта?

— Н-е-ет! — ошалело закрутил башкой стражник, не оценив моего ураганного юмора. — Если фараон, я бы понял. Мы его прогнать хотели, но он твердит, что царского рода. Орест из рода Атридов.

— Кто? — произнесли мы с Кассандрой одновременно и растерянно переглянулись. — Да ты в уме ли?

— Он так назвался, государь, — ответил командир дворцовой стражи. — Прикажете прогнать?

— Веди его сюда, — сказал я.

Много лет прошло с тех пор, как я видел мятежного принца, и вот теперь разглядываю его во все глаза. Он очень похож на отца, только тот пылал каким-то яростным огнем, а этот напоминает прогоревший костер. Орест винит меня во всех своих бедах, и у него есть для этого кое-какие основания. Он враждует со мной много лет, и этой борьбой принес своей земле неисчислимые беды. Он знает, что по всей Ойкумене его имя теперь — символ предателя, неудачника и подлеца. Орест как Эфиальт в моей реальности. Не представляю, как он живет с этим. Ведь с него шкуру сдерут в любом месте Ахайи, стоит ему только назваться. А теперь он мнется передо мной, но я молчу. Это он искал меня, ему и начинать первым.

— Я много лет бродил по миру, — заговорил он глухим, надтреснутым голосом. — Ненависть вела меня. Она была источником моей жизни. Отними ее у меня, и я бы умер. Потому как жить без мести незачем. Я ненавидел мать, ненавидел Эгисфа. Ненавидел их детей, хотя никогда их не видел. Я любил сестру Электру, но она погибла. Я любил Пилада, но убил его своей рукой. Я убил дядю Строфия и дядю Менелая. Я помню его слова. Он сказал, что станет богом… Скажи, царь, это правда?

— Правда, — кивнул я. — Я поставлю ему статую и посвящу ему храм. А имена всех спартанцев, что были с ним в том ущелье, высекут на обелиске. Их имена не забудут вовеки. Скоро ты услышишь песни об этой битве.

— Я уже кое-что слышал, — усмехнулся Орест. — Про великую любовь Тимофея и Феано, и про Родос, который отдали за нее. Я же помню эту бабу, она наложница моего отца. Неужели и это правда?

— Каждое слово, — кивнул я. — Тимофей хотел золотом выкуп отдать, а я попросил остров. Ну, он и согласился.

— Это они Электру убили, — глухо произнес Орест. — Я хотел добраться до Иберии, но уж больно далеко. Подумал, лучше тебя прикончу. Ты куда ближе.

— И что же не прикончил? — с любопытством спросил его я.

— Понял многое, — криво ухмыльнулся он. — Походил по Энгоми, с людьми поговорил и понял, что не хочу убивать тебя. Ты куда лучший царь, чем я бы стал. А раз так, то, убив тебя, я не восстановлю справедливость, а еще больше ее нарушу. Нет у меня к тебе больше зла, царь Эней. Прошла ненависть. А раз так, то и жить мне незачем.

— Зачем ты пришел? — спросил его я. — Бросься на меч. Или напади на отряд воинов. Или со скалы прыгни. Мало ли способов умереть.

— Я ведь знаю, что ты меня убить хочешь, — поднял он на меня упрямый взгляд. — Так вот он я. Не нужно меня больше искать, я сам пришел. А за это о последней милости тебя прошу. Похорони меня в Микенах, в некрополе предков. Дядька Меналай сказал, что лисы растащат мое тело, и некому будет даже помочиться на мою могилу. Не хочу себе такой судьбы, больше любой смерти ее страшусь. Казни меня и положи рядом с отцом. Мать и сестра Хрисофемида омоют мое тело, а потом оплачут по обычаю. Они будут приносить жертвы за мое посмертие, я это точно знаю. Помоги. Кроме тебя такое никому не под силу.

— Ты точно хочешь умереть? — прищурился я. — Ты молод, силен, и многое можешь сделать. Ты еще можешь начать новую жизнь.

— Но почему? — непонимающе посмотрел он на меня.

— Если ты сам пришел на смерть, то зачем мне тебя убивать? — пояснил я. — Ты уже получил свое наказание, а смерть станет тебе наградой. Врагу не пожелаешь того, что ты уже испытал. И того, что испытаешь еще. Твоя жена и дети зовут тебя по ночам. Тебе снится друг Пилад и сестра Электра, которую именно ты привел на смерть. Ей неплохо жилось тут, поверь. Ты ведь каждый день плачешь и молишь богов о прощении. Так что казнить я тебя не стану, ты сам себе палач. Твоя жизнь и так окончена, царевич.

— Ты прав, окончена моя жизнь, — растерянно сказал он. — Я со страхом жду наступления ночи. Я вижу во сне лица тех, кого любил. И что мне теперь делать?

— Подойди и склони голову, — сказал я, а когда он сделал это, произнес. — Я, ванакс Эней, властью, данной мне богами, объявляю Ореста из дома Атридов умершим. Также я объявляю о рождении нового человека по имени Афетес.

— Прощенный? — удивленно посмотрел он на меня. — Ты назвал меня Прощенным?

— Назвал, — кивнул я. — Орест умер, а его вина умерла вместе с ним. Тебя проводят в загородный дом, Афетес. Я скажу, что тебе нужно будет делать дальше.

— Я уплыву далеко отсюда? — догадался он.

— Ты даже не представляешь, насколько, — ответил я. — И ты начнешь там новую жизнь. Если сможешь.

— Согласен, — решительно кивнул он. — А если погибну, то и пусть.

Ореста увели, а я глубоко задумался. А правда, зачем я это сделал? Я поддался какому-то неясному чувству, которое томилось у меня в груди. Но в тот момент я точно знал, что поступил правильно. И это чувство правоты становится крепче с каждым мгновением.

— С Атридов все началось, на Атридах все и закончилось, — негромко сказала Кассандра. — Ты разорвал порочный круг этой семьи, проклятой богами. Он должен был умереть, но не умер…

— Как раз нет, — покачал я головой. — Он не должен был умереть. Ему и его детям суждено было править Микенами до самого конца. Иллирийцы сожгли бы их. Такова судьба, которая изменилась. А я всего лишь попытался восстановить правильный ход событий. Ну, как смог…

— Так это ты все изменил! — со страхом уставилась на меня Кассандра. — Я ведь давно поняла, что все дело в тебе! Трое суждено было пасть!

— Суждено, — кивнул я.

— А мне? — ее голос дрогнул. — Что суждено было мне?

— Тебе было суждено стать наложницей Агамемнона, родить ему детей, а потом умереть вместе с ним, — зачем-то ответил я. — Клитемнестра зарубила бы тебя.

— Вот сука! — возмутилась Кассандра. — А я ей еще рецепт своих булочек дала!

— Не переживай, Орест отомстил бы за твою смерть, — успокоил я ее.

— Тьфу ты! — расстроилась она. — Я даже убивать его расхотела. Как все запутанно!

Она помолчала, а потом спросила.

— Признайся, государь, ты кто? Ты не можешь быть человеком, но ты человек. Ты слышишь волю богов? Или ты все-таки бог, сошедший на землю, воплоти? Ты и есть Серапис, рожденный Посейдоном и Великой Матерью?

— Нет, сестрица, — покачал я головой. — Я не бог, но точно послан кем-то свыше. Я пришел в этот забытый людьми мир, и он погиб безвозвратно. Зато на его месте появился мир новый, совершенно мне непонятный. Знаешь, о чем я жалею больше всего? О том, что не увижу, чем же закончатся мои труды.

Конец книги.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта [email protected] — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Год без лета

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene