Библиотека :)

Библиотека Сталина. Вождь и его книги [litres] (пер. Кирилл Светюха) 8620K - Джеффри Робертс (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Джеффри Робертс Библиотека Сталина. Вождь и его книги

Geoffrey Roberts. Stalin’s Library. A Dictator and his Books

All rights reserved.

Russian translation copyright © AST PUBLISHERS LTD, 2025

Russian (Worldwide) edition published by arrangement with Geoffrey Roberts

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

Иллюстрация на обложке: Фотограф Г. А. Зельма. И. В. Сталин.

Издательство АСТ выражает благодарность Тимуру Георгиевичу Зельма, наследнику фотографа Георгия Анатольевича Зельма, за предоставление разрешения на публикацию фото.

В оформлении издания использованы материалы, предоставленные ФГУП МИА «Россия сегодня» и Shutterstock/FOTODOM.

Перевод с английского языка – Кирилл Светюха

© 2022 Geoffrey Roberts

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Введение «Кремлевский ученый»

Эта книга – исследование интеллектуальной жизни и биографии одного из наиболее жестоких вождей в истории, Иосифа Сталина. Уникальность работы состоит в том, что жизнь Сталина рассматривается через призму его библиотеки и читательских привычек. На протяжении всей своей жизни Сталин много читал, самообразовывался и страстно собирал книги. В середине 1920-х годов он сделал для них опознавательный знак – экслибрис «Библиотека И. В. Сталина». Помимо этого, Сталин разработал собственную систему библиотечной картотеки и пользовался услугами библиотекаря. Сердцем его подмосковной «Ближней дачи» был кабинет с богатой книжной коллекцией, но большинство книг хранились в отдельном смежном здании, их доставляли сотрудники по требованию вождя. Дмитрий Шепилов, посетивший дачу на следующий день после смерти вождя, описывал «два больших письменных стола, расположенных буквой Т, которые были завалены книгами, рукописями и документами, равно как и несколько столов поменьше, которые находились в разных концах кабинета». Тело Сталина лежало на диване в кабинете, где за несколько дней до этого вождя настиг удар^[1].

Экономист по образованию, Шепилов на тот момент был главным редактором газеты «Правда»^[2]. В 1956–1957 годах он возглавлял министерство иностранных дел СССР, но потерял свою должность, когда поддержал провалившуюся попытку смещения Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева. Шепилов был типичным аппаратчиком, и название английского издания его мемуаров Kremlin’s scholar («Кремлевский ученый»^[3]) нельзя считать удачным. Но подобный титул вполне справедливо мог бы использоваться в отношении его покойного начальника^[4].

На момент смерти Сталина в его библиотеке было около двадцати пяти тысяч книг, периодических изданий и различных брошюр. Коллекция имела шансы сохраниться в целости, однако планам по превращению «Ближней дачи» в Музей Сталина пришел конец после того, как Хрущев выступил с критикой культа личности Сталина на XX съезде КПСС в феврале 1956 года. После этого книги вождя были разосланы в различные библиотеки, однако же остатки его библиотеки сохранились в архивах коммунистической партии. В частности, до наших дней дошла коллекция из четырех сотен текстов со сталинскими пометками и комментариями. Их стали изучать после падения советского режима в конце 1980-х годов, они выдают в Сталине интеллектуала, ценившего идеи не меньше власти. Искренне веривший в силу слов, он читал не только чтобы обучаться, но и для того, чтобы укрепить коммунистическую сознательность, которая среди утопических целей советского социализма считалась главной. Как идеолог и как интеллектуал Сталин был полностью искренен в своей вере в марксизм-ленинизм, и его библиотека это подтверждает.

Больше всего Сталина интересовала история, за ней следовали марксистская теория и художественная литература. Его любимым автором был Ленин, но он также читал, а иногда и хвалил многие работы Льва Троцкого и других своих заклятых врагов. Сталин был интернационалистом, так что его интересы простирались далеко за пределы СССР, однако он не знал языков, кроме русского и родного грузинского, а это сужало список доступной ему литературы до той, что переводилась на русский язык^[5]. Сталин очень интересовался древней историей и был серьезно озабочен изучением царского периода России, особенно временами правления Ивана Грозного, Петра Первого и Екатерины Великой. Он читал немало военной литературы и преклонялся перед славными военачальниками Российской империи, в частности Александром Суворовым – стратегом XVIII века, не знавшим поражений, – и Михаилом Кутузовым, разбившим Наполеона в 1812 году. Наверное, более удивительным может показаться его восхищение «железным канцлером» Германии Отто фон Бисмарком. Сталин также высоко оценивал и некоторых современных ему буржуазных политиков, как, например, своего собрата по любви к истории Уинстона Черчилля, а также Франклина Делано Рузвельта, президента США – страны, чью конституцию Сталин изучал.

И хотя Сталин не писал мемуаров и не вел дневника, он оставил яркий литературный след, который виден не только в тех книгах, автором которых был или которые редактировал, но также и в тех, что он читал. Изучая его библиотеку, мы можем составить цельную, детальную картину читательского опыта интеллектуала-вождя.

Первая глава этой книги «Жестокий вождь – книгочей» предлагает читателю взглянуть на Сталина как на интеллектуала-большевика, который с уважением относился к написанным текстам. Как все лидеры большевиков, он верил, что чтение помогает изменять не только идеи и сознание, но и саму человеческую природу.

«Невозможно узнать, что происходит внутри человека», – писал Сталин поэту Демьяну Бедному в 1924 году^[6]. Но, изучая его библиотеку, мы в состоянии понять хотя бы то, что происходило вокруг. Взглянув на мир глазами Сталина, мы можем попробовать представить, каким он был человеком и что за мысли он таил.

Сталин вовсе не был психопатом, а напротив, обладал эмоциональным интеллектом и чувствительностью. Именно глубокая эмоциональная привязанность к марксистско-ленинским убеждениям позволила ему десятилетиями поддерживать жестокое правление.

Вторая глава «В поисках сталинской биографии» затрагивает проблему составления исторически достоверной биографии Сталина через изучение скудных источников, касающихся времен его молодости и того, как Сталин реагировал на попытки сконструировать официальную версию истории его жизни. Не меньшее внимание в этой главе уделяется также участию Сталина в публикациях собраний его сочинений. Сталин рассматривал свои многочисленные статьи, речи, лекции, памфлеты и воззвания как важное интеллектуальное наследие. Именно эти работы он хотел использовать как основу для своей биографии. Публикация собрания сочинений Сталина была прервана после его смерти в марте 1953 года по распоряжению Хрущева^[7], но тринадцать изданных томов остаются важнейшим источником понимания жизни и образа мыслей Иосифа Виссарионовича, не в последнюю очередь для тех биографов, кто вслед за самим вождем рассматривают его как политического активиста и интеллектуала.

Третья глава «Чтение, писательство и Революция» посвящена годам молодости Сталина. В ней изучается становление Сталина в роли революционера-подпольщика. Особое внимание уделяется его образованию, интеллектуальной жизни и читательским привычкам. Чтением Сталин увлекался с самых юных лет. Он получил начальное образование в духовном училище^[8], после чего поступил в семинарию^[9]. Сталин мечтал продолжить образование в университете и стать профессором, но перед лицом гнета царского режима выбрал путь политического активиста.

Книгой, которую юный Сталин читал и изучал больше всего, была, в силу его образования, Библия. Тем не менее нет никаких свидетельств, что религиозное обучение оказало на него какое-либо значимое влияние. Став большевиком, Сталин сменил религиозную веру на веру светскую, и отсутствие божества в его новой идеологии означало, что истинность марксизма коренилась в науке, а не в Откровении. Сталин, как и полагается большевику, был крайне враждебен к церкви и, придя к власти, проводил политику жестких антицерковных репрессий. Из практических соображений Сталин пошел на уступки Русской православной церкви и прочим религиозным организациям во время Второй мировой войны, но нет никаких оснований полагать, что сам он сохранил какие-либо остатки религиозных верований.

Глава завершается избранием Сталина генеральным секретарем ЦК РКП(б) в 1922 году и последовавшей за смертью лидера большевизма в 1924 году полемикой вокруг «Завещания Ленина». Сталин справился с обрушившейся на него в так называемом завещании критикой со стороны Ленина, став политически сильнее и интеллектуально увереннее. А его почитание памяти Ленина никогда не ослабевало.

Четвертая глава «Жизнь и судьба библиотеки Сталина» берет начало в 1925 году и рассказывает историю создания, разделения и частичного восстановления личной библиотеки Сталина. Глава посвящена читательским интересам Сталина и тому, что он выносил для себя из чтения. В биографическом повествовании о Сталине далее рассматриваются вопросы его семейной жизни и самоубийства его жены в 1932 году. Отслеживается судьба сталинской библиотеки после его смерти и подводится итог научному переосмыслению образа Сталина, вызванного повторным открытием остатков библиотеки.

Пятая глава «Чепуха! Пометки Сталина» является подробным тематическим исследованием многочисленных заметок, которые Сталин оставлял на полях читаемых им книг.

Глава начинается с помещения сталинских пометок в рамки древней традиции записок на полях – как средства усваивания чтецом новых идей и информации. В рамках этой традиции Сталин предстает активным, заинтересованным и последовательным читателем. Его пометки на полях книг раскрывают перед нами интересы, мысли и реакции Сталина.

Жизнь Сталина была одним длинным представлением, в ходе которого он играл множество разных ролей. Безусловно, некоторая степень лицедейства присуща и оставленным им пометкам, ведь наверняка он понимал, что в дальнейшем они станут предметом исследований историков. И все же эти пометки остаются для нас самым надежным способом взглянуть на спонтанные мысли Сталина, интеллектуала, погруженного в размышления над книгой.

Среди удивительных открытий этой главы выделяется то уважение, которое Сталин оказывал Троцкому в первые годы после революции. После Маркса, Энгельса и Ленина именно Троцкий был человеком, у которого Сталин учился больше, чем у кого-либо еще.

Сталинские заметки на полях изучаются в рамках анализа некоторых ключевых событий его биографии: внутрипартийная борьба двадцатых годов, Большой террор 1937–1938 годов, шпиономания 30-х и 40-х, формирование советского патриотизма, военные вопросы и Великая Отечественная война, а также его участие в послевоенных дебатах по философии, науке, психологии и лингвистике.

Название шестой главы «Обратная разработка: Сталин и советская литература» отсылает к известному высказыванию Сталина о роли писателей как «инженеров человеческих душ»^[10] в социалистическом обществе. Сталин читал много художественной литературы, и в его коллекции находились тысячи романов, пьес и томов поэзии. К сожалению, он никак эти книги не подписывал, что привело после разделения сталинской библиотеки к сохранению лишь крохотно малой части этих текстов. Тем не менее начиная с конца 1920-х годов Сталин много высказывался о литературе – и не только о поэзии и прозе, но и о сценариях пьес и фильмов. Изучая эти отзывы, мы можем попробовать узнать, какую литературу он любил и как он ее понимал.

Помимо всего прочего Сталин активно занимался редакторской деятельностью. В основном, конечно, он редактировал различные документы, проходившие через его кабинет ежедневно в огромном количестве, но, как показано в седьмой главе «Главный редактор СССР», он также участвовал в создании некоторых важных книжных проектов, включая редактуру послевоенного издания своей собственной биографии. Во время развенчания культа личности Сталина в 1956 году Хрущев заявлял, что Сталин приукрасил свою официальную биографию, дабы подчеркнуть собственную важность. На самом же деле Сталин в ней скорее снизил градус низкопоклонства. Еще более резко он уменьшил свое присутствие в Кратком курсе истории ВКП(б), изданном в 1938 году, – учебнике по истории партии, разоблачавшем врагов Сталина как дегенератов, шпионов и убийц. Участие Сталина в создании этих и некоторых других книг было настолько значительным, что фактически делает его их соавтором. Впрочем, в сталинской редактуре не было ничего утонченного, он был мастером сортировки материала для сведения его к передаче простых и понятных политических посланий.

Сталин оставался в здравом уме вплоть до последних дней своей жизни. «Мне семьдесят, а я все еще продолжаю учиться»^[11], – говорил он своему блудному сыну Василию, указывая на полки книг по истории, литературе и военному делу. И все же к началу 1950-х он испытывал некоторый упадок как физических, так и интеллектуальных сил.

Анатолий Луначарский, нарком просвещения в 1920-х годах, охарактеризовал себя в те годы как «большевик среди интеллигентов и интеллигент среди большевиков»^[12]. Сказанное можно считать правдой и в отношении Сталина, однако же он был больше большевиком, чем интеллигентом, и ему недоставало критического мышления, которое могло бы умерить его трагическое стремление к постройке социалистической утопии.

Глава 1 Жестокий вождь – книгочей

Жестокий вождь, бездушный политик, параноик, бессердечный бюрократ и идеологический фанатик. В известной мере Сталин соответствовал всем этим стереотипам. Но он был также и интеллектуалом, посвятившим себя чтению, писательству и редактуре – деятельности, которую он совмещал с проводимыми им встречами и публичными выступлениями. Тексты, написанные и произносимые, были его миром.

Учитывая масштаб его злодеяний в роли лидера Советского Союза, естественно воображать себе Сталина монстром, который яростно обрушивается на своих противников, предает бывших товарищей, прислушивается к выбитым пытками признаниям, подписывает расстрельные списки, остается глух к мольбам невинных и хладнокровно игнорирует колоссальные человеческие жертвы, принесенные для устройства его коммунистической антиутопии. Тем не менее моральное отвращение не поможет нам понять то, как и почему Сталин смог сделать то, что сделал.

В этой книге Сталин рассматривается с разных точек зрения – и как убежденный идеалист, и как активист-интеллектуал, ценивший силу идей не меньше, чем силу власти, и беспрестанно занимавшийся самообразованием, человек безустанного ума, который читал во имя революции вплоть до самого конца своей жизни. В книге рассказывается история создания, разделения и частичного воссоздания личной библиотеки Сталина. Изучаются книги, которые Сталин читал, то, как он их читал и чему они его научили.

Исаак Дойчер, один из наиболее ранних и влиятельнейших биографов Сталина, считал, что его социализм был «хладнокровным, трезвым и жестоким»^[13]. Ключевая особенность нашего изучения Сталина как читателя – это взгляд на ту эмоциональную силу, которой были пропитаны его идеи. Сквозь книги, на полях которых остались сталинские заметки, мы можем взглянуть на чувства этого человека и важнейшие для него идеи. Не психоз, а сила личной сталинской системы убеждений позволила ему реализовать и поддерживать варварские методы модернизации Советской России. Безусловно, Сталин ненавидел тех, кого считал врагами – буржуазию, кулаков, капиталистов, империалистов, реакционеров, контрреволюционеров, предателей, – но их идеи он ненавидел куда больше.

Исходя из определения, данного Эл Альваресом^[14] термину «интеллектуал», Сталин – человек, для которого идеи имеют эмоциональное значение^[15]. Этот взгляд на природу сталинской интеллектуальности идет рука об руку с идеей, что он был и «просвещенным революционером» – «научным социалистом», который верил, что социализм – это разумная и достижимая научными методами цель, и одновременно с этим представителем романтизма эпохи пост-Просвещения, который считал, что социализм можно построить лишь посредством борьбы, мобилизации и полной самоотдачи^[16]. Сталин глубочайшим образом прочувствовал то, к чему нужно стремиться, так что не стоит удивляться, что он считал «эмоционально основанную мобилизацию личности… жизненно важным инструментом достижения совершенно рационалистических целей» и «полностью понимал мобилизующую роль эмоций»^[17]. Для Сталина социалистическая борьба была глубоко личным и волюнтаристским проектом, и когда результаты этой борьбы его разочаровывали, он неукоснительно находил виновных среди людей. Наверняка Сталину были бы близки слова Фиделя Кастро, что, хотя социализм имеет множество недостатков и недочетов, «недостатки эти кроются в людях, а не в системе»^[18].

Часто можно услышать, что Сталин был психопатом, у которого отсутствовало какое бы то ни было сочувствие к жертвам его репрессий. «Смерть одного человека – трагедия, смерть миллионов – статистика» – в этом часто цитируемом выражении, которое якобы произнес Сталин, кристаллизируется идея, что, будучи интеллектуалом, Сталин мог как рационализировать репрессии своей власти, так и абстрагироваться от них. На самом же деле он обладал высокоразвитым эмоциональным интеллектом. Что в нем отсутствовало, так это понимание или сострадание к тем, кого он считал врагами революции. Эмпатии у Сталина было в избытке, и он использовал ее, чтобы представлять худшее в людях, воображая многочисленные несуществующие измены и предательства – ключевую составляющую Большого террора, что пронесся по советскому обществу в тридцатых годах арестами, ссылками и расстрелами миллионов невинных людей по политическим обвинениям. В последующие годы случались многочисленные, но менее массовые репрессии, вплоть до кульминационного «дела врачей» в начале 1950-х, когда десятки медиков, большинство из которых были евреями, были арестованы за предполагаемую попытку заговора с целью убийства советских лидеров. Среди тех, кого коснулись последние волны репрессий, был и Александр Поскребышев, бессменный личный секретарь Сталина, и генерал Николай Власик, отвечавший за безопасность его семьи^[19].

Как многие общественные деятели и политики, Сталин был субъектом, сконструированным извне; движимой политическими интересами личностью, чей внутренний мир был сформирован публичностью и выбранным идеологическим окружением. Сталин, словно актер, работающий по системе Станиславского, вживался во множество ролей в представлении длиною в жизнь.

Интериоризация политических «я» началась у Сталина с юношеского увлечения национализмом и популизмом, что добавило некоторые романтические черты в его натуру. Позднее, став закаленным большевиком и пропагандистом, он пересобрал себя в интеллигента и практика, посвятившего свою жизнь просвещению и организации масс^[20]. Опыт революционных потрясений 1905 и 1917 годов сделал его привычным к политическому насилию. Но лишь Гражданская война, в ходе которой Сталин применял жесточайшие методы большевистского террора, приучила его к огромным человеческим жертвам и стала точкой перехода от революционера-романтика к беспощадному функционеру-политику. Когда в апреле 1922 года Сталина избрали генеральным секретарем ЦК РКП(б), он превратился в идеального администратора советского государственного аппарата, который помогал создавать и которому служил.

Советский режим был в первую очередь бюрократической машиной, и основным массивом сталинского чтения были мириады документов, что проходили через кабинет Сталина ежедневно. И тем не менее он всегда находил время на свое личное собрание книг, брошюр и периодики. На документах Сталин неряшливо писал решения и указания. Самые же сокровенные его мысли и интересы приберегались для пометок, которые Сталин писал на полях книг своей обширной библиотеки. Он без промедления выносил приговоры авторам, но уважал их книги. Это видно по тому, с каким тщанием он эти книги комментировал, даже те, которые были написаны его врагами. Сталин редко читал для подтверждения того, что было ему и так известно или во что он верил. Он читал, чтобы узнать что-то новое. Государственные дела зачастую мешали его читательской жизни, однако не прекращали ее полностью. В разгар самых страшных государственных и международных кризисов Сталин нередко уделял время чтению, комментированию и редактуре той или иной книги.

Читать во имя революции

Сталин научился читать и комментировать прочитанное, когда учился в училище и семинарии, однако в настоящую страсть это превратилось, лишь когда он попал в книжные магазины Тбилиси, где имелся доступ к радикальной литературе. Книги обратили его в социалистическую веру и привели в революционное подполье царской России. Сталин верил в трансформирующую силу книг просто потому, что раз уж книги смогли кардинально изменить его жизнь, то им под силу изменить и жизни других.

С детства Сталин был ненасытным читателем. Как и полагается молодому политическому активисту и вдохновленному интеллектуалу, он в основном изучал коммунистическую литературу, в особенности Карла Маркса и Фридриха Энгельса, а также сочинения лидера большевистской фракции внутри РСДРП, к которой принадлежал и Сталин, – Владимира Ленина. Запоем читал также русскую и западную классику – Толстой, Достоевский, Гоголь, Чехов, Шекспир, Сервантес, Шиллер, Гейне, Гюго, Теккерей и Бальзак^[21].

После смерти Ленина в 1924 году Сталин сконцентрировался на работах своих противников по борьбе за место преемника основателя Советского государства – Льва Троцкого, Григория Зиновьева, Льва Каменева и Николая Бухарина. В 1930-х годах интерес Сталина сместился в сторону советской литературы, он читал послереволюционные произведения Максима Горького, Александра Фадеева, Алексея Толстого, Ильи Эренбурга, Исаака Бабеля и Михаила Шолохова.

Еще одним большим интересом Сталина была история международного революционного движения. В 1919 году большевики основали Коминтерн для разжигания мировой революции. Сталину нравилось давать стратегические и тактические советы прибывающим в Советский Союз иностранным коммунистам, и он гордился своими знаниями о зарубежных странах, во многом почерпнутыми из книг.

Непреходящим интересом была и военная стратегия. Во времена Гражданской войны Сталин служил большевистским комиссаром на фронте, в его обязанности входило контролировать как военные, так и политические вопросы. Позднее Сталин собирал и изучал работы основных военных стратегов Германии, Франции, Российской империи и СССР. Не удивительно, что этот интерес сделался первоочередным во времена Второй мировой войны, когда Сталин стал Верховным главнокомандующим СССР. Особенно его увлекал опыт предшественника по званию генералиссимуса Александра Суворова и фельдмаршала Михаила Кутузова. Их портреты висели в кабинете Сталина в военные годы. Сталин также продолжал интересоваться и другими аспектами российской истории, особенно тем, как его правление соотносится с правлением Ивана Грозного и Петра Великого. Изучал Сталин и античную историю, в особенности становление и падение Римской империи.

Сталин уделял немало времени чтению научных работ в области лингвистики, философии и политической экономии. После Второй мировой войны он неоднократно публично высказывался на темы генетики, социалистической экономики и языкознания. Особенно известна его публичная поддержка советского ботаника Трофима Лысенко, который утверждал, что окружающая среда и условия выращивания растений могут непосредственно влиять на наследственность. В личном же общении Сталин высмеивал мнение Лысенко о том, что каждая наука имеет «классовый характер», и написал на страницах его доклада: «Смешно… И математика? И дарвинизм?»^[22]

Книга – лучший подарок

Однажды ветер вырвал несколько страниц из истрепанного, плохо переплетенного учебника истории младших сыновей Сталина – Василия и приемного сына Артема Сергеева. Сталин наказал мальчишек, сказав, что учебник является собранием тысяч лет истории человечества – знаний, за накопление которых люди платили кровью, информации, над которой десятилетиями работали ученые и историки. Настояв, чтобы дети склеили книгу, Сталин похвалил их: «Вот сейчас вы поступили верно. Теперь вы понимаете, как следует обращаться с книгами»^[23].

Когда Артему было семь лет, Сталин подарил ему книгу «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо, а годом позднее «Книгу джунглей» Киплинга^[24]. В книге Дефо Сталин написал: «Дружку моему Томику с пожеланием вырасти сознательным, стойким и бесстрашным большевиком»^[25].

Василию было предназначено стать летчиком, и на его тринадцатый день рождения в марте 1934 года Сталин подарил ему русский перевод книги «Война в воздухе: 1936 год» – фантастический роман о войне будущего между Францией и Англией, написанный «Майором Гельдерсом» – под таким псевдонимом писал немецкий авиатор Роберт Кнаусс^[26].

Юный Василий был не особо прилежным учеником, предпочитая учебе спорт. В июне 1938 года Сталин написал резкое письмо одному из учителей сына. Сталин описывал Василия как «избалованного юнца посредственных способностей», который «не всегда правдив» и любит «шантажировать» слабых «руководителей», несмотря на то что и сам силой воли не отличается. Василий также любил напоминать людям, чей он сын. Сталин посоветовал учителю держать Василия в ежовых рукавицах и не вестись на провокации^[27].

Сталин также подарил Василию книгу, публикацией которой он лично руководил, которую собирал и редактировал, – легендарный Краткий курс истории ВКП(б) – книгу, которую изучали и читали десятки миллионов советских граждан^[28]. Василий изучал эту книгу довольно тщательно, цветными карандашами помечая практически каждую страницу^[29]. Его усилия были вознаграждены, когда он блестяще сдал государственный экзамен по истории партии в 1939 году^[30].

Дочь Сталина, Светлана, была более трудолюбивым ребенком. В 1937 году Сталин подарил 11-летней девочке учебник истории СССР, а в 1938-м и она получила свой экземпляр Краткого курса. «Отец приказал мне прочитать его, – вспоминала Светлана, – он хотел, чтобы я изучала историю партии – его версию истории партии». В отличие от своего брата, она так никогда и не дочитала Курс – «он так скучен» – и, узнав это, Сталин, по ее словам, был в ярости^[31]. Но Светлана прочла книги «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина и «Вопросы ленинизма» Сталина, которые были в ее личной библиотеке^[32].

Книжная культура большевизма

Подарки Сталина своим детям, равно как и его напутствие Василию и Артему о том, как необходимо обращаться с книгами, восходят к большевистской печатной культуре с ее глубоким уважением к письменным текстам. Сталин, вождь, который никогда не сжигал книги, пожалуй, оценил бы строки, которые написал Виктор Гюго в ответ на сожжение коммунарами библиотеки Лувра в 1871 году:

Катерина Кларк^[34] отмечала, что Сталин, как и прочие большевики, испытывал невероятное почтение к книге, которая являлась объектом поклонения в их секулярной вере^[35]. Под сталинским руководством Москва стремилась стать «Римом социализма», центром мировой культуры, которая основывалась на печатном слове, но, безусловно, не исчерпывалась им.

Придя к власти в 1917 году, большевики сразу же приступили к национализации печатной индустрии. Для них слова являлись выражением идей и, вместе с радикальными действиями, могли стать материальной силой, способной изменять не только общество, но и саму природу человека. В сталинской России писатели должны были помогать формированию системы мыслей и чувств новых советских людей, строящих социализм и коммунизм. «Есть и весьма нужны социалистическому строительству инженеры-металлурги, инженеры-строители, инженеры-электрики, – заявлял Сталин в 1934 году на Всесоюзном съезде советских писателей. – Нам нужны инженеры, которые строят домны^[36], нужны инженеры, которые строят автомобили, тракторы. Но нам не меньше нужны инженеры, которые строят человеческие души»^[37].

По словам Ленина, «коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны», т. е. народная демократия и развитая индустриализация. Но был также и третий, критически важный элемент – всеобщая грамотность и культурное просвещение. Ленин говорил: «Безграмотный человек стоит вне политики, его сначала надо научить азбуке. Без этого не может быть политики»^[38].

Грамотность рассматривалась советским режимом и как средство индивидуального и коллективного освобождения от пут буржуазной идеологии, и как способ борьбы с культурной отсталостью в целях достижениях высшей, коммунистической сознательности. Лидеры и активисты большевиков и сами были полностью включены в эту революцию разума. Создание нового сознания, встроенного в коллективистскую культуру советской социалистической системы, было и их личной миссией. Придя к власти, большевики не изменили принципам постоянной революции чтения, образования и саморазвития. Они верили, что при социализме людям следует много читать, и со временем, при становлении коммунизма, люди станут читать еще больше^[39].

Ключевым фактором реализации идей Ленина должны были стать государственные библиотеки. Предполагалось создание широкой сети из десятков тысяч библиотек, читальных комнат и передвижных читален, которые должны были обеспечивать наличие книг и революционной литературы в десяти минутах ходьбы от каждого дома в стране. Указами советской власти определялось создание государственной системы библиотек по «американо-швейцарскому» образцу – быстрый и открытый доступ к книжным полкам, межбиблиотечный обмен книгами, продолжительный рабочий день библиотеки и простая система получения и возврата книг. Частные библиотеки были национализированы, одновременно с этим происходила экспроприация крупных личных книжных коллекций. В годы Второй мировой войны немцы уничтожили или разграбили 4000 советских библиотек, и тем не менее к концу войны по всему Советскому Союзу насчитывалось 80 000 библиотек, из которых в одной лишь Москве было 1500. Чтобы удовлетворять читательские запросы, популярные книги издавались тиражами не менее чем в 100 000 экземпляров каждая^[40].

Среди ценностей, вывезенных Красной армией из Германии в конце войны, были тринадцать вагонов книг для Московского государственного университета и 760 000 книг для главного хранилища страны, Библиотеки им. Ленина. К 1948 году более 2,5 миллиона «трофейных» книг отправились на хранение или были выставлены на всеобщий доступ в 279 различных московских учреждениях культуры^[41].

Ленин предпочитал, чтобы люди читали книги в контролируемом, общественном пространстве библиотеки, а не погружались в собирание частных коллекций. Тем не менее это не касалось членов большевистской партии, среди которых поощрялось коллекционирование и чтение официально изданных работ Ленина и прочих советских лидеров.

Большевики прекрасно понимали, что слова могут быть использованы как для поддержания их власти, так и для ее подрыва. Цензура, отмененная ими с приходом к власти^[42], была полностью восстановлена к 1922 году^[43]. Режим становился все более и более авторитарным, и параллельно с ним строилась изощренная система цензуры, контролировавшая выпуск газет, журналов и все издательское дело в стране. Коммунистам было непросто следить за тем, что советские граждане думают, говорят или пишут, но они могли вполне эффективно контролировать то, что доступно к чтению. На пике своего могущества Главлит, советский орган цензуры, насчитывал тысячи сотрудников, разбросанных по всему Советскому Союзу. И не случайно коммунистическая система развалилась, когда Михаил Горбачев объявил политику гласности и отказа от цензуры в конце 1980-х. Интеллектуальная революция Горбачева – сила слов, выпущенная им на свободу, – могла бы ужаснуть Сталина, но не удивить.

Государственные библиотеки также играли свою роль в системе цензуры. С самых первых дней своего правления большевики рассылали по библиотекам циркуляры (неформально окрещенные «Талмудами»), указывающие, какие книги необходимо убирать с полок. Библиотечные чистки первых лет советской власти возглавляла жена Ленина, Надежда Крупская. Одна из директив партии предписывала библиотекам избавляться не только от контрреволюционной литературы, но также и от просоветских материалов времен революции и Гражданской войны, которые к тому моменту уже не соответствовали линии партии. «Уже в 1923 году Советская Россия отрекалась от своих утопических идей прошлого»^[44], – отмечал Питер Кенез. В 1925 году Ленинградский Гублит выпустил список из 448 запрещенных по политическим и идеологическим соображениям книг, 225 из которых выпускались еще существующими на тот момент частными издательствами^[45].

Крупская занималась не только запретом книг, но и созданием списков рекомендуемой для массового потребления литературы, в особенности детской. Большевики особенно старательно популяризировали среди масс чтение классической художественной литературы. В 1918 году в рамках серии «Народная библиотека» была запущена массовая печать книг для бесплатного распространения в Советской России. В том же году власти приняли предложение Максима Горького о переводах классики мировой литературы на русский язык. Горький предполагал выпуск тысяч переводов, однако же реализация его идеи была сорвана вполне прозаичным недостатком бумаги, вызванным Гражданской войной^[46].

Тридцатые годы стали эпохой последовательных чисток книжных фондов. В 1938–1939 годах 16 453 издания, насчитывающих 24 138 799 экземпляров, были изъяты из библиотечных фондов и торгового оборота^[47]. Порой цензура на местах достигала такого размаха, что приходилось принимать обуздывающие ее меры. В 1933 году партийное руководство осудило «широко распространившуюся практику создания „закрытых фондов“ в библиотеках», которая приводила к недоступности для читателей огромного количества книг. Отмечалось, что книги могут изыматься из библиотек только в соответствии с инструкциями ЦК. В 1935 году Центральный комитет выпустил постановление^[48], ограничивающее «массовые чистки библиотек и безразборное изъятие книг», которые вели к «разграблению книжных фондов и вредили библиотекам». Постановление также предписывало сохранять по два экземпляра каждой изъятой книги в «библиотечных спецхранах» определенных крупных библиотек, в институтах и органах высшей партийной власти^[49].

Библиотека Сталина

Кочевой образ жизни Сталина, революционера-подпольщика, вплоть до прихода большевиков к власти не предполагал возможности создания у него постоянной библиотеки. Но потом его коллекция быстро выросла до тысяч томов.

У Сталина был личный экслибрис, который проставлялся на его книгах, однако сама по себе библиотека существовала больше как концепт и никогда не хранилась полностью в каком-то конкретном здании или месте. Сталин любил книги за предоставляемую ими информацию и идеи. И собирал он их не для выгоды или эстетики и не для поддержания образа «человека эпохи Возрождения». Его библиотека была живым архивом и хранилась в разных местах, где Сталин жил или работал. Поль Лафарг писал про Маркса, что книги для того были не роскошью, а инструментом ума, это высказывание верно и в отношении Сталина.

Сталин был не одинок в своей книжной страсти. Все лидеры большевиков – Ленин, Троцкий, Каменев, Зиновьев и Бухарин – собирали книги. Маршал Жуков обладал библиотекой из 20 000 томов, а вот библиотека наркома обороны Клима Ворошилова сгорела при пожаре на его загородной даче в 1949 году^[50].

Что касается библиотеки Сталина, то ей мало что угрожало, учитывая тот уровень охраны и безопасности, которым был окружен вождь и его книги. В годы Второй мировой войны, когда гитлеровские армии подходили к Москве, библиотека Сталина была упакована и отправлена в Куйбышев (Самару) на юго-востоке России, куда эвакуировались многие государственные органы из опасений возможной оккупации столицы вермахтом.

Дочь Сталина Светлану также вывезли в Куйбышев, однако летом 1942 года она вернулась в Москву и обнаружила сталинскую дачу «опустошенной и унылой. Библиотека отца была в Куйбышеве, и книжные полки в гостиной пустовали»^[51].

В 1990-х писательница Рэйчел Полонски случайно наткнулась на остатки библиотеки одного из ближайших соратников Сталина, который долгие годы служил министром иностранных дел, – Вячеслава Молотова. Книги хранились в его старой квартире, расположенной прямо напротив Кремля. Полонски рассказывала, что, вполне в духе посткоммунистической Москвы, дорогую жилплощадь в центре города внук Молотова сдавал американскому банкиру, соседу писательницы^[52]. От коллекции Молотова оставалось лишь несколько сотен книг, но сохранившийся библиотечный каталог свидетельствовал, что в лучшие годы томов было порядка десяти тысяч.

Полонски была удивлена эклектизмом и культурным разнообразием молотовской библиотеки. Были там, конечно же, различные марксистские тексты, военные мемуары, книги по экономике и агрокультуре (за которую Молотов отвечал в должности советского премьера^[53]), Большая советская энциклопедия, Краткий курс истории ВКП(б) и русский перевод «Истории Второй мировой войны» Уинстона Черчилля. Книги по истории России и переписка императора Николая Второго соседствовали на полках с биографией Эдгара Аллана По и «Закатом Европы» Шпенглера. Рядом с томами русской классической литературы и собраниями писем располагались книги Джозефа Конрада, Бернарда Шоу, Герберта Уэллса и Анатоля Франса, равно как «Смерть Артура» Томаса Мэлори и иллюстрированное издание «Божественной комедии» Данте^[54]. Сталинская библиотека отличалась не меньшим разнообразием и более чем в два раза превосходила размером коллекцию Молотова.

Молотов на много лет пережил Сталина, скончавшись в 1986 году в возрасте 96 лет, однако же от власти он был отстранен всего через четыре года после смерти вождя. В 1957 году он в ожесточенной партийной борьбе был побежден Никитой Хрущевым, наследником Сталина в череде руководителей СССР. Изгнанный из партийного руководства, Молотов был сослан послом в Монгольскую Республику^[55].

Одной из причин раздора между Хрущевым и Молотовым была разница в их взглядах на историческое наследие Сталина. Молотов, признавая за Сталиным некоторые ошибки, защищал конструктивную роль вождя в строительстве социализма в СССР. Хрущев же хотел осудить Сталина и культ его личности, что и было им сделано на закрытом заседании XX съезда КПСС, состоявшемся 25 февраля 1956 года.

Речь Хрущева на закрытом заседании стала приговором и для сталинской библиотеки. План по превращению дачи Сталина в музей, прославляющий его жизненный путь, был отброшен навсегда, и книги по большей части разошлись по различным библиотекам страны. Тем не менее советские архивисты и библиотекари сохранили и восстановили важную часть сталинской библиотеки, в частности, около 400 текстов, которые Сталин читал, в которых он делал пометки и к которым писал комментарии. Также были сохранены несколько тысяч книг, которые, скорее всего, принадлежали к его библиотеке. Ставшие доступными в постсоветские времена, эти тексты могут рассматриваться как хранилище самых сокровенных и глубинных мыслей Сталина.

Опыт Джонатана Брента, наткнувшегося на сохранившиеся книги сталинской библиотеки в 2000-х годах, был сродни религиозному. Тогда Брент работал редактором издательства при Йельском университете и прибыл в Москву на переговоры о создании в Йеле оцифрованного архива Сталина, который содержал бы цифровые копии документов вождя из его личного фонда. Книги с комментариями Сталина должны были стать одной из частей архива, и Бренту показали несколько образцов.

Никто не был готов к нашей находке… Увидеть книги из его библиотеки было сродни тому, чтобы оказаться со Сталиным лицом к лицу. Читать слова, что читали его глаза. Коснуться страниц, которых он касался, почувствовать их запах, который ощущал он сам. Пометки в его книгах – будто миниатюра пометок, оставленных им в истории России. Там не было ни единой книги, которую бы он не читал. Каждый текст был щедро испещрен комментариями, подчеркиваниями, замечаниями, оценками, критикой, каждый был изучен… Мы стали свидетелями того, как он думал, реагировал, воображал, когда был наедине с собой… (выделено автором)^[56]

Я приступил к изучению сталинской библиотеки в 2010-х годах – всей коллекции, а не отдельных образцов. К тому времени я уже ежегодно, с 1996 года, приезжал в Москву для работы в российских архивах. Я видел сотни документов, составленных, редактированных или написанных Сталиным. Очарование от процесса расшифровки неразборчивых каракулей вождя давно поизносилось. Меня интересовали практические моменты и детали, а не общие суждения. Что на самом деле означали сталинские заметки на полях и что они могут рассказать нам о форме и содержании его личных размышлений?

И все же Брент был прав. Помимо фотографий, а также торопливо и порой небрежно написанных членам семьи писем, книги из сталинской библиотеки являются лучшим источником для изучения внутреннего мира вождя^[57].

В личном фонде Сталина находятся многие тысячи папок, в которых хранятся десятки тысяч документов – меморандумов, отчетов, черновиков, стенографий разговоров и написанных от руки записок. Бесценные для историков, эти документы все же являются отражением публичной, а не личной жизни Сталина. Только по его библиотеке, по тому, как он читал, по тому, какие пометки он делал в своих книгах, мы можем приблизиться к пониманию того, каким был Сталин непосредственно как человек – интеллектуал, погруженный в раздумья.

Политическая паранойя

Со времен обнаружения в архивах остатков личной библиотеки Сталина многие обращались к этим текстам в надежде разглядеть его истинную натуру – скрытые черты характера, которые сделали его правление столь ужасающим. И хотя книги Сталина действительно раскрывают нам его личные мысли и чувства, ключ к пониманию его способности мириться с массовыми убийствами лежит у всех на виду, и это – политика и идеология беспощадной классовой войны в защиту революции и стремление к коммунистической утопии.

Часто упоминаемая паранойя Сталина была политической, а не личной; ее причиной стала зачастую хлипкая поддержка большевиков внутри страны после 1917 года, а на международном уровне – изолированность Советского государства и его уязвимость перед новой серией атак крупной коалиции капиталистических стран, которые уже предпринимали попытки свергнуть большевиков во времена Гражданской войны. Стивен Коткин^[58] выразил это так: «Тяготы революции пробудили паранойю у Сталина, а Сталин пробудил паранойю в революции»^[59].

Помимо работ Сталина по национальному вопросу, основной его вклад в развитие марксизма состоит в пропаганде идеи об усилении классовой борьбы в социалистическом государстве – идеи, восходящей к трудам Ленина времен Гражданской войны. Чем сильнее будет становиться Советский Союз, писал Сталин, тем отчаяннее капиталисты будут пытаться сокрушить социалистическую систему с помощью внешних угроз и внутренних диверсий. Показательно, что, как только эта концепция после смерти Сталина была выброшена из советской политической повестки, СССР быстро трансформировался в значительно менее кровавую авторитарную систему.

Сталин был слишком умен и слишком хорошо знал себя, чтобы верить панегирикам собственного культа личности. Широко известен случай, когда он пожурил сына Василия за то, что тот направо и налево разбрасывался семейным именем: «Ты не Сталин, и я не Сталин. Сталин – это советская власть! Сталин – это то, как он предстает в газетах и на портретах, это не ты и даже не я!»^[60][61] И все же нет никаких сомнений, что он считал себя крупным интеллектуалом и заслуженным правопреемником Ленина в роли главы Советского государства, лидера партии и стража марксистской ортодоксии. Один из девизов – «Сталин – это Ленин сегодня». Ничьи книги Сталин не читал с большим прилежанием и уважением, чем книги Ленина. «Ленин – наш учитель», – гордо заявил Сталин в 1947 году Харольду Стассену, представителю республиканской партии США^[62].

Личная библиотека Сталина открывает множество удивительных подробностей его образа мыслей, но ярче всего она демонстрирует личность, чей внутренний мир был сформирован публичностью и выбранным идеологическим окружением. Вид, открывающийся изнутри его библиотеки, это то, как мир виделся Сталину. Изучая сталинскую манеру читать книги, мы можем взглянуть на окружающую действительность его глазами. Возможно, нам и не откроются сокровенные глубины его души, но как минимум мы примерим его очки.

Сталин был фанатиком, чуждым сомнений. «Нет ничего важнее изучения марксизма», – накарябал он на полях бездарного журнала по военной теории в 1940-х годах^[63]. И для него это было правдой – среди тысяч и тысяч страниц с пометками в сталинской библиотеке нет ни единой записи, свидетельствующей о наличии у него хоть малейших сомнений в истинности коммунистических идей. Энергия и энтузиазм, с которыми он делал заметки на полях, разбирая зубодробительные нюансы марксистской философии и экономики, являются красноречивым и зачастую утомительным свидетельством его веры в то, что именно коммунизм – это путь, истина и будущее.

Сталин, ортодоксальный марксист, все же не был слепым заложником своей идеологии. Он умел выходить за рамки марксистской парадигмы, обращаясь к широкому кругу авторов и точек зрения. Ярость, которую он обращал на своих политических оппонентов, никогда не мешала ему тщательно изучать то, что они писали.

Глава 2 В поисках сталинской биографии

Сталин не вел дневников, не оставил мемуаров и в целом проявлял мало интереса к своему прошлому, что, впрочем, не помешало ему приложить немало усилий для формирования как своей официальной биографии, так и документального следа, по которому пойдут биографы будущего^[64].

«Это трудно описать, – отвечал Сталин в 1926 году на вопрос Джерома Дэвиса, восторженного американского гостя, о том, как он стал большевиком. – Сперва человек осознаёт, что существующее положение дел несправедливо и неверно. Далее решает, что положение дел необходимо исправлять. В царской России любая искренняя попытка помощи людям ставила человека вне закона; за ним охотились и его преследовали как революционера»^[65][66].

Эмиль Людвиг, немецкий автор, написавший множество биографий известных личностей, задал Сталину похожий вопрос в 1931 году и получил такой же лаконичный и не слишком информативный ответ.

Людвиг. Что заставило вас бунтовать? Быть может, плохое обращение со стороны родителей?

Сталин. Нет. Мои родители были необразованными людьми, но обращались они со мной совсем не плохо. Другое дело православная духовная семинария, где я учился тогда. Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые господствовали в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма как действительно революционного учения^[67].

В 1939 году Михаил Булгаков хотел написать пьесу о юности Сталина, намереваясь сделать ее постановку частью праздничных мероприятий к шестидесятилетию вождя. Но Сталин наложил вето на проект, сказав, что «все молодые люди одинаковы, зачем же нужна пьеса о молодом Сталине?»^[68].

В редкие моменты откровенности Сталин порой рассказывал о временах своей юности, но практически никогда – о детстве. Годы, проведенные им в большевистском подполье, период его молодости и первых лет взрослой жизни – вот что он считал важным. Сталин любил перечитывать свои записи тех лет и до конца своей жизни рассуждал о дебатах, расколах, стратегиях, тактиках и фракционной борьбе в русском революционном социалистическом движении. В 1920-х годах он сделал множество пометок на полях томов первого собрания сочинений Ленина, которые были посвящены революции 1905 года. После Второй мировой войны Сталин с заметным интересом перечитал собственную статью 1905 года «Класс пролетариев и партия пролетариев», напечатанную в первом томе уже его собственного собрания сочинений. Она была посвящена внутренним правилам РСДРП, и Сталин посчитал нужным вывести в конце статьи три условия членства в партии: принятие программы партии, оказание партии материальной помощи и участие в одной из партийных организаций. Немало пометок было сделано Сталиным также и на полях работы Георгия Сафарова 1923 года «Тактика большевизма: основные этапы развития тактики Р.К.П.» – подробном исследовании эволюции большевистской стратегии и тактики до 1917 года^[69].

Для Сталина история партии не была делом прошлого и уж тем более не была делом мертвым. Определивший его характер и изменивший его жизнь опыт нелегала-подпольщика в царской России неизменно оставался для него актуальным и важным. Общаясь с посетившими его в 1951 году индийскими коммунистами, Сталин с энтузиазмом делился с ними уроками борьбы, которые он вынес для себя десятилетиями ранее. Он предостерегал индийских товарищей от использования тактик, основанных на крестьянской революции, которые незадолго до того привели к успеху Китайскую коммунистическую партию, и советовал следовать большевистскому примеру рабоче-крестьянской революции. Сталин рекомендовал воздержаться от преждевременных выступлений, указывая на то, что в июле 1917 года большевики сдерживали склонное к немедленному восстанию рабочее движение в Петрограде, дабы избежать его разгрома контрреволюционными силами. Он выступал против актов индивидуального террора, так как, по его убеждению, они делили прогрессивное движение на две части – героев-одиночек и приветствующее их героизм большинство, которое тем не менее само в борьбе не участвует. «Мы не сторонники теории „героя и толпы“»^[70], – отмечал Сталин.

Уинстону Черчиллю принадлежит известное высказывание о внешней политике сталинской России: «Я не могу предсказать вам действия России. Это загадка, завернутая в тайну и помещенная внутрь головоломки». Несколько реже цитируется его продолжение: «Но, возможно, есть ключ. Этот ключ – русский национальный интерес»^[71].

Сказано это было в октябре 1939 года в эфире радио BBC. В своей речи Черчилль объяснял слушателям, как так случилось, что в канун мировой войны Сталин подписал с Гитлером договор о ненападении и затем присоединился к немецкому вторжению в Польшу. Черчилль надеялся, что советские государственные интересы и нацистская угроза рано или поздно приведут Сталина к разрыву соглашений с Гитлером. На деле же эти отношения были уничтожены Гитлером, вторгнувшимся в СССР в июне 1941 года.

Несмотря на то что нам многое известно о политических взглядах и деятельности Сталина, его дореволюционная семейная жизнь, образование, личные отношения и черты характера в то время представляют собой большую загадку. Нехватка достоверных источников зачастую восполняется спекуляциями, стереотипами и некорректным цитированием ангажированных мемуаров в целях угождения самым разным личным и политическим интересам. «Когда речь заходит о Сталине, – пишет крупнейший специалист по молодым годам вождя Рональд Суни, – то слухи выдаются за факты, смыслы выводятся из легенд, а научный подход отступает перед жадной до сенсаций популярной литературой, которая лишь вскользь ссылается на достоверные источники»^[72].

Биография Сталина: поиск начинается

В декабре 1920 года Сталин от руки заполнил биографическую анкету, отправленную ему шведским отделом РОСТА, предтечей новостного агентства ТАСС:

1. Имя, отчество, фамилия: Иосиф Виссарионович Сталин (Джугашвили)

2. Год и место рождения: 1878 год, родился в городе Гори (Тифлисской губернии)

3. Происхождение: Грузин, отец рабочий (сапожник), умер в 1909 году, мать швея, жива

4. Образование: Исключен из шестого (последнего) класса Тифлисской православной духовной семинарии в 1899 году.

5. Как давно вы были вовлечены в революционное движение? С 1897 года

6. С какого времени Вы принадлежали к Р.С.Д.Р.П. и в частности к большевистской фракции? Вступил в Р.С.Д.Р.П. в 1898 году, в большевистскую фракцию в 1903 г. (с момента ее появления), с 1898 года член Тифлисского комитета партии, с 1904 года член Кавказского областного комитета партии. С 1912 года член Ц.К. партии большевиков

7. Были ли вы когда-либо членом другой революционной партии? Нет, до 1898 года был сочувствующим Р.С.Д.Р.П.

8. Кары, которым Вы подвергались при царизме – тюрьма, ссылка, эмиграция: Арестовывался семь раз, был в ссылке шесть раз (Иркутск, Нарым, Туруханск и пр.), убегал из ссылки пять раз, в общей сложности провел в тюрьме семь лет, жил до 1917 года нелегально в России (в Питере), в эмиграции не жил (выезжал иногда в Лондон, Берлин, Стокгольм и Краков по партделам)

9. Какие должности Вы занимали и занимаете в Советской России? Нарком Рабоче-крестьянской инспекции, Нарком по делам национальностей, Член Совета труда и обороны, Член Революционного военного совета Республики, Член Всероссийского центрального исполнительного комитета

10. Литературная деятельность. Список книг, брошюр, главнейших статей. Какие газеты и журналы редактировали? Брошюры: О большевиках (на грузинском языке), 1904 год, Анархизм или социализм? (на грузинском языке), 1906 год, Национальный вопрос и марксизм (на русском языке), 1913 год. Редактировал: грузинскую большевистскую газету «Новое время» (1906), русские газеты: «Бакинский пролетарий» (1908) в Баку, «Звезда» в Санкт-Петербурге (во время Ленского расстрела, 1912), центральный орган партии «Правда» (под названием «Рабочий путь») в дни Керенского в 1917 году.

11. Личные разъяснения: Ныне состою членом ЦК Партии и членом Полит. оргбюро ЦК.

И. Сталин^[73]

Любопытные моменты начинаются уже с даты рождения Сталина. Согласно записи в церковно-приходской книге, он родился 6 декабря (по старому стилю) 1878 года, этот же год он указывает в анкете РОСТА. Тем не менее, по официальной версии Советского государства, день рождения Сталина был 21 декабря (по новому стилю) 1879 года. И именно отталкиваясь от этой даты происходили пышные празднования пятидесятилетнего юбилея вождя в 1929 году, шестидесятилетия в 1939 и соответственно семидесятилетия в 1949 году. Причина изменения Сталиным даты рождения остается загадкой, но известно, что в октябре 1921 года он заполнил партийный регистрационный бланк, указав в нем годом своего рождения 1879^[74]. В декабре 1922-го секретарь Сталина подготовил биографическую справку, в которой также был указан 1879 год, вторит ей и краткая биография Сталина, составленная Иваном Товстухой, – документ, безусловно заранее прочитанный и одобренный вождем^[75].

Текст Товстухи был опубликован в рамках энциклопедии «Гранат», представлявшей собой серию биографий большевистских лидеров, подготовленную к десятой годовщине Революции. Иван Товстуха, которого Сталин ценил и которому доверял, и сам был революционером с большим стажем, работать же на Сталина он начал в бытность того наркомом по делам национальностей. Когда Сталин стал генеральным секретарем партии, Товстуха последовал за ним в центральный аппарат. На протяжении 1920-х годов он оставался одним из важнейших помощников Сталина и занимал ряд ключевых должностей, включая должность директора Института им. Ленина, издававшего первое собрание сочинений Ленина. В 1931 году Товстуха был назначен заместителем директора недавно созданного института им. Маркса, Энгельса и Ленина (ИМЭЛ) – партийного архива и исследовательского учреждения. Товстуха скончался от туберкулеза в 1935 году, но его имя было увековечено на мемориальной доске, в его честь названа одна из читальных комнат архива^[76].

Написанная Товстухой биография его шефа, в основном представлявшая собой расширенную хронологию политической карьеры Сталина, была составлена в самый разгар внутрипартийной борьбы за власть, начавшейся после смерти Ленина в 1924 году. Упор в ней делался на тесные взаимоотношения Сталина и Ленина до, во время и после революции. Биография была опубликована в виде 14-страничной брошюры, а ее расширенная версия вышла на страницах «Правды» в 1929 году, наряду со многими другими хвалебными текстами, посвященными пятидесятилетию Сталина^[77].

Работа Товстухи не содержала в себе какой-либо достоверной информации о личной жизни Сталина, подобным же образом были составлены и прочие биографии большевиков для «Граната». В теории, хоть и далеко не всегда на практике, большевики исповедовали личную скромность. Их жизни были неразрывно связаны с жизнью их коллектива, которым являлась партия. Их биографии являлись лишь частью партийной истории, а характеры и личная жизнь строго подчинялись политическим нуждам. Отречение от личного в пользу коллектива, в духе нравоучительных романов эпохи Просвещения, было предметом гордости.

В июне 1926 года Сталин отправился в месячное путешествие по Грузии. В Тбилиси он выступил с речью перед железнодорожниками, в ней он подвел итоги своего дореволюционного политического активизма. Как и полагается бывшему семинаристу, Сталин наполнил речь едва ли не религиозными образами, и она стала самой автобиографичной из его работ.

Ответив на приветствия рабочих, он сказал, что не нужно называть его «чудо-богатырем». Сталин подчеркнул, что настоящая история его политической судьбы состоит в том, что он был и остается учеником пролетариата. Его первыми учителями стали тбилисские рабочие, с которыми он познакомился, став главой политического кружка железнодорожников в 1898 году. Там он учился практике политической работы. Там получил свое «первое боевое революционное крещение», там стал «учеником от революции». Второе «боевое революционное крещение» Сталин получил в Баку, где прожил с 1907 по 1909 год, занимаясь организацией работников-нефтяников. Именно в Баку он стал «подмастерьем от революции». Затем, после периода «скитаний по тюрьмам и ссылкам», Сталин был переброшен по заданию партии в Петроград, где в 1917 году принял третье «боевое революционное крещение». В России, под непосредственным руководством Ленина, он стал «мастером от революции»^[78].

Поразительно, как, рассказывая историю своей жизни, Сталин полностью вписал ее в контекст классовой и политической борьбы. Его грузинское происхождение становилось всего лишь географической случайностью. Сформировавший его опыт классовой борьбы мог сложиться в любом месте, где наличествовал рабочий класс, а кульминационный момент наступал в Петрограде – сердце радикального русского пролетариата. «Знаешь, а ведь папа был грузином когда-то», – говорил молодой Василий Сталин своей шестилетней сестре. В своих мемуарах Светлана также отмечала, что во времена ее детства семья «не уделяла никакого внимания ничему грузинскому – мой отец окончательно стал русским»^[79][80].

Товстуха мечтал написать биографию вождя, но в этом почетном деле у него имелись соперники внутри партии. Одним из конкурентов был почитавший себя за историка Емельян Ярославский (1878–1943). Среди его более поздних попыток обрести славу ученого было соавторство со Сталиным и прочими в написании Краткого курса истории ВКП(б) (1938), который являлся библией партийной истории вплоть до смерти вождя.

Надеждам Ярославского написать биографию Сталина препятствовали Товстуха и прочие работники ИМЭЛ. Когда в августе 1935 года Ярославский обратился за поддержкой непосредственно к Сталину, то получил лишь краткую отповедь. «Я против идеи своей биографии, – написал Сталин на письме Ярославского. – У Горького были схожие с вашими планы, он обращался ко мне, но я отказал ему. Не думаю, что пришло время для биографии Сталина!»^[81]

Проблема состояла в том, что отсутствие официальной биографии Сталина особенно бросалось в глаза на фоне той дискуссии, которую сам Сталин открыл в 1931 году статьей «О некоторых вопросах истории большевизма» в журнале «Пролетарская Революция»^[82]. Статья Сталина представляла собой длинную и скучную обличительную речь, направленную против молодого историка Анатолия Слуцкого, имевшего смелость опубликовать работу, критиковавшую некоторые нюансы ленинской политики в отношении немецких социал-демократов перед Первой мировой войной. Сталин обличал статью (и ее автора) как «антипартийную» и «полутроцкистскую». Безынтересные и тенденциозные сталинские нападки на Слуцкого не были тем не менее построены на одном лишь слепом следовании линии партии, но основывались на детализированном текстовом и историческом анализе ситуации.

В наказание за свое безрассудство Слуцкий был исключен из Общества историков-марксистов и потерял свою должность в Институте истории при Коммунистической академии. Позднее он был исключен из коммунистической партии^[83][84].

В своей статье Сталин воспользовался возможностью и обрушился с яростной критикой на работу партийных историков, включая Ярославского: «Кто же, кроме безнадежных бюрократов, может полагаться на одни лишь бумажные документы? Кто же, кроме архивных крыс, не понимает, что партии и лидеров надо проверять по их делам, прежде всего?… Не потому ли учил нас Ленин проверять революционные партии, течения, лидеров не по их декларациям и резолюциям, а по их делам?»^[85]

Несколько месяцев спустя в своем интервью Эмилю Людвигу Сталин вновь обратил внимание на то, что в изучении истории наиболее важны люди и их дела. Когда немецкий писатель заметил, что «марксизм отрицает выдающуюся роль личности в истории», Сталин отвечал, что «марксизм вовсе не отрицает роли выдающихся личностей или того, что люди делают историю… Но, конечно, люди делают историю не так, как им подсказывает какая-нибудь фантазия, не так, как им придет в голову… И великие люди стоят чего-нибудь только постольку, поскольку они умеют правильно понять эти условия, понять, как их изменить». Когда Людвиг продолжил упорствовать, заявляя, что «…марксизм отрицает роль героев, роль героических личностей в истории», Сталин парировал: «…Марксизм никогда не отрицал роли героев. Наоборот, роль эту он признаёт значительной»^[86][87].

Заявляя, что «герои» могут своими поступками коренным образом изменить существующий социальный порядок – ярчайшим примером чему была решительная организация Лениным социалистической революции 1917 года, – Сталин придавал оттенок волюнтаризма марксистской ортодоксии детерминизма, согласно которой личность имеет значение потому лишь, что воплощает в себе исторический процесс и действует в соответствии с законами общественного развития^[88]. Что ж, поклонники культа личности Сталина жаждали назидательного рассказа о героической жизни своей легенды.

Берия и Барбюс

Вакуум, созданный отсутствием официальной биографии Сталина, был заполнен двумя публикациями – лекцией, объемом не уступавшей книге, «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» за авторством Лаврентия Берии и, что намного более удивительно, полуофициальной популярной биографией Сталина, написанной французским коммунистом и интеллектуалом Анри Барбюсом (1873–1935).

До того, как стать в 1938 году сталинским шефом безопасности, Берия возглавлял Коммунистическую партию Грузии. Тбилисский филиал ИМЭЛ с особым усердием изучал политическую деятельность Сталина в Закавказье до 1917 года, и Берия опубликовал (под псевдонимом) статью на эту тему в партийном журнале «Большевик» в 1934 году. В июле 1935 года Берия выступил с лекцией перед членами компартии в Тбилиси. Лекция выходила по частям в газете «Правда», а позднее была опубликована в виде книги. Членам партии по всему СССР было предписано тщательно ее изучать. Берия отправил подписанный экземпляр своему «дорогому, любимому учителю, великому Сталину», который с книгой ознакомился и оставил в ней некоторое количество пометок, в основном выделяя даты событий, участником которых он был. Как пишет об этом Джудит Девлин^[89], книга быстро стала одним из столпов культа личности Сталина, переиздавалась восемь раз отдельными изданиями и ее печать не прекращалась вплоть до смерти вождя в 1953 году^[90].

Восторженный рассказ Берии о годах юности Сталина особенно интересен тем, что он приписал перу вождя множество анонимных публикаций на грузинском языке, а также использованием неопубликованных мемуаров старых товарищей и знакомых Сталина. К недостаткам излишне тяжеловесного текста Берии можно отнести многочисленные упоминания людей, которых мало кто знал – и которые были мало кому интересны, – а также описания столь же малоизвестных событий.

Анри Барбюс был известным пацифистом и антивоенным писателем. Будучи членом Коммунистической партии Франции с 1923 года, он участвовал в организации Международного антивоенного конгресса 1932 года в Амстердаме и возглавлял основанный в 1932 году Всемирный комитет против войны и фашизма. Сталин часто встречался с западными интеллектуалами в 1930-х годах, но один лишь Барбюс общался с ним до этого, в 1920-х годах. Всего же Сталин встречался с Барбюсом четырежды – в сентябре 1927-го, октябре 1932-го, августе 1933-го и ноябре 1934 года. «Я не настолько занят, чтобы не выделить время для встречи с моим давним товарищем Барбюсом», – отметил Сталин на их встрече в 1932 году^[91].

Идея написания биографии Сталина возникла у Барбюса в ходе его бесед с немецким коммунистом-агитатором Вилли Мюнценбергом – революционером, работавшим на созданный большевиками с целью распространения мировой революции Коминтерн^[92]. В декабре 1932 года отдел культуры и пропаганды ЦК предложил Сталину одобрить планы Барбюса по написанию его биографии. Для контроля над ходом работы предлагался Товстуха, однако в итоге эта обязанность досталась Алексею Стецкому, заведующему отделом культуры и пропаганды^[93].

Опубликованная в СССР, Франции и прочих странах, написанная Барбюсом биография в первую очередь предназначалась зарубежным читателям. Именно ее пропагандистская значимость, равно как и писательская слава Барбюса, вкупе с его коммунистической лояльностью, подтолкнули Сталина одобрить проект. Без сомнения, Сталина также впечатлила и написанная Барбюсом биография одного из любимых писателей вождя, Эмиля Золя, русский перевод которой был опубликован в СССР в начале 1933 года.

В сентябре 1934-го Стецкий направил Барбюсу обширный список исправлений и замечаний по рукописи биографии. Написанное по-французски, письмо Стецкого было переведено на русский, чтобы с ним мог ознакомиться Сталин и прочие партийные функционеры.

В замечаниях Стецкого можно выделить два основных направления. Во-первых, было исправлено значительное число фактических ошибок касательно жизни Сталина и истории большевизма. Так, например, указывалось, что отец Сталина был сапожником и рабочим на фабрике, а не крестьянином. Сталин ходил в духовное училище потому, что оно было бесплатным и доступным всем, а не из-за особой религиозности отца. Не Ленин, а его брат был народником. Ни Сталин, ни Ленин никогда не проживали в Берлине месяцами. У Барбюса также были указаны неверные даты многочисленных арестов, заключений и ссылок Сталина и имелись многие прочие ошибки в деталях.

Во-вторых, Стецкий приложил значительные усилия, чтобы убедить Барбюса поддержать взгляд советского руководства на Троцкого и троцкизм не просто как на политических оппонентов Сталина, но как на зловредную и коварную контрреволюционную силу, которую необходимо было любой ценой искоренить из коммунистического движения.

В своем письме Стецкий также выражает озабоченность тем, что Барбюс изображает Сталина практиком и здравомыслящим человеком, вместо того чтобы описывать его как величайшего теоретика марксизма после Ленина. Стецкий считал, что образ Сталина как человека у Барбюса также вышел неполным. В биографии не был отражен стиль работы Сталина – как он говорил, как выступал с речами перед массами. Помимо того, недостаточно подчеркивался уровень всеобщей любви, что окружала Сталина. Тем не менее Стецкий не выражал сомнений в том, что Барбюс, обладая огромным талантом, сможет понять и описать Сталина во всем его «величии»^[94].

Биография была опубликована во Франции в 1935 году (Staline: Un monde nouveau vu a travers un homme^[95] – подписанный автором экземпляр имеется в сталинской библиотеке) и в 1936 году в России. В предисловии к русскому изданию Стецкий отмечает, что «книга написана с огромной любовью к Советской стране, к ее народам, к ее вождю». К сожалению, до момента выхода книги в СССР Барбюс не дожил, скончавшись от туберкулеза в 1935 году во время поездки в Москву.

На церемонии прощания присутствовало множество советских интеллектуалов и официальных лиц партии. Гроб с телом Барбюса провожали до железнодорожной станции с почетным караулом. Официальная делегация от СССР сопровождала останки до Парижа на транссибирском экспрессе. Сталин выступил со следующим заявлением: «Я разделяю с вами боль утраты нашего друга, друга французского пролетариата, благородного сына французского народа, друга рабочих всех стран мира»^[96].

Сталинская биография Барбюса, безусловно, была агитационным произведением, но тем не менее это интересная и толковая работа. Не будучи биографией в классическом понимании, она представляет собой описание жизни Сталина как персонификации советского социалистического проекта. В личных беседах Барбюс заявлял, что целью книги было «написать полный портрет человека, вокруг которого происходит подобная социальная трансформация, с тем чтобы читатель мог получше его узнать»^[97]. Чтобы достичь этой цели, автор выдал краткую историю русской революции, в которой Сталин вместе с Лениным оказываются ключевыми фигурами. Одновременно подчеркивался контраст личностей Сталина и Троцкого. Троцкий показан высокомерным, самодовольным, сварливым, иррациональным, показушным, упрямым и болтливым человеком с замашками деспота, в то время как Сталин

…целиком опирается на разум, на практический смысл. Он вооружен непогрешимым и неумолимым методом. Он знает. Он до конца понимает ленинизм… Он не старается стать выше других, у него нет желания казаться оригинальным. Он только стремится сделать все, что можно сделать. Он не гонится за словами, он человек действия. Когда он говорит, он ищет лишь сочетания простоты и ясности^[98].

Как показывает приведенная выше цитата, Стецкому не удалось изменить взгляд Барбюса на то, что Сталин в первую очередь практик – человек дела. В большей степени Стецкий преуспел в отношении изображения Троцкого, хотя, скорее всего, он бы предпочел, чтобы главному врагу Сталина вообще бы не отводилось столь значительного места в книге. Барбюс соглашается со вполне ортодоксальным советским мнением, что к моменту убийства Кирова в декабре 1934 года Троцкий уже стал контрреволюционером. И все же Барбюс постарался подробно и тщательно описать предполагаемый путь Троцкого в контрреволюционеры. Его рассказ о спорах Троцкого с Лениным и Сталиным, которые привели первого на стезю контрреволюции, казался гораздо более убедительным, чем истеричные обвинения и полемика советских пропагандистов.

По предположению Эндрю Собане^[99], книга Барбюса могла служить шаблоном для написания официальной советской краткой биографии Сталина, которая была опубликована в 1939 году:

Краткая биография, равно как и работа Барбюса, рассказывает о ранних годах Сталина, его семье и образовании, за чем следует описание жизни его родного региона и возрастания марксистских настроений. Оба текста тщательно описывают влияние, оказанное на Сталина Лениным, пропагандистскую работу Сталина, его деятельность до 1917 года и его героическое участие в событиях революции и Гражданской войны. Как и в работе Барбюса, Сталин описан в краткой биографии как «достойный продолжатель дела Ленина… Сталин – это Ленин наших дней». Отсылки к предполагаемому сталинскому всемогуществу и всезнанию также встречаются в обоих текстах. Обе книги заканчиваются восхвалением Сталина в абсурдно напыщенных выражениях^[100].

Книга Барбюса оказалась о заложниках судьбы, населявших ее страницы, многие из которых вскоре стали «исчезать» в СССР в рамках сталинских чисток. Всего через несколько лет после публикации русское издание было изъято из оборота, а на переиздания и новые переводы был наложен запрет.

В английском издании книги имелась фотография Сталина с маршалом Егоровым, его товарищем тяжелых лет Гражданской войны. Егоров, однако же, был арестован в 1938 году по обвинению в участии в антисоветском заговоре и расстрелян в 1939-м. Крайне любопытно, что английское издание также содержит фотографию неких книжных полок с подписью «Секретная библиотека Сталина. Ныне хранится в Тифлисском музее» – предположительно, это коллекция запрещенных книг, собранная Сталиным в период подпольной деятельности.

В целом же Сталин противился выпуску своих биографий и разного рода панегириков, так как ему не хотелось давать слишком большого хода развитию культа своей личности. В 1933 году он отверг предложение Общества старых большевиков сделать выставку, посвященную его биографии, прокомментировав это следующим образом: «Подобные начинания ведут к укреплению „культа личности“, что вредно и не соответствуют принципам партии». Он также запретил публикацию Украинской коммунистической партией брошюры о его жизни, приуроченной к пятнадцатилетию основания комсомола. Когда в 1935 году планировался выход военно-исторической статьи под названием «Сталин в степях Сальска», вождь возразил, что его роль в тексте преувеличена, а другие участники практически не упоминаются. Сталин особенно противился любым публикациям касательно его детства^[101]. Крайне резким было вмешательство Сталина в публикацию детской книги «Рассказы о детстве Сталина» В. Смирновой в 1938 году:

Книжка изобилует массой фактических неверностей, искажений, преувеличений, незаслуженных восхвалений. Автора ввели в заблуждение охотники до сказок, брехуны (может быть, «добросовестные» брехуны), подхалимы. Жаль автора, но факт остается фактом… Но это не главное. Главное состоит в том, что книжка несет тенденцию укоренить в сознании советских детей (и людей вообще) культ личностей, вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно… Советую книжку сжечь^[102][103].

Не менее взбешен был Сталин и статьей «И. В. Сталин во главе бакинских большевиков и рабочих в 1907–1908 годах». Статья за авторством Михаила Москалева (1902–1965)^[104] была опубликована в январе 1940 года в историческом журнале и в кратком виде приведена позднее в «Правде». Сталин прочел отрывок в «Правде» и пометил его агрессивно выглядящими красными подчеркиваниями и многочисленными восклицательными знаками. Затем он обратился к оригинальной статье и прочитал ее, делая пометки того же рода. После этого Сталин написал редактору исторического журнала, которым как нельзя «впору» оказался Ярославский. На письме стояла пометка «не для печати», однако Сталин отправил копии письма в Политбюро и редакцию «Правды», равно как и автору статьи. Сталин сообщал Ярославскому, что статья искажает правду и содержит фактические исторические ошибки. Он критиковал использование Москалевым сомнительных мемуаров в качестве источников и заключал, что «нельзя искажать историю большевизма, – это недопустимо, это противоречит званию и достоинству большевистских историков»^[105].

Ярославский пытался добиться встречи со Сталиным для обсуждения этой ситуации, однако же в итоге ему пришлось ограничиться детальным посланием, описывающим источники, на которые опирался Москалев. Сталин ответил ему два дня спустя, 29 апреля 1940 года, повторив, что приводимые источники являются ненадежными. «Историк не имеет права, – писал Сталин, – принимать на веру „воспоминания“ отдельных лиц и отдельные статьи некоторых авторов, писанные на основе этих „воспоминаний“, а обязан рассматривать их критически, проверять их на основе объективных данных». История партии, отмечал Сталин, должна писаться научно, основываться исключительно на достоверных сведениях: «Подхалимство несовместимо с научной историей».

Одним из поднятых в ходе этой полемики вопросов было заявление Москалева, что Сталин был редактором бакинской газеты нефтяников «Гудок». Оно базировалось, как указывал Ярославский, на целом ряде различных источников, включая воспоминания редактора – издателя газеты (Самарцева). «Самарцев все перепутал, – написал в своем ответе Сталин. – Я никогда не посещал редакции „Гудка“. Я не был ни членом редакции, ни фактическим^[106] редактором „Гудка“ (не имел для этого времени). Фактическим редактором „Гудка“ был товарищ Джапаридзе». И все же Сталин на самом деле нередко участвовал в работе издания в 1907–1908 годах, так что некоторые ошибки в мемуарах его старых товарищей совсем не удивительны^[107].

Собрания сочинений Сталина

Празднование 60-летнего юбилея Сталина в декабре 1939 года открывало Ярославскому возможность вновь попробовать опубликовать сталинскую биографию. Когда его статья о Сталине, написанная для БСЭ, была отклонена редакторами как слишком объемная и перегруженная, он обратился к вождю за разрешением выпустить ее в виде небольшой книги, уверяя, что она написана в «простом стиле, вполне доступном массам». Эта работа была опубликована в конце 1939 года, однако ее затмил выход краткой биографии Сталина от ИМЭЛ, напечатанной тиражом более чем в 1,2 миллиона экземпляров. Тем не менее, когда Сталин получил копию источников, на основе которых делалась публикация ИМЭЛ, он лишь сделал приписку о том, что не имеет времени на ознакомление^[108]. На подписанном же экземпляре Ярославцева, который тот подарил вождю, никаких отметок нет, и, вероятно, Сталин ее никогда не читал.

С куда большим трепетом Сталин относился к изданию собраний своих сочинений. Статьи, листовки, письма, речи, заявления, доклады, интервью и его труды по марксисткой теории – именно эти тексты отражали его политическую жизнь, отмечая ее ключевые этапы и фиксируя наиболее важные идеи.

Работа по публикации собраний сочинений большевистских лидеров была отдельной отраслью в довоенном СССР. Уже в 1923 году в печать было отправлено 22-томное собрание сочинений Зиновьева. К 1929 году издавался двадцатый том собраний сочинений Троцкого. К середине 30-х годов собрание сочинений Ленина выходило в третий раз. По этим меркам, издание собраний сочинений Сталина двигалось относительно медленно.

Неутомимый Товстуха начал готовить материалы для собрания сочинений Сталина в начале 1930-х годов, и уже в 1931 году Сталин набросал план для 8-томного издания. В августе 1935 года – спустя пару недель после смерти Товстухи – Политбюро, подстегнутое неавторизованным переизданием дореволюционных трудов Сталина, приняло постановление об издании собрания его сочинений. Работа была доверена ИМЭЛ в сотрудничестве со Стецким и отделом культуры и пропаганды^[109].

К ноябрю 1935-го Стецкий представил Сталину планы по публикации. Предполагался выпуск от восьми до десяти томов, называемых «Сочинения». Издание включало в себя ранее опубликованные работы Сталина плюс до того ни разу не публиковавшиеся вставки в виде стенограмм речей, писем, заметок и телеграмм.

Документы планировалось расположить в хронологическом порядке с детальными историческими комментариями. Тома должны были отражать жизнь и политическую деятельность Сталина и издаваться на всех национальных языках СССР, а также на ряде других иностранных языков^[110].

Позднее предполагаемое количество томов увеличилось сначала до двенадцати, а затем до шестнадцати, но в остальном издательский план не менялся и в целом был выполнен. Тем не менее это заняло значительно больше времени, чем ожидалось. Планировалось начать публикацию в 1936 году и завершить в 1937-м к двадцатой годовщине революции. Но первому тому не суждено было выйти в свет на протяжении всего следующего десятилетия – по целому ряду причин.

Одной из технических трудностей стало то, что ранние работы Сталина были написаны на грузинском, зачастую под псевдонимом или анонимно. Их надо было отыскать, убедиться в их принадлежности перу Сталина и перевести на русский. Ситуация усложнялась подковерной борьбой между ИМЭЛ и его тбилисским филиалом, контролируемым Грузинской коммунистической партией. Стоит ли говорить, что грузинские товарищи желали взять на себя все заботы о поиске ранних текстов их земляка и вождя народов. Далее на пути публикации встали события Большого террора. В середине 30-х годов многие сотрудники ИМЭЛ были арестованы или отстранены от должностей как «враги народа». Репрессии тяжело ударили и по историкам партии. Среди видных партийных деятелей, пострадавших от террора, выделялся отвечавший за публикацию собрания сочинений Стецкий, арестованный и расстрелянный в 1938 году. В годы Великой Отечественной войны многие сотрудники ИМЭЛ оказались на фронте, зачастую в должностях политработников, отвечавших за армейскую пропаганду и боевой дух воинских подразделений. Отдел, ответственный за выпуск собрания сочинений Сталина, был сокращен до трех человек и эвакуирован в Уфу. Среди дополнительно обрушившихся на них обязанностей была, в частности, подготовка особых изданий сочинений Сталина военных лет – с яркими названиями вроде «Статьи и речи об Украине» и «Военная переписка Сталина и Ленина»^[111].

Нет оснований полагать, что Сталин был сколько-либо расстроен задержкой в публикации собраний своих сочинений. Это был проект будущего, а в то же время в СССР уже были отпечатаны миллионы экземпляров книг Сталина: «Основы ленинизма», «Марксизм и национальный вопрос», «Вопросы ленинизма», «О диалектическом и историческом материализме». Во время войны эта коллекция классических сталинских работ пополнилась сборником речей Сталина под названием «О Великой Отечественной войне Советского Союза».

ИМЭЛ регулярно отправлял Сталину отчеты о ходе подготовки издания и консультировался с ним по множеству самых различных более или менее значимых нюансов, в том числе по поводу перевода на русский язык его грузинских статей. Сталин отвечал зачастую небрежно и запоздало и лишь накануне выхода в свет первого тома собрания сочинений в 1946 году активно включился в процесс и де-факто возглавил проект, посвященный его интеллектуальному наследию. Сталин получал макет каждого тома и лично выбирал, какие из документов следует публиковать. Также он вносил в тексты правки и изменения. Рукописные пометки Сталина на этих макетах касались больше стилистических аспектов, чем содержательных: он скорее приукрашивал, а не переписывал историю своей жизни^[112].

К тому же все политически неудобные или сомнительные высказывания удалялись задолго до того, как макет попадал на стол к Сталину. Чаще всего редактура заключалась в опущении и умолчании, а не в прямой подделке документов. Сталинские правки не столько создавали альтернативную историю, сколько искажали реальную. Наиболее чувствительной темой стали хвалебные высказывания Сталина в адрес лиц, бывших когда-то его товарищами по оружию, а затем оказавшихся среди его политических оппонентов или, того хуже, ставших «врагами народа». Среди них было множество лидеров партии, которых позднее обвинили в измене на череде омерзительных постановочных судов в 1930-х годах. Все положительные отзывы Сталина о них удалялись из текстов собрания сочинений, а из работ, содержащих полемику вождя, обращенную к ним, убиралось обращение «товарищ». Один из особо вопиющих случаев подобных корректировок обнаруживается в статье Сталина о большевистской борьбе за власть, что была опубликована в газете «Правда» в ноябре 1918 года. Оттуда был вырезан такой абзац:

Вся работа по практической организации восстания проходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета т. Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-революционного комитета партия обязана прежде всего и главным образом т. Троцкому^[113].

Василий Мочалов, молодой советский историк, специализировавшийся на истории рабочего движения Кавказского региона, являлся одной из ключевых фигур, ответственных за подготовку издания работ Сталина. Он хорошо владел грузинским языком и был назначен главой отдела по изданию работ Сталина в ИМЭЛ с 1940 года. Раздосадованный медленным ходом работы, он написал письмо Сталину и в Политбюро в августе 1944 года, призывая предоставить ему дополнительный персонал и назначить сжатые сроки для публикации двух-трех первых томов^[114].

Несмотря на то что Сталин на письмо не ответил, из Политбюро полился шквал организационных решений для ускорения проекта, которые не понравились начальству Мочалова в ИМЭЛ^[115]. Его письмо выставляло руководство ИМЭЛ в дурном свете и серьезно увеличило давление на них. Помимо этого, Мочалов был в конфликте с грузинскими товарищами из-за нюансов перевода с грузинского языка и того, какие именно статьи принадлежат авторству Сталина. По словам грузинских коллег, знания Мочалова в области грузинского языка и истории были недостаточными, что вело к ошибкам в его переводах и редактуре ранних текстов Сталина.

В октябре 1944 года новый директор ИМЭЛ Владимир Кружков сообщил Мочалову, что институт больше не нуждается в его услугах. На вопрос о причине этого решения Кружков ответил: «конфликт характеров»^[116]. В переписке с Политбюро Кружков винил Мочалова и бывшего директора ИМЭЛ Митина в медленном процессе публикации собрания сочинений Сталина^[117]. Непоколебимый Мочалов продолжал принимать участие во внутриинститутской дискуссии о подготовке Сочинений и регистрировал свои замечания к руководству. Помимо того, он вновь написал Сталину, прося о встрече для личного обсуждения публикации. Его усилия были вознаграждены приглашением на встречу со Сталиным 28 декабря 1945 года. Также присутствовали Кружков и Петр Шария, директор отдела пропаганды компартии Грузии и бывший начальник Тбилисского филиала ИМЭЛ.

Мочалов написал достаточно детальный отчет о встрече, которая произошла в кремлевском кабинете Сталина и длилась полтора часа.

Сталин начал разговор, спросив о причинах разногласий между Мочаловым и Кружковым. Кружков заявил, что все разногласия уже улажены, но Мочалов повторил свои возражения против включения в первые два тома сочинений некоторых статей неустановленного авторства, в том числе двух статей, выходивших в грузинской газете «Брдзола» («Борьба»), которые, по его мнению, отличались «спокойным» стилем, нехарактерным для других статей, приписываемых Сталину.

Когда Сталин спросил, не из-за этих ли возражений его выгнали из ИМЭЛ, Мочалов отвечал, что на этот вопрос может ответить только Кружков, но, продолжал Мочалов, на его взгляд, начальству института не понравилось написанное им письмо в адрес руководства партии. Мочалов также упомянул о своих разногласиях с Шарией, который придерживался старого переводческого стиля, в отличие от «нового стиля», за который выступал Мочалов.

Сталин отвечал, что, несмотря на некоторые недостатки, перевод отдельных статей показался ему «артистическим» и выглядел как работа нескольких разных переводчиков. «Переводить, – заметил Сталин, – труднее, чем писать». Далее он пустился в размышления о необходимости внести исправления в некоторые из своих трудов, в частности, упомянул статьи серии «Анархизм или социализм», которые писались им наспех и издавались в различных газетах.

Касательно своих статей в «Брдзола» Сталин согласился, что им свойствен необычный тон. Спокойный тон, по его словам, был обусловлен тем, что в то время он «тянул в профессуру – хотел поступить в университет… Батумские расстрелы перевернули все во мне. Я начал ругаться… Тон изменился…»^[118]

Обсуждая тираж первого тома, Сталин скромно заметил, что 30–40 тыс. экземпляров будет достаточно. Когда кто-то из присутствующих отметил, что сочинения В. И. Ленина печатаются тиражами по 500 тыс. экземпляров, Сталин ответил: «То Ленин, а то я», но в конце концов позволил уговорить себя на 300 тыс. экземпляров. Сталин хотел, чтобы томики были объемом не более 300–360 страниц. Он пожелал, чтобы книги выходили в небольшом формате, подобно карманным томикам Ленина, и остался равнодушным к выбору цвета обложки (в итоге остановились на бордовом)^[119].

По воспоминаниям жены Мочалова, Раисы Конюшевой, также работавшей в ИМЭЛ, тот вернулся тем вечером домой «с пепельно-серым лицом, но блестящими глазами». Он рассказал, что Сталин поддержал его позицию, и публикации с недоказанным авторством будут удалены из первых двух томов^[120]. Иначе ту встречу вспоминал Шария, отмечая, что Сталин, выслушав Мочалова, отстоял свое авторство всех обсуждаемых статей^[121].

Через недолгое время после описанной выше встречи Политбюро выпустило очередное постановление о публикации собраний сочинений Сталина, предполагавшее выпуск 16 томов тиражом по 500 тыс. экземпляров каждый и отпускной стоимостью в шесть рублей за книгу. Первые три тома должны были увидеть свет в 1946 году, тома с четвертого по десятый – в 1947 году и последние шесть – в 1948 году. Постановлялось также оперативно переводить серию на различные иностранные языки, выпуская переводные издания тиражами в десятки, а на некоторых языках и в сотни тысяч экземпляров^[122]. Выход сочинений был анонсирован в «Правде» 20 января 1946 года, и уже в июле в продажу поступил первый том.

Сталин написал к нему предисловие, в котором призывал читателей рассматривать его ранние работы как «произведения молодого марксиста, еще не оформившегося в законченного марксиста-ленинца», и выделял две допущенные им в работах тех лет ошибки. Он признаёт, что был неправ, предлагая передавать помещичьи земли в собственность крестьян, а не национализировать, как предлагалось Лениным. Сталин связывает эту ошибку со своим тогдашним непониманием ленинского концепта о быстром переходе в России от буржуазной революции к социалистической. Также Сталин признаёт, что ошибочно соглашался тогда с большинством марксистов, считая, что социалистическая революция невозможна в ситуации, когда рабочий класс не составляет основной части населения страны, в то время как Ленин показал, что победа социализма возможна даже в такой крестьянской стране, как царская Россия^[123].

Тринадцать томов сочинений, содержащие работы, написанные Сталиным с 1901 по 1934 год, были опубликованы в период с 1946 по 1949 год. Публикация последних томов была приостановлена и впоследствии отменена после развенчания Хрущевым культа личности Сталина на XX съезде КПСС.

У нас нет понимания того, почему последние три тома сочинений не были выпущены при жизни Сталина. Макеты всех книг имелись у него с 1946 года. По одной из версий, Сталин не мог решить, стоит ли обновлять Краткий курс истории Коммунистической партии Советского Союза 1938 года, который планировался к публикации в качестве пятнадцатого тома его собрания сочинений (к тому моменту авторство «Курса» приписывалось уже только ему, а не анонимной партийной комиссии). В октябре 1946 года Кружков направил Сталину макет пятнадцатого тома вместе с перечнем всех внесенных в оригинал правок. В январе 1947 года Георгий Александров (1908–1961), в то время начальник Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), и Петр Федосеев (1908–1990), редактор партийного журнала «Большевик», отправили Сталину черновики двух глав, расширяющих описанную в Кратком курсе историю КПСС до 1945 года. Этот текст опирался на речь Сталина на выборах февраля 1946 года, в которой он охарактеризовал военный период и описал причины победы СССР. В августе 1948 года, судя по всему, по запросу Сталина, были составлены черновики еще двух дополнительных глав Краткого курса. В 1951 году еще один макет пятнадцатого тома, содержащий лишь текст оригинального Краткого курса 1938 года с исправлениями, был направлен Сталину, но в итоге том так никогда и не был опубликован^[124][125].

Публикация четырнадцатого тома сочинений, содержащего тексты 1939–1940 годов, была не менее проблемной. Не в последнюю очередь – из-за наличия восторженного ответа Сталина на поздравительную телеграмму от министра иностранных дел Третьего рейха Риббентропа: «Благодарю Вас, господин министр, за поздравления. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной». Конечно, подобные неудобные мелочи можно было бы вымарать, но тем не менее публикация тома неизбежно поднимала бы вопрос советско-германского пакта 1939–1941 годов^[126].

Намного привлекательнее для имиджа Сталина выглядела публикация его переписки военных лет с Уинстоном Черчиллем и Франклином Рузвельтом. Возглавил столь важный проект заслуженный сталинский соратник Молотов в конце 40-х, и к 1952 году были подготовлены к изданию два тома переписки. Эти тексты не было возможности корректировать, так как копия переписки имелась в архивах западных стран. Публикация, опять-таки без видимых на то причин, была отложена, и двухтомник увидел свет лишь в 1957 году. Скорее всего, это было связано с частыми и хвалебными отзывами в адрес Тито, содержавшимися в переписке. Тито, коммунистический лидер массового партизанского движения Югославии, был советским героем и любимцем Сталина. После войны отношения между ними испортились, и Тито изгнали из коммунистического движения на основании того, что он, оказывается, был агентом империалистов, пытавшимся восстановить в Югославии власть капитала. Со смертью Сталина это препятствие для публикации исчезло, так как Хрущев осудил разрыв отношений Сталина и Тито и восстановил братские отношения с социалистической Югославией^[127].

Как отмечает американский историк Роберт Макнил^[128], «Собрание сочинений Сталина абсолютно не дотягивает до стандартов, которых хотелось бы ожидать от авторитетного издания трудов государственного деятеля»^[129]. В английском переводе сочинения были опубликованы под названием Works («Труды»), и они позиционировались как «практически полное» собрание работ Сталина периода 1901–1934 годов, и тем не менее Макнил смог идентифицировать 895 различных текстов авторства Сталина того времени или же приписываемых ему, из которых лишь 480 вошли в «Труды». Цифры Макнила кажутся несколько преувеличенными из-за включения в них большого числа анонимных статей дореволюционного времени, которые приписывались перу Сталина Берией и прочими советскими авторами, но все же нет сомнений, что множество достоверно сталинских текстов не вошло в «Труды». В российских архивах имеется перечень из практически ста не вошедших в публикацию работ^[130]. Безусловно, часть документов не попала в издание из-за своего банального или вторичного содержания, однако очень часто причины были исключительно политическими. Тем не менее трудно не согласиться с комментарием историка-архивиста Ольги Эдельман, что неопубликованные тексты не раскрывают Сталина как личность, существенно отличающуюся от той, какой он сам себя представлял в опубликованных работах^[131].

Несмотря на все вышесказанное, тринадцать изданных томов сочинений Сталина были обречены стать главнейшим источником для его биографии – «фундаментальным» для «изучения личности и его эпохи», по словам Макнила^[132]. Они оказались особенно значимыми для тех биографов, которые видят Сталина так, как он видел себя сам, – в первую очередь политическим деятелем и теоретиком, движимым непоколебимой приверженностью коммунистической идеологии, которая сформировала его как личность.

Глава 3 Чтение, писательство и революция

Говоря о детстве Сталина, часто упоминают, что он подвергался насилию и издевкам со стороны своего отца-алкоголика Виссариона Джугашвили (Бесо). Эти истории опираются на воспоминания друга детства Сталина, Иосифа Иремашвили. Как и Сталин, Иремашвили примкнул к РСДРП, но порвал с большевиками и присоединился к меньшевикам, противникам Ленина. Свои мемуары Иремашвили опубликовал в 1932 году в эмиграции в Германии. Иремашвили пишет, что «незаслуженные побои сделали мальчика жестоким и бессердечным, как и его отец. Он был убежден в том, что человек, которому должны подчиняться другие люди, должен быть таким, как его отец, и поэтому в нем вскоре выработалась глубокая неприязнь ко всем, кто был выше его по положению»^[133].

Другой товарищ детства Сталина, Сосо Давришеви, эмигрировавший во Францию, также вспоминал, что Бесо избивал сына, но его мемуары увидели свет уже после выхода книги Иремашвили. Дочь Сталина Светлана писала, что, по словам отца, его в детстве била собственная мать. Светлана возвращается к этой истории и во второй книге своих мемуаров, подчеркивая также и агрессивное поведение Бесо:

Драки, грубость – нередкое явление в бедной, полуграмотной семье, где глава семьи пьет. Мать била мальчика, ее бил муж. Но мальчик любил мать и, защищая ее, однажды бросил нож в своего отца^[134].

Основываясь на подобных материалах, исследователи сконструировали бесчисленное множество теорий о психических патологиях Сталина. Наиболее экстравагантную теорию выдвинул Роман Бракман^[135], утверждавший, что политический путь Сталина начался с убийства им своего отца. Но медицинские записи гласят, что Бесо вовсе не был убит, а скончался в больнице от туберкулеза, колита и хронической пневмонии в 1909 году, этот же год смерти отца указывал и Сталин, заполняя анкету для РОСТА в 1920-м.

Бракман также является активным сторонником еще одной конспирологической версии: якобы на самом деле Сталин был агентом царской охранки. Подобные теории основываются на так называемом письме Еремина, в котором некий полковник Еремин пишет в 1913 году о том, что Сталин является полицейским осведомителем. «Письмо», опубликованное в журнале Life в 1956 году, было предоставлено Александром Орловым, советским разведчиком, бежавшим на Запад в 1938 году. Несмотря на то что Бракман, как и большинство ученых, относился к «Письму» как к очевидной подделке, он заявлял, что документ на самом деле был изготовлен по распоряжению Сталина с целью дискредитации, путем вброса подделки, самой идеи того, что он был осведомителем. Помимо этого, для Бракмана Большой террор – это в первую очередь сталинская операция «прикрытия», направленная на уничтожение всех возможных свидетелей своего постыдного прошлого. Все приводимые Бракманом доказательства этой теории являются косвенными и спекулятивными, однако же для него сам факт отсутствия доказательств – это само по себе доказательство заметания Сталиным следов^[136].

Более авторитетным, но оттого не менее спекулятивным, является исследование Роберта Такера^[137], представляющее собой взгляд на политическую биографию Сталина сквозь призму работы немецкого психоаналитика Карен Хорни^[138] о неврастении. По мнению Такера, Сталин был неврастеником, который, реагируя на детскую травму, создал идеализированное представление самого себя. В этой теории сталинский культ личности предстает не удобным инструментом манипуляции и мобилизации масс, но отражением монструозно раздутого самомнения Сталина и его желания видеть себя крупнейшим гением России и всего мира. Жажда власти Сталина и его стремление устранять политических оппонентов имеют, в рамках теории Такера, психодинамическую природу и отражают его страсть к славе и почестям, подобающим его возвышенному образу самого себя.

Такер сформировал свою теорию в начале 1950-х годов, когда служил дипломатом в американском посольстве в Москве. По его собственному признанию, не было прямых доказательств в поддержку подобной теории, а в кругу его тогдашних коллег бытовало мнение, что ни Сталин, ни советская верхушка не воспринимают культ личности всерьез. Но серьезное впечатление на Такера оказало хрущевское развенчание культа личности на XX съезде. В речи Хрущева содержалось, словами Такера, «изображение Сталина как человека с колоссальной манией величия», который испытывал «глубочайшую неуверенность в себе, что подталкивало его постоянно искать подтверждения своих мнимых достоинств»^[139].

Доказательство этого, приведенное Хрущевым и выделенное Такером, состояло в том, что, редактируя свою официальную биографию, Сталин обводил в ней хвалебные пассажи о себе. Как и во многих других утверждениях Хрущева о Сталине, здесь имеет место неверная интерпретация. Сталин действительно редактировал второе, послевоенное издание своей краткой биографии, но на самом деле он понизил в ней уровень восхваления и настоял на том, что упоминания других революционеров должны быть более обстоятельными. Это же было верным и для многих других текстов, редактируемых Сталиным. Несмотря на то что Сталин, безусловно, был высокого мнения о себе, это не шло ни в какое сравнение с уровнем его восхваления другими в рамках культа личности.

Сталинское видение истории своей семьи было намного более спокойным, чем у большинства его биографов. В марте 1938 года в своей речи на встрече с командирами военно-воздушных сил он обратился к личному опыту в качестве демонстрации того, что правильное классовое происхождение не является гарантом человеческих достоинств. Среди рабочих встречаются мерзавцы, а честными могут оказаться и люди совсем не пролетарского происхождения:

Я, например, сын не рабочего и не работницы, мой отец рабочим не рождался, у него была мастерская, были подмастерья, он был эксплуататором. Жили мы неплохо. Мне было 10 лет, когда он разорился в пух и пошел в пролетарии. Я бы не сказал, что он с радостью ушел в пролетарии. Он все время ругался, не повезло, пошел в пролетарии. То, что ему не повезло, он разорился, мне ставится в заслугу. Уверяю вас, это смешное дело (смех). Я помню, мне было 10 лет, я был недоволен тем, что отец разорился, и что придут плюсы для меня через 40 лет – я этого не знал. Но плюсы, совершенно мной не заслуженные^[140].

Прилежный Сосо

Приведенные выше слова Сталина отражают мнение тех историков, кто считает, что его детство прошло в относительно привилегированных условиях. Несмотря на то что его родители родились крепостными и их семью нельзя отнести к богачам, они все же жили состоятельнее многих и имели связи, позволившие Сталину попасть в духовное училище в своем родном городе Гори и поступить затем в престижную столичную духовную семинарию в Тбилиси. Его отец был алкоголиком, и брак родителей развалился, но мальчик всегда оставался единственным сыном обожающей и строгой матери, которая мечтала, что он получит духовный сан. В детстве Сталин (Сосо, как его тогда называли) переболел оспой, следы которой навсегда остались на его лице. У него также была физическая деформация, ограничивавшая подвижность левой руки – следствие несчастного случая или врожденный дефект. К несчастьям Сосо добавился трагический инцидент, произошедший, когда ему было одиннадцать лет, – запряженная в повозку лошадь понесла и колесами проехалась по ногам мальчика, что привело к проблемам с ходьбой на всю жизнь.

Говорят, что Сталин был вожаком детской шайки в Гори, но, как отмечал Стивен Коткин, Сосо на самом деле был одним из самых прилежных учеников в городе. Сталин был вовсе не уличным хулиганом, а наоборот, «книжным червем» и самоучкой – черты характера, сохранившиеся в нем на всю жизнь^[141]. Этот фундаментальный факт из жизни вождя был запечатлен в подобострастной картине грузинского художника Аполлона Кутателадзе^[142] «Товарищ Сталин с матерью» (1930), на которой изображен хорошо одетый, прилежно читающий мальчик с вдохновляющей и поддерживающей его матерью.

Сталин родился в 1878 году и в 1888-м поступил в духовное училище Гори, с отличием сдав вступительный экзамен. По словам его матери, Кеке, Сосо был хорошим мальчиком, который много учился, вечно читал и обсуждал прочитанное, пытаясь разобраться во всем на свете^[143]. Он прекрасно пел и среди учителей получил прозвище «Соловей». Кеке и ее сын были очень набожными людьми. По воспоминаниям одного из одноклассников, Сталин «был крайне верующим и тщательно посещал все церковные службы». Он же отмечал, что Сталин и «…книги были неразлучными друзьями, он не расставался с ними даже за обеденным столом»^[144].

За заслуги в учебе Сталин был переведен на бесплатное обучение, получал от семинарии учебники и стипендию в три рубля в месяц. Его также наградили томиком псалмов на грузинском с дарственной надписью, в которой отмечались его интеллект и школьные успехи. Сосо получил аттестат в мае 1894 года, и на основании его успехов он рекомендовался к поступлению в семинарию. Его оценки, по пятибалльной системе:

Поведение: 5

Священная история и катехизис: 5

Изъяснение богослужений с церковным уставом: 5

Русский, церковнославянский и грузинский языки: 5

Греческий язык и арифметика: 4

География и чистописание: 5

Церковное пение: 5^[145]

В том же году Сталин сделал первый шаг на пути революционера, посетив недавно открывшийся в Гори магазин, где распространялась подпольная литература. В читальной комнатке при магазине он познакомился с книгами, резко отличавшимися от предписанных школьной программой, в первую очередь с русской и грузинской классикой.

В пятнадцать лет Сталин отправился в столицу Грузии поступать в духовную семинарию. В Тбилиси тех лет семинарий было две – грузинская и армянская, обе занимались подготовкой способных юношей к духовной службе. Сталин прекрасно сдал вступительные экзамены, отличившись в знании Библии, церковнославянского языка, русского и грузинского языков, катехизиса, географии и правописания (скромнее были результаты по арифметике) и получил государственную стипендию. Как отмечает Роберт Сервис^[146], биографы Сталина зачастую недооценивают уровень образования, полученный Сталиным в стенах семинарии^[147].

Тбилисская семинария в то время восстанавливала работу после того, как была закрыта на год из-за студенческих протестов против условий обучения и наказаний. К моменту поступления Сталина в семинарии уже сложилась крепкая традиция студенческих протестов и вольнодумия. Особое возмущение студентов вызывала политика «русификации» со стороны руководства учебного заведения – все занятия проходили на русском языке, а изучение грузинского языка и истории всячески подавлялось.

В классе Сосо было много ребят, которые пропустили год учебы из-за закрытия семинарии, а также девять человек из его школы в Гори. Сталин хорошо учился, в основном на пятерки и четверки, несмотря на то что занятия велись на русском – неродном ему языке, в котором он еще не полностью освоился. Среди нерелигиозных предметов в семинарии проходили русскую историю и литературу, логику, психологию, физику, геометрию и алгебру. Прилежный и покорный ученик, Сталин тем не менее находил время и вдохновение на написание патриотических стихотворений на грузинском, которые он посылал в национальную газету «Иверия».

Пять его стихотворений были опубликованы в 1895 году под псевдонимом «Сосело». В самом большом из них, «Луне», юный Сталин писал:

Поэтическая карьера вождя оказалась недолгой. Еще одно стихотворение было опубликовано в 1896 году в прогрессивной грузинской газете, но на этом все^[149]. В советские времена все стихотворения Сталина были тайно переведены на русский язык, но и речи об их включении в собрание сочинений никогда не шло – чересчур националистически окрашены. Для Сталина литература всегда была в первую очередь политическим инструментом, а публикация его стихотворений не несла никакой пользы и лишь наводила бы тень на и так непростую историю его жизни. А может быть, он более не считал их достойной поэзией или же сомневался, что перевод на русский язык достаточно хорош.

В 1896–1897 годах Сталин присоединяется к тайной студенческой организации, руководимой старшекурсником Сеидом Девдариани^[150]. По задумке Девдариани, группа должна была заниматься изучением естественных наук, социологии, грузинской, русской и европейской литературы, а также трудов Маркса и Энгельса. Участие в тайном сообществе сказалось на успехах Сталина в учебе – он скатился до двоек и троек^[151].

Одним из источников получения запрещенной литературы была основанная Литературным обществом Грузии «Дешевая библиотека», работавшая под руководством Ильи Чавчавадзе^[152], основателя и редактора газеты «Иверия». В ноябре 1896 года семинарский инспектор записал в журнале поведения: «Оказывается, у Джугашвили имеется читательский билет „Дешевой библиотеки“, где он добывает книги. Сегодня я конфисковал „Труженики моря“ Виктора Гюго, в которой я и обнаружил вышеупомянутый билет». В наказание директор семинарии отправил Сталина в карцер на «продолжительное время», отметив при этом, что ранее уже предупреждал о недопустимости хранения литературы Гюго, когда конфисковывал у семинариста книгу «Год девяносто третий» о Французской революции. Другая запись в журнале поведения, датируемая мартом 1897 года, гласит:

В 11 вечера я изъял у Джугашвили книгу Летурно «Литературная эволюция народов», которую он взял из «Дешевой библиотеки»… Джугашвили был пойман мною за чтением вышеназванной книги на лестнице часовни. Это тринадцатый раз, когда я застаю этого студента за чтением книг из «Дешевой библиотеки»^[153].

Одним из любимых авторов Сосо и его товарищей-семинаристов был грузинский писатель Александр Казбеги, создавший образ Кобы – героя-освободителя и бунтаря, сражающегося против российского владычества. У этого персонажа Сталин позаимствовал имя для псевдонима, под которым он впервые примкнул к революционному подполью. Лишь в 1913 году Коба изменит псевдоним на более большевистски звучащее «Сталин» – человек из стали.

Как указывает советская краткая биография Сталина 1939 года, он руководил марксистскими кружками на третьем и четвертом курсе семинарии, и именно эта подпольная деятельность привела его в РСДРП в 1898 году и стала причиной его отчисления из семинарии в мае того же года. Тем не менее, как отмечает Альфред Рибер^[154], семинарская документация говорит о том, что Сосо был плохим студентом, а не радикальным активистом^[155]. Причиной его исключения стала не его политическая деятельность, а неявка на экзамены^[156]. При отчислении Сосо был выдан документ, подтверждающий его хорошее поведение на всех четырех курсах. Осенью 1898 года руководство семинарии, по просьбе Сосо, выдало ему свидетельство об окончании четырех классов, показывающее, что он значительно исправил свои оценки к концу обучения^[157]:

По изъяснению Св. Писания (4)

Библейской истории (4)

Церковной истории (3)

Богословию (3)

Гомилетике (3)

Литургике (4)

Русской словесности (4)

Истории русской литературы (4)

Всеобщей гражданской истории (4)

Русской гражданской истории (4)

Алгебре (4)

Геометрии (4)

Пасхалии (4)

Физике (4)

Логике (5)

Психологии (4)

Церковно-грузинским предметам (4)

Греческому языку (4)

Славянскому (5) и грузинскому (4) церковному пению

Поскольку Сталин не окончил семинарию, ему закрывалась дорога как в священники, так и к университетскому образованию. Его квалификация позволяла преподавать в духовных училищах, но вместо этого он устроился вычислителем-наблюдателем в Тифлисскую физическую обсерваторию^[158], в помещениях которой он жил и проводил регистрацию данных метеооборудования. Это была первая и единственная обыкновенная работа в его жизни.

Сталин продолжал изучение радикальной литературы и все активнее занимался политической деятельностью. Большое влияние оказало на него знакомство с Ладо Кецховели, чей младший брат Вано работал со Сталиным в обсерватории. Уроженец Гори, Ладо был исключен из Тифлисской семинарии за организацию студенческой забастовки в 1893 году. В 1896 году его исключили из Киевской семинарии, и годом позже он вернулся в Тбилиси, где присоединился к кружку грузинских марксистов, в котором произошло его знакомство со Сталиным и другими семинаристами. Ладо стал наставником юного Сталина, а также связующим звеном для него как с революционным подпольем, так и с читательскими кружками в среде рабочих. Интеллектуал и активист, Ладо стал первым образцом подражания для Сталина.

Был ли Сталин православным?

К моменту исключения из Тбилисской семинарии Сталин уже десять лет получал образование в церковных организациях. Не существовало книги, которую бы он знал лучше Библии. Он был прекрасно подкован в теологии, истории церкви и регулярно принимал участие в православных службах. Хотя в его образовании насчитывалось немало светских предметов, основой обучения оставалось погружение в христианское мышление.

Существует множество мнений о том, оказало ли христианское образование влияние на последующую судьбу Сталина, доходит даже до заявлений о его якобы всю жизнь сохранявшейся религиозности, проявлявшейся в тайных молитвах и чтении Библии. Как и гипотеза о его работе полицейским осведомителем, «тайное православие» Сталина не находит себе никаких подтверждений. В вопросах религии Сталин был образцовым примером ортодоксального большевизма.

Уйдя из семинарии, Сталин распрощался с религией. Будучи социалистом и марксистом, он открыто называл себя атеистом, и большевистское движение, к которому он принадлежал, не скрывало своей антиклерикальной направленности и стремления уничтожить как организованную религию, так и сверхъестественное мышление у масс.

Большевики признавали свободу совести, но оставляли за собой право проведения антирелигиозных кампаний. Как сам Сталин написал в 1906 году:

Социал-демократия будет бороться против всяких религиозных репрессий, против гонений на православных, католиков и протестантов… но в то же время она, исходя из правильно понятых интересов пролетариата, будет агитировать и против католицизма, и против протестантизма, и против православия, с тем чтобы добиться торжества социалистического мировоззрения^[159].

Ленин был одним из наиболее последовательных врагов церкви и поддерживал идею Маркса о том, что «религия – это вздох угнетенной твари… религия есть опиум народа». Противником Ленина по религиозному вопросу был Анатолий Луначарский, поэт социализма, философ и знаток искусств, который описывал себя как «интеллектуала среди большевиков и большевика среди интеллектуалов». Луначарский был представителем движения «богостроительства», рассматривая социализм как секулярную религию, он искал способ достучаться до христиан. Христианская доктрина не выдерживала научной критики, и церковь воспринималась как крайне реакционная организация, но этика и нормы христианства были совместимы и во многом схожи с социалистическим гуманизмом. В христианском социализме Луначарского не было божества. Социализм представлялся антропоцентрической религией, чьим богом было само человечество: «Бога нужно не искать, его надо дать миру. В мире его нет, но он может быть. Путь борьбы за социализм, то есть за триумф человека в природе, – это и есть богостроительство»^[160].

Свои взгляды Луначарский изложил в двухтомнике «Религия и социализм», опубликованном в 1908 и 1911 годах. В библиотеке Сталина присутствовали некоторые из работ Луначарского, однако «Религии и социализма», судя по спискам, среди них не было. И все же кажется вероятным, что Сталин читал или по крайней мере знал об этой книге Луначарского^[161].

Богостроительство никогда не пользовалось популярностью среди большевиков, и в конце концов Луначарский принял взгляды Ленина. В должности наркома просвещения (1917–1929) Луначарский отказался от идей богостроительства, но стремился умерить антиклерикальный накал сопартийцев. Несмотря на это, большевистская политика в отношении церкви оставалась крайне репрессивной^[162]. Придя к власти, большевики отделили церковь от государства, запретили духовное образование в школах. И хоть свобода вероисповедания гарантировалась конституцией 1918 года, ею же гарантировалось и право на антиклерикальную пропаганду. Духовенство, капиталисты, преступники и прочие нежелательные элементы стали гражданами низшего класса, они поражались в политических правах. В 1922 году большевики начали экспроприацию церковного имущества и в ответ на широкие протесты провели череду показных трибуналов и казней священнослужителей и простых верующих^[163].

Антирелигиозная пропаганда и распространение советского атеизма были важными частями внутренней политики большевиков с самого начала 1920-х. Был основан журнал «Безбожник» и организован Союз воинствующих безбожников. Обоими руководил вездесущий прислужник Сталина – Емельян Ярославский. Не вся антиклерикальная пропаганда вызывала у Сталина восторг, некоторые аспекты этой деятельности он окрестил «антирелигиозным мусором», а в 1924 году постановил: «Хулиганские выходки под прикрытием так называемой антирелигиозной пропаганды должны быть немедленно прекращены»^[164].

В 1927 году, отвечая на вопросы делегации американских трудящихся, Сталин заявил, что, несмотря на то что партия выступает за свободу вероисповедания, «партия не может быть нейтральна в отношении религии, и она ведет антирелигиозную пропаганду против всех и всяких религиозных предрассудков, потому что она стоит за науку, а религиозные предрассудки идут против науки, ибо всякая религия есть нечто противоположное науке». Упомянув прогремевший незадолго до того в США «обезьяний процесс»^[165], касавшийся законности преподавания в школе теории Дарвина, Сталин заверил делегатов, что запрет дарвинизма в СССР невозможен, так как партия стоит за следование научному методу. Сталин не выразил ни малейших сожалений по поводу продолжавшихся репрессий в отношении духовенства: «Подавили ли мы реакционное духовенство? Да, подавили. Беда только в том, что оно не вполне еще ликвидировано»^[166].

Антирелигиозная кампания большевиков смягчилась в середине 1920-х годов в рамках НЭПа^[167]. Новая экономическая политика, представленная Лениным после завершения Гражданской войны, позволила возродить частное крестьянское хозяйство и сопровождалась некоторой социальной и культурной либерализацией, при этом любая политическая активность, помимо коммунистической, была под запретом. Большевики продолжали попытки агитации верующих с помощью пропаганды и образования до конца 1920-х годов, когда произошло возвращение к насильственным методам в рамках объявленной Сталиным коллективизации. Приверженность крестьян религии, равно как и их стремление сохранить свою землю в собственности, воспринимались советской властью как одинаково вредные тенденции. В 1929 году партия объявила начало «безжалостной войны с контрреволюционными и религиозными организациями»^[168].

Очередной спад антирелигиозной борьбы пришелся на середину 1930-х годов и был связан с принятием так называемой «сталинской конституции», гарантировавшей религиозные свободы и вернувшей избирательные права священникам. Но в скором времени по церкви был нанесен еще один удар, когда в ходе Большого террора 1937–1938 годов 14 000 церквей оказались закрыты и 35 000 «служителей культа» арестованы. К 1939 году в СССР продолжалась служба менее чем в тысяче храмов, для сравнения: в царской России их число превышало 50 000^[169].

Поворотным пунктом в сталинской политике по отношению к религии стала широко известная встреча вождя с лидерами Русской православной церкви в сентябре 1943 года. Встреча проходила в Кремле и началась с признания патриотизма и заслуг церкви в поддержке антигитлеровской борьбы. В ходе встречи, длившейся час двадцать минут, Сталин с готовностью одобрил избрание нового патриарха, согласился с необходимостью открыть больше церквей, освободить арестованных священников и организовать при церкви образовательные учреждения, курсы, семинарии и академии для обучения духовенства. Сталин предложил РПЦ даже финансовую господдержку и пообещал одобрить создание предприятий, производящих свечи, церковную утварь, которая до того изготавливалась вручную.

Стенограмму встречи вел сотрудник НКГБ Георгий Карпов, который в дальнейшем станет первым председателем Совета по делам РПЦ^[170]. Освещенная в прессе на следующий день, эта встреча стала сигналом о дальнейшем мирном сосуществовании организованных религий и советского режима. В обмен на политическую лояльность и отказ от активного прозелитизма, РПЦ и ее паства получали возможность совершать религиозные обряды^[171].

Неужели Сталин вернулся к своим религиозным корням? Именно так это пытались выставить лидеры церкви, которые с тех пор именовали Сталина не иначе как «глубокоуважаемым и всеми любимым», «мудрым, богоизбранным лидером», которого привело к власти «Божественное Провидение»^[172]. Тем не менее хватало и вполне практических причин для налаживания Сталиным отношений с РПЦ. Это решение было положительно встречено общественностью Британии и США – союзников по антигитлеровской коалиции. Сталин обошелся бы и без помощи церкви в войне, перелом в которой произошел после Сталинградской битвы в январе 1943 года, однако же любая помощь была кстати. С начала германского вторжения 1941 года в СССР отмечался религиозный подъем, и оказалось более целесообразным управлять им с помощью официальных церквей, а не подавлять. Как отмечает Виктория Смолкин^[173], схожие меры были приняты в отношении мусульман и баптистов^[174]. Помимо прочего, РПЦ могла оказаться крайне полезным союзником в деле реинтеграции огромных территорий Советского Союза, оказавшихся в 1941–1944 годах в немецкой оккупации^[175].

В отношении Сталина к его религиозному прошлому можно видеть замену христианских верований на веру в коммунизм как в политическую религию. Определенно между христианством и коммунизмом просматриваются параллели. В коммунизме есть священные тексты, есть ритуалы, есть свои еретики, отступники, грешники и святые. Имеется в коммунизме и секулярная эсхатология, построение «рая на земле» в ходе смены предопределенных исторических стадий – рабство, феодализм, капитализм, социализм и наконец коммунизм. Как и христианство, коммунизм силен эмоциональной и основанной на вере приверженностью своих адептов.

Как отмечал Роланд Бур^[176], работы Сталина пестрят «библейскими отсылками, призывами и интонациями»^[177]. Троцкий обличался как «Иуда» в Кратком курсе истории ВКП(б), а повседневная речь Сталина была наполнена упоминаниями Бога: «Бог в помощь», «Бог знает», «Бог простит» и тому подобное. В своей речи к Бакинскому Совету в ноябре 1920 года, посвященной третьей годовщине большевистской революции, Сталин цитирует знаменитое заявление Мартина Лютера на Вормсском рейхстаге в 1521 году, перефразируя его так:

Здесь я стою, на рубеже между старым, капиталистическим, и новым, социалистическим, миром, здесь, на этом рубеже, я объединяю усилия пролетариев Запада с усилиями крестьянства Востока для того, чтобы разгромить старый мир. Да поможет мне бог истории!^[178]

Но не стоит увлекаться аналогией с политической религией. В коммунизме нет бога, и даже сам Сталин на пике своей власти никогда не обожествлялся. Объектом веры человечества были партия и народ, как заявляла коммунистическая идеология. Коммунизму не строилось церквей и храмов. Тело Ленина было забальзамировано и выставлено на всеобщее обозрение в Мавзолее на Красной площади, где оно некоторое время соседствовало с телом Сталина, но их останки не наделялись сверхъестественными качествами, подобно тому, как это происходит с мощами святых. Сознательному и последовательному марксисту, каковым был и Сталин, коммунизм представлялся основанным на науке и эмпирически проверяемых законах социального развития. Перефразируя Ленина, учение Маркса верно не потому, что всесильно, а оно всесильно потому, что верно^[179], ну или по крайней мере потому, что Сталин в него верил^[180].

Интеллектуал-большевик

По словам Наполеона, чтобы понять человека, надо узнать каков был его мир, когда он был двадцатилетним^[181]. Мир двадцатилетнего Сталина представлял собой огромную сухопутную империю, раскинувшуюся на тысячи километров через десяток часовых поясов от Варшавы до Владивостока, от Северного Ледовитого океана до Каспийского и Черного морей. Согласно переписи населения 1897 года, в Российской империи проживало 125 миллионов человек, большинство которых были крестьянами, хотя проводимая государством индустриализация и создала к тому времени значительную прослойку рабочего класса. В империи соседствовали более сотни национальных и этнических групп. Почти половину населения составляли русские, значительным было число украинцев, белорусов и евреев, а также различных тюркских и центральноазиатских народностей. Грузин, земляков Сталина, чья территория находилась под протекторатом России с 1783 года, насчитывалось около миллиона человек. Около семидесяти процентов населения империи были православными, но имелось немало представителей других течений и ветвей христианства, а также мусульман и последователей иных религий.

На протяжении практически 300 лет в стране правила династия Романовых. Государство управлялось абсолютистски, парламента не было, создание политических партий запрещалось. Активных противников имперской власти ждали слежка, аресты, тюремные сроки и ссылки. Забастовки были незаконны, равно как и профсоюзы. Зарождающееся в среде рабочих подпольное движение было пронизано соглядатаями и доносчиками, отравлено фальшивыми организациями, создаваемыми охранкой для провокаций и контроля за подпольем. Агенты распространяли клеветнические слухи о сотрудничестве лидеров левых активистов с властями, а любые проявления недовольства рабочих подавлялись насилием и репрессиями. Сталин испытал все это на себе, занимаясь политагитацией в Тбилиси, Баку и Батуми. Первый его арест в 1902 году был связан с забастовкой и демонстрацией, при разгоне которой убили и ранили множество протестующих. Пока Сталин находился под арестом, погиб его друг детства и близкий товарищ Ладо Кецховели – его застрелил тюремный охранник.

Политическое движение, к которому примкнул Сталин, считало, что рабочий класс угнетается и эксплуатируется капиталистической системой, которая должна быть свергнута демократической революцией, за которой последует революция социалистическая. В то время как некоторые из радикалов надеялись на крестьянские бунты как на ключевой элемент в падении имперского режима, марксисты вроде Сталина рассматривали в качестве агента социальных перемен городской рабочий класс. Задачами же Сталина и прочих политических активистов были обучение рабочих, вербовка людей в ряды социалистов, поддержка, вдохновение и направление их социальной, политической и культурной борьбы.

В самом начале политической жизни Сталина партия, к которой он примкнул, РСДРП, раскололась на две крупные фракции. Сталин присоединился к Ленину и большевикам, которые назвались так после того, как заявили о своем численном большинстве на втором съезде партии в 1903 году, где и произошел первый раскол. Оказавшиеся в предполагаемом меньшинстве оппозиционеры были названы «меньшевиками» и возглавлялись Юлием Мартовым. В действительности число сторонников обеих фракций было примерно равным, при этом многие члены партии предпочли не выбирать между ними, оставшись в стороне от раскола.

Изначальной причиной раскола стал спор об условиях членства в партии. Должна ли РСДРП быть относительно открытой партией, с большим числом членов и максимальной вовлеченностью во все виды легальной политической деятельности, как предлагали меньшевики? Или же ей следует быть высокодисциплинированной, крайне централизованной партией подпольщиков, в соответствии с видением Ленина? Отчасти это был спор о выборе тактики в условиях нелегального существования и царских репрессий. Но более важными оказались глубинные различия во взгляде на роль партии. Меньшевики предполагали, что социалистическая сознательность будет распространяться и углубляться спонтанно в ходе борьбы масс за улучшение условий труда и эмансипацию, в то время как большевики считали, что члены партии должны нести «научный социализм» в массы. Связанный с этим вопрос касался перспектив социалистической революции в России. Меньшевики видели социализм целью далекого будущего, вследствие чего распространение социалистической осознанности и вербовка прогрессивных членов рабочего класса в партию казались им менее важными задачами по сравнению с ежедневной социальной и экономической борьбой и агитацией, которые должны были вылиться в демократическую революцию. Веря, что социалистическая революция ближе, чем казалось меньшевикам, большевики стремились к углублению социалистической осознанности среди рабочего класса. Ленин верил в перспективы союза рабочего класса и беднейшего крестьянства. Сталинская интерпретация позиции Ленина описана им в письме от 1904 года: «Возвысим пролетариат до сознания истинных классовых интересов, до сознания социалистического идеала, нельзя разменять этот идеал на мелочи или приспособить к стихийному движению»^[182].

Нет оснований считать, что поддержка Сталиным идей Ленина была делом само собой очевидным. В глубинке Российской империи, где действовал Сталин, – в Грузии и Закавказье – основой РСДРП были меньшевики. Значительная часть политического становления Сталина посвящена борьбе с местными меньшевиками, как правило, борьбе неудачной. Именно меньшевики пришли к власти в Грузии после революции 1917 года и оставались основной политической силой в стране вплоть до захвата ее большевиками в 1921 году.

Несмотря на то что Сталин вполне мог завоевать расположение меньшевиков как погруженный в ежедневную классовую борьбу представитель простого народа, он был человеком хорошо образованным и предан делу распространения социализма. Сталин видел в себе не рабочего и не крестьянина, а интеллектуала, чья задача состоит в просвещении масс и распространении социалистической осознанности. Именно это фундаментальное определение себя в роли интеллектуала мотивировало его фанатичную страсть к чтению и самообразованию, что оставалась с ним на протяжении всей жизни. Уважая рабочих, Сталин, в отличие от некоторых социалистов из среднего класса, не благоговел перед ними. Хороший рабочий, в понимании Сталина, должен был быть человеком, как и он сам, образованным и в силу этого способным ухватить проповедуемую партией истину. С помощью прослойки наиболее образованных рабочих можно было бы донести послание и просвещение до широких масс трудящихся^[183].

Биографы Сталина зачастую пренебрегают изучением нюансов политики, каждодневной борьбы фракций и личностей русского революционного подполья, хотя именно это окружало Сталина добрую половину его взрослой жизни. Таков был социальный и политический мир, полностью повлиявший на характер Сталина. В годы своей революционной молодости Сталин сформировал свои убеждения, усвоил определенные взгляды, приобрел жизненный опыт и принял много важных решений.

Нет недостатка в свидетельствах о молодости Сталина. Проблема, однако же, в том, что значительное их число составляют крайне ангажированные и предвзятые мемуары, а документов того времени, касающихся жизни вождя, сохранилось относительно немного. Зачастую воспоминания мемуаристов о Сталине зависят от их отношения к его более поздней деятельности. Восприятие Сталина даже лично знавшими его людьми несет на себе отпечаток его последующих действий и того облика, который он приобрел после прихода большевиков к власти и ее удержания ценой Гражданской войны, террора и массовых репрессий.

Историки не меньше мемуаристов разделены в своих оценках личности молодого Сталина. И все же большинство согласны, что, хотя многие черты, присущие взрослому Сталину, прослеживаются начиная с молодости, он продолжил и после революции примерять на себя новые роли и идентичности.

Молодой Сталин – человек убежденный и самоуверенный. Он являлся преданным членом большевистской фракции Ленина, интриганом и заговорщиком во внутрипартийных стычках с меньшевиками. Был лоялен своим товарищам и презирал политических оппонентов. Не стеснялся выходить на передний план, но мог оставаться в тени, если это было необходимо. Легко предавался гневу, но большую часть времени оставался хладнокровным. Будучи посредственным оратором, выступал как прекрасный полемист в печати. Несмотря на догматичность своих политических убеждений, мог изменить взгляды под воздействием нового опыта. В зависимости от обстоятельств проявлял прагматизм или же, наоборот, непримиримость. Его личная жизнь – недолгий брак и несколько интрижек – была полностью подчинена его всепоглощающей политической страсти. После 1904 года Сталин практически не виделся с матерью и не написал ей ни одного письма до 1922 года. Многое в политическом стиле молодого Сталина позаимствовано у его наставника и образца для подражания – Ленина. «Примирительство, с точки зрения Ленина, было плохим качеством убежденного революционера, – писал Рональд Суни^[184]. – Резкое политическое самоопределение, принципиальность при разногласиях и идеологический пуризм были добродетелями. Приспособленчество, компромиссы и умеренность отбрасывались перед лицом приверженности к действиям, не терпящим отлагательств»^[185].

Документальный след политической деятельности Сталина хорошо изучен, и эволюция его политических взглядов кажется вполне понятной. Тем не менее остаются некоторые спорные вопросы. Действительно ли ему принадлежит авторство легендарного труда «Марксизм и национальный вопрос» 1913 года? Настолько ли он был верен Ленину, как ему хотелось позднее казаться? Был ли он «серым пятном», «человеком, который пропустил революцию» 1917 года^[186] и «стал» видным участником захвата власти большевиками лишь в пропаганде своего культа личности? Действительно ли он был самым жестоким из большевистских лидеров во времена Гражданской войны? Правда ли, что он препятствовал захвату Красной армией Варшавы в 1920 году и тем самым остановил движение большевистской революции в Европу?

В период революционных потрясений 1905–1907 годов Сталин участвовал в организации большевистских боевых дружин, представлявших вооруженное крыло РСДРП. Первая русская революция началась с расстрела мирной демонстрации в Санкт-Петербурге в январе 1905 года. Политическое насилие не было тогда в новинку, и тысячи царских должностных лиц погибли в ходе столкновений с вооруженными группами, возглавляемыми левыми радикалами.

В июле 1905 года Сталин анонимно публикует газетную статью под названием «Вооруженное восстание и наша тактика», где осуждает убеждение меньшевиков, что бунт начнется стихийно. Напротив, Сталин утверждает, что восстание необходимо координированно подготавливать и реализовывать, занимаясь в том числе созданием боевых дружин и накоплением оружия^[187].

Сталин играл второстепенную роль в вооруженном ограблении почтовой кареты, случившемся в Тбилиси в 1907 году, о котором так подробно пишет Саймон Джонатан Себаг-Монтефиоре^[188] в своей работе «Молодой Сталин»^[189]. Этот жестокий налет принес 250 000 рублей, но обернулся многочисленными жертвами и стал причиной раздора в РСДРП, поскольку произошел после того, как партия проголосовала против подобных «экспроприаций»^[190]. Несмотря на то что меньшевики обвиняли Сталина в участии в налете, непосредственно к грабежу он причастен не был и, вероятно, даже не находился в тот день в городе. Судя по всему, участие Сталина ограничилось предоставлением информации и моральной поддержкой операции.

Сталин никогда открыто не признавал и не отрицал своего участия в так называемом Тифлисском экс (экспроприация). По воспоминаниям немецкого писателя Эмиля Людвига, когда он спросил Сталина об участии в ограблении банков, тот «засмеялся тяжелым смехом, несколько раз моргнул и встал впервые за все наше трех-четырехчасовое интервью. Вопрос об ограблении банков был единственным вопросом, на который он не ответил, если не считать ответом его игнорирование вопроса»^[191].

Троцкий раскритиковал Сталина, сказав, что было «трусостью» с его стороны не включить этот безрассудный поступок в свою официальную биографию. Он был не включен в биографию не потому, что в ограблении банков в интересах партии было что-то порицаемое, писал Троцкий, признавая за Сталиным «революционную решимость», а для того, чтобы скрыть политический промах Сталина – в 1907 году революционная волна уже пошла на убыль и подобные экспроприации «деградировали до уровня авантюр»^[192].

В целом Сталин воспринимал политическое насилие так же, как и Ленин, – это просто один из инструментов. Насилие само по себе рассматривалось как нечто омерзительное, но приемлемое в интересах революции. Отдельные акты террора были допустимы только как часть массовой кампании террора, поддержанной народными массами. Более того, политические убийства и экспроприации воспринимались как нечто менее важное, чем организованная партизанская война и подготовка к вооруженному восстанию^[193].

С завершением революционного периода 1905–1907 годов большевики отложили оружие в сторону и приступили к политической агитации масс в преддверии выборов в Государственную думу, созванную Николаем II перед лицом народных волнений. Выборы в Думу были непрямыми и не основывались на всеобщем голосовании, кроме того, полномочия этого учреждения были крайне ограниченными. Левые партии бойкотировали выборы в Думу первого созыва, но приняли участие в работе Думы второго созыва. Перед выборами в Думу третьего созыва избирательное законодательство было изменено в пользу правых партий, однако социал-демократы, в том числе и большевики, смогли полноценно принять участие в думских выборах четвертого созыва 1912 года.

Большевики получили шесть мандатов в Думе, меньшевики смогли добиться семи. Исключительно эффективной деятельностью в роли лидера большевистской фракции в Думе отметился Роман Малиновский. К сожалению, он также был сотрудником охранки. Среди множества тех, кого он предал, был и его «лучший друг» Иосиф Сталин, арестованный в Петербурге в феврале 1913 года. Малиновский сложил с себя депутатские полномочия в 1914-м, однако его работа на охранку оставалась нераскрытой вплоть до 1917 года, когда в полицейских архивах были обнаружены документальные тому подтверждения. Годом позже большевики судили его и расстреляли. Малиновский был не первым разоблаченным агентом охранки, но его предательство стало для всех, включая Сталина, наиболее шокирующим^[194].

Предположение, что автором «Марксизма и национального вопроса» является Ленин, а не Сталин, восходит к написанной Троцким биографии своего заклятого врага. Текст этой опубликованной в 1941 году, уже после смерти Троцкого, книги Исаак Дойчер^[195] (автор биографий и Сталина и Троцкого) охарактеризовал следующим образом: «Книга странного притяжения, полная глубоких прозрений и слепой страсти»^[196].

Идея статьи принадлежит Ленину, и он же правил сталинский черновик. Также Сталину помогали с переводом немецких источников, так как, несмотря на его изучение английского, французского, немецкого и эсперанто, уверенно владел он только русским языком. Нет сомнений, что Сталин был основным автором этого классического марксистского труда, заложившего основу национальной политики большевиков^[197].

Как интернационалисты, большевики выступали против национализма, ибо, по их мнению, он мешал классовой борьбе и раскалывал народ. Но они осознавали силу национальных чувств и использовали практику националистически мотивированной мобилизации масс на борьбу с капиталистическим и империалистическим угнетением. Именно поэтому большевики поддерживали право наций на самоопределение и были готовы сражаться за него в случаях, когда национальная независимость ведет к освобождению от угнетения и, словами Сталина, «убирает поводы раздоров между нациями».

Работа Сталина вышла тремя частями в пробольшевистском журнале «Просвещение» в начале 1913 года. Автором был указан К. Сталин – псевдоним, который он только начинал тогда использовать и который вскоре полностью заменит партийную кличку Коба.

Придя к власти в 1917 году, большевики продолжили отстаивать право наций на самоопределение, последовательно закрепляя его в каждой принимаемой Конституции. Тем не менее один важный аспект большевистской риторики фактически исключал возможность выхода национально-территориальных образований из состава конкретно СССР. В качестве наркома по делам национальностей именно Сталин делал основной упор на условие, согласно которому самоопределение наций не должно ставить под угрозу интересы революции или мешать строительству социализма^[198].

Несмотря на отсутствие у Сталина серьезных противоречий с Лениным до 1917 года, у них случались некоторые важные разночтения отдельных нюансов^[199]. Сталин провел много времени в тюрьмах и ссылках. В отличие от Ленина и прочих большевистских лидеров, он никогда не был революционером в эмиграции. Именно фактическое присутствие Сталина в России и его труд низового агитатора, пропагандиста и журналиста делали его столь ценным товарищем для Ленина и упрощали взлет в верхушку большевистской партии. Не было более яростного критика меньшевиков, чем Сталин, но тем не менее из практических интересов он часто выбирал единство партии. Он презирал расколы внутри большевистской фракции и схожим образом относился к разногласиям по теоретическим вопросам. Комментируя философскую полемику о природе марксистского материализма, Сталин сравнил ее с «бурей в стакане воды». Как заметил Рональд Суни, Сталин «изучал эти философские различия… и пришел к собственным выводам. Но его намного больше заботило то, чтобы эти споры о материализме и восприятии не привели к очередному фракционному расколу». В 1908 году Сталин писал из тюрьмы, что философские споры важны, но сразу оговаривался: «Я думаю, что, если наша партия не секта – а это далеко не секта, – она не может разбиваться на группы по философским (гносеологическим) течениям»^[200].

Сталин провел в ссылках несколько лет^[201]. Возможностей для политической деятельности у него в это время почти не было, зато оставалось много времени на чтение и учебу. В период вологодской ссылки, между 1908 и 1912 годами, он бесчисленное множество раз посещал местные библиотеки, что известно нам по полицейским записям. Еще одним свидетелем его деятельности в Вологде была Полина Ануфриева^[202], невеста Петра Чижикова^[203], политического активиста и близкого товарища Сталина^[204]. В 1944 году в своих воспоминаниях Ануфриева писала, что она, Сталин и Чижиков проводили много времени вместе, без конца обсуждая искусство и литературу. Сталин, по словам Ануфриевой, прекрасно разбирался как в русской, так и в зарубежной литературе. Он стал ее интеллектуальным наставником и на прощание подарил ей книгу П. С. Когана «Очерки по истории западноевропейских литератур» (1909) с дарственной надписью, гласившей: «Умной скверной Поле от Чудака Иосифа»^[205][206].

В феврале 1912 года Сталин бежал из вологодской ссылки. Пару недель спустя об этом сообщила в полицию приютившая его домовладелица, приложив к заявлению список оставленных им вещей, в том числе большого количества книг – по бухгалтерскому делу, арифметике, астрономии и гипнозу. Среди философских текстов имелись Вольтер, Огюст Конт, Карл Каутский и работы меньшевистского философа Павла Юшкевича. Художественная литература была представлена собранием русской поэзии и неназванной работой Оскара Уайльда^[207].

Самую продолжительную из своих ссылок Сталин провел в сибирском Туруханске^[208]. Он был этапирован сюда в июле 1913 года и провел в Туруханске почти четыре года. Сохранилось некоторое количество сталинских писем того периода, в том числе часть переписки с его добрым другом Романом Малиновским. Условия содержания были тяжелые^[209], и Сталин много болел. Вполне понятно, что в письмах он часто жаловался на ужасные условия и просил товарищей оказывать ему финансовую поддержку. Но более всего просил их высылать книги и журналы, особенно те, что были необходимы ему для изучения национального вопроса^[210].

Как демонстрирует список домовладелицы, Сталин имел широкий круг интересов и читал самые разные книги. Но более всего ему была интересна марксистская литература, в особенности труды собственно Маркса и Энгельса. Его первой крупной работой, дошедшей до публикации, стала серия газетных статей «Анархизм или социализм?» (1906–1907), в которых он развивал идеи Маркса и Энгельса, чтобы опровергнуть анархистскую критику излишней метафизичности марксизма. В «Марксизме и национальном вопросе» Сталин критикует австрийских марксистов^[211] за их взгляд на нацию как на психологический конструкт, в то время как сам он определяет нацию как «…исторически сложившуюся устойчивую общность людей, возникшую на базе общности языка, территории, экономической жизни…»^[212]. После Ленина любимым русским марксистским писателем Сталина был Плеханов – один из основателей русского революционного социалистического движения, перу которого принадлежит исключительно важный исторический текст, к перечитыванию которого Сталин будет еще возвращаться позднее, – «К развитию монистического взгляда на историю»^[213].

Война и революция

Первая мировая война разгорелась через год после высылки Сталина в Туруханск и вызвала раскол в международном социалистическом движении, многие члены которого высказались в поддержку национальных интересов в войне. С еще большим радикализмом и неумолимостью, чем обычно, Ленин не только выступил против войны, но и призвал все социалистические партии работать на поражение собственных государств. Идея Ленина состояла в превращении международного конфликта в гражданский, который должен был стать спусковым крючком для революции в России и прочих затронутых войной странах.

Срок ссылки Сталина заканчивался летом 1917 года, однако завершился досрочно с драматическим и неожиданным падением русской монархии. Мятеж Петроградского гарнизона и массовые народные восстания вынудили Николая II отречься от престола. На царя также давили депутаты Государственной думы, добивавшиеся демократических реформ, и армейское руководство, надеявшееся, что этот решительный жест поможет стабилизировать обстановку в тылу. Императорскую власть сменило Временное правительство, планировавшее провести свободные выборы в Учредительное собрание, ответственное за принятие новой и демократической конституции. В борьбе за власть также активное участие приняли Советы – органы народной самоорганизации, впервые появившиеся во время первой русской революции, они массово возрождались в 1917 году. Руководимые в основном социалистами, Советы состояли из рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, заявляя, что именно они, а не думская элита, не заседавшая с декабря 1916 года, представляют широкие массы.

Сталин вернулся в Петроград в марте 1917 года, когда основным политическим вопросом для большевиков стали отношения с Временным правительством – стоит его поддерживать или нет? Должны ли большевики выступать против войны с Германией и ее союзниками теперь, когда царь отрекся? Некоторые из большевиков считали необходимым поддержать Временное правительство как олицетворение демократической революции в России и изменить отношение к войне. Прочие не желали иметь ничего общего с новой властью и придерживались «пораженческой» тактики Ленина. Изначально Сталин занял умеренную позицию, которая предполагала принятие новой власти до тех пор, пока она выполняет требования Советов, и постепенное давление на Временное правительство с целью выхода России из войны.

Ленин вернулся из эмиграции в апреле и занял непреклонную антивоенную и антиправительственную позицию. По его мнению, Советы должны были захватить власть и немедленно перейти к социалистической революции. Поначалу Сталин не принял радикальной ленинской позиции, но вскоре, как и многие другие, поддался на его аргументы.

Пусть Сталин и не всегда соглашался с идеями и предложениями Ленина семнадцатого года, он неуклонно вставал на его сторону в каждой критической ситуации. Тем не менее Сталин не уступил в вопросе распределения земель, отстаивая идею, что земля должна раздаваться крестьянам индивидуально, а не в общее социалистическое пользование^[214]. Поддержка большевиками захвата земель крестьянами сыграла решающую роль в обеспечении дальнейшей массовой поддержки партии в деревне.

Как и Ленин, Сталин верил, что революция в России может стать катализатором всеевропейской революции: «Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму… Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего»^[215].

Сталин вступил в оппозицию Ленину по крайне важному вопросу – исключение из партии Льва Каменева и Григория Зиновьева за их публичное выступление против ленинского призыва к вооруженному восстанию в Петрограде в октябре 1917 года – призыва, который они посчитали авантюристским и ведущим к поражению восстания и триумфу контрреволюции. Сталин был близко знаком с Каменевым еще до революции, немало времени они провели вместе в ссылке. Выступая в интересах партийного единства, Сталин настоял на том, что обоих следует оставить и в партии, и в ЦК на том условии, что они безоговорочно будут подчиняться решениям Центрального комитета.

Сталину была присуща выработанная им за долгие годы подпольной работы и не разделявшаяся многими «большевиками-эмигрантами», а также некоторыми из недавно вступивших в активно растущую партию, привычка к централизованному контролю и дисциплине при выполнении решений ЦК: «Каждое постановление должно быть прежде всего выполнено, и лишь после того допустима апелляция к соответствующему партийному органу»^[216]. Такова была основа так называемого демократического централизма, которым руководствовалась верхушка партии.

Широко известное описание Сталина как «серого пятна, иногда маячившего тускло и бесследно», восходит к мемуарам меньшевика Николая Суханова^[217], опубликованным в 1922 году. Восприятию Сталина как серого и неинтересного человека, описанного Сухановым, зачастую противопоставляется то яркое впечатление, которое произвел Троцкий после своего возвращения в Россию в мае 1917 года. Избранный в Петроградский совет, он присоединился к большевикам в июле и в сентябре был избран в Центральный комитет партии^[218]. Троцкий поддержал призыв Ленина к восстанию и созданию Военно-революционного комитета^[219] в качестве боевого крыла Петроградского совета. Именно эта организация провела захват ключевых объектов инфраструктуры Петрограда в ноябре 1917 года в ходе большевистского переворота. 7 ноября 1917 года Троцкий объявил делегатам II Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов о свержении Временного правительства и высмеял умеренное крыло социалистов, не поддержавших захват власти, указав, что их место «на свалке истории».

Руководимая Лениным советская власть представляла собой коалицию большевиков и левых эсеров, представителей воинствующего крестьянства. Министры были переименованы в «комиссаров», так как, по мнению Ленина, это звучало более революционно. Ленин возглавил Совет народных комиссаров, Троцкий стал наркомом иностранных дел, а Сталин занял абсолютно новую должность наркома по делам национальностей. Вступая в должность, Троцкий произнес легендарное: «Какая такая у нас будет дипломатическая работа? – вот издам несколько революционных прокламаций к народам и закрою лавочку»^[220].

Хоть Сталин и не оставил в исторической памяти о 1917-м такого яркого следа, как Троцкий, он все же играл важную роль в большевистской партии. Будучи одним из первых вернувшихся в Петроград большевиков, он стал членом редакторского совета «Правды» и крайне плодотворным автором статей о большевизме. После закрытия «Правды» Временным правительством Сталин возглавил партийное издание, созданное ей на замену. Когда Временное правительство начало репрессии против большевиков и Троцкий оказался в тюрьме, а Ленин бежал в Финляндию, Сталин оставался на свободе. Он выступал на всех основных партийных собраниях и в отсутствие Ленина представил основной доклад на 6-м съезде РСДРП(б) в июле-августе 1917 года. Это была непростая задача, ввиду того что съезд проходил на фоне недавних партийных неудач во время демонстраций июльских дней и последовавших за ними репрессий со стороны Временного правительства. Сталин поддержал ленинскую идею вооруженного восстания и стал одним из семи партийных лидеров, которым доверили его подготовку. Как пишет об этом Крис Рид^[221], «если Сталина и сложно было разглядеть в то время, то скорее из-за его постоянной спешной деятельности, а не блеклости!»^[222]

Захватив власть, Ленин, Троцкий и Сталин были готовы на все, чтобы ее удержать. Они верили, что на кону не только судьба русской революции, но и социалистическое будущее всего человечества. Выборы в Учредительное собрание были проведены в конце ноября, однако они привели к формированию антибольшевистского большинства – и первому демократически избранному парламенту в истории России не было позволено работать. Большевики заявили, что Советы, находившиеся под их контролем или союзные им, полнее выражают мнение народа и лучше способны защищать общественные интересы^[223].

В марте 1918 года правительство Ленина подписало Брест-Литовский мирный договор с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Оттоманской империей. Работа над заключением этого соглашения привела к глубочайшему расколу в рядах большевиков и их разрыву с союзниками из эсеров.

Одним из первых политических шагов правительства Ленина стала публикация «Декрета о мире», призывающего к всеобщим переговорам и достижению «справедливого и демократического мира». Продолжение боевых действий вынудило Ленина объявить отдельное прекращение огня на немецком фронте и приступить к переговорам в Брест-Литовске. Нарком иностранных дел Троцкий, возглавлявший советскую делегацию на переговорах, планировал не заключение мира, а использование площадки переговоров для пропаганды в надежде на развитие революционной ситуации в Европе и прекращение войны усилиями масс. Немцы на протяжении некоторого времени терпели эту клоунаду, но в январе 1918 года выдвинули советскому правительству ультиматум об аннексии огромных западных территорий Российской империи в обмен на мир.

Ленин и Сталин были согласны на немецкие условия, опасаясь, что отказ приведет к поражению в войне и краху революции. Оппонентом выступал Николай Бухарин и «лево-коммунистические» сторонники продолжения революционной войны против Германии, которые утверждали, что европейский пролетариат поднимется в защиту большевистской России. Левые эсеры также поддерживали революционную войну. Троцкий выдвинул компромиссную идею «ни войны, ни мира» – одностороннее прекращение военных действий. План Троцкого был принят, и именно с таким заявлением он выступил перед ошеломленными немецкими переговорщиками.

Расчет Троцкого на то, что Германия примет мир и обратит свои усилия на войну на Западном фронте, оказался катастрофически неверным. Берлин начал массированное и крайне успешное наступление на восток. Оказавшись лицом к лицу с перспективой военного коллапса, большевики были вынуждены принять все немецкие требования, которые значительно ужесточились с началом наступления. Но даже в таких условиях голосование по подписанию мирного договора вызвало острейшую дискуссию на спешно созванном в марте 1918 года съезде партии. На том же съезде, проголосовав за мир, большевики нашли время переименовать свою партию в РКП(б) – Российскую коммунистическую партию (большевиков).

Комиссар Гражданской войны

Брестский мир проложил путь Гражданской войне в России. Теперь, когда страна вышла из войны, оппоненты большевиков были полностью готовы свергнуть их власть военным путем. Брестский мир также стал поводом для иностранной интервенции в Советскую Россию. Бывшие союзники по антигерманской коалиции пытались предотвратить попадание ресурсов, предоставленных царской власти, в руки немцев. С полным окончанием Первой мировой войны в ноябре 1918 года новые контингенты иностранных войск были направлены в Россию в помощь «крестовому походу», который намеревался свергнуть большевистский режим.

Ход Гражданской войны был крайне непредсказуем. На пике противостояния, в 1919 году, большевики удерживали власть лишь в нескольких регионах Центральной России, которые со всех сторон были окружены «белыми армиями», ведомыми бывшими царскими генералами и адмиралами. Оставив пост наркома иностранных дел после Брест-Литовской катастрофы, Троцкий сыграл ключевую роль в разгроме большевиками белогвардейских сил. Став наркомом по военным и морским делам, он в кратчайшие сроки создал пятимиллионную Красную армию, приняв в нее также 50 000 бывших царских офицеров – крайне непопулярное решение среди большевиков.

В годы Гражданской войны Сталин направлялся Лениным на самые острые участки фронта. Вот как отметил Роберт Макнил вклад Сталина в победу большевиков:

…уступает лишь вкладу Троцкого. Сталин играл меньшую роль в вопросах организации Красной армии, но прикладывал огромные усилия к перелому событий на конкретных критически важных участках фронта. И если его репутация героя и уступала репутации Троцкого, то причиной тому не отсутствие заслуг, а отсутствие у Сталина на этом этапе карьеры таланта к саморекламе^[224].

В июне 1918 года Сталину приказано отправиться в Царицын (город в 1925 году переименуют в Сталинград), чтобы организовать заготовку и вывоз хлеба с Северного Кавказа в промышленные центры. В полуокруженном городе прибывший Сталин организовал волну арестов и казней тех, кого посчитал за предателей и колебавшихся. Он был взбешен, узнав о покушении на Ленина в августе 1918 года, когда в вождя пролетариата стреляла Фанни Каплан, член запрещенной на тот момент большевиками партии эсеров. Сталин телеграфировал в Москву, что ответом на это «злодейское» покушение было развертывание им «открытого массового систематического террора буржуазии и ее агентов»^[225].

Во время обороны Царицына Сталин вступил в серьезный конфликт с Троцким по поводу роли «военспецов» – бывших представителей царской армии и буржуазии, пополнивших ряды Красной армии. Сталин был готов использовать любые кадры, имеющие необходимый практический опыт, но этим специалистам он не доверял и предпочитал полагаться на полностью политически лояльное окружение. Конфликт с Троцким обострился, когда Сталин воспрепятствовал назначению командующим Южным фронтом бывшего генерал-майора царской армии Павла Сытина. Троцкий потребовал немедленного отзыва Сталина в Москву. Ленин, разделявший взгляды Троцкого на использование «военспецов», согласился с отзывом Сталина с фронта, но доверия к нему не утратил.

В январе 1919 года Сталин был отправлен на Урал расследовать обстоятельства сдачи Перми колчаковским войскам. В партийно-следственную комиссию, помимо Сталина, входил Феликс Дзержинский, грозный основатель и глава ВЧК – специального органа советской власти, ставшего основным инструментом «красного террора». В своем отчете в Москву Сталин и Дзержинский особо отмечали факт измены со стороны ряда «военспецов», переметнувшихся к белогвардейцам.

Политика Троцкого по рекрутированию бывших царских офицеров обсуждалась на 8-м съезде партии в марте 1919 года. Так как Троцкий в то время был на фронте, выступать в защиту его позиции пришлось Ленину. Вопреки всем сомнениям, Сталин и здесь выступил в поддержку Ленина и против его оппонентов, желавших прекратить прием в Красную армию «военспецов».

Весной Сталину было поручено отправиться в Петроград и готовиться к обороне города от угрожающей ему из Эстонии армии генерала Юденича. В течение нескольких месяцев Сталин активно инспектировал линию фронта и военные базы, став исключительно видным деятелем обороны Петрограда. В октябре 1919 года он отправляется на Южный фронт и занимается укреплением южных подступов к Москве перед лицом наступающей армии генерала Деникина.

Следующим назначением Сталина стал Юго-Западный фронт, чьи силы в апреле 1920 года были атакованы армиями недавно ставшей независимой Польши. Воссозданное по итогам Первой мировой войны Польское государство образовалось из территорий, ранее принадлежавших Германии, Австро-Венгрии и Российской империи. Граница Польши с Россией была определена международной комиссией под руководством министра иностранных дел Великобритании лорда Керзона. Эта граница, получившая название «линия Керзона», была неприемлема для поляков, стремившихся захватить как можно больше территорий на фоне продолжавшейся в России Гражданской войны.

Возглавляемая маршалом Пилсудским польская армия первоначально добилась некоторых успехов, однако вскоре большевикам удалось переломить ход кампании и отбросить польские войска. Встал вопрос вторжения на польские территории с целью разгрома Пилсудского и распространения пролетарской революции на Польшу, Германию и прочие европейские страны. Сталин, бывший к тому моменту свидетелем многих успешных кампаний, равно как и военных катастроф, проявлял осторожность. В задачи его фронта также входило противостояние крымской армии барона Врангеля. В своем интервью газете «Правда» в середине июля Сталин говорил:

…Наши успехи на антипольских фронтах несомненны… Но было бы недостойным бахвальством думать, что с поляками в основе уже покончено, что нам остается лишь проделать «марш на Варшаву»… Смешно поэтому говорить о «марше на Варшаву»… пока врангелевская опасность не ликвидирована^[226].

Однако же в ответ на сообщение Ленина о предложенном Керзоном перемирии Сталин 13 июля телеграфировал:

Польские армии совершенно разваливаются… Я думаю, что никогда не был империализм так слаб, как теперь, в момент поражения Польши, и никогда не были мы так сильны, как теперь, поэтому чем тверже будем вести себя, тем лучше будет и для России, и для международной революции^[227].

Отталкиваясь от прогнозов Сталина, ЦК принял решение о вторжении в Польшу. 23 июля 1920 года Политбюро создает Временный революционный комитет Польши^[228].

Польский поход Красной армии начался вполне успешно. Делегаты Второго конгресса Коммунистического интернационала (Коминтерна), проходившего в Москве, с восторгом наблюдали, как Ленин показывал продвижение Красной армии к Варшаве на крупномасштабной военной карте^[229].

Сталин также был окрылен успехами. 24 июля он пишет Ленину:

…было бы грешно не поощрять революцию в Италии… Теперь, когда мы имеем Коминтерн, побежденную Польшу и более или менее сносную Красную Армию, когда, с другой стороны, Антанта добивается передышки в пользу Польши для того, чтобы реорганизовать, перевооружить польскую армию… Поэтому в очередь дня Коминтерна нужно поставить вопрос об организации восстания в Италии и в таких неокрепших государствах, как Венгрия, Чехия (Румынию придется разбить)…^[230]

Среди прочих военных частей под руководством Сталина – военного комиссара Юго-Западного фронта – находилась Первая конная армия Семена Буденного. В середине августа Буденный получил из Москвы (куда большевики перенесли столицу в марте 1918 года) распоряжение поддержать кампанию Красной армии по захвату Варшавы. Учитывая угрозу со стороны Врангеля, Сталин, который планировал захват Львова, а не Варшавы, отказался согласовывать это распоряжение^[231]. Безусловно, задержка в развертывании армии Буденного отрицательно сказалась на делах польского фронта, но, вероятнее всего, наступление Красной армии в любом случае было обречено на провал и не в последнюю очередь из-за того, что горячо ожидаемое пролетарское восстание в Польше так и не случилось. В конце августа польские войска отбили наступление на столицу, и Красная армия перешла к полномасштабному отступлению. Ленин был вынужден согласиться на польские условия мира, и в марте 1921 года был подписан Рижский мирный договор, по которому советская сторона несла ощутимые территориальные потери, особенно чувствительной стала утрата западных украинских и белорусских областей, основную массу населения которых составляли украинцы, белорусы и евреи.

Действия Сталина в ходе польской кампании получили крайне противоречивую оценку. Одним из первых участников дискуссии был генерал Шапошников, который станет позднее начальником Генштаба СССР. В своей книге 1924 года «На Висле: к истории кампании 1920 года», экземпляр которой имеется в личной библиотеке Сталина, Шапошников заключает, что задержка Буденного действительно негативно сказалась на ходе кампании, однако же у 1-й конной армии просто не было физической возможности успеть вовремя и переломить ход войны^[232]. Британский военный историк Альберт Ситон^[233] приходит к похожему заключению:

Степень ответственности Сталина за поражение в польской кампании из-за его задержки или отказа выполнения приказов может быть оценена только в контексте рассмотрения всей кампании в целом. Множество других факторов предопределили поражение: политические ошибки, военные просчеты, низкий уровень подготовки и организации войск, развал дисциплины Западного и Юго-Западного фронтов, самоуверенность и неопытность командиров, плохая система связи. Тем не менее представляется вероятным… что [Западный фронт] мог быть спасен от столь катастрофического разгрома^[234].

В ответ на польскую катастрофу Сталин подготовил для Политбюро меморандум, в котором причиной провала указал «отсутствие серьезных боевых резервов» (по мнению Троцкого, основной причиной был недостаток военно-материального обеспечения). Сталин также предложил ЦК образовать комиссию по расследованию причин неудач Западного фронта^[235]. Это привело к конфликту как с Лениным, так и с Троцким, потому что ни один из них не был заинтересован в серьезном исследовании причин провала польской авантюры. Вместе им удалось провести ряд успешных политических маневров и заблокировать предложенное Сталиным расследование.

На 9-м съезде партии в сентябре 1920 года Сталин был раскритикован Лениным и Троцким за «стратегические промахи» в ходе польской кампании. Сталин с достоинством отвечал на претензии, указав на свои выходившие в прессе статьи, где он высказывал сомнения в целесообразности проведения «марша на Варшаву», и повторно предложил организовать комиссию для расследования причин катастрофы^[236].

К тому моменту Сталин, по собственной просьбе, был освобожден от военного руководства. Гражданская война близилась к концу, и у него было множество иных дел. Несмотря на конфликт с Лениным, он оставался наркомом по делам национальностей, в дополнение к чему в 1919 году стал наркомом государственного контроля (должность, позже переименованная в «нарком рабоче-крестьянской инспекции»). В этой должности в его обязанности входил контроль за расходованием народных средств и приструнивание недобросовестных чиновников.

Сталин уделял мало внимания каждодневной работе подконтрольных ему комиссариатов, перепоручая это своим подчиненным. Тем не менее он старался крепко держать руку на пульсе политики в сфере национального вопроса. Ленин все еще оставался крупнейшим большевистским авторитетом по подобным проблемам, и Сталин не всегда был согласен с его решениями. Он был сторонником федеративной системы устройства социалистического союза государств вместо предлагаемого Лениным более тесно сплетенного мирового федеративного союза. Сталин утверждал, что передовые и процветающие страны в ближайшем будущем не откажутся от национального самоуправления и их новые социалистические лидеры не примут ленинскую модель универсализации советской системы федеративных отношений между национально-территориальными образованиями. Однако с практической точки зрения более важным оказалось стремление Сталина к созданию высоко централизованного советского государственного аппарата. Создание в 1922 году СССР стало отражением компромисса – за фасадом ленинского федерализма скрывался крайне централизованный госаппарат, который страстно желал создать Сталин.

Предметом особо острых противоречий Ленина и Сталина стал грузинский вопрос. Родина Сталина находилась под контролем меньшевистского правительства во главе с Ноем Жорданией, давним противником Сталина из грузинского подполья. Большевики признали Грузинское меньшевистское государство в мае 1920 года, гарантировав невмешательство во внутренние дела Грузии в обмен на легализацию в стране коммунистической партии. Ленин выступал за мирное сосуществование, в то время как Сталин и Троцкий агитировали за военную оккупацию республики. В 1921 году в страну вторглась Красная армия.

В первые недели большевистского захвата власти в Грузии Сталин был болен и проходил лечение на Северном Кавказе. В июле он пересек Кавказские горы, чтобы оказать поддержку грузинским коммунистам в их пропагандистской работе. Сталин был потрясен увиденными им националистическими устремлениями грузин и приказал ЧК подавить сопротивление большевистскому режиму. Среди более чем 100 арестованных оказался и друг детства Сталина – Иосиф Иремашвили^[237].

Обеспокоенный положением национальных дел региона, Сталин видел выход в создании Федеративного Союза Социалистических Советских Республик Закавказья, туда в 1921 году вошли Армения, Грузия и Азербайджан. Закавказская Федерация наравне с Россией, Украиной и Белоруссией стала одной из республик – учредительниц СССР в 1922 году^[238].

Генеральный секретарь

Разногласия по вопросам польской кампании, национального вопроса и грузинского кризиса нанесли определенный удар по отношениям Сталина и Ленина. Но тем не менее именно Ленин продавил назначение Сталина генеральным секретарем компартии в апреле 1922 года. Эта должность предполагала контроль за аппаратом ЦК, ключевыми аспектами кадровой политики и формирование повестки дня заседаний Политбюро. Интеллектуал и в первую очередь практик, Сталин прекрасно подходил на эту роль, особенно в свете того, что он вновь показал себя верным соратником Ленина, когда на 10-м съезде партии в марте 1921 года поддержал ленинский взгляд по вопросу профсоюзного движения. Троцкий хотел подчинить профсоюзы государственной власти напрямую, в то время как левая «рабочая оппозиция» отстаивала право рабочих контролировать предприятия. Сталин занял позицию Ленина – профсоюзы должны защищать интересы рабочих в соответствии с политическим курсом партии. Также Сталин поддержал ленинское предложение о введении НЭП – в ее рамках отменялись драконовские меры «военного коммунизма» времен Гражданской войны. Последовательный сторонник единства партии, Сталин выступил за предложенный на съезде «запрет фракционности» – запрет создания внутрипартийных групп, имеющих собственную оргструктуру и порядки. Тем не менее этот запрет не помешал Ленину требовать от Сталина контроля над ЦК в интересах продвижения собственных решений^[239].

Возвышение Сталина в должности генерального секретаря совпало с кульминацией начавшегося в годы Гражданской войны процесса захвата партией функций государственного управления. Придя к власти в 1917 году, Ленин намеревался управлять страной через институты государственной власти, такие как Совнарком и его департаменты и подразделения. Но с этим возникли проблемы. В Совнаркоме велось много речей, но делалось мало дел. Его система не подходила для быстрого принятия конкретных решений, особенно в период Гражданской войны. Демократичная легитимность Совнаркома основывалась на Советах, которые он должен был представлять, однако эта система рухнула в годы Гражданской войны. Постепенно партия брала на себя все больше государственных функций. Политбюро принимало все важнейшие решения, и советский режим стремительно превращал страну в однопартийное государство, где власть партии имеет решающее значение во всех отраслях жизни. Партия не просто контролировала или оккупировала государственные структуры – ее кадры и организация и являлись ключевым элементом государства^[240].

Ленин планировал ограничить влияние Сталина в роли генерального секретаря компартии назначением Троцкого в Совнарком, но в мае 1922 года лидера Советской России разбил первый тяжелый инсульт^[241].

Его болезнь привела к началу ожесточенной борьбы за власть, и одним из первых ударов стало объявление Надеждой Крупской о существовании серии записок, надиктованных Лениным в конце 1922 – начале 1923 года, которые позднее станут известны как «Завещание Ленина». Существуют сомнения относительно происхождения «завещания», и вполне возможно, что Крупская и сотрудники, записывавшие под диктовку, могли приписать Ленину некоторые свои мысли, однако же в момент появления «завещания» никто не оспаривал его подлинность^[242].

По поводу Сталина и Троцкого Ленин, предположительно, заявлял следующее:

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий… отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела. Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно^[243].

Еще более обличающим стало следующее добавление Ленина:

Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение^[244].

Предложение Ленина по смещению Сталина с должности генерального секретаря было не таким радикальным, как может показаться, учитывая, что в то время эта должность была все еще по большей части исключительно административной. Освобождение от подобного бремени могло бы пойти Сталину на пользу в том случае, если он сохранял при этом свою роль одного из верховных лидеров партии.

Завещание Ленина вызвало настоящую бурю в стакане большевистской политики. Предполагая своим главным врагом Троцкого, товарищи по Политбюро сплотились вокруг Сталина, положив начало зарождению диктатуры, а попытки использования завещания для создания группы антисталинской оппозиции ни к чему не привели. Сталин не раз предлагал выполнить волю Ленина и подавал в отставку с должности генерального секретаря, однако его предложения единогласно отметались раз за разом.

Стивен Коткин убежден, что инцидент с завещанием оказал на Сталина тяжелейшее психологическое влияние и привел к зарождению в нем глубинного чувства жалости к себе и формированию образа жертвы^[245].

Сталин, возможно, был задет завещанием Ленина, и вполне вероятно, его раздражала данная ему оценка, однако же нет свидетельств того, что это оказало какое-либо значимое влияние на его психологическое состояние. Сталин был не из тех, кто жалеет себя, и нет оснований считать, что он видел себя жертвой, так как до конца жизни он оставался преданным последователем ленинских идей. Комментируя завещание Ленина на пленуме ЦК партии в 1927 году^[246], он и не подумал раскаиваться. Процитировав весь отрывок про свою грубость, Сталин отвечал: «Да, я груб, товарищи, в отношении тех, которые грубо и вероломно разрушают и раскалывают партию. Я этого не скрывал и не скрываю»^[247].

Сталин находился в крайне выгодном положении для борьбы за место преемника Ленина. После смерти Ленина он последовательно укреплялся в роли выдающегося лидера партии. Он помогал выстраивать культ Ленина, в рамках которого Сталин выставлялся его самым преданным учеником. С помощью кадровых перестановок он добивался лояльности подчиненных. Уделял внимание нуждам и интересам лидеров республиканских компартий. И что более важно, он наделил смыслом работу партийного аппарата и активистов, сделав приоритетом постройку социализма в СССР вместо попыток разжигания мировой революции.

Придя к власти, большевики ожидали, что вслед за революцией в России последует череда революций в более развитых странах Европы. Провал международного революционного движения привел к формулированию Сталиным новой доктрины – «социализм в отдельно взятой стране», – согласно которой Советская Россия сможет стать социалистическим государством, которое защитит и пронесет в будущее как наследие русской революции, так и грядущую мировую революцию. «Интернационализм» был переосмыслен так, чтобы служить интересам одной конкретной успешной революции. «Интернационалист, – заявляет в 1927 году Сталин, – это тот, кто безоговорочно, без колебаний, без условий готов защищать СССР потому, что СССР есть база мирового революционного движения, а защищать, двигать вперед это революционное движение невозможно, не защищая СССР»^[248].

Сталин объяснял свой успех во фракционных битвах 1920-х тем, что ему удалось добиться поддержки со стороны партийцев среднего звена и государственных чиновников. «Почему нам удалось одолеть Троцкого и прочих? – рассуждал он в 1937 году. – Мы знаем, что Троцкий был самым известным человеком в стране после Ленина. Бухарин, Зиновьев, Рыков, Томский – все они были очень популярными людьми. А нас мало кто знал… Но средние кадры поддержали нас, разъяснили нашу позицию массам. Троцкий же полностью игнорировал эти кадры»^[249].

Список рабочих обязанностей Сталина как генерального секретаря был огромен и все продолжал расти с расширением бюрократического аппарата партии. Количество проходящих через его кабинет докладов, резолюций, отчетов и стенограмм кажется бесконечным; помимо этого, Сталин регулярно принимал посетителей и участвовал в различных встречах. Тем не менее он оказался весьма талантливым администратором, и масштаб задач, которые ему необходимо было решать, стал одним из показателей его успеха: «Генеральному секретарю необходимо было создать систему, отслеживающую навыки и опыт сотен тысяч чиновников… организовать работу 350 000 в основном малоквалифицированных… кадров, которым предстояло вывести крупнейшую страну мира с населением почти 140 миллионов человек из тяжелейшего экономического кризиса на фоне серьезных политических конфликтов»^[250].

Как и большинство политических лидеров, Сталин в основном был занят чтением докладов, отчетов и переписок. Покидая пост, президент США Барак Обама с сожалением замечал, что, несмотря на то что благодаря подобным материалам прекрасно развивается аналитическое мышление, он порой забывал «не только о поэтике художественной литературы, но и о ее глубине. Художественная литература напоминала о тех истинах, что кроются в глубине наших ежедневных разногласий». В подобном ключе президент Владимир Путин отмечал, что хранит под рукой томик стихотворений Лермонтова, дабы «подумать, отвлечься и вообще попасть в другой мир – полезный, красивый и интересный»^[251].

Сталин определенно разделял любовь Обамы к Шекспиру и, вполне возможно, тягу Путина к поэзии Лермонтова. Но, вооруженный марксистским подходом, он находил вполне достойной и поэтику нон-фикшена.

Глава 4 Жизнь и судьба библиотеки Сталина

В мае 1925 года Сталин поручил своим подчиненным исключительно важное задание – классификацию его личной коллекции книг:

Мой совет (и просьба)

1. Склассифицировать книги не по авторам, а по вопросам:

А) философия

Б) психология

В) социология

Г) политэкономия

Д) финансы

Е) промышленность

Ж) сельское хозяйство

З) кооперация

И) русская история

К) история зарубежных стран

Л) дипломатия

М) внешняя и внутренняя торговля

Н) военное дело

О) национ[альный] вопрос

П) съезды и конференции (а также резолюции) партийные, коминтерновские и иные (без декретов и кодексов законов)

Р) положение рабочих

С) положение крестьян

Т) комсомол (все, что имеется в отдельных изданиях о комсомоле)

У) история револ[юций] в других странах

Ф) о 1905 годе

Х) о февральск[ой] рев[олюции] 1917 г.

Ц) об октябрьск[ой] рев[олюции] 1917 г.

Ч) о Ленине и ленинизме

Ш) история РКП и интернационала

Щ) о дискуссиях в РКП (статьи, брошюры^[252])

Щ1) профсоюзы

Щ2) беллетристика

Щ3) художест[венная] критика

Щ4) журналы политические

Щ5) журналы естественно-научные

Щ6) словари всякие

Щ7) мемуары

2. Из этой классификации изъять книги:

А) Ленина (отдельно^[253])

Б) Маркса (—)

В) Энгельса (—)

Г) Каутского (—)

Д) Плеханова (—)

Е) Троцкого (—)

Ж) Бухарина (—)

З) Зиновьева (—)

И) Каменева (—)

К) Лафарга (—)

Л) Р. Люксембург (—)

М) Радека (—)

3. Все остальные склассифицировать по авторам (исключить из классификации и отложить в сторону: учебники всякие, мелкие журналы, антирелигиозную макулатуру и т. п.)^[254], ^[255]

Судя по всему, Сталин планировал создание обширной личной библиотеки, в которой содержались бы самые разные тексты по множеству областей человеческой мысли. Не только гуманитарные и социальные науки, но также эстетика, беллетристика и естественно-научные работы были представлены в его коллекции. Предложенная им схема совмещала классическую библиотечную классификацию с делением книг по его личным интересам, касающимся истории, теории и руководства революционным движением. В коллекции присутствовали и книги антибольшевистских критиков-социалистов, таких как Каутский и Роза Люксембург, и работы внутренних врагов – Троцкого, Каменева, Зиновьева. Естественно, центральное место выделялось основателям марксизма – Марксу и Энгельсу, а также выдающемуся теоретику – Ленину.

Включение французского социалиста Поля Лафарга в список революционных авторов, на первый взгляд, кажется удивительным, но у Сталина было множество его книг. Лафарг был широко известен среди революционеров сталинского поколения как автор «Права на лень» (1880). Также он был женат на второй дочери Маркса, с которой они совершили совместное самоубийство в 1911 году. Вскоре после того в большевистском журнале «Просвещение» были опубликованы написанный Каутским некролог и статья, посвященная анализу вклада Лафарга в международное социалистическое движение. Оба этих текста с большой вероятностью читал Сталин^[256]. Вмешавшись в 1950 году в спор советских языковедов о моногенетической теории языка грузинского ученого Николая Марра, Сталин с одобрением цитировал брошюру Поля Лафарга «Язык и революция»^[257].

Библиотекарь Сталина

Сталинская схема классификации книжной коллекции в российском архивном фонде отмечена как направленная неназванному «библиотекарю». Однако в самом тексте написанной Сталиным от руки записки адресат не указан вовсе. Товстуха, соратник и секретарь Сталина, называется получателем этой записки в новаторской биографии Сталина «Триумф и трагедия» за авторством генерала Волкогонова (1989). Волкогонов, служивший в Главном политическом управлении Советской армии и возглавлявший Институт военной истории Министерства обороны с 1988 по 1991 год, обладал беспрецедентным доступом к закрытым партийным и государственным архивам. Хотя он начал работать над биографией Сталина еще в 1970-х годах, опубликовать ее удалось лишь после прихода к власти в СССР реформатора Михаила Горбачева.

Как пишет Волкогонов, Сталин вызвал Товстуху и поручил верному помощнику отобрать книги для своей личной библиотеки. Товстуха уточнил, какие именно книги интересуют вождя, на что тот стал надиктовывать ему список, однако же быстро махнул рукой и решил набросать на бумаге приведенную выше классификацию^[258].

Волкогонов зачастую не удосуживается приводить источники описываемых им историй про Сталина, и данный случай не исключение. Что, впрочем, не помешало этому довольно сомнительному рассказу перекочевать в работы множества прочих историков^[259]. Сталин действительно имел привычку надиктовывать своим подчиненным детальные инструкции по тем или иным вопросам. Когда же он записывал подобные инструкции от руки, то практически всегда сразу же делал в них поправки и исправления. Однако в записке библиотекарю исправлений и помарок нет – судя по всему, она писалась вдумчиво, а не в спешке взамен озвученного списка.

Вполне возможно, что Сталин поручил одному из своих высокопоставленных подчиненных контролировать, а может быть даже и проводить классификацию своей библиотеки, но непосредственным адресатом записки, скорее всего, была библиотекарь Шушаника Манучарьянц. Она определенно была знакома с текстом поручения, так как 3 июля 1925 года писала Сталину, уточняя, нужно ли расширить список категорий библиотеки, добавив туда транспорт, образование, статистику, научно-популярную литературу и юриспруденцию. Манучарьянц также интересовалась, стоит ли хранить отдельно отчеты, анкеты, агитационные брошюры и нужно ли заказать производство раздвижных книжных полок, которые, по ее мнению, идеально бы подошли для сталинской библиотеки.

По своей привычке Сталин набросал от руки свой ответ на полях ее машинописного письма. На вопрос о добавлении категорий он ответил «нужно», подписав в скобках к «юриспруденции» – «исключая декреты». На второй и третий вопросы ответом было простое «да»^[260].

Манучарьянц была библиотекарем Ленина и после его смерти в 1924 году продолжила работать в Кремле под начальством сестры Ленина Марии и его вдовы Надежды Крупской. Вполне вероятно, что она также была и библиотекарем Сталина. Это объяснило бы то, что в 1926 году она получила в подарок экземпляр «Вопросов ленинизма» с дарственной надписью Сталина^[261]. Кажется более чем вероятным, что именно Манучарьянц предложила Сталину разработать классификацию для своей библиотеки и она же создала его экслибрис «Библиотека И. В. Сталина», выполненный в том же лаконичном стиле, что и созданный ею экслибрис библиотеки Ленина.

Лазарь Каганович, сталинский нарком путей сообщения 30-х годов^[262], также имел собственный экслибрис. Как и Сталин, Каганович был из простой и не слишком образованной семьи. Как и Сталин, он нумеровал и маркировал книги своей библиотеки, намереваясь создать внушительную личную коллекцию^[263].

Став библиотекарем Ленина в 1920 году, Манучарьянц была удивлена небольшим количеством книг в его кабинете. Вскоре же она поняла, что он хранил под рукой только те тома, что были необходимы ему для текущей работы и в справочных целях. Но даже так количество книг достигало двух тысяч и еще три тысячи хранились в комнатке, смежной с небольшим кабинетом-квартирой Ленина в Кремле. Книги были разложены по шести книжным шкафам в алфавитном порядке, один из шкафов был выделен под работы классиков марксизма, еще один был наполнен контрреволюционной «белогвардейской» литературой, опубликованной за рубежом. В остальных шкафах находились собрания энциклопедий, словарей, журналов, книг по военной стратегии и карт, русской и зарубежной литературы, текстов о коммунизме и советской иностранной политике, работ писателей из РСДРП.

Ленин быстро читал и имел привычку оставлять на полях книг заметки красными и черными чернилами. Манучарьянц так вспоминала свою работу ленинским библиотекарем:

Просматривала вновь полученные книги (они поступали периодически большими партиями), отбирала самые, на мой взгляд, необходимые и раскладывала их на столе, который стоял перпендикулярно к рабочему столу В. И. Ленина. Регистрировала книжные новинки (для этого был заведен специальный журнал), заполняла карточки для каталога, наводила порядок в книжных шкафах, подбирала литературу, которую просил Владимир Ильич, выписывала нужные ему книги из других библиотек^[264].

Среди коллег Манучарьянц была и жена Сталина, Надежда Аллилуева. По словам дочери Сталина, Светланы, сотни книг по истории и искусству из библиотеки ее отца принадлежали Надежде Аллилуевой. Светлана безуспешно пыталась заявить о своих правах на эти книги в письме к партийному руководству от 1955 года^[265]. Возможно, именно Надежда Аллилуева предложила Манучарьянц на должность библиотекаря Сталина.

В своих мемуарах Манучарьянц не пишет о работе на Сталина, а его имя упоминается в них лишь раз и вскользь. Подобные воспоминания после выступления Хрущева на XX съезде были в СССР запрещены; исключение делалось лишь для мемуаров военного характера, где Сталин упоминался в роли Верховного главнокомандующего во время Второй мировой войны.

В 1930 году Манучарьянц устраивается на работу в Институт им. Ленина, на основе которого в 1931 году был создан ИМЭЛ. Изначально она работала в проектах, посвященных наследию Ленина, однако в 1940 году перевелась в отдел, занимающийся изданием собрания сочинений Сталина, где проработала до выхода на пенсию в 1955-м. Она скончалась в 1969 году, не дожив всего год до выхода в свет второго, посвященного столетию Ленина, издания ее книги.

Переход Манучарьянц в ИМЭЛ, возможно, спас ей жизнь. В 1935 году огромное число лиц из обслуживающего персонала Кремля – уборщики, охранники, секретари и библиотекари – были обвинены в (вымышленном) сговоре с целью убийства Сталина и прочих лидеров СССР. Среди тех, кто был арестован и расстрелян, оказалась и библиотекарь Нина Розенфельд, бывшая жена брата Льва Каменева.

«Вы слыхали, что было в Кремле», – говорил Сталин на встрече с Оргбюро в марте 1935 года:

Единственный человек, который имеет доступ в квартиры наших руководящих людей, – это уборщица, которая убирает помещения, это библиотекарша, которая приходит на квартиру под предлогом привести книги в порядок. Кто они, мы часто этого не знаем. Существуют самые разнообразные яды, которые можно использовать очень легко. Насыпал яду в книгу, – берешь книгу, читаешь и пишешь, насыпал яду на подушку – ложишься в постель и дышешь, – а через месяц кончено^[266][267].

Уход Манучарьянц из Кремля совпал с судьбоносным событием в истории библиотеки Сталина, поскольку после ее ухода система маркировки новых поступлений осталась в прошлом. Как мы увидим, после смерти Сталина сохранялись только те книги, на которых были его пометки или экслибрис. Неидентифицированные книги растворились и исчезли в различных библиотеках страны.

Книги собственные и библиотечные

Классификация личной книжной коллекции часто предполагает наличие каталога, однако единственные известные каталоги сталинской библиотеки были созданы после его смерти в рамках процесса передачи остатков его библиотеки в архивы ИМЭЛ. Классификация также подразумевает наличие конкретного места или мест хранения книжного собрания. Однако же библиотека Сталина представляла собой его личный, рабочий архив, раскиданный по десяткам его кабинетов, квартир и дач.

С начала 1920-х у Сталина была квартира и кабинет в Кремле, а также еще одно рабочее место неподалеку от здания ЦК на Старой площади, и в каждом из этих мест хранилось огромное количество книг. Нарком путей сообщения И. В. Ковалев^[268] вспоминал, что во время рабочих встреч Сталин любил взять с полки один из томов сочинений Ленина, приговаривая: «Давайте взглянем, что по этому поводу говорил Владимир Ильич»^[269]. А. П. Балашов^[270], работавший в здании ЦК, порой одалживал книги из библиотеки Сталина, «представлявшей собой книжные шкафы, наполненные прекрасным собранием книг. Сталину высылали по два экземпляра каждой книги, публикуемой основными издательствами страны, зачастую с дарственными надписями. Многие писатели отправляли свои книги лично. Сталин отдавал один из экземпляров нам, и эти книги мы делили между собой»^[271]. Дочь Сталина, Светлана, вспоминала, что в кремлевской квартире не было возможности повесить на стену картину, так как «все место занимали книжные шкафы»^[272]. Приемный сын Сталина, Артем Сергеев, говорил: «Читал Сталин очень много. И всегда, когда мы с ним виделись, спрашивал, что я сейчас читаю и что думаю о прочитанном. У входа в его кабинет, я помню, прямо на полу лежала гора книг. Он их просматривал, откладывал некоторые в сторону – они шли в его библиотеку»^[273]. Первому мужу Светланы (с 1944 по 1947 год), Григорию Морозову, было дозволено пользоваться библиотекой кремлевской квартиры вождя:

Там я провел довольно много времени, поскольку был любознателен и читал запоем. Надо сказать, коллекция книг была уникальной. Энциклопедии, справочники, труды известных ученых, произведения классиков, работы руководителей партии. Сталин все это внимательнейшим образом читал, о чем свидетельствовали многочисленные, подчас развернутые заметки на полях^[274].

В годы Второй мировой войны Артур Херберт Бирс, британский переводчик, оказался однажды в спальне Сталина, где обратил внимание на огромные книжные шкафы: «Я взглянул на книги. На полках находилась коллекция марксистской литературы, а также немало исторических трудов, но найти русскую классику мне не удалось. Было там и несколько книг на грузинском языке»^[275].

Серго Берия, сын наркома внутренних дел, говорил, что Сталин, приходя в гости к людям своего ближайшего окружения,

…направлялся к их книжным полкам и раскрывал книги, проверяя, читались ли они… Сталин любил давать рекомендации по чтению, и его возмущали мои пробелы в знании литературы. Так, например, я не читал «Жерминаль» (только «Нану»)^[276], а Сталин был поклонником Золя.

Серго также вспоминал, что Сталин говорил, будто бы читал по 500 страниц ежедневно^[277]. Это заявление зачастую воспроизводится мемуаристами, и, вполне возможно, Сталин действительно говорил нечто подобное, но это представляется маловероятным, учитывая тяжесть его рабочей нагрузки. За исключением отпусков и дней, проводимых вне рабочего места, у него просто физически не могло быть времени для столь активного чтения. В мемуарах Шепилова приводятся следующие слова Сталина: «А у меня есть контрольная цифра на каждый день: прочитывать ежедневно художественной и другой литературы примерно 300 страниц»^[278].

Серго Берия утверждал также, что Сталин использовал книжные закладки и «ненавидел подчеркивания и пометки в книгах»^[279]. Многие книги из библиотеки Сталина действительно имеют прикрепленные к страницам закладки, так что в этом Берия прав, но говорить, что Сталин «ненавидел» делать пометки в книгах у нас нет никаких оснований, учитывая факт наличия сотен текстов с его заметками, доказывающих обратное^[280].

По словам Роя и Жореса Медведевых, в 1920-х годах Сталин выписывал по 500 томов для своей библиотеки ежегодно^[281]. Безусловно, это огромное количество книг для столь занятого политика, но оно вполне укладывается в амбициозный проект сталинской библиотеки, и в личном фонде Сталина находится множество списков и каталогов, присланных ему издательствами.

Приобретение Сталиным книг можно рассмотреть в более широком контексте обширной издательской индустрии, что попала в руки большевикам с их приходом к власти. В 1913 году в Российской империи было опубликовано 34 000 различных работ – цифра, превзойденная в том году лишь Германией. Количество публикуемых книг катастрофически упало в годы Гражданской войны, но уже в 1925-м в СССР было издано 20 000 работ, а переплюнуть пиковые показатели Российской империи удалось в 1928-м. В том же году в СССР было отпечатано 270 миллионов экземпляров книг – в два с лишним раза больше, чем печаталось в лучшие царские годы.

Книготорговля была «обобществлена» большевиками в 1918 году (т. е. захвачена Советами соответствующих городов), но в 1921 году некоторому количеству частных издательств разрешили работать в рамках рыночных практик НЭПа^[282]. Их деятельность продолжалась на протяжении всех 20-х годов. Многократно уступавшие государственным издательствам, частные предприятия все же заняли весомую долю рынка в области беллетристики, детских книг и переводной литературы. В те годы также практически отсутствовал контроль за импортом книг, за исключением работ русских эмигрантов, враждебно настроенных к Советской России^[283][284].

Помимо книг, выписанных лично Сталиным, основным источником пополнения его библиотеки были непрошено высылаемые ему издательствами и отдельными авторами работы. От советских издательств ожидалось снабжение большевистских лидеров публикуемыми книгами, да и сами авторы радостно отправляли свои работы в дар генеральному секретарю, особенно с развертыванием культа личности в конце 1920-х. В 30-х годах Кремль был просто завален подарками вождю, в том числе и сотнями, если не тысячами, книг. Даже в 1920-х в адрес Сталина направлялся целый поток литературы, о чем свидетельствует сохранившийся «Реестр на литературу, посылаемую на квартиру И. В. Сталину за апрель – декабрь 1926 года»^[285]. Сотни книг были высланы ему лишь за этот девятимесячный период.

Как и следовало ожидать, многие из этих книг относятся к марксистской философии, экономике и политике, однако немало и книг по истории России, социологии искусства, детской психологии, спорту и религии. Художественная литература представлена работами Тургенева, Достоевского и Пушкина, а также русскими переводами Джека Лондона и Марка Твена («Янки при дворе короля Артура»). Среди полученных Сталиным мемуаров были книги вдовы Ленина Крупской и генерала Деникина, воевавшего против большевиков в годы Гражданской войны. Удивительным образом на полках библиотеки Сталина оказались также медицинский труд о сифилисе, книга о праве государства на смертную казнь, трактат о ритуальных убийствах у евреев и книга о гипнозе. Множество периодических изданий – журналов научных, литературных и политических – регулярно пополняли коллекцию Сталина.

Наиболее важной работой, полученной Сталиным в упомянутый период, был первый том «Мозга армии» Бориса Шапошникова – исследования военной теории периода, предшествовавшего началу Первой мировой войны. Активно читаемая и обсуждаемая в СССР, эта книга рассматривается как настольное пособие, на которое опиралась Ставка во время Второй мировой войны. Сообщается, что в 1929 году Шапошников отправил Сталину особое, подписанное издание всех трех томов «Мозга Армии»^[286].

Сталин также часто брал книги из различных библиотек, как личных, так и государственных. Советский поэт Демьян Бедный, владелец, по свидетельствам, библиотеки объемом в 30 000 томов, жаловался, что Сталин оставляет жирные следы пальцев на одалживаемых книгах^[287]. Основным источником литературы было, безусловно, основное государственное книгохранилище при библиотеке им. Ленина; после смерти Сталина в его библиотеке было найдено 72 книги, которые он так и не вернул. Это была его давнишняя привычка. После его ухода из духовной семинарии начальство учебного заведения выставило ему счет на 18 рублей 15 копеек за 18 книг, которые он не вернул в семинарскую библиотеку^[288].

Большинство книг, взятых Сталиным из библиотеки им. Ленина, были возвращены в 1956 году (без оплаты штрафов за просрочку), спустя три года после его смерти. Однако же 24 различных текста, на которых имелись сталинские пометки, были переданы на хранение в ИМЭЛ, в том числе классическая «История» Геродота в двух томах. К сожалению, как и многие другие книги, переданные на хранение в ИМЭЛ, тома Геродота, судя по всему, бесследно пропали из его архивов^[289].

Несчастливая семья

Огромные, по меркам обычных советских граждан, кремлевские покои Сталина были тем не менее недостаточно велики для размещения в них обширной библиотеки. В зените своей власти Сталин, безусловно, имел все возможности для получения отдельного здания под личную библиотеку, однако подобного желания он никогда не выражал. Вместо этого основной массив книг в период 1920–1950-х хранился в местах отдыха, где он имел возможность наиболее активно читать, – на двух подмосковных дачах.

Первая^[290], выделенная Сталину государством в начале 1920-х, подмосковная дача находилась в районе станции Усово, примерно в 30 км от Москвы тех лет. Дачу называли «зубаловской», так как до 1917 года участок земли и здания принадлежали братьям Зубаловым, армянским нефтепромышленникам^[291]. На территории участка располагались три дома, распределенных между высокопоставленными большевиками и их семьями. Сталину принадлежало относительно скромное двухэтажное здание, где отдельная большая комната была выделена под достигавшие потолка книжные шкафы.

Сталин и его большая семья (в основном родственники жены) часто проводили на даче выходные и летние дни. По всем свидетельствам, 1920-е годы были счастливым периодом семейной жизни Сталина. С теплотой об этом времени вспоминала дочь Светлана:

Зубалово из глуховатой, густо заросшей усадьбы, с темным острокрышим домом, полным старинной мебели, было превращено отцом в солнечное, изобильное поместье, с садами, огородами и прочими полезными службами. Дом перестроили: убрали старую мебель, снесли высокие готические крыши, перепланировали комнаты… Отец с мамой жили на втором этаже, а дети, бабушка, дедушка, кто-нибудь из гостей – внизу^[292].

Идиллия семейной жизни Сталина трагически прервалась в ноябре 1932 года, когда мать Светланы, Надежда Аллилуева, совершила самоубийство. Как отмечает биограф Светланы Аллилуевой, Розмари Салливан, «в биографии Сталина Надя – загадочная фигура»^[293], а причины и обстоятельства ее самоубийства остаются невыясненными.

Их роман со Сталиным начался в 1917 году, по его возвращении из ссылки. Шестнадцатилетняя Надя происходила из семьи старых большевиков, с которыми Сталин был знаком много лет. Когда в марте 1918 года большевики перенесли столицу в Москву, Надя последовала за Сталиным и вместе с ним работала в московском народном комиссариате по делам национальностей. Она вступила в РКП(б) и сопровождала Сталина в его командировках на фронт в годы Гражданской войны. Они официально поженились в марте 1919 года. Это был второй брак сорокалетнего Сталина. У них было двое детей: Василий (р. 1921) и Светлана (р. 1926). Был у Сталина и сын от первого брака, Яков. Его мать Екатерина (Като) Сванидзе (1885–1907) скончалась от туберкулеза через несколько месяцев после родов. Находившийся на попечении у родственников матери, Яков в 1920-х переехал жить к семье отца. Сталин с сыном изначально не поладил, однако их отношения улучшились, когда Яков стал артиллерийским офицером в конце 30-х. Вместе с миллионами других советских военнослужащих Яков попал в немецкий плен летом 1941 года и погиб в 1943-м, предположительно, при попытке бегства из лагеря военнопленных.

Советским солдатам запрещалось сдаваться в плен не будучи тяжелоранеными. Чтобы мотивировать солдат сражаться до последнего вздоха, семьи попавших в плен преследовали, и семья Якова не стала исключением. Пока Яков был в плену, его жена, балерина Юлия^[294], была арестована и брошена в тюрьму советскими властями, а дочь Галина воспитывалась другими членами большой сталинской семьи.

После рождения Василия Надежда Аллилуева была исключена из партии за неактивность, но благодаря ее работе в Ленинской библиотеке ее членство вскоре восстановили^[295]. Надя передала детей на воспитание прислуге в стремлении построить собственную, не зависящую от Сталина, политическую и профессиональную жизнь. В 1929 году она поступила на факультет текстильной промышленности Всесоюзной промышленной академии в Москве.

Утверждается, что Надя страдала от череды психологических и физиологических недугов. Также можно часто встретить рассуждения об их политических разногласиях со Сталиным, особенно касающихся насильственных преобразований, инициированных им в конце 1920-х и начале 1930-х годов. Однако достоверных источников в поддержку подобных спекуляций не обнаруживается. Конспирологическая теория, предполагающая, что Сталин организовал убийство жены из-за этих предполагаемых разногласий, не имеет под собой никаких оснований.

Свидетельства, касающиеся настроений в браке Сталина и Аллилуевой, редки, а мемуарные источники переполнены более поздними домыслами и спекуляциями о причинах самоубийства Нади.

Сохранившаяся переписка конца 20-х – начала 30-х годов, которую Сталин с Аллилуевой вели в периоды, когда он уезжал на дачу в Сочи, а она оставалась на учебе в Москве, дает нам картину если и не всегда идеального, то, по крайней мере, в целом счастливого брака^[296].

Проблемы в супружеской жизни накапливались постепенно, и свою роль в них, возможно, сыграло неравенство полов. Будучи радикальными социалистами, большевики придерживались принципов женской эмансипации и старались мобилизовывать советских женщин на благо коммунистического проекта. Но, несмотря на то что в советском обществе было множество женщин – активистов и руководителей, практически ни одна из них не оказалась в высших эшелонах партийной власти. Одним из исключений была жена Молотова – Полина Жемчужина, подруга Надежды Аллилуевой, в 1930-х она занимала пост наркома рыбной промышленности и контролировала советскую косметическую промышленность^[297][298]. Высокие должности занимала также и Александра Коллонтай, большевистская феминистка, ставшая впоследствии послом СССР в Швеции, единственная женщина, занимавшая дипломатическую должность подобного уровня. Книга ее ранних воспоминаний имелась в сталинской библиотеке. Среди небольшого числа прочих писательниц, чьи книги были в библиотеке Сталина, можно отметить Надежду Крупскую, немецкую коммунистку Клару Цеткин и польскую марксистку Розу Люксембург, чью книгу «Массовая стачка, партия и профсоюзы» Сталин внимательно читал, делая множество пометок. Его особенно интересовало описание стачек в Российской империи, больше всего кавказских, участие в которых он принимал лично^[299].

Первые годы брака Сталина пришлись на наиболее либеральную и эгалитарную эпоху большевистской политики в отношении гендерных вопросов. Тем не менее начиная с 1930-х прослеживается разворот к более консервативному и традиционному подходу к «женскому вопросу» и отношениям полов^[300].

Советская политическая культура с самого начала была преимущественно мужской, и большевистские лидеры, включая Сталина, придерживались грубого, жесткого, «мужланского» стиля поведения. «Сегодня я читал международную часть, – писал Сталин премьер-министру Молотову в январе 1933 года, поздравляя того с удачным выступлением. – Вышло хорошо. Уверенно пренебрежительный тон в отношении „великих“ держав, вера в свои силы, деликатно-простой плевок в котел хорохорящихся „держав“, – очень хорошо. Пусть „кушают“»^[301]. Это была крайне негостеприимная среда для молодых и амбициозных активисток вроде Нади, даже с учетом привилегий от брака с вождем. Катарсис наступил на вечеринке в честь пятнадцатой годовщины Октябрьской революции. После пьяной ссоры с мужем Надя вышла из комнаты и застрелилась из револьвера, который в качестве сувенира привез из Берлина ее брат.

Факт самоубийства держался в секрете, поэтому в опубликованной в «Правде» новости лишь значилось: «Н. С. АЛЛИЛУЕВА. В ночь на 9 ноября скончалась активный и преданный член партии тов. Надежда Сергеевна Аллилуева. ЦК ВКП(б)». В чуть позднее опубликованном некрологе, подписанном всеми лидерами советского руководства и их женами, говорилось:

Не стало дорогого, близкого нам товарища, человека прекрасной души. От нас ушла еще молодая, полная сил и бесконечно преданная партии и революции большевичка… Память о Надежде Сергеевне как о преданнейшей большевичке, жене, близком друге и верной помощнице тов. Сталина будет нам всегда дорога^[302].

С почестями прошли ее похороны 12 ноября на Новодевичьем кладбище, а несколько дней спустя Сталин публично ответил на все присылаемые ему соболезнования: «Приношу сердечную благодарность организациям, учреждениям, товарищам и отдельным лицам, выразившим свои соболезнования по поводу кончины моего близкого друга и товарища Надежды Сергеевны Аллилуевой-Сталиной»^[303][304].

Шейла Фицпатрик^[305] писала: «Реакция Сталина [на суицид Нади] описывается в разных тонах, но скорбь, вина и ощущение предательства определенно присутствовали»^[306]. После смерти жены Сталин все больше отдалялся от семейной жизни, которой он так наслаждался в 1920-х. Он переехал в другую кремлевскую квартиру, находившуюся непосредственно под его рабочим кабинетом. Перестал он и бывать в Зубалове, однако же многие из его книг остались там.

Карты Сталина

Новая подмосковная дача Сталина строилась в 1933–1934 годах^[307]. Дача в Кунцеве была всего в десяти минутах быстрой езды от Кремля, и к ней вела специальная правительственная трасса, что и стало причиной ее названия – «Ближняя дача». Со смертью Надежды изменилась и повседневная жизнь Сталина. Изредка оставаясь ночевать в кремлевской квартире, Сталин, как правило, работал допоздна, после чего ехал в Кунцево. Спать он не ложился до раннего утра.

В основном здании «Ближней дачи» находились кабинеты Сталина, комната Светланы, бильярдный зал, баня, многочисленные помещения для прислуги, небольшой обеденный зал, а также огромный зал для банкетов и прочих мероприятий. Сердцем же «Ближней дачи» была библиотека – комната площадью 30 квадратных метров, в которой размещались четыре огромных книжных шкафа, с полками достаточно глубокими, чтобы поставить там книги в два ряда. Но большинство книг Сталина, включая перевезенные из кремлевского кабинета и квартиры, хранились в отдельном здании по соседству.

В вестибюле дачи висели три большие цветные карты – карта мира, карта Европы и карта европейской части России. Молотов вспоминал: «Сталин любил карты… Все карты»^[308]. Югославский коммунист Милован Джилас сообщал, что во время его посещения «Ближней дачи» в июне 1944 года Сталин остановился перед картой мира и, указав на окрашенный красным Советский Союз, воскликнул, что капиталисты «никогда не смирятся с мыслью, что такая огромная территория может быть красной, никогда, никогда!». Джилас ошибочно сообщает, что Сталин обвел Сталинград синим цветом на карте мира. На самом деле город был отмечен на карте европейской части России, где синим цветом выделялись места глубочайшего проникновения гитлеровцев на территорию СССР^[309].

В своей критике сталинского военного руководства Хрущев на XX съезде КПСС обвинил вождя в том, что тот планировал военные операции на глобусе. У Сталина действительно имелся большой глобус в рабочем кабинете или неподалеку от него, но этот навет Хрущева опровергается многочисленными воспоминаниями высшего советского командования, которое тесно работало со Сталиным во время войны. Помимо того, в личном фонде вождя хранится почти 200 карт с им лично сделанными пометками, среди которых есть в том числе и крупномасштабные карты, использовавшиеся для военного планирования. Там же находятся карты других стран и частей мира, не считая множества политических, экономических, административных, дорожных и физико-географических карт СССР и его отдельных регионов^[310].

Висевшие на «Ближней даче» карты представляли собой классические политические карты мира (в проекции Меркатора), на которых мир делился на окрашенные в разные цвета страны и империи. Именно подобного рода карты больше всего привлекали Сталина.

Грузин по рождению, Сталин был, по памятному высказыванию Альфреда Рибера, «человеком окраины»^[311]. Именно грузинское происхождение Сталина, его жизненный опыт и ранняя политическая деятельность на многонациональных окраинах Российской империи сформировали его подход к созданию и защите советской системы. Большевики захватили власть в 1917 году, твердо веря, что устойчивость их революции зависит от ее распространения на другие страны. Сталин разделял эту точку зрения, но не меньшее значение придавал политической и экономической взаимозависимости России и ее окраинных территорий.

Опасность, исходившая от проницаемости многонационального пограничья, лишь утвердила Сталина в его стремлении к созданию сильного и централизованного Советского государства. Он был сторонником централизации, старавшимся подчинить периферии бывшей Российской империи более развитому и пролетарскому ядру Центральной России. Национальным и этническим меньшинствам дозволялась региональная и культурная автономия при полном отсутствии права на самоуправление^[312]. Эта практика соответствовала взглядам, изложенным Сталиным в работе «Марксизм и национальный вопрос» (1913) и других произведениях: большевики теоретически поддерживали право наций на самоопределение, но оставляли за собой право подавлять националистические движения, если те вредили интересам рабочего класса и ставили под угрозу социалистическую революцию.

Как показывает Рибер, политика Сталина в отношении пограничья влияла как на внутреннюю, так и на внешнюю политику СССР. Насильственная коллективизация и ускоренная индустриализация были частью борьбы, направленной на отсталые и слаборазвитые пограничные районы, а Большой террор 30-х годов в значительной степени представлял собой этническую чистку, направленную против предполагаемых «националистических элементов на местах»^[313].

Размах сталинских интересов понятен по следующему историческому анекдоту о том, как после войны на дачу Сталина привезли карту СССР в новых границах:

…небольшую, как для школьного учебника. Сталин приколол ее кнопками на стену: «Посмотрим, что у нас получилось… На Севере у нас все в порядке, нормально. Финляндия перед нами очень провинилась, и мы отодвинули границу от Ленинграда. Прибалтика – это исконно русские земли! – снова наша, белорусы у нас теперь все вместе живут, украинцы – вместе, молдаване – вместе. На Западе нормально. – И сразу перешел к восточным границам. – Что у нас здесь?.. Курильские острова наши теперь, Сахалин полностью наш, смотрите, как хорошо! И Порт-Артур наш, и Дальний наш, – Сталин провел трубкой по Китаю, – и КВЖД наша. Китай, Монголия – все в порядке… Вот здесь мне наша граница не нравится!» – сказал Сталин и показал южнее Кавказа^[314][315].

Сталин был абсолютно твердо намерен сохранить все эти территории, не в последнюю очередь из-за своих стратегических целей по поддержанию этнополитической стабильности на советских границах.

Амбиции Сталина к югу от Кавказа были сосредоточены на территориальных претензиях к Турции. Советскому Союзу требовалось вернуть себе провинции Карс и Ардаган с преобладающим армянским и грузинским населением. Бывшие в составе Российской империи с 1878 года, они были переданы Турции по советско-турецкому договору 1921 года. Хотя коммунистами поощрялись националистические движения, требующие возвращения этих территорий Грузии и Армении, главной целью Сталина было оказание давления на Турцию с целью получения контроля над черноморскими проливами.

Поддерживалось Сталиным и националистическое движение азербайджанцев Ирана, которые стремились к выходу из Ирана с целью присоединения к советскому Азербайджану. В этом случае задачи Сталина были в большей степени экономическими – защита советских нефтяных концессий на севере Ирана.

Сталин уделял много внимания странам и территориям, граничившим с СССР, но его геополитический кругозор охватывал весь мир. Как революционер-большевик, он следил за проявлениями революционной борьбы по всему миру. Среди сохранившихся книг его библиотеки можно найти множество изданий о Великобритании, Франции, Германии, Китае и Соединенных Штатах, а также значительное число книг об Ирландии, Индии, Индокитае, Индонезии, Италии, Японии и Мексике (включая перевод книги Джона Рида о Мексиканской революции^[316]). В библиотеке также были тома, посвященные империализму, колониализму, рабству, нефти и мировой политике.

Несмотря на то что СССР был в первую очередь сухопутной державой, в 1930-х годах Сталин поддержал идею создания мощного океанского флота. В его коллекции находилась переведенная на русский язык в 1932 году книга Джулиана Стаффорда Корбетта – историка и теоретика ВМС Британии, который считал контроль над морями во время войны важнее побед в крупных морских сражениях.

В многочисленных беседах с Черчиллем во время войны Сталин выражал сожаление по поводу того, что Советский Союз не имеет такого контроля над черноморскими проливами, как США – над Панамским каналом, а Великобритания – над Суэцким^[317].

Жизнь и смерть на даче

«Ближняя дача» играла важную роль в жизни Сталина. Она была продолжением его кремлевского кабинета, игровой площадкой, где росли дети, и домом приемов для приезжавших зарубежных коммунистов. На даче он проводил вечера в окружении своих приспешников и слушал грампластинки из своей богатой коллекции (по некоторым свидетельствам, он любил заставлять своих товарищей по ЦК плясать под них)^[318]. Это было прекрасно защищенное, уединенное место, где Сталин мог позволить себе расслабиться и даже немного позаниматься садоводством. Но в первую очередь дача была местом отдыха от государственных забот и давала возможность погрузиться в чтение.

Отдых как никогда был важен в годы войны – Сталин проводил в Кремле за работой по 12–14 часов в день. «Представители союзников, работавшие с Кремлем в военные годы, были поражены тем, какое количество самых разнообразных вопросов, больших и малых, военных, политических и дипломатических, окончательно решались лишь лично Сталиным, – писал Исаак Дойчер в биографии Сталина 1948 года. – Он был, по сути, сам себе главнокомандующим, министром обороны, главным интендантом, министром иностранных дел и даже секретарем… Так он работал день за днем в течение четырех лет войны – проявляя удивительное терпение, упорство и бдительность, вездесущий и, казалось, всеведущий»^[319]. Исследования в российских архивах полностью подтвердили яркое описание Дойчера: Сталин действительно предстает вечно занятым полководцем^[320].

К концу Второй мировой войны Сталину было шестьдесят шесть лет. Четыре года тяжелого ежедневного труда в роли главнокомандующего брали свое, и Сталин начал все больше времени проводить в отпусках на Черном море. Помимо этих поездок, структура его рабочей жизни оставалась неизменной, разве что после войны он несколько отошел от пристального ежедневного управления государством и стал немного больше времени уделять отдыху и чтению. Светлана давно уже не жила на «Ближней даче», и в 1951 году за счет ее комнаты была расширена сталинская библиотека.

Учитывая, сколь много времени Сталин проводил на «Ближней даче», было вполне вероятно, что там он и скончается, как и случилось в марте 1953 года. Сталин умер в возрасте семидесяти трех лет. Вокруг его смерти крутится бесчисленное множество слухов и теорий заговора, однако правда в том, что 1 марта с ним случился удар и четыре дня спустя он скончался^[321]. В день его смерти советской верхушкой была назначена группа, ответственная за «приведение в порядок документов и бумаг товарища Сталина, его архива, а также текущего документооборота»^[322]. В группу входили глава правительства Маленков, бывший начальник охраны Берия и член Политбюро Хрущев. Два дня спустя люди Берии вывезли с дачи все личные вещи и мебель Сталина.

К смертному одру Сталина его дочь Светлану вызвали на дачу прямиком с урока французского. «Дом в Кунцево пережил, после смерти отца странные события», – вспоминала она.

На второй день после смерти его хозяина, – еще не было похорон, – по распоряжению Берия созвали всю прислугу и охрану, весь штат обслуживавших дачу, и объявили им, что вещи должны быть немедленно вывезены отсюда (неизвестно куда), а все должны покинуть это помещение… Потом, когда «пал» сам Берия, стали восстанавливать резиденцию. Свезли обратно вещи. Пригласили бывших комендантов, подавальщиц, – они помогли снова расставить все по своим местам и вернуть дому прежний вид. Готовились открыть здесь музей, наподобие ленинских Горок^[323].

Решение организовать музей Сталина в здании «Ближней дачи» было принято советским руководством в 1953 году, но от этого плана отказались после выступления Хрущева на XX съезде^[324]. Дача была передана в пользование ЦК и использовалась как место отдыха аппаратчиков и приезжающих заграничных коммунистов. Интересным финалом проекта музея Сталина стала выставка под названием «Миф о любимом вожде», открытая в 2014 году в одном из музеев Москвы рядом с Красной площадью. Формально посвященная Ленину, выставка на самом деле в основном рассказывала о Сталине и включала множество личных артефактов, собранных для так и не открывшегося Музея Сталина.

Сталин оставался популярен в Грузии, и в 1957 году в родном городе вождя Гори был открыт музей в его честь. Среди экспонатов имелся макет дома, где рос Сталин, и железнодорожного вагона, в котором он ехал на Потсдамскую конференцию. Основное здание музея представляло собой роскошный образец архитектуры, пришедший в полный упадок в постсоветский период (автор книги посещал музей в 2015 году и обнаружил его обесточенным и промерзлым). В музее находились также стол Сталина из его кремлевского кабинета, шкатулка, сделанная его сыном Василием, а также посмертная маска вождя, размещенная в затемненном зале, подчеркивающем ее значимость. Эта маска была одной из десяти гипсовых отливок лица (и рук) Сталина, которые были распределены по различным музеям и архивам после его смерти^[325].

Работа музея стала причиной неутихающих политических споров в независимой Грузии, но в глазах местных желание привлечь туристов и увековечить память наиболее известного из жителей Гори перевешивает всю политическую критику.

Светлана не упомянула в своих мемуарах, что, отказавшись от прав на «Ближнюю дачу», она пыталась в обмен выторговать возможность пользоваться другими сталинскими дачами^[326]. Кроме того, она проявляла интерес к библиотеке своего отца и в марте 1955 года написала соответствующее письмо партийному руководству:

Я бы очень просила Вас, если Правительство сочтет это возможным, передать мне часть этой библиотеки. Она колоссальна, в ней много книг, не интересующих меня, но если бы мне было разрешено отобрать самой часть книг, я была бы глубоко Вам благодарна. Меня интересуют книги по истории, а также русская и переводная беллетристика, библиотеку эту я хорошо знаю, так как всегда раньше ею пользовалась^[327].

Личная жизнь Светланы была полна различных перипетий – три замужества, двое детей от разных отцов, индийский коммунист-любовник Браджеш Сингх, скончавшийся в 1966 году. Светлане разрешили перевезти его прах в Индию, откуда она сенсационно сбежала в США. В следующем году Светлана опубликовала свои мемуары «20 писем другу», которые до сих пор остаются уникальным, пусть и не во всем достоверным, источником информации о личной жизни ее отца.

Потеря книг из библиотеки Сталина настолько задела Светлану, что спустя два года в своих вторых мемуарах она в сердцах жаловалась на то, что советское правительство «решило конфисковать библиотеку моего отца, распорядившись ею по своему усмотрению… В СССР государство извращает законы так, как ему удобно, включая законы, регулирующие частную собственность»^[328].

Обнаружение библиотеки Сталина

В рамках выполнения вскоре свернутого плана по созданию Дома-музея Сталина сотрудники ИМЭЛ получили доступ к работе с книгами сталинской библиотеки. Одна из сотрудниц, Евгения Золотухина, вспоминала позднее: «Обстановка на даче казенная, приятным было только помещение библиотеки, уютная комната… Сами книги помещались в соседнем корпусе… оттуда книги доставлялись по требованию Сталина».

Золотухина описывала сталинскую квартиру в Кремле как «анфиладу сводчатых комнат»:

Библиотека [кремлевской квартиры] состояла из множества старинных книжных шкафов. Книги были разного характера. Каждый писатель стремился подарить Сталину свою книгу, часто с дарственной надписью. Очевидно, что Сталин был грамотным человеком. Его очень раздражали безграмотные фразы и ошибки, которые он аккуратно исправлял красным карандашом. Соответственно, эти книги были переданы в Центральный архив партии.

Золотухина была поражена количеством трудов советского времени, посвященных творчеству Пушкина, а также отдельными антикварными экземплярами – в некоторых книгах имелись пометки букинистических магазинов^[329]. Сталин также интересовался книгами о Петре Первом и Иване Грозном и читал всю эмигрантскую литературу, издаваемую на русском языке, а также прославленные биографии Ворошилова и прочих за авторством Рэймонда Гула^[330]. В послевоенные годы Сталин стал проявлять интерес к работам по архитектуре, что, вероятно, связано с проектами «сталинского ампира». Эти книги лежали на его прикроватном столике^[331].

В 1957 году на кремлевской квартире Сталина и «Ближней даче» работал директор библиотеки ИМЭЛ Юрий Шарапов^[332]. Задачей Шарапова была систематизация сталинской библиотеки с целью отбора подходящей литературы для института, что заняло у него несколько месяцев. В Кремле ему показали высокий шведский книжный шкаф с раздвижными полками, которые были полностью забиты книгами и брошюрами, на многих из которых виднелись пометки. Литература эмигрантская и белогвардейская, труды попавших в немилость соратников – тех, кого Сталин считал идеологическими соперниками или же просто врагами. Следует отдать Сталину должное – он читал такие работы очень внимательно, вспоминал Шарапов.

На «Ближней даче» Шарапов обнаружил большую часть книг в отдельном деревянном домике с подвалом. Он начал с томов по военному делу, обратив внимание на то, что Сталина больше интересовала история, а не стратегия или тактика – страницы книг, посвященных войнам ассирийцев, древних греков и римлян, были испещрены его пометками.

Отдельная секция была выделена под художественную литературу, и Шарапов с негодованием вспоминал об обнаруженной сталинской заметке на экземпляре «Девушки и смерти» Горького, которая гласила: «Эта штука сильнее, чем „Фауст“ Гёте /Любовь побеждает смерть/»^[333]. Шарапову более по душе пришлась увлеченность Сталина трудами Салтыкова-Щедрина.

Единственная сохранившаяся в библиотеке Сталина книга Салтыкова-Щедрина представляет собой издание 1931 года, в которое вошли не издававшиеся до этого произведения. Сталин эту книгу читал и оставил на ней значительное количество пометок^[334]. В 1936 году знание творчества Салтыкова-Щедрина ему пригодилось. Выступая на Всесоюзном съезде Советов, в ответ зарубежным критикам, которые сравнивали только что принятую советскую конституцию с «потемкинскими деревнями», Сталин сказал:

В одном из своих сказок-рассказов великий русский писатель Щедрин дает тип бюрократа-самодура, очень ограниченного и тупого, но до крайности самоуверенного и ретивого. После того, как этот бюрократ навел во «вверенной» ему области «порядок и тишину», истребив тысячи жителей и спалив десятки городов, он оглянулся кругом и заметил на горизонте Америку – страну, конечно, малоизвестную, где имеются, оказывается, какие-то свободы, смущающие народ, и где государством управляют иными методами. Бюрократ заметил Америку и возмутился: «Что это за страна, откуда она взялась, на каком таком основании она существует? (Смех и аплодисменты в зале.) Конечно, ее случайно открыли несколько веков тому назад, но разве нельзя ее снова закрыть, чтоб духу ее не было вовсе?» (Громкий смех.) И, сказав это, положил резолюцию: «Закрыть снова Америку!» (Громкий смех.)^[335]

Итогового решения по судьбе сталинских книг не было вплоть до 1963 года. Возможно, поводом для его принятия послужило возобновление антисталинской кампании на XXII съезде КПСС в 1961 году. Руководство Института марксизма-ленинизма (ИМЛ^[336]) постановило: (1) Сохранить в архиве Института все книги с пометками Сталина; (2) разместить в библиотеке ИМЭЛ, в отдельной коллекции, книги с дарственными надписями для Сталина, а также издания с печатью его библиотеки; и (3) распределить оставшиеся книги без пометок и штампов (в хорошем состоянии) между библиотекой Института и другими научными и специализированными библиотеками. Также было решено помещать в специальное дело все письма и записки от авторов и издателей, найденные в книгах из коллекции Сталина^[337].

Началась работа по каталогизации книг, однако, судя по всему, в каталоги не вошли те экземпляры, что были распределены по различным библиотекам страны. Это делает невозможным точное определение того, какие книги и в каком количестве находились в библиотеке на момент смерти Сталина. Но представление об общем количестве материалов можно почерпнуть из газетной статьи 1993 года, написанной историком Леонидом Спириным, долгие годы проработавшим в ИМЭЛ^[338].

Спирин писал, что основную часть библиотеки Сталина составляли произведения классиков русской, советской и мировой литературы – Пушкина, Гоголя, Толстого, Чехова, Горького, Маяковского, Гюго, Шекспира, Анатоля Франса. Эти и другие книги без экслибрисов, всего около 11 000 экземпляров, были переданы в Ленинскую библиотеку в 1960-х годах. Еще 3000 научных трудов без штампов – в основном советские работы – отправили в библиотеку Института марксизма-ленинизма (ИМЛ) или распределили по другим библиотекам. После этого оставалось около 5500 экземпляров научной литературы. Таким образом, по данным Спирина, в личной библиотеке Сталина насчитывалось около 19 500 книг.

Цифра в 5500 научных изданий совпадает с данными каталога книг со штампами из библиотеки Сталина, составленного библиотекой ИМЭЛ. После развала СССР библиотека отделилась от ИМЭЛ и стала именоваться Государственной публичной исторической библиотекой (ГПИБ). Ныне расположенная на ул. Вильгельма Пика в Москве^[339] эта библиотека является единственным местом, где сохранился каталог сталинской библиотеки, равно как и часть книг из его коллекции.

Заполненные от руки сотрудниками ГПИБ каталожные карточки делят сталинские книги на семь категорий:

1. Книги со штампом «Библиотека И. В. Сталина» (3747)

2. Книги с авторским автографом (со штампами и без) (587)

3. Книги с дарственными надписями Сталину (со штампами и без) (189)

4. Книги с определенной предметной классификацией (без штампов и автографов) (102)

5. Книги без каких-либо идентификаторов (347)

6. Книги, принадлежавшие членам семьи Сталина (34)

7. Книги с печатями других библиотек (49)

Практически все перечисленные книги были опубликованы до начала 1930-х, и это позволяет нам предположить, что они представляют собой не всю оставшуюся нехудожественную литературу библиотеки Сталина, а лишь отдельный ее срез, изъятый из одного места – скорее всего, из кремлевской квартиры или первой дачи в Зубалове. Число в 5500, указанное Спириным, должно быть существенно меньше реальной цифры, учитывая полученные Сталиным в более поздние годы книги. Оценка Спириным объема художественной литературы в 11 000 томов представляется верной, а вот его предположение о том, что количество неучтенной научной и прочей нехудожественной литературы составляет дополнительные 3000 томов, кажется крайне заниженным. В 1930-х и 1940-х годах Сталин, скорее всего, регулярно получал даже больше книг, чем в 1920-х. Таким образом, более взвешенная оценка объема библиотеки Сталина дает нам цифру в 25 000 книг, периодических изданий, брошюр и прочих материалов^[340].

Единственным разделом каталогизации, составленным по инициативе сотрудников архива ИМЭЛ, был список всех изданий с пометками Сталина. В версии списка работ с пометками, окончательно выполненной в июле 1963 года, значилось 300 таких книг^[341]. Однако рукописная правка, сделанная в неизвестную дату, увеличила это число до 397^[342]. Позднее в описи, предоставленной исследователям в 1990-х годах, было указано наличие 391 экземпляра с пометками Сталина.

К этому числу следует добавить более ста книг из других разделов личного фонда Сталина, многие из которых также содержат его пометки и аннотации.

Книги Сталина

Несмотря на некоторые недостатки, каталог ГПИБ является лучшим источником, позволяющим взглянуть на состав и характер содержимого сталинской библиотеки^[343]. Библиотека в основном состояла из советских работ, изданных после 1917 года. Большая часть – книги, однако присутствует немало брошюр и других малых печатных изданий. Практически все имеющиеся тексты написаны на русском языке, и большинство их принадлежит перу большевистских, марксистских и социалистических писателей. В первом разделе каталога ГПИБ, где перечислены книги со сталинским экслибрисом, наиболее полно представлены работы Ленина (243 публикации) и работы, посвященные ленинской теории и личности Ленина. За Лениным следуют: Сталин (95), Зиновьев (55), Бухарин (50), Каменев (37), Молотов (33), Троцкий (28), Каутский (28), Энгельс (25), Рыков (24), Плеханов (23), Лозовский (22), Роза Люксембург (14) и Радек (14). Пятеро из вышеупомянутых авторов попали под сталинские чистки и были казнены (Зиновьев, Бухарин, Каменев, Рыков и Лозовский), Радек убит в тюрьме, а Троцкий – в Мексике советским агентом в 1940 году. Но книги их оставались частью сталинской коллекции. В каталоге также перечислены сотни отчетов с конгрессов и съездов компартии, Коминтерна и советских профсоюзов.

Помимо работ Маркса, Энгельса, Каутского и Люксембург, трудов зарубежных авторов в сталинской библиотеке совсем немного. Интересными исключениями являются русские переводы книги Уинстона Черчилля о Первой мировой войне «Мировой кризис»; три книги немецкого ревизионистского социал-демократа Эдуарда Бернштейна; две книги Джона Мейнарда Кейнса, включая «Экономические последствия мира»; «История Великой французской революции» Жана Жореса; «Мировая революция» Томаша Масарика; «Труд и ритм» немецкого экономиста Карла Вильгельма Бюхера; ранняя работа Карла Виттфогеля о «пробуждении» Китая; «Империализм» Джона Хобсона; книга Вернера Зомбарта о современном капитализме; работы основателя современной Турции Кемаля Ататюрка; труды итальянского марксиста Антонио Лабриолы об историческом материализме; «Мятежная Мексика» Джона Рида; несколько произведений американского писателя Аптона Синклера, а также письма казненных в США анархистов Сакко и Ванцетти. Среди многочисленных трудов по экономике в коллекции находился перевод «Богатства народов»^[344] Адама Смита. Читая трехтомный комментарий Давида Розенберга к «Капиталу» Маркса, Сталин проявлял особый интерес к разделам о торговле и работах Адама Смита, что видно по количеству оставленных им пометок на полях^[345].

В каталоге указано крайне мало художественной литературы, а интерес Сталина к истории Древнего мира отражен в наличии перевода романа Гюстава Флобера «Саламбо», действие которого происходит в Карфагене во время Первой Пунической войны.

В коллекции также имеются труды трех выбивающихся из общей картины авторов: Л. Н. Войтоловского – раннего советского теоретика социальной психологии поведения толпы, Моисея Острогорского – автора одного из основополагающих трудов западной политической социологии «Демократия и организация политических партий», Виктора Виноградова – советского литературоведа, написавшего книгу о развитии натурализма в русской литературе. Среди книг по философии присутствовал труд Мориса Г. Лейтезена «Ницше и финансовый капитал» (1928)^[346]. Ницше воспринимался как «мелкобуржуазный» и «идеалистический» философ, чьи произведения большевики запрещали к распространению. После того как нацисты пришли к власти и фактически «присвоили» Ницше, его работы были полностью отвергнуты официальной советской культурой. Тому, что Сталин читал труды Ницше, нет никаких доказательств.

Судя по названию труда Лейтезена, он крайне критично относился к Ницше, но при этом обнаруживал некую связь между большевизмом и работами немецкого нигилиста – точка зрения, поддержанная наркомом просвещения Луначарским в его предисловии к книге. Лейтезен выражал эту идею в терминах, которые бы, вероятно, пришлись Сталину по душе:

Ницше – самый далекий для нас мыслитель, но в то же время он близок нам. Читая его произведения, словно вдыхаешь чистый и резкий горный воздух. В них присутствует ясность и прозрачность мысли, у красивых слов нет второго дна. В его трудах ощущается та же обнаженность и недвусмысленность классовых отношений, та же борьба с иллюзиями и идеалами – ницшеанская борьба с мелкими богами, а прежде всего с самым надменным и обманчивым из них – демократией… Нас сближает с Ницше его противостояние индивидуализму и анархии капиталистического общества, его страстная мечта о всемирном единении и борьба против национализма…^[347]

Книги без штампов, указанные в каталоге Государственной публичной исторической библиотеки, в основном тематически схожи с промаркированными экземплярами, но включают около 150 изданий на иностранных языках – преимущественно на французском, немецком и английском. Среди них присутствуют «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида (1919), «Муссолини без маски» Альфреда Куреллы (1931), книга о гражданской войне в Испании «Гарибальдийцы в Испании» (1937), подписанный экземпляр издания 1935 года книги Сиднея и Беатрис Уэбб «Советский коммунизм: новая цивилизация», а также различные переводы работ Ленина, Сталина, Троцкого, Бухарина и Радека. Из других источников известно, что Сталину присылали и множество других книг на иностранных языках, которые впоследствии исчезли из его коллекции, но нет никаких свидетельств того, что он читал хотя бы одну из них.

Среди той 391 книги, периодических изданий и брошюр с пометками Сталина, что сохранились в архиве ИМЭЛ, преобладают марксистские и большевистские труды, особенно работы Маркса, Энгельса, Ленина и самого Сталина. Эрик ван Ри^[348] подсчитал, что около трех четвертей этих изданий посвящены коммунистической идеологии и деятельности^[349]. Остальные книги делятся на такие категории, как история (36), экономика (27) и военное дело (23). В отличие от коллекции ГПИБ, в собрании с пометками из партийного архива присутствуют и дореволюционные издания, включая несколько трудов историка Античности Роберта Виппера (1859–1954) и военного стратега Российской империи Генриха Леера (1829–1904).

Не считая марксистской литературы, книги по истории, если включать в них труды по военной истории и истории революций, составляют большую часть из дошедшей до нас литературы, на которой есть пометки Сталина.

Одной из книг с пометками Сталина, сочетающей несколько его интересов, является изданное в 1923 году исследование истории революционных армий, написанное Николаем Лукиным (1885–1940) и основанное на его лекциях в Академии Генерального штаба Красной армии. Лукин, бывший ученик Роберта Виппера, принимал активное участие в революционном движении с 1905 года. После революции 1917 года он сблизился с Николаем Бухариным и присоединился к его группе левых коммунистов. Лукин сделал относительно успешную карьеру в качестве советского историка, однако в 1938 году он был арестован и приговорен к десяти годам каторжных работ, где и скончался в 1940-м.

Его книга в основном посвящена Французской революции и Парижской коммуне, но Сталина более всего заинтересовала глава о Кромвеле и его «армии нового образца». Он выделил замечания Лукина о том, что особенностью английской революции стало присоединение к восстанию части королевской армии. Задача Кромвеля состояла в создании новой армии на основе тех солдат и офицеров, что рискнули примкнуть к революции. Кромвель добился этого, создав единую систему организации и управления, поддерживаемую представительным военным советом. Среди самых верных последователей Кромвеля были капелланы его новой армии, использовавшие религиозный пыл солдат-пуритан для борьбы с роялистами. Напротив абзаца о капелланах Сталин сделал пометку «политотдел», а дальше по тексту выделил слово «комиссар», использованное для обозначения представителей рядовых солдат^[350].

Сталин умело воспользовался своими знаниями английской истории во время интервью с Гербертом Уэллсом в июле 1934 года: «Вспомните историю Англии XVII века. Разве не говорили многие, что сгнил старый общественный порядок? Но разве тем не менее не понадобился Кромвель, чтобы его добить силой?» На замечание Уэллса о том, что Кромвель действовал, опираясь на конституцию, Сталин отвечал: «Во имя конституции он прибегал к насилию, казнил короля, разогнал парламент, арестовывал одних, обезглавливал других!» В том же интервью Сталин прочитал Уэллсу лекцию о британской истории XIX века и о роли радикального чартистского движения в демократических политических реформах того времени^[351].

Борис Илизаров, ученый, исследовавший библиотеку Сталина активнее любого другого российского историка, считает, что до 1917 года Сталин не особо увлекался историей и вплоть до 1930-х не проявлял сильного интереса к регулярному чтению исторических трудов, что изменилось с его вступлением в полемику вокруг новых учебников для советских школ^[352].

Илизаров, наверное, прав насчет того, что молодому Сталину были более интересны марксизм и философия. Тем не менее Сталин изучал историю в училище и семинарии, равно как история являлась основополагающей дисциплиной и для марксизма – теории человеческих отношений, которая соединяла в себе анализ социальных изменений с телеологическим видением прогресса человечества от древнего рабства к коммунизму. Все революционеры-социалисты поколения Сталина активно интересовались историей катастрофических событий вроде Французской революции и иных примеров борьбы прошлых лет, откуда они могли почерпнуть для себя много полезного. Первая значимая работа Сталина «Анархизм или социализм?» (1907) ссылается на труды Артюра Арнуля и Оливье Лиссагарэ о Парижской коммуне^[353]. Его текст «Марксизм и национальный вопрос» (1913) содержал значительный исторический контекст, а в 1920-х годах Сталин часто обращался к истории в своих выступлениях. Так, в речи 1926 года он отметил, что ни Иван Грозный, ни Петр Первый не были подлинными индустриализаторами, так как не развивали тяжелую промышленность, необходимую для экономического роста и обретения национальной независимости. В 1928 году он провел параллель между усилиями Петра Первого по модернизации России и действиями большевиков, однако в беседе с Эмилем Людвигом в 1931 году отказался от этого сравнения, подчеркнув, что Петр Первый стремился укрепить государство в интересах верхов, тогда как сам он служит рабочему классу^[354]. Наиболее драматическое обращение Сталина к истории России случилось в его февральской речи 1931 года о необходимости форсированной модернизации и индустриализации:

История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все – за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно… Таков уже закон эксплуататоров – бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма. Ты отстал, ты слаб – значит, ты не прав, стало быть, тебя можно бить и порабощать… Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут^[355].

Мемуары и дневники также были предметом читательского интереса Сталина. Сталин читал и делал пометки в мемуарах британского разведчика Р. Х. Брюса Локхарта, немецкого генерала Первой мировой войны Эриха Людендорфа и Аннабель Бьюкар – сотрудницы посольства США в Москве, которая в 1948 году попросила политического убежища в СССР и быстро стала звездой англоязычного вещания Радио Москвы.

Возможно, самым необычным автором в библиотеке Сталина был «профессор Тайд О’Конрой», чья книга «Угроза Японии» (1933) была издана на русском языке в 1934 году^[356]. О’Конрой, настоящее имя которого Тимоти Конрой, родился в 1883 году в Баллинколлиге, графство Корк, Ирландия. В пятнадцать лет он сбежал из дома и поступил на службу матросом в Королевский флот. Служил в Южной Африке, Сомалиленде и Персидском заливе, а затем провел год, преподавая в английский в школе Берлица в Копенгагене, откуда перебрался в Российскую империю и стал работать учителем при императорском дворе в Санкт-Петербурге. После Первой мировой войны О’Конрой оказался в Японии, где женился на официантке, издатель его книги утверждал, что она происходила из уважаемой японской аристократической семьи. В 1932 году он вместе с женой покинул Японию. По прибытии в Лондон О’Конрой связался с Министерством иностранных дел Великобритании и представил аналитическую записку о Японии, которая впоследствии легла в основу его книги «Угроза Японии». В 1935 году он скончался от печеночной недостаточности^[357].

Как следует из названия книги О’Конроя, ее основная мысль касалась угрозы японского милитаризма, особенно после вторжения и оккупации Маньчжурии в 1931 году. Однако Сталину не требовались советы по этому вопросу. В его библиотеке уже находились две советские книги, изданные в 1933 году, подробно описывающие милитаризацию японского общества и наращивание вооруженных сил Японии. Обе книги он внимательно прочитал и оставил множество пометок^[358]. Кроме того, Сталин регулярно получал отчеты от токийского бюро ТАСС. Бюллетени ТАСС из разных стран были одним из важнейших источников международной информации для Сталина, и в начале 1930-х он особенно внимательно следил за новостями из Японии и теми, что касались японской политики^[359]. Во время Второй мировой войны сотрудники Сталина готовили ему специальный информационный бюллетень, включавший переводы и краткие изложения материалов зарубежной прессы, с особым акцентом на статьи о Советском Союзе^[360].

Переосмысляя образ Сталина

Мемуары Шарапова, вышедшие в 1988 году, стали первой работой, дающей читателю представление о Сталине как о владельце обширной личной библиотеки. Мемуары были опубликованы на английском языке в Moscow News под названием Stalin’s personal library («Личная библиотека Сталина»).

Образ Сталина как человека немалого интеллекта и большого читательского кругозора был относительно широко распространен вопреки тому, что Троцкий карикатурно изображал Сталина как серую посредственность. В конце концов, работы Сталина публиковались и его исследования в области марксистской теории были хорошо известны. В рамках культа личности Сталин прославлялся как уникальный гений, и немало ослепленных блеском культа европейских интеллектуалов, дипломатов и политиков публично восхваляли его знания и эрудицию. Официальные фотографии и картины сталинских времен часто изображают вождя за письменным столом, читающим или делающим записи. Но открытие его личной библиотеки сместило внимание общественности на интеллектуальные аспекты личности Сталина. Главным же стало то, что биографы Сталина наконец смогли в рамках изучения его политической деятельности понять, как работала сталинская мысль.

В своей биографии Сталина, в главе под названием «Ум Сталина», Волкогонов противопоставляет созданному Троцким карикатурному образу Сталина свое видение вождя как «исключительного интеллектуала». Волкогонов был первым исследователем, опубликовавшим схему классификации библиотеки Сталина 1925 года, именно он раскрыл существование экслибриса и обратил внимание на сталинскую привычку делать пометки в книгах: «Собрание сочинений Ленина, например, испещрено подчеркиваниями, галочками и восклицательными знаками на полях». Сталин, писал Волкогонов, искал аргументы против своих соперников где угодно, включая их собственные труды. У него была специальная коллекция враждебной эмигрантской литературы, и он настаивал на поддержании подписки на издания белой эмиграции^[361].

Заявления Волкогонова о том, что Сталин читал и делал заметки в «Майн Кампф» Адольфа Гитлера не подтверждаются источниками, так как в сохранившейся библиотеке нет этой книги, однако такую возможность нельзя исключать^[362]. В конце концов, Сталину и не надо было читать собственно «Майн Кампф», чтобы ознакомиться с мыслями Гитлера о «жизненном пространстве на Востоке» и необходимости немецкой экспансии в России – Гитлера активно цитировали советские газеты тех лет. Сталин был хорошо осведомлен и о внутренних делах Третьего рейха. Так, например, в 1936 году он получил детальный отчет об очередном ежегодном съезде НСДАП^[363]. Заядлый читатель конфиденциальных бюллетеней ТАСС со всего мира, Сталин нацарапал «ха-ха» на резюме об октябрьской новости 1939 года из Турции, где говорилось, что Гитлер пригласил его посетить Берлин. Сообщалось, что Сталин отклонил приглашение, но оставалась вероятность, что Гитлер может навестить его в Москве^[364].

Позднейшие биографы Сталина во многом приходили к тем же выводам, что и Волкогонов. В главе «Вождь и интеллектуал» Роберт Сервис описывает Сталина как вдумчивого, постоянно чему-то учившегося человека: «Его образование тем не менее не меняло качественным образом его идеологию. Его ум отличали способности к запоминанию и перевариванию информации. Сталин не был оригинальным мыслителем или выдающимся писателем, но, однако, он оставался интеллектуалом до последних своих дней»^[365]. По словам Дональда Рейфилда^[366], автора книги «Сталин и его подручные», «оппоненты Сталина очень часто недооценивали, насколько хорошо он был начитан»^[367]. В разделе «Круг чтения и мыслей»^[368] российский историк Олег Хлевнюк, рассматривая сталинские пометки, пишет: «Сталин любил книги. Чтение в немалой степени сформировало его личность… Сталин любил историю, постоянно использовал исторические примеры и аналогии в своих статьях и выступлениях, в разговорах с соратниками… Можно предположить, что конечный результат его духовного образования, самообразования, политического опыта и характера представлял собой малопривлекательную, но чрезвычайно полезную для удержания власти смесь»^[369]. Биография Сталина в нескольких томах, написанная Стивеном Коткиным в 1993 году, изобилует упоминаниями о Сталине как интеллектуале и читателе, начиная с замечания о том, что молодой Сталин «проглатывал книги, и, как полагается марксисту, делал это с целью изменить мир»^[370].

Николай Симонов, старший научный сотрудник ИМЭЛ, одним из первых приступил к глубокому исследованию сталинских пометок. Его статья «Размышления о пометках Сталина на полях марксистской литературы» вышла в партийном журнале «Коммунист» в декабре 1990 года^[371]. Опубликованная на излете горбачевского правления, статья Симонова выдержана в духе позднесоветского представления о том, что Сталин не был подлинным ленинцем. Исследование Симонова сконцентрировано на анализе сталинских взглядов на теорию социалистического государства, и он использует пометки Сталина, чтобы показать несоответствие идей вождя позициям Маркса, Энгельса и Ленина.

В соответствии с классической доктриной марксизма, капиталистическое государство (правительство, государственные службы, суды, полиция и армия) является буржуазным инструментом классового угнетения, оно должно уйти с наступлением социализма и исчезновением враждебных классовых элементов. Сталин же считал, что социализму требуется сильное государство для защиты власти пролетариата.

Симонов ссылался на детальные пометки Сталина в книге Троцкого «Терроризм и коммунизм» (1920), чтобы показать, что, хотя вождь и одобрял решительную защиту своим будущим соперником революционного насилия в годы Гражданской войны, этого, по его мнению, было недостаточно. Троцкий писал, что диктатура пролетариата должна претворяться в жизнь деятельностью коммунистической партии. Сталин считал аргументы Троцкого «незавершенными» и выдвигал идею партии как политического аппарата, который руководит и государством, и общественными организациями вроде профсоюзов. В трактовке Симонова классический марксизм рассматривает государство исключительно «механистически», как некий временный, искусственно созданный инструмент классовой власти капиталистов, противопоставляя это «органистическому» видению Сталина, в рамках которого государство предстает долговременной структурой, чье существование в роли принуждающей силы необходимо для защиты социалистической системы. Классический марксизм направлен на демократизацию и уменьшение власти государства над гражданами, в то время как сталинская теория государства представляла собой рационализацию построенного им тиранического режима под предлогом защиты социалистического государства от его врагов.

Отход Сталина от классической марксистской теории государства не был секретом. На XVIII съезде партии в марте 1939 года он выступил с пламенной речью в защиту своей трактовки взглядов Маркса, Энгельса и Ленина. По словам Сталина, трем великим учителям не удалось предвидеть, что социализм победит не всемирно, а в отдельно взятой стране, находящейся в кольце могущественных капиталистических стран. В таких условиях Советский Союз нуждался в сильном государственном аппарате, чтобы защищать себя от внешних угроз и внутренних диверсий. Лишь когда капитализм будет всемирно ликвидирован, государство сможет исчезнуть, как то предсказывал Маркс^[372].

В декабре 1994 года другой бывший сотрудник ИМЭЛ, журналист и политик Борис Славин, опубликовал в газете «Правда» статью, посвященную исследованию пометок на страницах книг из библиотеки Сталина. Славина особо интересовало то, как Сталин читал «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина. Славин отмечает приверженность Сталина марксистскому пониманию свободы как «умение познавать объективную необходимость». Также Славин выделяет любимые философские афоризмы Сталина: «Многознание уму не научает» (Гераклит), «Марксизм – это не безжизненная догма, не завершенное, готовое, неизменное учение, а живое руководство к действию» (Ленин), «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью, следовательно, по природе вещей оно лежит по ту сторону сферы собственно материального производства» (Маркс)^[373].

Голландский ученый Эрик ван Ри, исследовавший политическую мысль Сталина, был первым западным ученым, активно работавшим с книгами из его библиотеки. Отправляясь в Москву в 1994 году, он предполагал, что ключом к пониманию эволюции сталинского мышления станет исследование влияния русской политической традиции на марксизм. Это предположение было «подорвано» работой с библиотекой Сталина, которая была практически исключительно марксистской и в которой почти не ощущалось влияние немарксистских работ. Тщательно изучив все имевшиеся в наличии комментарии Сталина, ван Ри пришел к заключению, что Сталин был продуктом рационалистской и утопической западноевропейской революционной традиции, которая берет свое начало с эпохи Просвещения. Несмотря на то что Сталин обращался к некоторым традициям русской политики – к авторитарности и сильной государственной власти, он умещал их в рамки марксистской идеологии. Сталин с уважением относился к некоторым из русских монархов, в частности к Ивану Грозному, Петру Первому и Екатерине Великой, но считал, что, вооружившись марксистской теорией, он сможет лучше справиться с постройкой сильного, хорошо защищенного Советского государства. По итогу своих размышлений Сталин, как пишет ван Ри, пришел к идее «революционного патриотизма» – идеологии, в которой первоочередную важность обретает защита интересов советской Родины. Мировая революция остается наиважнейшей целью, однако методы ее достижения подчинялись реальности сосуществования СССР с враждебным капиталистическим окружением^[374].

Первыми в России за исследование библиотеки Сталина взялись Борис Илизаров и Евгений Громов. Илизаров начинал в конце 1990-х, когда, по его словам, на книгах все еще имелись «остатки табака из сталинской трубки»^[375]. Эта работа его очень вдохновила, и он опубликовал серию революционных по своей новизне книг и статей как о читательской жизни Сталина, так и об истории его библиотеки^[376].

В 2003 году вышло обширное исследование Громова, посвященное отношениям Сталина с советскими писателями, артистами и художниками, которое во многом основывалось на изучении личного фонда вождя. Среди цитируемых Громовым материалов были заметки Сталина на книге Горького «Мать» – пропагандистской истории о революционно настроенных работниках фабрики в России начала XX века. Красной нитью через весь роман проходит роль радикальных книг и подпольной литературы в разжигании революции. Глава, вызвавшая особый интерес Сталина, описывает то, как пожилой крестьянин, ныне работник фабрики, Михаил Рыбин, проникнувшись революционными идеями, отправляется в дом товарища забрать нелегальную литературу для распространения среди рабочих. Сталин оставил надписи на полях нескольких страниц этой главы, но больше всего его привлекла тирада Рыбина:

Давай помощь мне! Давай книг, да таких, чтобы, прочитав, человек покою себе не находил. Ежа под череп посадить надо, ежа колючего! Скажи своим городским, которые для вас пишут, – для деревни тоже писали бы! Пусть валяют так, чтобы деревню варом обдало, – чтобы народ на смерть полез!^[377]

Еще одним российским историком, активно изучавшим библиотеку Сталина, был Рой Медведев. Именно Медведев брал интервью у Золотухиной касательно ее работы с библиотекой, и в 2005 году вышла его книга «Что читал Сталин?».

Братья Рой и Жорес Медведевы были известными диссидентами советской эпохи. Роя исключили из партии в 1969 году, а Жореса, ученого-биолога, уехавшего на Запад, лишили советского гражданства в 1973-м. Оба представляли собой типаж «шестидесятника» – человека, верившего в советскую систему, но требовавшего ее реформ и демократизации. Исключительно важной для Медведевых была «десталинизация» – процесс, начатый Хрущевым на XX съезде партии, а также необходимость правдивого освещения сталинского террора 1930-х годов. По этой причине Рой Медведев пишет обширную книгу о сталинских репрессиях «К суду истории». К публикации в СССР ее запретили, но она была переведена и вышла на Западе в начале 1970-х. Вынесенный Сталину в книге суровый вердикт был во многом выдержан в духе хрущевской десталинизациии: «Болезненная подозрительность, усилившаяся с возрастом, нетерпимость к критике, злопамятность и мстительность, переоценка собственной личности, граничащая с манией величия, жестокость, доходящая до садизма»^[378]. Интеллектуальное наследие Сталина Медведев оценивал как незначительное – то, что было в работах Сталина интересным, не было оригинальным, а то, что было оригинальным – не представляет интереса: «Он не выводил теоретические положения из реальности; он заставлял теорию соответствовать своим желаниям, подчинял ее сиюминутным обстоятельствам – одним словом, он политизировал теорию»^[379].

Медведев был диссидентом, так что доступа к советским архивам у него не было. Вместо этого он работал с огромным объемом опубликованных материалов и не издававшихся мемуаров. Одни из цитируемых им воспоминаний принадлежат перу Е. П. Фролова, и в них упоминается история Яна Стэна, советского партийного философа, который в 1920-х обучал Сталина тонкостям гегелевской диалектики. «Стэн часто рассказывал мне в личных беседах об этих уроках, – вспоминал Фролов, – о тех трудностях, с которыми он сталкивался как учитель из-за неспособности ученика усвоить материал»^[380].

Во время последовавшей за смертью Ленина борьбы за власть Стэн поддержал Сталина в его противостоянии союзу Троцкого и Зиновьева. Написанный им текст «К вопросу о стабилизации капитализма» (1926) сохранился в сталинской библиотеке. Сталин внимательно его прочел и, очевидно, был согласен с приводимой Стэном критикой Троцкого и Зиновьева. В отличие от Троцкого и Зиновьева, Стэн полагал, что капитализм полностью стабилизировался после вызванного Первой мировой войной политического и экономического кризиса. Эта стабильность не будет вечной, писал Стэн, но и в ближайшее время не закончится, чего не понимали Троцкий и Зиновьев^[381].

Высказанная Стэном критика перекликалась с воззрениями Николая Бухарина – бывшего «левого коммуниста», который впоследствии стал сторонником более умеренного курса по сравнению с Троцким и Зиновьевым. Последние выступали за радикализацию внутренней и внешней политики, поскольку верили, что кризис капитализма продолжается. В середине 1920-х годов Сталин был союзником Бухарина, но к концу десятилетия изменил свою позицию в связи с кризисом торговых отношений между городом и деревней, угрожавшим перебоями в снабжении городов продовольствием. Кроме того, Сталин полагал, что мировая экономическая депрессия конца 1920-х – начала 1930-х годов знаменует новый подъем революционной волны. В результате он отказался от новой экономической политики (НЭП) и перешел к более жесткому курсу. Этот поворот привел к разрыву с Бухариным и его сторонниками, включая Стэна. Как и многие противники и критики Сталина, Стэн был исключен из партии в 1930-х годах, обвинен в контрреволюционной деятельности, арестован и расстрелян. В 1988 году его реабилитировали и посмертно восстановили в партии.

И пусть рассказ Фролова является отсылкой к легенде о том, как философ Максим Грек обучал Ивана Грозного, но он не выглядит таким уж невероятным. Философия Гегеля славится тем, что ее нелегко изучать, и Сталин регулярно советовался с экспертами по ней. Эта история, как правило, рассказывается с целью высмеять интеллектуальные претензии Сталина, однако же его очевидное желание самообразовываться в области философии явно показывает, насколько серьезно немолодой уже Сталин относился к своему интеллектуальному развитию.

Сталин возрожденный

Рой Медведев продолжал исследования Сталина и его эпохи и после распада СССР, однако его взгляд на личность вождя заметно изменился. В его работах критика сталинского террора осталась в его работах, но теперь уравновешивалась все возрастающим признанием положительных сторон политического руководства и интеллектуальных способностей Сталина:

Сталин был правителем, диктатором и тираном. Однако под покровом «культа личности» деспота скрывался и реальный человек. Он, безусловно, был жестоким и мстительным, но обладал и другими качествами: Сталин был мыслителем, расчетливым, трудолюбивым человеком, обладавшим железной волей и значительным интеллектом; несомненно, он был патриотом, стремившимся поддерживать исторически сложившуюся российскую государственность^[382].

Новые взгляды Медведева отражали постсоветскую тенденцию к реабилитации политической репутации Сталина. К началу XXI века большинство россиян верило, что Сталин принес стране больше пользы, чем вреда, в первую очередь из-за победы СССР над Третьим рейхом. В 2008 году телеканал «Россия» в рамках проекта «Имя Россия» провел опрос телезрителей, направленный на выбор значимых персоналий из истории страны, в котором Сталин занял третье место (519 017 голосов), уступив Александру Невскому (524 575 голосов) и Петру Столыпину (523 766 голосов), при этом ходили упорные слухи, что голосование было искусственно скорректировано с целью лишить Сталина первого места. Согласно опросу 2018 года, россияне считают Сталина величайшим правителем в истории России, 38 % из 1600 респондентов поставили его на первую строчку – невероятный скачок по сравнению с 1989 годом, когда в подобном опросе он набрал всего 12 % голосов^[383].

Перефразируя слова Вальтера Беньямина^[384], личные библиотеки часто охвачены беспорядком, возникающим из-за хаотичного характера приобретения книг – будь то покупка, заимствование или другие способы их получения. Каталогизация может придать иллюзию порядка, но лежащий в основе собрания хаос ей не побороть. В 1920-х годах сталинскую библиотеку привели к некоторому подобию порядка путем штамповки, пересчета и классификации книг. На «Ближней даче» под библиотеку отводилась отдельная комната, в которой располагалась часть коллекции; множество других книг тем временем хранилось по книжным шкафам и полкам разных квартир и кабинетов Сталина. Расстановка книг вовсе не была хаотичной, но в конце концов личная библиотека Сталина пришла в такой же беспорядок, как и книжные коллекции многих из нас. После смерти Сталина советские архивисты могли бы полностью разобрать, классифицировать и сохранить библиотеку, но события, последовавшие за XX съездом, привели к ее рассеиванию и частичной утрате. Однако, если вновь обратиться к Вальтеру Беньямину, не книги обретают жизнь в собирателе, а он сам живет в них^[385]. Среди остатков своей библиотеки, на страницах сохранившихся книг, продолжает жить Сталин.

Глава 5 Чепуха! Пометки Сталина

Сталин по-разному читал книги, выборочно или полностью, бегло или со всем вниманием. Какие-то книги им прочитаны от корки до корки, иные он едва раскрывал. Порой он брался за книгу, за пару страниц терял к ней интерес и сразу переходил к ее заключению. Некоторые он читал за один присест, а другие бросал, чтобы вернуться к ним позднее.

В большинстве сохранившихся книг из библиотеки Сталина нет никаких пометок, за исключением автографов или экслибриса, так что мы не можем с абсолютной точностью выяснить, как много он читал. Эрик ван Ри предполагал, что в тех книгах, которые читал, Сталин последовательно делал пометки^[386]. Но и самые заядлые любители оставлять комментарии на полях все же не пишут на каждой из прочитанных книг. Лишь нераспечатанные книги мы можем с некоторой уверенностью отнести к непрочитанным Сталиным, предполагая при этом, что он не читал тот же текст в другой копии.

Мало кто из читателей (если только они не преподаватели или просветители) делает пометки на полях изданий художественной литературы, и Сталин не был исключением. Большинство текстов с его пометками – литература не художественная. Русское слово «пометки» относится к оставляемым на страницах книг комментариям и значкам, обозначающим и вербальное, и невербальное. Ближайший английский перевод – marginalia^[387], но пометки Сталина разбросаны по всему тексту, могут находиться между строк, на обложках и т. д., то есть к полям они не обязательно привязаны. Marginalia, в английском языке, также предполагает некоторую аннотацию, то есть наличие в заметке слов, в то время как 80 % сталинских пометок это то, что Х.-Д. Джексон^[388] называет «призывающими к вниманию знаками»^[389].

Сталин отмечал интересующие его страницы, абзацы и фразы, подчеркивая их или оставляя вертикальные линии вдоль текста на полях. В особо важных, по его мнению, местах текста он использовал двойное подчеркивание и заключение текста в круглые скобки. Для выстраивания структуры он нумеровал интересующие его места в книге, и такая маркировка могла достигать двухзначных чисел и тянуться на протяжении сотен страниц конкретного текста. В качестве альтернативы или дополнения к этим отметкам Сталин писал подзаголовки или рубрики на полях. Как мы видим, значительная часть его пометок состоит из выписывания слов и фраз из самого текста.

Стиль сталинских пометок кажется вполне естественным, что может подтвердить любой человек, делающий заметки в книгах. Как отмечает Джексон, читательские пометки – старинная традиция, восходящая к самому началу печатной эпохи человеческой истории. Так, еще Эразм Роттердамский считал пометки важной частью гуманистического образования:

Впоследствии, обученный этим приемам, при чтении авторов ты будешь бдительно подмечать всякий раз, когда встретится некое замечательное выражение, когда нечто будет сказано архаически или по-новому, когда некий аргумент либо остроумно раскрыт, либо искусно завуалирован, если какое-либо особенное украшение речи, или какая пословица, или какой пример, или какое изречение, которые стоит запомнить. И это место следует выделить каким-нибудь подходящим значком. Причем нужно пользоваться знаками не только разнообразными, но и соответственно приспособленными, чтоб они тотчас указывали, что именно свойственно [данному] месту^[390].

Вирджиния Вулф^[391] была одной из тех, кого пометки в книгах возмущают: это кощунство, вмешательство, призванное навязать свою интерпретацию другим читателям. В своем классическом ответе на это обвинение Мортимер Дж. Адлер^[392] настаивал, что «делать пометки в книге – это не акт надругательства, а проявление любви». Он верил: вдумчивое чтение подразумевает, что «ваши пометки и заметки становятся неотъемлемой частью книги и остаются там навсегда». Однако Адлер четко проводил границу: читатель может писать только в собственных книгах и никогда в тех, которые принадлежат другим или взяты в публичных библиотеках^[393]. Сталин не признавал такого различия и свободно делал пометки в любой книге, которая попадала в его руки, включая те, что он брал из Ленинской библиотеки и других государственных учреждений. Что касается Ленина, то после него осталось не только 900 книг его личной библиотеки с пометками, но и целые тетради выписанных цитат, отзывов и комментариев к прочитанному. Сталин же писал свои замечания практически исключительно в самих текстах. Чтобы облегчить поиск наиболее важных или полезных материалов, он иногда вкладывал между соответствующими страницами тонкие полоски бумаги. Некоторые из этих теперь уже пожелтевших и рассыпающихся закладок до сих пор можно найти в российской архивной коллекции книг из библиотеки Сталина^[394].

Как отмечает Джексон, следующим шагом после невербальных отметок является односторонний разговор с текстом в форме отдельных слов или фраз. И Сталин, когда что-то его задевало, становился в этом отношении крайне экспрессивным.

Сталин, скорее всего, был знаком с творчеством Чарльза Диккенса. Диккенса проходили в русских школах, а по его текстам обучались английскому языку. Не все его работы большевики одобряли (например, антиреволюционная «Повесть о двух городах»), однако им пришелся по душе его мрачный стиль изображения индустриального капитализма XIX века. Помимо того, тем из большевиков, кто разделял пуританские взгляды Сталина, нравилось полное отсутствие у Диккенса какого-либо описания физической сексуальности^[395]. Насколько нам известно, Сталин никогда не писал знаменитое восклицание Скруджа bah humbug^[396] на полях своих книг, но у него было предостаточно русскоязычных эквивалентов. Сталин выражал свое пренебрежение с помощью таких языковых оборотов, как: «ха-ха», «вздор», «чепуха», «дурак», «сволочь», «подлец» и «ишь ты!».

Но бывал он и восторжен, оставляя на полях пометки вроде: «да-да», «хорошо!», «метко», «в этом вся суть», и задумчив, выражая это кратким «м-да», трудно переводимым оборотом, выражающим сочетание раздумий и недоумения от прочитанного. Наиболее же часто используемой пометкой у Сталина, как и у Ленина, была латинская аббревиатура NB и ее русский аналог Вн^[397].

Сталинские пометки могут сильно различаться – в зависимости от настроения вождя или же тех целей, с которыми он их писал. Как правило, они были информативны, высокоструктурированы и последовательны. Для отметок в книгах он обыкновенно пользовался разноцветными карандашами – синим, зеленым, красным. Иногда, судя по всему, без какой-то конкретной причины он делал в одной и той же книге отметки разными цветами. Иногда он пользовался аббревиатурами, но, как правило, писал слова целиком, пусть и не всегда разборчиво. Стиль пометок Сталина не сильно изменялся с годами, за исключением того, что ближе к старости он стал менее многословным.

Несмотря на то что обычно Сталин читал книги, чтобы узнать что-то новое, он также часто перечитывал свои собственные труды. Один из таких примеров – предвыборная речь, с которой он выступил в Большом театре в феврале 1946 года. Сталин произнес эту речь вскоре после триумфальной победы СССР над нацистской Германией, но темой ее стало, в пику крылатому выражению, приписываемому Екатерине Великой, то, что победителей необходимо судить и критиковать.

В брошюре, содержащей текст его речи, Сталин выделил вступительные абзацы, где он утверждал, что война была не случайностью и не следствием действий конкретных людей, а неизбежным результатом глубинного кризиса капиталистической системы. Он также отметил абзацы, в которых говорил, что война явно показала превосходство советской социальной системы и жизнеспособность ее многонационального характера. Далее он подчеркнул роль и решающее значение коммунистической партии в обеспечении победы и в деле индустриализации страны в предвоенные годы. Последним абзацем, который он отметил, был заключительный фрагмент речи, где указывалось, что коммунисты участвовали в выборах в Верховный Совет в составе блока с беспартийными^[398].

Сталин писал свои речи сам и зачастую редактировал речи своих соратников. Но у него была привычка использовать куски своих старых выступлений при создании новых: так, его доклады на XVII и XVIII съездах партии выглядят крайне похожими, потому что речь 1939 года создавалась на основе речи, произнесенной в 1934-м^[399]. Возможно, и свою речь 1946 года Сталин перечитывал, рассчитывая использовать часть ее в своем докладе на грядущем съезде, подготовка к которому шла в 1947–1948 годах.

Вероятно, этим же объясняется и то, что он читал и делал пометки в брошюре с речью Андрея Жданова от 1947 года «О международном положении». Выступление Жданова с этой речью перед Коминформом стало де-факто объявлением Советским Союзом начала холодной войны. Поствоенный мир, заявлял Жданов представителям европейских компартий, разбился на два полюса – на лагерь империализма, реакции и войны и на лагерь социализма, демократии и мира. Сталин был прекрасно знаком с этой речью, так как Жданов активно консультировался с ним по ее содержанию. И тем не менее он сделал немало пометок в брошюре. Одной из тем были прошлые и нынешние попытки империалистов разрушить или ослабить СССР. Другой стали те влияние и мощь, которые обрели США в результате войны. Особенно активно Сталин выделял параграф, в котором речь шла об отказе США от рузвельтовской политики кооперации и вступлении Америки на путь военного авантюризма^[400].

В итоге XIX съезд партии был проведен лишь в октябре 1952 года, и Сталин решил не выступать на нем с докладом. Вместо этого он тщательно отредактировал речь своего помощника Георгия Маленкова^[401].

Исследуя сталинские пометки, мы всегда стоим перед искушением искать в них скрытое второе дно и неочевидные отсылки как политического, так и психологического характера. Однако же порой Сталин читал просто ради удовольствия или из интереса, и его пометки выражали лишь степень его удовлетворенности прочитанным.

Библиотекарь-архивист Юрий Шарапов был одним из последних людей, кому довелось прикоснуться к сталинской библиотеке, пока она еще была в сохранности. Именно его мемуары 1988 года открыли миру само существование библиотеки и сталинскую привычку делать пометки в книгах. По его точному замечанию, «заметки на полях книг, журналов, да и любых текстов… формируют довольно опасный жанр. Они полностью выдают автора – его эмоциональный склад, интеллект, наклонности и привычки»^[402]. Будучи крупнейшим экспертом по пометкам Ленина, Шарапов, безусловно, знал, о чем говорил.

Опасным жанром стала и исследовательская работа тех ученых, что бросились выдирать из массива только что открытых пометок Сталина те, которые подтверждали бы их теории о психологии и мотивах вождя. Один из примеров – графические пометки на нескольких страницах русского издания «Диалогов под розой» Анатоля Франса, серии гуманистических диалогов о существовании и значении Бога. Однако выяснилось, что эти пометки были сделаны не Сталиным, а его дочерью Светланой^[403]. Стиль аннотаций Светланы был схож с отцовским, будучи при этом более витиеватым, насмешливым и трудным для интерпретации. Изучая эти пометки как приписываемые Сталину, озадаченный Евгений Громов заключил, что «трудно понять, что именно хотел выразить Сталин»^[404].

Приведем другой пример опасностей, подстерегающих исследователей пометок Сталина. На задней обложке пьесы Алексея Толстого «Иван Грозный» (1942) он несколько раз накарябал слово «учитель». Сталин зачастую писал неряшливо, и слово «учитель» встречается на обложке пьесы среди многих других, никак не связанных и практически нечитаемых слов и фраз^[405]. И тем не менее нашлись исследователи, посчитавшие эти каракули доказательством того, что Сталин считал Ивана Грозного своим учителем и образцом для подражания^[406]. Как мы увидим, Сталин действительно с интересом изучал царствование Ивана Грозного, однако же он свысока смотрел на всех царей, включая Петра Первого и Екатерину Великую. Его единственным настоящим учителем и образцом для подражания был Ленин.

Еще одним слоном, сделанным из мухи, стало подчеркивание Сталиным приписываемой Чингисхану цитаты в российском учебнике истории 1916 года: «Смерть побежденных нужна для спокойствия победителей»^[407]. «Не поэтому ли Сталин убил всех тех старых большевиков?» – вопрошали двое российских исследователей^[408]. Однако им, похоже, не пришло в голову, что Сталин мог просто интересоваться мотивацией Чингисхана к действиям, которые автор учебника описывал как «погромы татар»^[409].

Еще одним якобы сенсационным открытием для некоторых стал текст на задней стороне сильно испещренного сталинскими пометками экземпляра «Материализма и эмпириокритицизма» Ленина 1939 года:

1) Слабость 2) Лень 3) Глупость. Единственное, что может быть названо пороками. Все остальное – при отсутствии вышеуказанного составляет несомненно добродетель! NВ! Если человек 1) силен (духовно), 2) деятелен, 3) умен (или способен) – то он хороший, независимо от любых иных «пороков»!^[410]

По словам Дональда Рейфилда, это было «самым важным» из того, что когда-либо говорил Сталин: «Этот комментарий Сталина придает макиавеллиевский блеск его судьбе сатанинского антигероя, достойного пера Достоевского, и служит эпиграфом всей его карьеры»^[411]. Роберт Сервис назвал эту запись «интригующей» и предположил, что Сталин «исповедовался сам себе» и использовал «религиозную терминологию „духа“, „греха“ и „порока“», возвращаясь таким образом к «языку Тбилисской духовной семинарии», что оставила «неизгладимый след»^[412] на нем с юных лет. Славой Жижек^[413] отмечал, что это «наиболее лаконичное изложение этики без морали»^[414].

И все это представляется крайне интересным, вот только комментарий этот написан не сталинским почерком. Кому принадлежит авторство этих слов, как они были написаны на книге из сталинской библиотеки и с какой целью – остается загадкой.

По правде говоря, вы не найдете в сталинских пометках ничего сенсационно нового. Он не раскрывал в них секретов, и они являются лишь отражением его текущих размышлений, а также его подхода к взаимодействию с идеями, аргументами и фактами.

Не разлей вода: Сталин, Ленин и Троцкий

Сталин глубоко уважал Ленина. Они впервые повстречались в финском городе Тампере в 1905 году на партийном съезде. В январе 1924 года во время прощания с недавно скончавшимся основателем Советского государства Сталин вспоминал, что больше всего его пленила в Ленине «непреодолимая сила логики его речей». Помимо того, по мнению Сталина, выдающимися политическими качествами Ленина были: способность «не хныкать и не унывать после поражения», «не кичиться победой», а также его «принципиальность», «вера в массы» и «гениальная прозорливость, способность быстро схватывать и разгадывать внутренний смысл надвигающихся событий»^[415].

В библиотеке Сталина находились сотни текстов Ленина, десятки из них с пометками и комментариями. Сталин читал Ленина больше, чем любого другого писателя^[416]. В собственном собрании сочинений Сталин упоминает Ленина чаще кого бы то ни было еще. Сталин славился своим умением приводить цитаты из Ленина. Он не только штудировал книги самого Ленина, но и активно читал их краткие изложения и конспекты, составленные другими авторами. Особенно ему нравились издания, содержащие выдержки из ленинских текстов о «диктатуре пролетариата» и других актуальных вопросах того времени^[417]. Другим полезным источником для него были сборники, включавшие заметки и планы к основным речам Ленина, которые позволяли Сталину понять, как тот выстраивал и преподносил свои аргументы^[418]. В одной из книг о причинах победы большевиков в Гражданской войне Сталин попросту отмечал каждую приводимую цитату из Ленина. Согласно этим цитатам, большевики одержали победу благодаря международной солидарности рабочего класса, своему единству в отличие от разобщенных противников, а также потому, что солдаты отказались воевать против советского правительства. Особо Сталин выделил указание Ленина на провал предсказания Уинстона Черчилля о том, что союзники возьмут Петроград в сентябре 1919 года, а Москву – к декабрю: эта фраза была обведена по полям двойной линией^[419].

В своем впечатляющем труде о политической мысли Сталина Эрик ван Ри заключает, что «сталинские пометки к сочинениям Ленина выделяет практически полное отсутствие в них критики. В тех работах Ленина, что Сталин читал наиболее активно, мы не видим абсолютно никаких примеров критических замечаний». То же верно и касательно работ Маркса: «Мне не удалось найти ни одной сталинской заметки с критикой». Что касается Энгельса, то хоть его труды Сталин читал с большей степенью критики, все его пометки вдумчивы и уважительны. «Что Энгельс был и остается нашим учителем, в этом могут сомневаться только идиоты, – писал Сталин членам Политбюро в августе 1934 года. – Но из этого вовсе не следует, что мы должны замазывать ошибки Энгельса…» Как отмечает ван Ри, судя по заметкам в книгах из библиотеки Сталина, он продолжал читать работы Маркса, Энгельса и Ленина вплоть до последних дней своей жизни^[420].

Речь на приеме работников высшей школы 17 мая 1938 года содержит в себе характерный образчик его хвалебного отношения к Ленину:

Наука знает в своем развитии немало мужественных людей, которые умели ломать старое и создавать новое, несмотря ни на какие препятствия. Такие мужи науки, как Галилей, Дарвин и многие другие… Я хотел бы остановиться на одном из таких корифеев науки, который является вместе с тем величайшим человеком современности. Я имею в виду Ленина, нашего учителя, нашего воспитателя. (Аплодисменты.) Вспомните 1917 год. На основании научного анализа общественного развития России, на основании научного анализа международного положения Ленин пришел к выводу, что единственным выходом из положения является победа социализма в России. Это был более чем неожиданный вывод для многих людей науки того времени… Против Ленина были тогда все и всякие люди науки, как против человека, разрушающего науку. Но Ленин не убоялся пойти против течения, против косности. И Ленин победил. (Аплодисменты.)^[421]

Когда Сталин в мае 1925 года разрабатывал классификацию своей книжной коллекции, Троцкий уже показал себя в роли его ярого противника и основного конкурента в развернувшейся после смерти Ленина борьбе за власть. И тем не менее Сталин поместил Троцкого на шестое место в списке авторов-марксистов, чьи книги должны были классифицироваться отдельно от остальных материалов. Помимо Маркса, Энгельса и Ленина, лишь Каутский (крупнейший теоретик немецкой школы социал-демократии) и Плеханов (отец-основатель русского марксизма) находились в списке выше Троцкого. Уже после Троцкого шли имена на тот момент ближайших союзников Сталина – Бухарина, Каменева и Зиновьева.

Более сорока книг и прочих текстов Троцкого, включая исключительно увесистые тома, можно обнаружить среди остатков сталинской библиотеки, но Сталин особо интересовался «фракционной» полемикой своего врага – работами «Новый курс» (1923) и «Уроки октября» (1924). Сталин штудировал эти и прочие работы в поисках оснований для своей критики Троцкого и троцкизма. На XV Всесоюзной конференции ВКП(б) Сталин обрушился с разгромной критикой на заявление Троцкого из «Нового курса» о том, что «Ленинизм, как система революционного действия, предполагает воспитанное размышлением и опытом революционное чутье, которое в области общественной – то же самое, что мышечное ощущение в физическом труде». Сталин процитировал эти строки и прокомментировал их так: «Ленинизм как „мышечное ощущение в физическом труде“. Не правда ли – и ново, и оригинально, и глубокомысленно. Вы поняли что-нибудь? (Смех.)»^[422]

Троцкий, несмотря на все, безусловно присущие ему, интеллектуальные способности в области марксизма и ораторские навыки, был легкой мишенью для Сталина. За плечами Троцкого была долгая история критики Ленина и большевистской партии, к которой он примкнул лишь в 1917 году. Троцкий старательно пытался затолкать под ковер свой былой критицизм в отношении большевиков, однако Сталин настойчиво напоминал сопартийцам о его прежних ошибках. Сталин особенно любил цитировать слова Троцкого от 1915 года, которыми тот критиковал идеи Ленина о возможности пролетарской революции и построения социализма в отдельной стране, такой культурно и экономически отсталой, как царская Россия. На кону стоял вопрос о возможности строительства социализма в Советской России. Троцкий считал, что без успеха революционных движений в более развитых странах русская революция неизбежно будет раздавлена империализмом и капитализмом. Сталин признавал, что социалистическая революция в России не будет «окончательно» победоносной до тех пор, пока не произойдет мировая революция, но при этом он верил, что советский социализм сможет выжить и развиваться самостоятельно. Подавляющее большинство из партии большевиков поддержало Сталина, отдав предпочтение его доктрине «социализма в отдельно взятой стране» перед троцкистской концепцией мировой революции как первоочередной цели.

Как и все лидеры большевиков, Сталин выборочно цитировал Ленина в угоду своим конкретным целям. Так, например, в 1915 году Ленин размышлял о возможности конкретной развитой страны построить социализм без всемирной революции. Но взгляды Ленина по этому вопросу изменились после 1917 года, когда революция в «отсталой» России привела большевиков к власти^[423]. Для Сталина и его соратников по партии факт успеха российской революции был единственным, что имело значение, и они резко отреагировали на выдвинутое Троцким в 1924 году предположение, что центр мирового революционного движения может переместиться в Азию в условиях провала европейских революций. «Дурак!» – написал Сталин на полях «Перспектив и задач на Востоке»^[424], продолжив замечанием, что, пока существует Советский Союз, центр революции не может сдвинуться в Азию^[425].

Другим излюбленным объектом критики Сталина были «Уроки Октября» – работа, в которой Троцкий ворошит конфликт Каменева и Зиновьева с Лениным в 1917 году. Партия раскололась в 1917-м, утверждал Троцкий, и те же самые «старые большевики правого уклона» расшатывали ее и после Февральской революции. И лишь упорное настояние Ленина на необходимости поднятия вооруженного восстания и захвата власти смогло спасти положение^[426].

Каменев и Зиновьев были не просто старыми друзьями и товарищами Сталина, но и его союзниками в борьбе против Троцкого. Поэтому он встал на их защиту, пусть его самого и не было среди тех, кого Троцкий критиковал в «Уроках Октября». В 1924 году в своей речи «Троцкизм или Ленинизм», Сталин признаёт, что в 1917 году в партии были разногласия и именно Ленин смог направить большевиков на более радикальный путь борьбы с Временным правительством. Однако он отрицал наличие раскола в партии и указывал, что, когда Центральный комитет одобрил ленинское предложение о восстании, в состав созданного органа политического руководства восстанием вошли и Каменев, и Зиновьев, хотя они и голосовали против предложенного бунта. Сталин также разоблачал то, что называл «легендой о якобы особой роли Троцкого в 1917 году»:

Я далек от того, чтобы отрицать несомненно важную роль Троцкого в восстании… Но должен сказать, что никакой особой роли в Октябрьском восстании Троцкий не играл… Троцкий действительно хорошо дрался в Октябре. Но в период Октября хорошо дрался не только Троцкий… Вообще я должен сказать, что в период победоносного восстания, когда враг изолирован, а восстание нарастает, нетрудно драться хорошо. В такие моменты даже отсталые становятся героями^[427].

«Уроки Октября» были не первой попыткой Троцкого написать собственную версию истории русской революции. Во время мирных переговоров в Брест-Литовске в 1918 году он умудрился найти время сочинить небольшую книжку, которую назвал «Октябрьская революция». Опубликованная в том же году, эта работа была переведена на множество иностранных языков^[428]. Она представляла собой большевистскую агитку, так что Троцкий замалчивал в ней вопросы разногласий внутри партии. Подобный взгляд на историю революции был Сталину по душе, он тщательно прочитал текст Троцкого и, судя по заметкам, остался им вполне доволен. Он особенно интересовался трактовкой Троцким событий июльских дней, когда большевикам пришлось отступать на фоне неудавшегося преждевременного восстания – эпизода, который закрепился в партийной исторической памяти как наглядный урок того, что политические отступления иногда необходимы, чтобы сохранить силы и продолжить борьбу в будущем^[429]. И, как мы уже видели, в своей статье в «Правде» в ноябре 1918 года, посвященной первой годовщине революции, Сталин весьма активно восхвалял роль Троцкого в организации восстания.

Брошюра 1921 года о Троцком за авторством М. Смоленского, изданная в Берлине, входила в серию публикаций, предназначенных для разъяснения большевистских идей рабочим всего мира. По словам автора, «Троцкий, возможно, был самой блестящей и одновременно самой парадоксальной фигурой среди руководства большевиков». Сталин не отметил это замечание, но подчеркнул следующую мысль автора – о том, что если Ленин был «социалистическим начетчиком, оперирующим лишь „священными текстами“ и цитатами» марксизма, то Троцкий толковал марксизм как метод анализа: «Если Ленин марксист догматический, „ортодоксальный“, то Троцкий – марксист „методологический“». Далее по тексту следовала серия едва заметных галочек на полях, которыми Сталин, по-видимому, выражал одобрение ряду приводимых взглядов Троцкого. Он также выделил на полях утверждение Троцкого о том, что в тот момент существовали две конкурирующие социалистические идеологии – та, которую представлял Второй (социалистический) интернационал, и та, которую отстаивал Третий (коммунистический) интернационал^[430].

Работа Троцкого «Терроризм и коммунизм» (1920) стала ответом на одноименную публикацию Карла Каутского, «отступника», который до того пользовался очень большим уважением среди большевиков не в последнюю очередь за ту страстность, с которой он защищал идею революционного марксизма против «ревизионизма» Эдуарда Бернштейна, который предпочитал более сдержанный и реформаторский подход к построению социализма. Тем не менее в своей брошюре Каутский критиковал жестокие и деспотичные методы, которые большевики использовали для захвата и удержания власти, особенно в ходе Гражданской войны. В ответе Каутскому Троцкий в предельно откровенной форме рационализировал причины насильственного захвата власти большевиками, последующего подавления российской конституционной демократии и применения «красного террора» в годы Гражданской войны. Сталину не нужны были уроки Realpolitik^[431] ни от Макиавелли, ни даже от Ленина, когда у него под рукой был этот текст Троцкого.

С уверенностью можно заявить, что Сталин читал «Терроризм и коммунизм» Троцкого практически сразу после публикации. Большевики, в том числе и Ленин, стремились опровергнуть критику Каутского не в последнюю очередь потому, что она подрывала их позиции в международном социалистическом движении.

Сталинская копия книги была вся испещрена пометками и знаками одобрения, такими как NB и «так»^[432]. «Задача в том, – пишет Троцкий, чтобы гражданскую войну сократить. А это достигается только решительностью действия. Но именно против революционной решительности направлена вся книга Каутского», Сталин написал NB на полях у этой цитаты. Эта же пометка стоит в начале второй главы «Диктатуры пролетариата». Сталин выписал цитату Троцкого из первого параграфа: «Понятие о политическом единовластии пролетариата, как единственной форме, в которой он может осуществлять государственную власть». В той же главе Сталин подчеркивал, обводил и отмечал пометками NB язвительные заявления Троцкого о том, что тот, «кто отказывается принципиально от терроризма, т. е. от мер подавления и устрашения по отношению к ожесточенной и вооруженной контрреволюции, тот должен отказаться от политического господства рабочего класса, от его революционной диктатуры. Кто отказывается от диктатуры пролетариата, тот отказывается от социальной революции и ставит крест на социализме».

Далее Троцкий многословно защищает аргумент о том, что интересы социалистической революции превосходят демократический процесс, поскольку последний является лишь фасадом, за которым буржуазия скрывает свою власть. Сталин был полностью с этим согласен и особенно отметил цитирование Троцким мнения Поля Лафарга, что парламентская демократия представляет собой не более чем иллюзию народного самоуправления. Среди цитат Лафарга, выделенных Сталиным, была и следующая: «В тот день, когда пролетариат Европы и Америки овладеет государством, он должен будет организовать революционную власть и диктаторски управлять обществом, пока буржуазия не исчезнет как класс».

Троцкий оправдывал роспуск Учредительного собрания большевиками в январе 1918 года, утверждая, что, готовясь к выборам в Собрание, большевики решили заранее, что в случае своей победы они бы призвали Учредительное собрание самораспуститься и передать власть в пользу более представительных Советов. Однако, по его словам, «Учредительное собрание стало поперек пути революционному движению – и было сметено» (подчеркнуто Сталиным).

Сталин любил нумеровать аргументы, приводимые авторами. Так, в работе Троцкого он пронумеровал три приводимые в пример революции, в которых происходили насилие, террор и гражданская война: Реформация, расколовшая католическую церковь в XVI веке, английская революция XVII века и Французская революция XVIII века. Исторический анализ привел Троцкого к выводу, что «степень ожесточенности борьбы зависит от ряда внутренних и международных обстоятельств. Чем ожесточеннее и опаснее сопротивление поверженного классового врага, тем неизбежнее система репрессий трансформируется в систему террора» – Сталин подчеркнул в своем экземпляре последнюю фразу.

Напротив следующего параграфа Сталин написал сразу два одобряющих знака – NB и «так»:

В этом смысле красный террор принципиально не отличается от вооруженного восстания, прямым продолжением которого он является. «Морально» осуждать государственный террор революционного класса может лишь тот, кто принципиально отвергает (на словах) всякое вообще насилие – стало быть, всякую войну и всякое восстание. Для этого нужно быть просто-напросто лицемерным квакером.

Слова Троцкого «…Каутский понятия не имеет о том, что такое революция на деле. Он думает, что теоретически примирить – значит практически осуществить» Сталин подчеркнул и отметил на полях еще одним своим выражением одобрения: «Метко».

Согласно Троцкому, Каутский верил, что русский рабочий класс захватил власть, еще не будучи к этому готовым. Троцкий отвечал на это так: «Пролетариату никто не предоставляет на выбор садиться на коня или не садиться, брать власть сейчас или отложить. При известных условиях рабочий класс вынужден брать власть под угрозой политического самоупразднения на целую историческую эпоху» – подчеркнуто Сталиным с отметкой на полях «так!».

Ключевой аргумент Троцкого в пользу большевистской диктатуры был Сталиным подчеркнут, взят в скобки и перечеркнут крест-накрест:

Нас не раз обвиняли в том, что диктатуру Советов мы подменили диктатурой партии. Между тем можно сказать с полным правом, что диктатура Советов стала возможной только посредством диктатуры партии: благодаря ясности своего теоретического сознания и своей крепкой революционной организации партия обеспечила Советам возможность из бесформенных парламентов труда превратиться в аппарат господства труда. В этом «подмене» власти рабочего класса властью партии нет ничего случайного и нет по существу никакого подмена. Коммунисты выражают основные интересы рабочего класса.

Очевидно, Сталина не удовлетворило то, как Троцкий изложил эту мысль. На полях он написал, что формулировка «диктатура партии» не вполне подходит и предпочтительнее говорить о диктатуре пролетариата через партию. Также Сталин выразил сомнение по поводу взгляда Троцкого на необходимость принудительного труда в социалистическом обществе как естественного сопутствующего обстоятельства обобществления средств производства. Скептицизм Сталина выражался несколькими «м-да» на полях соответствующих параграфов^[433]. На X партийном съезде в марте 1921 года критическое отношение Сталина к позиции Троцкого окончательно переросло в открытую оппозицию его предложениям о милитаризации труда.

У Сталина имелся собственный экземпляр перевода «Терроризма и коммунизма» Каутского, который он прочел не менее внимательно, чем одноименный ответ Троцкого^[434]. Работа Каутского откровенно высмеивалась – на полях остались пометки «ха-ха», «хи-хи» и отборные оскорбления «сволочь» и «лжец». Каутский утверждал, что непримиримость большевиков основывалась на их претензии на монополию истины, что Сталин отметил словом «дурак», насмехаясь над верой Каутского в то, что любое знание является относительным и ограниченным. Подобные нападки встречаются также и на полях других книг Каутского из библиотеки Сталина. На экземпляре русского перевода «Пролетарской диктатуры и ее программы» Сталин написал в 1922 году, что только Каутский мог смешать диктатуру пролетариата с диктатурой клики^[435]. «Вздором» и «чепухой» называл Сталин утверждение Каутского о том, что еще один революционный кризис в Австро-Венгрии XIX века обрек бы население Чехии на германизацию^[436]. Тем не менее многие разделы «Терроризма и коммунизма» он прочел, ограничившись лишь подчеркиваниями, без комментариев. Встречаются даже несколько NB и одна-две «м-да» на полях этого издания. Те же признаки заинтересованности в отдельных деталях из множества трудов Каутского можно обнаружить и в пометках Сталина на других работах, особенно тех, которые касались экономических вопросов и «аграрного вопроса», в котором Каутский признавался авторитетным марксистским специалистом^[437]. Всегда стремясь найти полезную информацию и аргументы, Сталин был готов учиться даже у самых презираемых им противников.

На Пленуме ЦК в июле 1926 года Сталин заявил, что до сих пор старался сдержанно относиться к деятельности Троцкого и «не выказывать открытую вражду», придерживаясь «умеренной политики в его отношении»^[438]. Тщательное изучение Сталиным технико-экономических трудов Троцкого середины 1920-х годов – «К социализму или капитализму?» (1925), «8 лет: Итоги и перспективы» (1926) и «Наши новые задачи» (1926) – свидетельствует о том, что вышеприведенные высказывания Сталина вполне могли соответствовать действительности. Эти работы относятся к периоду, когда Троцкий, будучи вынужденным уйти с поста народного комиссара по военным и морским делам в январе 1925 года, контролировал советскую промышленность, заняв ряд связанных с народным хозяйством должностей^[439].

Троцкий скептически воспринял НЭП, однако в своей критике не заходил так далеко, как некоторые другие представители ультралевого крыла большевистской партии. Он считал, что рыночные реформы в рамках НЭП усиливают класс так называемых кулаков – зажиточных крестьян. Он также видел угрозу в реставрации капиталистической системы в экономике и опасался, что социалистическая индустриализация отходит на второй план. Сталинские отметки без комментариев на полях работ Троцкого указывают, что Сталин разделял многие его опасения, однако был более оптимистично настроен в отношении способности НЭПа генерировать ресурсы для дальнейшего проведения социалистической индустриализации. Он также был уверен, что партия и пролетариат могли продолжать властвовать над крестьянством, несмотря на то что России была демографически аграрной страной^[440]. Тем не менее, когда начались перебои с поставками продовольствия в города в конце 1920-х, Сталин без малейших сомнений свернул НЭП и ценой огромных человеческих жертв приступил к реализации форсированной индустриализации и коллективизации. Многие соратники Троцкого приветствовали этот «левый поворот» в политике Сталина и встали на его сторону в борьбе с так называемой правой оппозицией, возглавляемой Бухариным, который выступал против сворачивания НЭПа. Сам же Троцкий считал, что Сталин опрометчиво сорвался с места в карьер и даже начал высказывать мнение, что у рыночного социализма все же могут быть свои преимущества^[441].

Главные разногласия между Сталиным и Троцким касались доктрины «социализма в отдельно взятой стране». Это была дискуссия о том, что должно стать первоочередной задачей большевиков – строительство социализма в России или распространение революции на прочие страны мира. Тем не менее важно отметить, что Троцкий был столь же привержен идее построения социализма в СССР, как и Сталин, а сам Сталин, хотя и отодвинул мировую революцию на второй план, полностью от нее никогда не отказывался. Стратегическое различие было важным, но оно не представляло собой непреодолимой идеологической пропасти. Фракционные битвы и уязвленное самолюбие по поводу значительно меньших различий превратили эти разногласия в экзистенциальную борьбу за «душу» большевистской партии.

К концу 1920-х Троцкий был исключен из партии и отправлен в ссылку. В некотором смысле он сам стал творцом своего падения^[442]. Именно Троцкий начал «литературную дискуссию», выясняя, кто больше отличился в ходе революции. В 1923 году именно Троцкий расколол коллективное руководство Политбюро, которое взяло на себя власть после того, как Ленин совсем слег. Занимаясь народным хозяйством, Троцкий выступал за «сверхиндустриализацию» и пересмотр стратегии НЭПа, основанной на постепенном экономическом росте за счет крестьянского капитализма и мелкого частного производства. Оказывая давление на своих коллег по руководству, он организовал внутри партии кампанию, обвинявшую Политбюро, возглавляемое триумвиратом Сталина, Зиновьева и Каменева, в установлении «фракционной диктатуры». Именно в рамках этой кампании в декабре 1923 года газета «Правда» опубликовала «Новый курс» Троцкого. Однако исход спора был решен убедительной победой триумвирата на XIII партийной конференции в январе 1924 года^[443].

Следующим шагом Троцкого стало создание оппортунистического и опрометчивого альянса с Каменевым и Зиновьевым, которые с 1917 года стали значительно более леворадикальны. Они разошлись со Сталиным во мнении по вопросам НЭПа, построения социализма в отдельно взятой стране и требовали от партии более решительных мер. Как и «левая оппозиция» Троцкого в 1923 году, «объединенная оппозиция», возглавляемая Каменевым, Троцким и Зиновьевым, попыталась заручиться поддержкой членов партии, но была сметена силой и популярностью Сталина, который в то время был близким союзником Бухарина, бывшего «левого», принявшего «правый уклон» и ставшего ведущим теоретиком НЭПа как реформистской политической и экономической стратегии построения социализма^[444].

В октябре 1926 года Троцкий был исключен из Политбюро и годом позже потерял свой пост в ЦК, равно как и Каменев с Зиновьевым. В ноябре 1927 года Троцкий и Зиновьев были исключены из компартии. Разгром окончательно завершился на XV съезде партии в декабре 1927 года, в ходе которого из партии были исключены 75 оппозиционеров, включая Каменева. За этими событиями последовала чистка низовых сторонников «объединенной оппозиции».

Каменев, Зиновьев и многие их соратники быстро отреклись от своих оппозиционных взглядов, поддержали генеральную линию партии и вскоре были приняты обратно в члены ВКП(б). Троцкий же стоял на своем, заявив, что партию, как и Французскую революцию в 1794 году, присвоили контрреволюционные силы – «термидорианцы». В январе 1928 года он был сослан в Алма-Ату в Казахстане.

Философская, а не только политическая логика лежала в основе того, что Игал Халфин^[445] назвал «демонизацией» Сталиным противостоящей ему большевистской оппозиции^[446]. Каутский был прав: большевики верили, что их движение, вооруженное научной теорией общества и истории, имело исключительный доступ к абсолютной истине. Их партия и ее лидеры закалились в горниле революции и Гражданской войны, а теперь строили первое в мире социалистическое общество – дело, которое, как они полагали, приведет все человечество к бесклассовой и свободной от угнетения утопии. В рамках этого мировоззрения оппозиция партийному большинству не могла восприниматься иначе как девиация, отражающая коварное влияние классовых врагов.

Троцкий на XIII съезде партии в мае 1924 года говорил об этом так:

Товарищи, никто из нас не хочет и не может быть правым против своей партии. Партия в последнем счете всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату… У англичан есть историческая пословица: права или не права, но это моя страна. С гораздо большим историческим правом мы можем сказать: права или не права в отдельных частных конкретных вопросах, в отдельные моменты, но это моя партия^[447].

Процесс демонизации любого инакомыслия внутри партии двигался постепенно, на протяжении нескольких лет. Изначально инакомыслящих обвиняли в «мелкобуржуазности» – то есть неумышленной контрреволюционности. Позднее оппозиции открыто клеймились как антипартийные, активно действующие контрреволюционные силы.

Одной из широко распространяемых работ с критикой Троцкого была написанная Семеном Канатчиковым в середине двадцатых годов «История одного уклона». Троцкий изображался в этой книге как полный индивидуалист, отвергнувший партийную дисциплину и собравший вокруг себя «одиночек», склонных к истерикам и панике. Мы не знаем, читал ли Сталин эту книгу, однако ее экземпляр определенно был в его коллекции наряду с другими работами Канатчикова^[448].

В 1928 году Троцкого сослали в Алма-Ату за «контрреволюционную деятельность», однако ему разрешалось вести переписку со своими сторонниками. Обвиненный затем в «антисоветской» деятельности, в 1929 году он был изгнан в Турцию и в 1932-м лишен советского гражданства.

После выдворения из Советского Союза Троцкий опубликовал ряд значимых книг: «История русской революции» (1930), «Моя жизнь» (1930), «Перманентная революция» (1931), «Преданная революция» (1936) и «Сталинская школа фальсификаций» (1937). Помимо немецкого издания книги Троцкого о фашизме 1931 года в остатках сталинской библиотеки не было обнаружено ни одной работы Троцкого из тех, что были опубликованы после его изгнания. Дмитрий Волкогонов заявлял, что Сталин прочитал «Преданную революцию» за одну ночь, «бурля от гнева», однако тому не предоставлено никаких доказательств^[449]. Стивен Коткин отмечал, что «всемогущий диктатор… собирал все книги Троцкого и о Троцком в отдельном шкафчике своего кабинета на своей Ближней даче» – чему также не приводится никаких свидетельств^[450]. Безусловно, Сталин был хорошо осведомлен о деятельности Троцкого за границей и о его попытках поддерживать связь с оставшимися в СССР оппозиционерами. Он также получал от органов внутренних дел подробные отчеты о репрессиях в отношении так называемых «троцкистских групп»^[451].

Сталинский террор

В начале 1930-х годов Сталин, судя по всему, скорее насмешливо относился к угрозам со стороны Троцкого и троцкизма. «Господа из лагеря троцкистов болтали о „перерождении“ Советской власти, о „термидоре“, о „неминуемой победе“ троцкизма, – говорил Сталин делегатам XVI съезда партии в июне 1930 года. – А что на деле получилось? Получился распад, конец троцкизма»^[452]. В своем письме 1931 года в редакцию журнала «Пролетарская революция» Сталин выражал озабоченность не силой троцкизма, а тем, что его ошибочно причисляют к коммунистическим фракциям, когда «на самом деле троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии»^[453]. В интервью Эмилю Людвигу в декабре 1931 года Сталин настаивал, что советские рабочие в основном забыли Троцкого, а если и вспоминают его, то «…со злобой, с раздражением, с ненавистью»^[454]. На XVII съезде партии, также известном как «Съезд победителей», Сталин говорит о Троцком лишь то, что «разбита и рассеяна антиленинская группа троцкистов. Ее организаторы околачиваются теперь за границей на задворках буржуазных партий»^[455].

Беспечное самодовольство Сталина пошатнулось после того, как в Ленинграде в декабре 1934 года был застрелен секретарь ЦК ВКП(б) Сергей Киров. Сталин немедленно отправился в Ленинград, чтобы лично присутствовать на допросе убийцы, Леонида Николаева. По пути в Ленинград Сталин составил черновик постановления, аннулировавшего права обвиняемых в терроризме и ускорявшего делопроизводство и исполнение приговора обвиняемым в терроризме. Это постановление^[456] стало юридической основой для тысяч расстрельных приговоров, приведенных в исполнение в рамках череды государственных репрессий против политических оппонентов Сталина^[457].

Николаев, судя по всему, был одиночкой, который застрелил Кирова по мотивам личной неприязни. Но до сих пор выдвигаются предположения, что за убийством Кирова стоит сам Сталин. Как и большинство конспирологических теорий, окружающих личность Сталина, она не имеет весомых подтверждений^[458]. Даже Троцкий не считал, что убийство организовано Сталиным, хотя он вполне справедливо выражал опасения, что оно будет использовано как оправдание репрессий против оппозиции^[459].

Впрочем, у Сталина была собственная конспирология – он считал, что Киров стал жертвой «зиновьевцев». 16 декабря Каменев и Зиновьев были арестованы. 29 декабря Николаев и тринадцать его предполагаемых сообщников были казнены, а Каменев и Зиновьев приговорены к тюремному заключению за подстрекательство к убийству. В 1935 году сотни бывших «зиновьевцев» были арестованы, и масштаб расследования был расширен таким образом, чтобы в рамках него была возможность привлечь и бывших троцкистов.

В признании, которое выбили из Зиновьева, он заявлял: «…беда в том, что все наше положение, раз мы не сумели по-настоящему подчиниться партии, слиться с ней до конца, проникнуться к Сталину теми чувствами полного признания, которыми прониклась вся партия и вся страна, раз мы продолжали смотреть назад, жить своей особой „душной жизнью“ – все наше положение обрекало нас на политическую двойственность, из которой рождается двурушничество»^[460].

К июню 1935 года генеральный комиссар госбезопасности Ежов подготовил для Центрального комитета партии доклад, в котором Каменев, Зиновьев и Троцкий назывались «…не только вдохновителями, но и прямыми организаторами как убийства товарища Кирова, так и подготовлявшегося в Кремле покушения на товарища Сталина»^[461].

Вторая часть обвинения была связана с так называемым кремлевским делом, которое началось с того, что трое кремлевских уборщиков признались в распространении «клеветнической информации» о государстве и его лидерах. Среди тех, кто был обвинен в антисоветской деятельности, были три библиотекаря, работавшие в государственной библиотеке Кремля. Всего арестовали 110 сотрудников обслуживающего персонала Кремля, 108 из них приговорили к ссылке или тюрьме, двоих расстреляли^[462].

Сталину нравилось преподавать уроки realpolitik мягкотелым западным интеллектуалам: так, в июне 1935 года он сообщил знаменитому французскому писателю Ромену Роллану, что сотня вооруженных агентов Германии, Польши и Финляндии была расстреляна за планирование террористических атак на Кирова и прочих советских лидеров:

Такова уж логика власти. Власть в подобных условиях должна быть сильной, крепкой и бесстрашной. В противном случае она – не власть и не может быть признана властью. Французские коммунары, видимо, не понимали этого, они были слишком мягки и нерешительны, за что их порицал Карл Маркс. Поэтому они и проиграли, а французские буржуа не пощадили их. Это – урок для нас.

Сталин продолжил заявлением, что убийства неприятны советской власти и являются грязным делом. Он полагал, что лучше было бы вовсе не заниматься политикой и сохранять «чистые руки». Однако, по его мнению, уклоняться от политики было недопустимо, когда перед вами стоит цель освобождения угнетенных народов. Он утверждал, что, вступая в политику, человек больше не действует в собственных интересах, а полностью подчиняет себя государству, которое требует беспощадности^[463].

Рассказал он Роллану и про «кремлевское дело»:

У нас есть правительственная библиотека, и там имеются женщины-библиотекарши, которые ходят на квартиры наших ответственных товарищей в Кремле, чтобы держать в порядке их библиотеки. Оказывается, что кое-кого из этих библиотекарш завербовали наши враги для совершения террора. Надо сказать, что эти библиотекарши по большей части представляют из себя остатки когда-то господствующих, ныне разгромленных классов – буржуазии и помещиков. И что же? Мы обнаружили, что эти женщины ходили с ядом, имея намерение отравить некоторых наших ответственных товарищей^[464].

Согласившись с предложением Ежова, Сталин решил провести открытый процесс по делу Каменева, Зиновьева и четырнадцати прочих лиц, обвиненных в организации и руководстве «антисоветским объединенным троцкистско-зиновьевским центром». «Центр» обвинялся в убийстве Кирова и в подготовке террористических атак на лидеров Советского государства. Сталин вместе с государственным обвинителем Вышинским подготовил детальное обвинение, и процесс состоялся в Москве в августе 1936 года. Признавшие вину по всем пунктам, все шестнадцать подсудимых были признаны виновными и расстреляны. Троцкому и его сыну Льву Седову смертный приговор был вынесен заочно.

Как метко подвела итог этим событиям Уэнди Голдман^[465], «дело, начавшееся в декабре 1934 с бытового убийства, совершенного одиночкой, разрослось до шестнадцати обвиняемых, многочисленных террористических заговоров с целью убийства, участия иностранных шпионов и контактов с фашистами. Изначальная задача по поиску и наказанию убийцы Кирова превратилась в национального масштаба борьбу с бывшими представителями левой оппозиции»^[466].

Обвинительный процесс против Зиновьева и Каменева соответствовал устоявшейся и тщательно отработанной советской традиции, частично вдохновленной политическими судами над революционерами, проводившимися в царской России в конце XIX века^[467]. На первом подобном советском процессе в 1922 году были осуждены лидеры партии эсеров, обвиняемые в организации вооруженной борьбы и подрывной деятельности против государства. В том же году состоялся процесс над священниками и мирянами, сопротивлявшимися большевистской экспроприации церковных ценностей. В 1928 году был проведен суд над большой группой инженеров и управленцев из городка Шахты (Северо-Кавказский край)^[468], обвиняемых во вредительстве и саботаже. На «процессе Промпартии» в 1930 году группа советских ученых и инженеров обвинялась в сговоре с иностранными государствами с целью подрыва экономики СССР. В 1931 году в рамках дела «союзного бюро меньшевиков» были осуждены экономисты за срыв программы первой пятилетки. В 1933 году шесть британских сотрудников электропромышленного предприятия «Метро-Виккерс» были судимы в рамках «процесса инженеров» за экономические диверсии и шпионаж.

Но обвинения, выдвинутые в адрес Каменева и Зиновьева в 1936 году, были значительно серьезнее, ведь эти деятели принадлежали к лидерам «старых большевиков» и в свое время являлись ближайшими товарищами Сталина. Это было грубое политическое представление, недвусмысленный посыл которого заключался в том, что даже высшие руководители могли оказаться предателями и что ни один враг системы не сможет скрыться от органов государственной безопасности.

В 1937 году Сталиным был срежиссирован процесс «параллельного антисоветского троцкистского центра» – якобы резервной троцкистской ячейки, созданной на случай раскрытия «троцкистско-зиновьевского центра». Главными подсудимыми были назначены бывший заместитель наркома тяжелой промышленности Георгий Пятаков, бывший редактор «Известий» Карл Радек и бывший заместитель наркома иностранных дел Григорий Сокольников. Их, а также еще четырнадцать человек, обвинили в измене, шпионаже и вредительстве. В вину им вменялось стремление захватить власть и восстановить капитализм в СССР после военного поражения страны от Германии и Японии. Большинство обвиняемых, в основном бывшие троцкисты, были приговорены к смертной казни по итогам суда, основанного лишь на их собственных признаниях. В ходе процесса подсудимые также оговорили лидеров так называемой правой оппозиции – Николая Бухарина и бывшего председателя Совета народных комиссаров Алексея Рыкова. Оба были исключены из партии в марте 1937 года, что открыло путь к их аресту и последующему проведению третьего и последнего из крупных московских показательных процессов – суда над «право-троцкистским блоком» год спустя. На этом, третьем московском процессе Рыков и Бухарин надлежащим образом признались в сговоре с иностранными державами с целью свержения советской власти и вместе с остальными девятнадцатью обвиняемыми были признаны виновными и расстреляны^[469]. Третий из руководителей так называемой правой оппозиции, бывший лидер советских профсоюзов, Михаил Томский избежал столь ужасной участи, застрелившись в августе 1936 года.

Нет оснований предполагать, что Сталин действительно верил в абсурдные обвинения, предъявляемые бывшим членам советской политической элиты, или в их фантастические самооговоры в ходе процессов. Но, перефразируя известное высказывание о сторонниках президента Дональда Трампа, Сталин относился к признаниям серьезно, однако не воспринимал их буквально. Вероятно, его убежденность в существовании антисоветского заговора была непоколебима, а достоверность конкретных деталей признаний являлась для него вопросом второстепенным.

В своем анализе истории Большого террора Джон Гетти и Олег Наумов^[470] проводят различие между Ежовым, искренне верившим в существование врагов, на которых он охотился для Сталина, и Бухариным, который решил услужить Сталину своим фальшивым признанием в том, что он якобы сам и является таким врагом. Ежов, назначенный главой НКВД в 1936 году, воспринимал официальный нарратив как описание реальности; для Бухарина это был конструкт, драма, в которой ему была уготована роль жертвы во благо стабильности советской системы^[471]. Взгляды Сталина, судя по всему, лежат где-то между двумя этими крайностями. Он верил в реальность антисоветского заговора, как и Ежов, но он также понимал, что истина сложнее и противоречивее выстроенного им фасада публичных процессов.

В феврале-марте 1937 года на пленуме ЦК была дана отмашка к началу массовых политических и общественных чисток в СССР. Только за период 1937–1938 годов было проведено полтора миллиона политических арестов и сотни тысяч казней. Сталин заявил на пленуме, что вредительская и диверсионно-шпионская работа троцкистов задела в той или иной степени почти все организации – как хозяйственные, так и административные и партийные.

Партия недооценила те угрозы, с которыми Советское государство столкнулось, оказавшись в «кольце капиталистов», заявил Сталин, отдельно выделив проникновение в СССР многочисленных империалистических диверсантов, шпионов, вредителей и убийц. Притворяясь верными коммунистами, троцкисты «обманывали наших людей политически, злоупотребляли доверием, вредили втихомолку и открывали наши государственные секреты врагам Советского Союза».

Сила партии, по словам Сталина, лежит в ее связи с массами. Для иллюстрации он привел античный греческий миф об Антее, сыне Посейдона и Геи. В битве Антей был неуязвим, пока стоял на земле, из которой получал силу своей матери – богини земли. Но однажды он встретил соперника, который смог его одолеть. Геракл оторвал его от земли и помешал ему черпать из нее силы:

Я думаю, что наши большевистские руководители похожи на Антея, должны быть похожи на Антея. Большевистские руководители – это Антеи, их сила состоит в том, что они не хотят разрывать связи, ослаблять связи с своей матерью, которая их родила и вскормила, – с массами… и они будут непобедимы только в том случае, если они не дадут никому оторвать себя от земли и потерять тем самым возможность, прикасаясь к земле, к своей матери – к массам, получать новые силы^[472].

Чистки в армии начались в мае 1937 года с ареста маршала Тухачевского и еще семи советских генералов, которые были обвинены в фашистском сговоре с целью захвата власти.

Сталинские сомнения в лояльности Красной армии восходят к годам Гражданской войны и происходившему тогда спору о «военспецах». В 1920-х в кругах белой эмиграции ходили фантазии о Тухачевском в роли «Красного Наполеона», и у советской власти имелись опасения, что армия станет прибежищем для бывших царских офицеров. Среди крайне политизированного армейского руководства было немало соратников Троцкого, и в 1927 году глава ОГПУ предупреждал Сталина о готовящемся против него военном перевороте. В период коллективизации отдельные части Красной армии колебались, получая приказы изымать у крестьян земли и продовольствие.

Но это не помешало Тухачевскому занять пост наркома обороны и получить звание маршала в 1935 году. Однако отношение Сталина к нему изменилось коренным образом в атмосфере событий, последовавших за убийством Кирова. Поводом для ареста Тухачевского, судя по всему, стал отчет Ворошилова (май 1937-го), в котором тот заявлял, что армия кишит иностранными шпионами, а диверсии стали повседневностью^[473]. После скоротечного суда Тухачевский и его сослуживцы были казнены, за чем последовали казни еще нескольких тысяч армейских офицеров, широкомасштабная чистка в армии продолжалась до конца 1938 года. Среди репрессированных были три маршала, шестнадцать генералов, двести шестьдесят четыре полковника, сто семь майоров и семьдесят один лейтенант. В ходе чистки из армии уволили 34 000 офицеров, однако 11 500 из них позднее были восстановлены на службе.

2 июня 1937 года Сталин, обращаясь к Военному совету при Наркоме обороны, заявил о существовании военно-политического заговора против советской власти. Политическими лидерами были объявлены Троцкий, Рыков и Бухарин, а со стороны армии ядро заговора составляла группа высокопоставленных армейских чинов во главе с Тухачевским. Главным организатором Сталин назвал Троцкого, который якобы имел прямые связи с немцами, тогда как группа Тухачевского действовала как агенты рейхсвера, который контролировал их, как «марионеток и кукол».

Сталин предостерег от преследования людей только за их сомнительное политическое прошлое, но при этом выразил недовольство слабостью советских спецслужб, которые, по его словам, были «мальчишки» по сравнению с разведками буржуазных государств. Он заявил, что разведка является «глазами и ушами» советского государства и что впервые за двадцать лет она потерпела серьезное поражение^[474].

Сталин также был обеспокоен подрывной деятельностью так называемых кулаков – якобы зажиточных крестьян, лишенных собственности в ходе насильственной коллективизации. В начале июля 1937 года Политбюро поручило местным и региональным партийным руководителям составить списки антисоветских «кулаков и преступников», вернувшихся домой из ссылок в Сибири, «чтобы наиболее опасные из них были арестованы и расстреляны»^[475]. Уже к концу месяца Политбюро одобрило предложение НКВД о проведении репрессий в отношении 300 000 кулаков и преступников, 72 000 из которых следовало расстрелять. Официально эти меры оправдывались тем, что «антисоветские элементы» были активно вовлечены в преступную деятельность, саботаж и диверсии не только в деревне, но и в городах. К концу операции НКВД перевыполнило план по арестам на 150 %, а по расстрелам более чем на 400 %^[476].

Разгоревшаяся в Испании в июле 1936 года гражданская война усилила страхи Сталина перед связью внешних и внутренних врагов. Военный мятеж генерала Франсиско Франко против левого правительства страны поддерживался предоставляемыми фашистской Италией и нацистской Германией вооружением и войсками. Сталин выступил на стороне республиканского правительства, пришедшего к власти демократическим путем, и направил в Испанию около 2000 советских военных специалистов, которые воевали бок о бок с 40 000 добровольцев Коминтерна в составе интернациональных бригад. Сталин был убежден, что успехи армии Франко обусловлены не только военной поддержкой со стороны фашистских держав, но и саботажем в тылу республиканских войск^[477].

Испанские коммунисты находились в авангарде антифашистских сил, но вместе с ними в борьбе принимало участие и многочисленное анархистское движение, а также небольшая, но активно о себе заявлявшая троцкистская «Рабочая партия марксистского единства» (Partido Obrero de Unificación Marxista – ПОУМ). В свете разворачивающегося в СССР Большого террора поумовцы, призывавшие к более радикально-коммунистической революции в Испании, были записаны в нацистские и фашистские агенты-провокаторы. В мае 1937 года барселонский мятеж ПОУМ был жестоко подавлен, а лидер партии Андреу Нин похищен и казнен сотрудниками НКВД.

Сталин становился все более одержимым идеей того, какой ущерб «вредители и шпионы» могли бы нанести в тылу СССР в случае нападения со стороны иностранных держав. Он рассматривал события в Испании как наглядный урок в этом отношении^[478].

В ноябре 1937 года Сталин принимал в своем кремлевском кабинете главу Коминтерна Георгия Димитрова – болгарского коммуниста, который в 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, находился в Берлине и был арестован нацистами по обвинению в причастности к поджогу Рейхстага. После депортации в Советский Союз в феврале 1934 года Димитров, при поддержке Сталина, направил Коминтерн на курс политики антифашистского единства. В августе 1935 года на VII Всемирном конгрессе Коминтерна в Москве он выступил с основным докладом и был избран генеральным секретарем организации, занимая этот пост вплоть до роспуска Коминтерна в 1943 году. Димитров выстроил тесные рабочие отношения со Сталиным, а его записи конфиденциальных бесед с советским лидером, зафиксированные в личном дневнике, представляют большую историческую ценность.

Сталин говорил Димитрову, что политика Коминтерна по борьбе с троцкизмом недостаточно жесткая: «Троцкистов надо гнать, расстреливать, уничтожать. Это всемирные провокаторы, злейшие агенты фашизма»^[479].

После нескольких неудачных попыток агентам НКВД все же удалось убить Троцкого в Мексике в августе 1940 года. Сталин лично редактировал для газеты «Правда» статью (без указания авторства), посвященную его смерти. Он поменял заголовок статьи с «Бесславная смерть Троцкого» на «Смерть международного шпиона» и в конец добавил следующее предложение: «Троцкий стал жертвой своих же собственных интриг, предательств, измен, злодеяний. Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона и убийцы на челе»^[480].

Постановка Сталиным процесса Большого террора стала прекрасной демонстрацией его единоличного лидерства в советской системе. И только он обладал властью остановить чистки. Летом 1938 года Политбюро предпринимает действия, направленные на снижение числа арестов и расстрелов и сворачивание активности НКВД. В ноябре 1938 года в отставку уходит Ежов, признавшись, что не смог выкорчевать изменников в рядах НКВД. Он был арестован в 1939 году и расстрелян в феврале 1940 года. Его должность занимает Лаврентий Берия, глава компартии Грузии^[481].

На XVIII съезде партии в марте 1939 года Сталин объявляет о победе над «врагами народа» и об окончании массовых чисток. Партия «села в лужу», не сумев ранее вывести на чистую воду агентов международного шпионажа вроде Троцкого и Бухарина, признавал Сталин. По его словам, причиной тому была недооценка угрозы, представляемой капиталистическим окружением, в котором оказался СССР. Он связывал эти ошибки с марксистской теорией отмирания государства при социализме – доктриной, которую, по его мнению, следовало пересмотреть с учетом исторического опыта. Сталин утверждал, что необходимо строить сильное советское государство, необходимое для защиты социалистической системы от внутренних и внешних врагов^[482].

Шпиономания

Сталин презирал шпионов, даже тех, кто шпионил в его интересах. Шпион, по его словам, должен быть человеком, «полным яда и желчи, он не может никому доверять». В своей подозрительности Сталин не верил даже своим шпионам, опасаясь, что они могли быть перевербованы врагом. Знаковый и катастрофический пример этого – Сталин не верил многочисленным предупреждениям со стороны советских шпионов о планах Германии по вторжению в СССР летом 1941 года, думая, что он сам лучше понимает намерения Гитлера. На одном из донесений от агента – высокопоставленного офицера люфтваффе – Сталин оставил комментарий, предлагающий начальнику разведки Меркулову послать агента к «…матери, это не „источник“, а дезинформатор», пометка была сделана зеленым карандашом, а не обычными красным или синим^[483].

Сталин уделял свое время сотрудникам разведки, а не шпионам, и ценил ежедневную разведывательную активность – например, регулярный анализ буржуазных газет. На встрече с Уинстоном Черчиллем в Москве в августе 1942 года Сталин поднял тост за сотрудников военной разведки, сказав, что они глаза и уши страны, которые славно и безустанно защищают граждан и полностью отдаются службе Родине^[484].

Брюс Локкарт, служивший вице-консулом в России перед Первой мировой войной, является, наверное, одним из самых легендарных британских шпионов начала XX века. Он вернулся в Россию после начала войны и застал свержение царя, покинув страну незадолго до большевистской революции. В следующий раз он посетил Россию в 1918 году, формально – в роли главы британской миссии при советском правительстве, на деле же его целью было создание шпионской сети. Локкарт оказался замешан в организации антибольшевистского переворота и был арестован за подготовку покушения на Ленина в августе 1918 года. Он избежал суда и вполне вероятного смертного приговора, будучи обменянным на Максима Литвинова, большевистского дипломата, ответно арестованного в Англии.

«Воспоминания офицера британской разведки» Локкарта, опубликованные в 1932 году, стали мировым хитом, и издатели, имея в виду белоэмигрантский рынок, перевели книгу на русский язык – экземпляр этого перевода имелся в коллекции Сталина. Его не заинтересовали истории о бурных приключениях, однако же Сталин подчеркнул замечание Локкарта о том, что «Троцкий прекрасный организатор и человек несгибаемой смелости. Нравственно же он по сравнению с Лениным не более чем муха рядом со слоном»^[485].

В сентябре 1937 года Ежов отправил Сталину экземпляр русского перевода «Разведки и контрразведки» майора Чарльза Росселя. Возможно, его к этому подтолкнул большой интерес Сталина к статье в «Правде» в мае 1937 года, которая рассказывала о вербовке шпионов иностранными разведками^[486]. Сталин лично редактировал этот материал и добавил в него рассказ о том, как японская разведка завербовала советского гражданина, работавшего в Японии, использовав в качестве приманки японскую аристократку^[487].

Сталинский экземпляр книги Росселя под номером 743 был одним из 750, отпечатанных для ограниченного распространения среди офицеров советской разведки. Американец Россель написал свое исследование на основе лекций, которые он читал в Нью-Йорке армейским чинам. Советским редактором издания выступил Николай Рубинштейн, возглавлявший специальное подразделение НКВД, занимавшееся сбором информации о методах работы западных разведывательных служб. В своем предисловии Рубинштейн отметил, что книга Росселя познакомит советских читателей со структурой американских разведки и контрразведки, а также предоставит множество полезных практических советов по ведению разведывательной деятельности.

Лекции Росселя основывались на опыте работы военной разведки в годы Первой мировой войны. Россель отмечал, как Германия внедряла шпионов в другие страны задолго до войны. Он выделял три вида шпионов: постоянные шпионы, одноразовые и случайные. Он советовал работающим за рубежом агентам разведки держаться подальше от женщин, читать местные газеты и общаться с рядовыми гражданами.

Страх перед деятельностью иностранных разведок был в целом характерен для советской власти, но были две особенно яркие вспышки «шпиономании»: «ежовщина», пришедшаяся на годы Большого террора, и «ждановщина» середины – конца 1940-х. Получившая свое название в честь начальника Управления пропаганды Андрея Жданова, «ждановщина» была культурной кампанией, направленной против западного влияния, с которым СССР столкнулся в ходе советско-британско-американских взаимоотношений в ходе Второй мировой войны. Она совпала с началом холодной войны и ознаменовала собой возвращение к политике устрашения и репрессий времен Большого террора. Прошедшая в Ленинграде чистка партийного руководства велась под предлогом борьбы с диверсиями и шпионажем. Созданный в 1942 году в СССР Еврейский антифашистский комитет был разогнан на фоне арестов его участников за «сионизм» и «еврейский национализм». Одной из арестованных была жена Молотова, еврейка Полина Жемчужина, ее исключили из партии и сослали в Казахстан. Молотов сохранил за собой позицию в руководстве партии, но на должности министра внутренних дел его заменил не кто иной, как бывший гособвинитель Андрей Вышинский. Из происшествий меньшего масштаба: по подозрению в шпионаже в пользу США из СССР была выслана прокоммунистически настроенная журналистка Анна Стронг.

Холодная война в культурной сфере была не менее напряженной, чем политическая борьба Востока и Запада, и в 1949 году в Советском Союзе вышла книга под названием «Правда об американских дипломатах», автором которой значилась Аннабель Бюкар – гражданка США, работавшая в Службе информации США при американском посольстве в Москве до февраля 1948 года. По официальной версии, она ушла с поста, влюбившись в оперного певца Константина Лапшина, которого некоторые называли советским аналогом Фрэнка Синатры. Однако Уолтер Беделл Смит, занимавший в то время пост посла США, в своих мемуарах утверждал, что Бюкар отказалась от гражданства США и осталась в СССР, потому что советским гражданам было запрещено вступать в брак с иностранцами^[488].

Книга была сфабрикована как ответ на западную пропаганду о советских шпионах. Министр государственной безопасности Виктор Абакумов направил Сталину черновик русского перевода и запросил разрешение на публикацию книги крупным тиражом^[489]. Внеся пару небольших фактических правок, Сталин написал на обложке вопрос о том, будет ли она издаваться на английском, французском и испанском языках^[490].

Публикация книги стала сенсацией^[491]. 10 000 экземпляров первого русского издания были сметены с прилавков, равно как и 100 000 экземпляров второго тиража. В марте 1949 года Политбюро распорядилось отпечатать еще 200 000 экземпляров. Книга была переведена на многие языки, включая упомянутые Сталиным. Фильм, основанный на ней, под названием «Прощай, Америка!» собирался снять известный советский режиссер, любимчик Сталина Александр Довженко^[492].

В книге Бюкар подробно раскрывалась деятельность американского посольства в Москве как рассадника шпионов: «Американская дипломатическая служба – это разведывательная организация». Сталин в своем экземпляре подчеркнул это предложение. Внимательное прочтение Сталиным этой книги, как если бы это был аналитический документ от его разведывательных служб, было вполне оправданным, поскольку основным источником информации и анализа для книги являлись именно советские спецслужбы, а не Бюкар, которая занимала лишь незначительную техническую должность в посольстве США. Наибольший интерес Сталина вызвала глава под названием «Руководящая антисоветская клика государственного департамента».

Сталин особо отмечал деятельность главного «виновника» – Джорджа Ф. Кеннана, бывшего поверенного в делах посольства США в Москве, который к тому времени стал известен как автор статьи «Истоки советского поведения». Эта статья была опубликована в авторитетном американском журнале Foreign Affairs в июле 1947 года, в ней утверждалось, что Советский Союз является мессианским, экспансионистским государством, которое необходимо сдерживать посредством умелого применения противодействующей силы. Написанное Кеннаном воспринимается как ключевой интеллектуальный элемент, повлиявший на изменение американской политики в сторону конфронтации с СССР в конце 1940-х годов.

Книга Бюкар описывала Кеннана как представителя агрессивно-антисоветских кругов в верхушке США и как ключевую фигуру, ответственную за сворачивание политики Рузвельта по сотрудничеству с СССР. Сталин подчеркнул в книге предложение, в котором утверждались неизбежность войны США с СССР и тот факт, что США не смогут терпеть существование процветающей социалистической системы. Политика сдерживания коммунизма, за которую ратовал Кеннан, была для него, как писала Бюкар, лишь оправданием стремления Америки к господству над всем миром^[493].

Свободно говоривший по-русски Кеннан минимум дважды встречался со Сталиным и оставил следующее яркое описание советского лидера:

…был немногословен, но слова его звучали веско и убедительно… Великое умение притворяться – часть его великого искусства управлять. В творческом смысле Сталин не был оригинален, зато он являлся превосходным учеником. Он был удивительно наблюдателен и (в той мере, в какой это соответствовало его целям) удивительно восприимчив… Когда я впервые лично увидел Сталина, я уже достаточно долго жил в России и знал о нем немало. Я не сомневался, что передо мной один из самых удивительных людей в мире, что он жесток, беспощаден, циничен, коварен, чрезвычайно опасен, и вместе с тем – один из подлинно великих людей своего века^[494].

Кеннан вернулся в Москву в мае 1952 года в качестве посла США, но во время пересадки в Берлине в сентябре того же года имел неосторожность пожаловаться журналистам на то, что в Москве подвергся полной изоляции, сравнив это с тем, как немцы относились к нему в Берлине после объявления Гитлером войны Соединенным Штатам в декабре 1941 года. Газета «Правда» резко раскритиковала его «клеветнические» заявления, и Кеннан был объявлен персоной нон грата – единственным американским послом, когда-либо высланным из Советского Союза. На подобную крайнюю меру могли пойти только с одобрения Сталина, пусть и необязательно по его инициативе. Это было недальновидное решение, поскольку к тому времени Кеннан уже отказался от своих жестких взглядов на Сталина и Советский Союз. Высылка глубоко задела Кеннана как русофила, но это не помешало ему стать одним из главных западных сторонников разрядки в отношениях с СССР в 1950-х и 1960-х годах^[495].

Не Макиавелли, а Бисмарк

Среди книг, которые Сталин взял из Ленинской библиотеки, да так никогда и не вернул, был экземпляр русского перевода мемуаров Отто фон Бисмарка^[496]. Когда Сталину прислали список иностранной литературы, ожидающей переиздания или перевода, его внимание привлек новый трехтомник воспоминаний Бисмарка, первый том которых уже был переведен и готов к изданию. Сталин написал на полях списка: «Обязательно перевести также II том мемуаров и издать вместе с I томом»^[497].

Сталину был близок политический реализм Бисмарка, его прагматизм и тактическая гибкость. Чертой, присущей обоим политикам, была способность совмещать стратегическое видение с успешным оперативным маневрированием в сложных ситуациях. Пусть их политические взгляды кардинально отличались, Сталин, как и «железный канцлер», концентрировал и централизовал государственную власть. Как приверженцу марксистской телеологии, Сталину наверняка бы понравилось высказывание Бисмарка о том, что «политическая интуиция заключается в способности раньше других расслышать отдаленный цокот копыт истории»^[498]. Предисловие к первому тому русского перевода мемуаров Бисмарка написал советский историк Аркадий Ерусалимский (1901–1965), специалист по внешней политике Германии. Для обсуждения предисловия Ерусалимского вызвали в кремлевский кабинет Сталина. У Сталина был на руках черновик первого тома, в котором он оставил свои пометки, в том числе и на вступительной статье Ерусалимского под названием «Бисмарк как дипломат». Чтобы учесть сталинские поправки, Ерусалимский забрал себе этот черновик, который в итоге оказался у советского историка и диссидента Михаила Гефтера (1918–1995). По словам Гефтера, Ерусалимский рассказал ему, что Сталину в статье не понравился акцент на предостережении Бисмарка о том, что Германия не должна начинать войну с Россией. Сталин сказал: «Зачем вы их пугаете? Пусть попробуют»^[499].

Диссидент Рой Медведев сообщал, что в 1960-х годах Гефтер показал ему экземпляр первого тома собрания сочинений Бисмарка 1940 года, принадлежавший Сталину. По воспоминаниям Медведева, в этой книге Сталин выделил замечание редактора о том, что Бисмарк всегда предостерегал Германию от участия в войне на два фронта – против России и западных держав. На полях Сталин сделал пометку: «Не пугайте Гитлера». Вероятно, речь шла именно о первом томе мемуаров Бисмарка^[500].

Ерусалимский встречался со Сталиным 23 сентября 1940 года, они общались тридцать пять минут, как свидетельствует отметка в журнале посещений. На следующий день заместитель наркома иностранных дел Соломон Лозовский писал Сталину, что необходимые исправления в предисловие Ерусалимского будут внесены до конца дня. Однако же он уточнил, что предложение Сталина по переносу сносок из конца книги в конец каждой главы потребует пересшивания уже отпечатанных 50 000 экземпляров и предлагал вместо этого отпечатанный тираж публиковать без изменений, но в дальнейшем печатать книгу с новой системой сносок; Сталин одобрил это предложение.

Все три тома увидели свет в 1940–1941 годах^[501]. После смерти Сталина работники ИМЭЛ внесли в список книг с его пометками первый и второй том мемуаров^[502]. Но, как и книга Бисмарка, позаимствованная Сталиным из библиотеки им. Ленина, в архиве эти книги отсутствуют. Немало изданий из библиотеки Сталина теми или иными путями оказались в частных коллекциях, и, судя по всему, такую же судьбу разделили тома мемуаров Бисмарка.

Николай Рыжков, председатель Совета министров СССР с 1985 по 1991 год, в своих воспоминаниях писал, что в его коллекции находится сталинский экземпляр русского перевода «Государя» Макиавелли издания 1869 года. Рыжков отмечал, что он был испещрен пометками вождя, и называл его «настольной книгой диктатора». Он писал, что раздумывает, не стоит ли выписать из книги все сталинские пометки и раскрыть общественности то, как Сталин понимал Макиавелли. По словам Рыжкова, «этого было бы достаточно, чтобы отпала всякая нужда в Медведевых, Волкогоновых и прочих биографах Сталина и интерпретаторах его деятельности»^[503].

Еще одна история о Сталине и Макиавелли относится ко времени последней сибирской ссылки вождя. В то время его близкий друг и соратник Лев Каменев изучал труды итальянского философа, и Сталин, как утверждается, нашел экземпляр «Государя» в местной библиотеке, после чего засыпал Каменева вопросами о политике и истории эпохи Макиавелли.

Об этом рассказывал Борис Николаевский, меньшевистский историк и активист, изгнанный большевиками из страны в начале 1920-х^[504].

В 1930-х Каменев принял участие в работе над предисловием к русскому переводу «Государя». На показательном суде над Каменевым в августе 1936 года обвинитель Андрей Вышинский цитировал хвалебные слова Каменева в адрес Макиавелли: «Мастер политического афоризма и блестящий диалектик…» Макиавелли, по словам Вышинского, был «духовным наставником» Каменева и Зиновьева, «…хотя Макиавелли перед ними щенок и деревенщина». Мы не знаем, читал ли Сталин предисловие Каменева о Макиавелли, но знаем, что он читал написанную Каменевым в 1933 году биографию революционера XIX века Николая Чернышевского и выделил в ней следующее предложение: «Политик всегда имеет дело с властью, он оспаривает эту власть, осуществляет ее или содействует ее осуществлению»^[505].

Другая история о Сталине и Макиавелли была рассказана Федором Бурлацким, работавшим в Академии наук СССР с 1950-х годов. Ее источником был личный секретарь Сталина Александр Поскребышев, рассказавший, что Сталин временами брал «Государя» из библиотеки ЦК и возвращал через несколько дней^[506].

И пусть никакие заявления о чтении Сталиным работы Макиавелли не находят явных подтверждений, вполне вероятно, что он читал «Государя». Однако сталинское понимание сути власти и ее претворения в жизнь основывалось не на философии или политической теории, а на истории.

Еще одной книгой о «железном канцлере», привлекшей внимание Сталина, стала работа «Бисмарк и великие державы Европы, 1879–1885» Вольфганга Виндельбанда. Информация о выходе немецкого издания была зафиксирована в бюллетене ТАСС из Берлина в декабре 1940 года. На этом бюллетене Сталин сделал пометку о необходимости перевода книги на русский язык, что и было сделано^[507]. В феврале 1941 года Берия отправил Сталину трехтомный перевод книги Виндельбанда^[508]. Этот экземпляр предназначался для личного пользования Сталина, однако в российских архивах следов и этих томов не обнаружено.

Сталина интересовала как внешняя, так и внутренняя политика Бисмарка. В его экземпляре 16-го тома Большой советской энциклопедии 1929 года тщательно отмечены абзацы о периодах становления и правления Бисмарка, среди которых составители энциклопедии выделяли борьбу за объединение Германии (1871–1896), социальные реформы и конфликт между социалистами и консерваторами (1878–1886) и «железное канцлерство» Бисмарка (1887–1890)^[509].

На протяжении долгих лет Сталин интересовался вопросами дипломатии, ей посвящен целый раздел в его библиотечной классификации 1925 года. В советской системе делами внешней политики занималось Политбюро, и Сталин, как генеральный секретарь, был вовлечен во все большие и малые внешнеполитические вопросы. Так, например, в сентябре 1935 года он выступил жестко против предложения народного комиссариата иностранных дел наложить эмбарго на поставки советских товаров в Италию из-за разгорающегося итало-абиссинского конфликта, который закончился вторжением войск Муссолини в Эфиопию в октябре 1935 года. Сталин писал:

Конфликт идет не столько между Италией и Абиссинией, сколько между Италией и Францией, с одной стороны, и Англией – с другой. Старой Антанты нет уже больше. Вместо нее складываются две антанты: антанта Италии и Франции, с одной стороны, и антанта Англии и Германии – с другой. Чем сильнее будет драка между ними, тем лучше для СССР. Мы можем продавать хлеб и тем, и другим, чтобы они могли драться. Нам вовсе невыгодно, чтобы одна из них теперь же разбила другую. Нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой^[510].

В числе прочих книг по международным отношениям в библиотеке Сталина находился русский перевод записок британского дипломата Эдгара Винсента, виконта д’Абернона, служившего в английском посольстве в Берлине в 1920-х. Судя по всему, Сталин не читал саму книгу, однако уделил пристальное внимание предисловию, написанному советским дипломатом и историком Борисом Штейном, отметив проделанный Штейном анализ тонкой британской политики поддержки Франции против Германии, при этом без подталкивания Германии к союзу с Россией^[511]. В декабре 1940 года Сталину был направлен черновик русского издания классического трактата Гарольда Никольсона «Дипломатия». В сопроводительной записке издатель просил разрешения на тираж в 50 000 экземпляров^[512]. Интерес Сталина привлекло предисловие А. А. Трояновского, бывшего посла СССР в США, который в 40-х годах преподавал в Высшей дипломатической школе НКИД СССР. Судя по всему, Сталину не понравилось, что Трояновский охарактеризовал британскую политику как «антисоветскую», что дает нам основания предположить, что Сталин читал эту книгу уже после немецкого вторжения в СССР и создания советско-британской коалиции. Сталин перечеркнул в черновике страницы с 20-й по 25-ю, возможно, с намерением переиздать ее с более политически удобным предисловием^[513].

Единственным серьезным публичным высказыванием Сталина по вопросу истории дипломатии стала его критика статьи Энгельса «Внешняя политика русского царизма» (1890) в 1934 году. Поводом стало предложение включить статью Энгельса в специальный выпуск партийного журнала «Большевик». Сталин выступил против ее публикации, считая, что это может запутать представления людей о причинах Первой мировой войны. Однако он не возражал против того, чтобы статья была опубликована в одном из следующих номеров того же журнала.

Энгельс считал, что хищническая внешняя политика царской России порождалась ее дипломатией, в то время как Сталин верил, что она основывалась на классовых интересах и внутренних социальных факторах. Описывая причины, приближающие Первую мировую войну, Энгельс преувеличивал важность борьбы России за контроль над Константинополем и Черным морем и преуменьшал роль англо-германского конфликта. С политической точки зрения Сталина волновало, что статья Энгельса могла использоваться для подтверждения того, что Первая мировая война была войной не империалистической, а освободительной – против варварства реакционной царской России. Сталин считал, что царская Россия ничем не лучше и не хуже любой другой крупной капиталистической страны^[514]. Интересно, что статья Сталина была напечатана в журнале «Большевик» повторно в мае 1941 года.

С началом Второй мировой войны Сталин оказался напрямую втянут в активную дипломатическую деятельность. Одним из проявлений все растущей вовлеченности Сталина в международные переговоры стал его интерес к созданию трактата по истории советской дипломатии. Во главе проекта был поставлен Владимир Потемкин (1874–1946), видный советский дипломат двадцатых и тридцатых годов. В мае 1940 года Сталин провел часовую встречу с Потемкиным, по итогам которой в тот же день Политбюро распорядилось начать работы по составлению исторической монографии^[515]. В октябре Потемкин направил Сталину отчет о проделанной работе, указывая имена и специальности историков, которых требовалось привлечь к проекту. Потемкин писал, что планируется создание оригинальной двухтомной марксистской истории дипломатии, адресуемой широким читательским кругам. Двухтомник планировалось дополнить картами и иллюстрациями^[516].

По выходу первого тома «Истории дипломатии» в начале 1941 года тиражом в полмиллиона экземпляров Сталин позвонил Потемкину и лично поздравил его и коллектив с успехом проделанной ими работы^[517]. Публикация второго тома была отложена из-за начала Великой Отечественной войны, и к моменту разморозки проекта в 1945 году собранных материалов хватало уже на три больших тома. Потемкин направил Сталину экземпляр третьего тома в декабре 1945 года, однако среди сохранившихся книг библиотеки Сталина остался лишь второй том «Дипломатии Нового времени (1872–1919)»^[518]. Пометки Сталина в книге, преимущественно информационного характера, свидетельствуют о том, что он прочел большую ее часть. Однако, судя по всему, не уделил особого внимания разделу, посвященному внешней политике Бисмарка в период с 1885 по 1890 год – возможно, потому, что к тому времени «мастер realpolitik» уже утратил свое влияние на него или же Сталин считал, что и так достаточно хорошо осведомлен о Бисмарке^[519].

В 1913 году Сталин заявлял, что «у дипломата слова должны расходиться с делом, – иначе какой же он дипломат? Слова – это одно, дело – совершенно другое. Хорошие слова – маска для прикрытия скверных дел. Искренний дипломат – это сухая вода, деревянное железо»^[520]. Тремя десятилетиями позже Сталин сменил тон. В апреле 1941 года на встрече с министром иностранных дел Японии, с которой СССР незадолго до того подписал пакт о нейтралитете, Сталин отметил, что ему приятны честность и прямота слов гостя: «Как известно, еще Талейран говорил при Наполеоне, что язык дан дипломату для того, чтобы скрывать свои мысли. Мы, русские большевики, смотрим иначе и думаем, что и на дипломатической арене можно быть искренними и честными»^[521]. В таком же духе в декабре 1941 года Сталин сообщал британскому министру иностранных дел Энтони Идену, что предпочитает «декларациям» «договоры», ведь, по словам вождя, декларации – это алгебра, а договоры – это простая и практическая арифметика. Рассмеявшегося на это замечание Идена Сталин поспешил заверить, что не испытывает неуважения к алгебре, хорошей, по его словам, науке^[522].

В мае 1942 года Сталин направил Молотова в Лондон на встречу с премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем. Целью было продолжение начатых Иденом переговоров о заключении советско-британского военного союза. Сталин желал включить в договор пункт о признании Великобританией фактических советских границ на 22 июня 1941 года. Англичане не спешили с одобрением, ведь некоторая часть территорий была оккупирована СССР в рамках выполнения пакта Молотова – Риббентропа. Полученный от англичан вариант договора Молотов описывал как «пустую декларацию». Сталин был с этим не согласен: «Мы его не считаем пустой декларацией… Там нет вопроса о безопасности границ, но это, пожалуй, неплохо, так как у нас остаются руки свободными. Вопрос о границах… будем решать силой»^[523].

«Папа римский? Сколько у него дивизий?» – это приписываемое Сталину вопрошание близко к тому, что он, по свидетельствам, усмехнувшись, сказал Пьеру Лавалю в мае 1935 года, когда министр иностранных дел Франции предложил СССР наладить дипломатические связи с Ватиканом и подписать пакт: «Пакт? Пакт с папой? Нет, не выйдет! Мы заключаем пакты лишь с теми, кто имеет армии, а папа римский, насколько мне известно, армии не имеет»^[524].

Цезари и цари

Сталин крайне резко отреагировал на решение дочери Светланы поступить в университет на филологический факультет:

В литераторы хочешь!.. так и тянет тебя в эту богему! Они же необразованные все, и ты хочешь быть такой… Нет, ты получи хорошее образование, – ну хотя бы на историческом. Надо знать историю общества, – литератору тоже это необходимо. Изучи историю, а потом занимайся чем хочешь…

Светлана последовала совету отца и никогда не жалела об этом, хоть позже и вернулась к изучению литературы^[525].

Изможденный войной, в октябре 1945 года Сталин уехал отдыхать на свою черноморскую дачу в Гаграх – в первый из серии длинных отпусков, которые он будет регулярно брать в послевоенные годы. Практически сразу он пригласил туда грузинских историков Николая Бердзенишвили и Симона Джаншию для обсуждения составляемого ими учебника истории Грузии^[526]. Прибыв на дачу, они застали Сталина за столом с черновиком их учебника. Невероятным образом эта беседа в итоге заняла четыре дня, и в ходе нее обсуждались самые различные аспекты грузинской истории – происхождение грузин и их связи с населением Древнего Востока, феодальный период в истории Грузии, формирование грузинского общества во время борьбы с царизмом, а также правление грузинского царя Ираклия II (1720–1798), которого Сталин считал модернизатором и устроителем государственной системы Грузии.

Немногим позднее Бердзенишвили написал своеобразный отчет о встрече с человеком, которого он почитал за гения^[527]. Его поразили знания и эрудиция Сталина, и он задавался вопросом, как тому удается находить время для столь обширного изучения Древнего Востока. В своих воспоминаниях Бердзенишвили восторженно отзывался о Сталине как о грузинском и советском патриоте, а также добросовестно отметил его предпочтения в области исторической науки: «Ему нравится Тураев^[528]. Не нравится Струве^[529], нравится Павлов^[530], не нравится И. Орбели^[531]»^[532].

У Сталина было множество замечаний по поводу учебника, однако беседа велась в исключительно уважительном тоне. И неудивительно, что в 1947 году оба автора были удостоены Сталинской премии.

По словам Бердзенишвили, Сталин утверждал, что учебник истории Грузии должен быть патриотичным, но при этом отражать стремления грузин к установлению связей с русским народом и признавать прогрессивную историческую роль России. По его мнению, Грузия была европейской страной, которая вернулась на путь европейского развития только после вхождения в состав России. Эти высказывания Сталина соответствовали советской концепции «дружбы народов», которая оформилась в середине 1950-х годов, но активно развивалась еще в годы войны. Согласно этой идее, даже в царский период российское государство и его основной народ – русские – выступали надежными союзниками нерусских национальностей в их борьбе за освобождение, прогресс и модернизацию^[533].

Среди более общих моментов, затронутых Сталиным в беседе, был его взгляд на историческую науку как на поиск истины о прошлом на основании достоверных источников. Он осудил тех марксистских авторов, которые любят разглагольствовать о диалектическом материализме и рассуждать в мировых масштабах, но при этом не способны приводить документарных доказательств. Когда Сталин застал Бердзенишвили за чтением газеты, он поинтересовался у него: «Что происходит в стране?» – «Мир и спокойствие», – отвечал грузинский историк. «Не верю», – возразил Сталин и добавил: «А где документ?»^[534] – засмеялся и ушел.

Беседы не ограничивались одной лишь историей Грузии. Сталин пускался в воспоминания о своих годах в подполье и рассуждал о войне. Склонный к мышлению в рамках национальных стереотипов, Сталин говорил, что русские – непоколебимы, англичане – хорошо питаются, американцы – грубоваты, итальянцы – низкорослы, а немцы – ослаблены из-за питания суррогатной пищей. О деятельности советских евреев в годы войны Сталин сказал:

У них меньше всех Героев Советского Союза (пропорционально), они больше к хозяйственным организациям тянутся. Где появляется один из них, всех своих вокруг себя собирает, военное дело другим уступают. Никто их не опередит занять теплое, безопасное место. Надо сказать, что и среди них тоже можно встретить бесстрашных воинов, но редко…^[535]

Замечание Сталина отражает распространенный в советском обществе военных лет предрассудок о том, что «евреи воюют из Ташкента». На самом же деле советские евреи сражались в годы войны так же бесстрашно и отчаянно, как и представители любой другой национальности СССР^[536].

Дочь Сталина Светлана была уверена, что отец не любил ее первого мужа, Григория Морозова, из-за его еврейского происхождения, и утверждала, что он был недоволен браком своего первого сына Якова с еврейкой Юлией Мельцер^[537].

Степень сталинского антисемитизма остается открытым вопросом. По утверждению Жореса Медведева, Сталин был не столько антисемитом на личном уровне, сколько яростным противником еврейского национализма, который он рассматривал как угрозу советской системе и потому устроил чистку в советском Еврейском антифашистском комитете после войны^[538]. На официальном уровне Советское государство выступало против любых проявлений расизма, в том числе и против антисемитизма, и Сталин многократно подтверждал это в публичных выступлениях. В 1947 году СССР голосовал за раздел Палестины на еврейское и арабское государства и в 1948 году вступил в дипломатические отношения с только что созданным Государством Израиль. В Грузии антисемитизм был распространен значительно меньше, чем в других регионах царской России. В окружении Сталина было много высокопоставленных чиновников-евреев и тех, кто имел жен еврейского происхождения. Сталин с уважением относился к творчеству некоторых авторов-евреев, например Ильи Эренбурга. Лазарь Каганович, нарком путей сообщения и самый высокопоставленный из сталинских чиновников еврейского происхождения, заявлял, что Сталин не был антисемитом, а также вспоминал, как во время обеда с Риббентропом, министром иностранных дел нацистской Германии, Сталин поднял тост в честь Кагановича^[539]. С другой стороны, нет сомнений в том, что Сталин использовал или молчаливо поддерживал антисемитизм для продвижения своей антикосмополитической кампании конца 1940-х – начала 1950-х годов^[540]. Среди других предрассудков Сталина была гомофобия, и в 1934 году однополые отношения между мужчинами были запрещены законом.

Свидетелем дискуссий Сталина с грузинскими историками был первый секретарь компартии Грузии Кандид Чарквиани. Именно он направил Сталину черновик учебника. Много лет спустя журналисты спросили у Чарквиани, был ли Сталин «категоричен» в своих высказываниях в тех разговорах. Нет, отвечал Чарквиани, это была дискуссия, а не полемика. Хоть Сталин и считал свои взгляды наиболее близкими к истине, он не настаивал, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Чарквиани вспоминал, что, помимо истории Грузии, они обсуждали историю Рима, особенно фигуру римского полководца Суллы, который узурпировал власть в I веке до н. э., но был известен не только своими репрессиями, но и реформами. Сталин даже пошутил, что Сулла умудрялся править Римом со своей виллы^[541].

Интерес Сталина к истории Древнего Рима был больше чем просто мимолетным увлечением. В его коллекции находилось множество книг по античному Риму и Греции. Как мы знаем, среди книг, которые Сталин так и не вернул в библиотеку им. Ленина, были два тома «Истории» Геродота^[542]. В его экземпляре трактата Александра Свечина по военной истории именно раздел, посвященный Древнему Риму, наиболее активно испещрен пометками^[543]. Читая перевод дневника виконта д’ Абернона, Сталин подчеркнул в предисловии эпиграф из Эдварда Гиббона о том, что в Риме считалось, что солдаты должны бояться своих офицеров больше, чем врага^[544]. На XVII съезде партии в январе 1934 года Сталин обратился к римской истории, чтобы высмеять расистские убеждения нацистской партии:

Известно, что старый Рим точно так же смотрел на предков нынешних германцев и французов, как смотрят теперь представители «высшей расы» на славянские племена. Известно, что старый Рим третировал их «низшей расой», «варварами», призванными быть в вечном подчинении «высшей расе»… старый Рим имел для этого некоторое основание, чего нельзя сказать о представителях нынешней «высшей расы»… А что из этого вышло? Вышло то, что неримляне, т. е. все «варвары», объединились против общего врага и с громом опрокинули Рим… Где гарантия, что фашистско-литературным политикам в Берлине посчастливится больше, чем старым и испытанным завоевателям в Риме?^[545]

Среди различных исторических работ в библиотеке Сталина было три книги Роберта Виппера – «Древняя Европа и Восток», «История Греции в классическую эпоху» и «Очерки истории Римской империи».

Сталину настолько нравилась работа Виппера по истории Европы, что он предлагал первую главу о каменном веке добавить в школьный учебник истории под названием «Доисторическое время»^[546]. Внимание Сталина привлекла также глава, посвященная Спарте и Афинам. Особенно Сталина интересовала история Спарты, мифические и исторические корни города, его стратегическое расположение и военная мощь, «спартанский» образ жизни граждан, авторитарная политическая структура города-государства и его дипломатическое маневрирование в ходе многочисленных войн^[547].

Книга Виппера по истории Рима, насколько нам известно, является самой активно испещренной пометками книгой во всей сталинской библиотеке – практически каждая из ее 389 страниц содержит подчеркивания или заметки на полях. К сожалению, судя по всему, пометки эти делал не Сталин. Их стиль похож на сталинский, но все же не идентичен. Отсутствуют скобки, нумерация абзацев и классификация на полях, что являлось бы крайне характерным, если бы столь подробные пометки делал Сталин. Имеющиеся на полях немногочисленные записи не соответствуют почерку Сталина^[548]. Скорее всего, книга изначально принадлежала студенту, преподавателю или, может быть, даже исследователю истории, помечавшему для себя важные места вторичного источника. Но это не значит, что Сталин не читал эту книгу. Учитывая его неоспоримое уважение к работам Виппера и интерес к теме книги, мы с большой долей вероятности можем предположить, что книгу он читал и мог добавить некоторые из пометок.

Над какими строками мог задержаться взгляд Сталина? Пометки неизвестного читателя сосредоточены на военной и политической истории: тяжелейшая победа Рима во Второй Пунической войне; различия между греческой и римской демократией; структура римской политической и военной власти; падение Римской республики; захват власти Суллой и затем Юлием Цезарем; всесторонняя экспансия империи, а также на имперском лозунге: «Лучше власть Цезаря, чем свободный народ»^[549].

Римская история издавна была богатым источником политических уроков для правителей самых различных эпох, но, как марксисту, Сталину наверняка была важна попытка Виппера отобразить несколько более глубокую картину событий. В написанной на основе лекций Виппера в Московском университете 1899 года книге содержится попытка описать римскую политику и общество и подсветить роль классовых сил, которые толкали имперскую экспансию, а также тот политический кризис, что привел к падению республики. Экономике и финансам уделяется не меньше внимания, чем динамике власти и политическим маневрам властителей Рима. Сочетание темы и хронологии, событий и процессов, общего и частного было характерной чертой исторических трудов Виппера, как и его стремление раскрыть материальные основы политик и идеологий^[550].

Возможно, именно подход Виппера к исторической науке стал причиной знакового эмоционального выступления Сталина на заседании Политбюро в марте 1934 года. Речь шла о неудовлетворительном состоянии преподавания истории в советских школах. Официальная стенограмма слов Сталина не велась, но его позиция была передана в выступлении главы партийного отдела пропаганды и агитации Алексея Стецкого, прозвучавшем несколько дней спустя. Сталин возмущался тем, что в школьных учебниках история была подменена социологией, а классовая борьба – периодизацией и классификацией экономических систем. Также, по его мнению, было недопустимо сводить историю России исключительно к истории революционного движения:

Петр был Петр, Екатерина была Екатерина. Они опирались на определенные классы, выражали их настроения, интересы, но все же они действовали, это были исторические личности – не наши личности, но об этой эпохе надо дать представление, о тех событиях, которые происходили тогда, кто правил, каковы были правительства, какую политику проводили, какие события разыгрывались^[551].

Несколькими неделями позже, на специальной сессии Политбюро, в присутствии множества историков, народный комиссар просвещения Андрей Бубнов отчитался о подготовке новых школьных учебников. Стенограмма последовавшей дискуссии не велась, однако у нас есть вызывающие доверие свидетельства сказанного Сталиным.

Сталин, по привычке, на собрании неспешно ходил, куря трубку, и в какой-то момент, взяв учебник по истории феодализма, сказал: «Меня попросил сын объяснить, что написано в этой книге. Я посмотрел и тоже не понял». Советские школьные учебники истории никуда не годятся, сказал Сталин:

Что это такое «эпоха феодализма», «эпоха промышленного капитализма», «эпоха формаций» – всё эпохи, и нет фактов, нет событий, нет людей, нет конкретных сведений, ни имен, ни названий, ни самого содержания… Нам нужны учебники с фактами, событиями и именами. История должна быть историей. Нужны учебники Древнего мира, Средних веков, Нового времени, история СССР, история колониальных и угнетенных народов.

Сталин раскритиковал также на тот момент уже покойного Михаила Покровского (1868–1932) – ведущего советского историка 1920-х годов, который рассматривал историю с социологических позиций и занижал роль личности в формировании исторического ландшафта. Он осуждал угнетение малых народов в России и критиковал работы Виппера, клеймя латынь и древнегреческий «мертвыми языками, у которых нет какого-либо практического применения». В 1927 году Покровский предсказывал, что истории о царях, министрах, реформаторах в школах учить больше не будут никогда^[552]. Ивана Грозного он называл «истеричным деспотом», а Петра Первого «жестоким, эгоистичным тираном-сифилитиком»^[553].

В печальном состоянии советской исторической науки Сталин обвинял «антимарксистский» подход Покровского. В качестве лекарства он предлагал переводить на русский язык работы французских и немецких историков, в том числе книги Макса Вебера и Фридриха Шлоссера по античной истории. Также собравшимся историкам было предложено использовать учебник Виппера^[554]. Сталин не уточнял, какой именно из множества написанных Виппером учебников стоит использовать, но, скорее всего, речь шла об учебнике античной истории 1902 года, экземпляр которого Сталин взял из библиотеки им. Ленина и позабыл вернуть^[555].

К концу марта Политбюро поручило группе ученых-историков приступить к созданию нового учебника^[556]. Предпочтительный Сталину исход дискуссии об учебниках был обозначен в мае 1934 года с публикацией государственного постановления «О преподавании гражданской истории в школах СССР»:

Вместо преподавания гражданской истории в живой занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей – учащимся преподносят абстрактное определение общественно-экономических формаций, подменяя таким образом связное изложение гражданской истории отвлеченными социологическими схемами.

Решающим условием прочного усвоения учащимися курса истории является соблюдение историко-хронологической последовательности в изложении исторических событий с обязательным закреплением в памяти учащихся важных исторических явлений, исторических деятелей, хронологических дат. Только такой курс истории может обеспечить необходимую для учащихся доступность, наглядность и конкретность исторического материала, на основе чего только и возможны правильный разбор и правильное обобщение исторических событий, подводящие учащегося к марксистскому пониманию истории^[557].

Наибольший интерес для Сталина представлял учебник по истории СССР, название которого, безусловно, было недоразумением, ведь большая его часть была посвящена дореволюционной истории царской России. Проект двигался столь медленно и безуспешно, что в январе 1936 года партийное руководство решило объявить открытый конкурс на создание нового учебника истории – в первую очередь по новейшей истории и истории СССР. В качестве ориентира для участников «Правда» снова напечатала два набора комментариев, совместно написанных Сталиным, Кировым и главой идеологического отдела партии Андреем Ждановым. Эти комментарии представляли собой замечания к ранее представленным черновикам учебников. Основные критические замечания к черновику учебника по истории СССР заключались в следующем: во-первых, это была история не Советского Союза и всех его народов, а преимущественно «Великороссии» и русских; во-вторых, в нем недостаточно подчеркивалось, что царизм внутри страны был «тюрьмой народов», а во внешней политике – реакционным «международным жандармом»; и в-третьих, авторы «забыли, что русские революционеры считали себя учениками и последователями известных корифеев буржуазно-революционной и марксистской мысли на Западе»^[558].

Ушел год на то, чтобы сократить число представленных в рамках конкурса учебников советской истории до семи финальных претендентов, ни один из которых тем не менее не был признан достаточно общедоступным. В конечном итоге была награждена группа из двенадцати человек под руководством Андрея Шестакова (1877–1941), московского историка, специализировавшегося на аграрной истории. Группа получила премию второй степени в размере 75 000 рублей. Итоги конкурса были объявлены в августе 1937 года – как раз к двадцатой годовщине Октябрьской революции^[559]. Это означало, что книга Шестакова станет официальным учебником средней школы по истории России и СССР^[560].

Были отпечатаны миллионы экземпляров 223-страничного «Краткого курса истории СССР». Среди тех, кто первым получил свой экземпляр, была дочь Сталина, на ее книге было написано: «Светлане Сталиной от И. Сталина 30.08.1937». Судя по всему, она тщательно прочитала учебник, особое внимание уделяя многочисленным цветным картам; так, например, она пользовалась картой СССР для отслеживания событий Гражданской войны, включая оборону Царицына, участником которой был ее отец^[561].

Пособие Шестакова предназначалось для учеников третьего-четвертого класса. Учебники похожего содержания были в дальнейшем отпечатаны для учеников старших классов и студентов университетов^[562].

Участие Сталина в подготовке учебника Шестакова было столь значительным, что российский историк Александр Дубровский называл его не только редактором, но де-факто соавтором книги^[563].

Редактируя макет учебника, Сталин уделял особое внимание разделам по русской революции и советскому периоду^[564]. По своей привычке Сталин убрал казавшиеся ему чрезмерными упоминания и восхваление себя и своей жизни. Обнаружив в списке важнейших исторических событий собственную дату рождения, Сталин перечеркнул ее и написал «Сволочи!»^[565]. Из оставленного Сталиным в хронологии была следующая фраза: «1870–1924. Жизнь гениального вождя пролетариата Владимира Ильича Ленина». Хронология заканчивалась убийством Кирова в 1934 году и принятием новой Конституции СССР в 1936-м.

Особое внимание из всех российских правителей Сталин уделил Ивану Грозному (1530–1584). Он вычеркнул из учебника предложение о том, что Иван Грозный приказал казнить жителей Казани после успешной осады города. Тем не менее было разрешено оставить фразу: «Казань была разграблена и сожжена»^[566]. Сталину также не понравилось предположение авторов учебника о том, что Иван Грозный планировал расширять страну до Балтики в целях установления контактов с образованными западными народами, и Сталин убрал слово «образованными». Он одобрял точку зрения авторов, согласно которой Иван Грозный утвердил абсолютистское самодержавие, уничтожив аристократию бояр. Однако добавил, что тем самым Иван завершил начатую еще в XIV веке Иваном I^[567] задачу – объединение разрозненных княжеств в единое сильное государство^[568]. Заключительный вывод в главе об Иване Грозном гласил, что при его правлении территория России значительно расширилась, а само его царство стало одним из сильнейших государств своего времени^[569].

Черновик содержал множество иллюстраций, некоторые из которых не понравились Сталину. Особый интерес представляет исключение из учебника репродукции знаменитой картины Ильи Репина «Иван Грозный и сын его Иван» – иллюстрирующей теорию о том, что царь убил собственного сына в ходе семейной ссоры. Вместо нее в книге была помещена репродукция портрета Ивана Грозного, написанного Васнецовым в 1897 году, на котором Иван представлен в образе устрашающем и одновременно царственном^[570].

После публикации Шестаков неустанно подчеркивал, что работа над книгой велась при непосредственном участии Центрального комитета Коммунистической партии^[571]. Среди многочисленных вмешательств партийного руководства особенно выделялись указания Жданова, согласно которым авторам следовало переработать рукопись, чтобы «повсеместно усилить элементы советского патриотизма и любви к социалистической родине»^[572]. В итоге получилась вдохновляющая история тысячелетней борьбы России и ее советского преемника за создание сильного государства, способного защитить свое население от внешних угроз.

Распространение этого нового нарратива о преемственности в русской и советской истории было частью усилий Сталина по формированию в СССР не только коммунистической, но и патриотической идеологии. Дэвид Бранденбергер^[573] называет эту переориентацию Сталина «национал-большевизмом», тогда как для Эрика ван Ри она представляет собой форму «революционного патриотизма». Сам Сталин предпочитал термин «советский патриотизм» – идею двойной преданности граждан: социалистической системе, заботившейся об их благополучии, и государству, которое их защищало.

Патриотизм не был для Сталина одним лишь политическим инструментом народной мобилизации и усиления поддержки советского режима, он играл также ключевую роль в его изменяющихся взглядах на царей и историю России.

Однозначно негативно Сталин высказывался о царизме в своей лекции 1924 года «Об основах ленинизма», где охарактеризовал царский режим как «…очаг всякого рода гнета – и капиталистического, и колониального, и военного, – взятого в его наиболее бесчеловечной и варварской форме… Царизм был не только сторожевым псом империализма на востоке Европы, но он был еще агентурой западного империализма…». Агрессивный русский национализм и угнетение малых народов делали царскую Россию, словами Сталина, «…вернейшим союзником западного империализма по дележу Турции, Персии, Китая и т. д.»^[574].

И пусть Сталин никогда не отказывался от критики царей, его взгляды на созданное ими государство радикальным образом изменились в 1930-х годах. Произнося тост в честь двадцатилетия большевистской власти, Сталин в том числе сказал:

Русские цари много сделали дурного. Они грабили и порабощали народ. Вели войны и захватывали территории в интересах помещичества. Но сделали они и одно хорошее дело – создали огромное государство, раскинувшееся до Камчатки. Мы унаследовали это государство. И мы, большевики, впервые укрепили и сплотили это государство как единое и неделимое, не в интересах помещиков и капиталистов, а на благо трудящихся, всех народов, что населяют это государство. Мы так его объединили, что если бы какая-то часть попыталась отделиться от общего социалистического государства, то это принесло бы вред не только общему государству, но и сама эта часть не смогла бы существовать независимо и неизбежно попала бы под чужое иго^[575].

В тот год произошло серьезное изменение в советском историческом восприятии прошлого России. Революция чествовалась как радикальный исторический перелом, а ее герои превозносились, однако же в ряд с ними уже ставились, например, и такие люди, как А. С. Пушкин. На 1937 год приходилась столетняя годовщина смерти великого поэта, что предоставило возможность включить его личность и творчество в советский проект. Содержание и форма его работ признавались революционными, сделавшими его поэзию доступной всем слоям населения. В редакторской статье журнала «Литературный современник» утверждалось, что лишь в советское время наконец смогло наступить полноценное осмысление Пушкина и его наследия: «Лишь сейчас Пушкин стал близок миллионам сердец. Для новых масс, осваивающих высоты просвещения, Пушкин стал навечно соратником». Была перепечатана статья бывшего наркома просвещения Луначарского от 1931 года: «…нашим учителем в строительстве внутреннего мира, учителем пролетариев и крестьян может и должен стать между другими Пушкин… Каждое зерно, имеющееся в пушкинской сокровищнице, даст социалистическую розу или социалистическую гроздь винограда в жизни каждого гражданина»^[576]. С публикации исторического романа «Петр Первый» Алексея Толстого в 1934 году начинается также восстановление героической репутации первого российского императора. Петр был представлен как «сильная национальная фигура, которая завоевывала территории посредством войны и защищала их с помощью дипломатии» и отмечен за «возвышение России до статуса великой европейской державы»^[577].

Реабилитация Ивана Грозного

Несмотря на то что Роберт Виппер специализировался на античном мире и раннем христианстве, его наиболее известной работой стала книга по истории России – «Иван Грозный». Опубликованная впервые в 1922 году, она ставила под сомнение широко распространенный в России и на Западе взгляд на Ивана IV как на кровожадного тирана. Виппер описывает Ивана как правителя ужасающего и безжалостного, но лишь по отношению к внешним и внутренним врагам страны. Укрепление монархии, по мнению автора, было необходимым шагом для усиления государства, а суровый внутренний режим объяснялся внешними угрозами и давлением. Борьба Ивана Грозного с боярством представлялась справедливой, а деятельность печально известной опричнины – достойной и эффективной. Кроме того, Иван изображался как великий полководец и дипломат, превративший Россию в одно из величайших государств своего времени^[578].

Виппер не был одинок в своих попытках реабилитировать образ Ивана Грозного. С. Ф. Платонов (1860–1933) занимал схожую позицию в своей книге 1923 года^[579]. Нам не известно точно, читал ли Сталин эти книги, так как ни одна из них не найдена среди остатков его библиотеки, однако же в коллекции сохранилась другая книга Платонова, посвященная истории колонизации Русского Севера^[580]. Есть некоторые основания полагать, что Сталин читал работу Виппера и под впечатлением от нее изменил свои взгляды на роль Ивана Грозного в истории России. Первые следы новых взглядов Сталина прослеживаются в его редактуре «Истории Гражданской войны в СССР» в 1934 году. Он убрал из работы упоминание об Иване Грозном как об инициаторе агрессивной царской политики по захвату соседних земель. Цари все еще характеризовались как угнетатели, но в их череде Иван Грозный уже не выделялся каким-то особенным злодейством^[581].

«История Гражданской войны в СССР» была проектом Максима Горького, с которым Сталин поддерживал близкие отношения. На Первом Всесоюзном съезде советских писателей в августе 1934 года Горький высказал несколько двусмысленную мысль, которая – в зависимости от того, о каком фольклоре идет речь, – могла быть истолкована либо как критика Виппера, либо как выпад против Покровского:

От глубокой древности фольклор неотступно и своеобразно сопутствует истории. У него свое мнение о деятельности Людовика XI, Ивана Грозного, и это мнение резко различно с оценками истории, написанной специалистами, которые не очень интересовались вопросом о том, что именно вносила в жизнь трудового народа борьба монархов с феодалами^[582].

Виппер не был марксистом и не сочувствовал большевикам, и ни он сам, ни его взгляды на Ивана Грозного не находили симпатий у советских официальных историков во главе с Покровским. В статье об Иване IV для Большой советской энциклопедии 1933 года ученица Покровского М. В. Нечкина раскритиковала книгу Виппера как продукт контрреволюционной интеллигенции и завуалированный призыв к борьбе против большевизма^[583]. Но ситуация к тому времени уже разворачивалась в пользу Виппера. Из-за благосклонного упоминания Сталиным работы Виппера в ходе дискуссии о преподавании истории и выходе в свет книги Шестакова, учебник Виппера по истории Средних веков был переиздан и включен в программу Высшей партийной школы для пропагандистов. В статье 1938 года о советской историографии Древнего мира А. В. Мишулин писал, что Виппер «несомненно представляет собой вершину буржуазной науки в области древней истории, и что было бы совершенно несправедливо не учитывать его вклад в античную историю при реконструкции преподавания всеобщей истории»^[584]. В статье Большой советской энциклопедии 1939 года, посвященной опричнине, как Виппер, так и Платонов были упомянуты в положительном ключе^[585]. В этом же году был опубликован учебник по истории СССР для студентов вузов, раздел которого о XVI веке был написан С. В. Бахрушиным. Там утверждалось, что невозможно отрицать величие и ясный ум Ивана IV. Он представляется человеком хорошо образованным для своего времени и литературно одаренным, выдающимся стратегом и способным военачальником. По мнению составителей учебника, Иван Грозный правильно понимал требования внутренней и внешней политики. Во многих случаях его жестокие действия были спровоцированы упорным сопротивлением со стороны крупных феодалов и откровенным предательством. Иван Грозный описывался как лидер, осознавший необходимость создания сильного государства и без раздумий прибегавший к суровым мерам^[586].

В конце 1940 года партия начала кампанию по «восстановлению подлинного образа Ивана IV в русской истории, искаженного аристократической и буржуазной историографией»^[587]. Как отмечает Кевин Платт^[588], с началом войны в июне 1941 года «кампания по реабилитации Ивана приобрела явный мобилизационный характер»^[589].

Легендарному режиссеру Сергею Эйзенштейну (1898–1948) было поручено снять фильм об Иване Грозном, а Алексею Толстому (1883–1945) – написать пьесу.

Создатель фильмов «Броненосец „Потемкин“» (1925) и «Октябрь: десять дней, которые потрясли мир» (1928), Эйзенштейн к тому моменту закончил работу над фильмом «Александр Невский» (1938) – патриотическо-биографической лентой о русском князе XIII века, одержавшем победу над тевтонскими рыцарями в Ледовом побоище на Чудском озере. Толстой происходил из дворянской семьи и состоял в отдаленном родстве как с Иваном Тургеневым, так и со Львом Толстым. Основным направлением его творчества была научная фантастика и исторические романы; за книгу о Петре Первом его удостоили Сталинской премии в 1941 году^[590].

На этом благоприятном фоне Виппер, эмигрировавший в Латвию в начале 1920-х годов, вернулся в Москву в мае 1941 года. По прибытии он отправил Сталину преисполненную благодарностями за содействие в радостном возвращении его и его семьи на землю социализма телеграмму, заверяя о своей вечной преданности «великому вождю» страны^[591]. Виппер получил должность в Московском институте философии, литературы и истории, но вскоре был эвакуирован в Ташкент, где присоединился к Бахрушину и другим историкам. В 1942 году он опубликовал второе издание своей книги об Иване Грозном. По советским меркам тираж был очень скромным – 15 000 экземпляров, вероятно из-за военных ограничений на бумагу, однако книга была хорошо принята. Третье издание (5000 экземпляров) вышло в 1944 году, а в 1947 году книга была опубликована на английском языке^[592].

Помимо включения обязательных цитат из Ленина и Сталина, основным дополнением во втором издании стало введение главы о борьбе Ивана Грозного с предателями, в которой Виппер настаивал, что казни изменников проводились по реальным, а не вымышленным причинам^[593].

Основываясь на написанной им для учебника истории главе, Бахрушин в дальнейшем выпустил книгу, а И. И. Смирнов опубликовал краткую «научно-популярную» биографию Ивана Грозного в 1944 году^[594]. В 1947 году Бахрушин писал, что в свете новых открытий Иван Грозный предстает перед учеными благородным и могущественным правителем, одной из величайших фигур российской истории^[595].

Несмотря на то что в сталинской библиотеке не было найдено этих книг, нет никаких сомнений, что они Сталину высылались, и он определенно читал статью в «Правде» о лекции Виппера про Ивана Грозного в Колонном зале Дома Союзов Москвы в сентябре 1943 года.

В отчете ТАСС указывалось, что лекция Виппера об одной из важнейших фигур российской истории была принята с большим восторгом. В ней отмечался факт создания Иваном Грозным могущественного Московского государства, что сыграло ключевую роль в объединении русских земель и установлении тесных культурных, политических и экономических связей с Западной Европой. Однако самым важным делом Ивана Грозного называлась Ливонская война (1558–1583), которая, по мнению Виппера, являлась войной за восстановление исконных русских прав. Виппер также коснулся широко распространенного мнения о том, что Иван был жестоким тираном. Чтобы понять суровые действия царя, необходимо, по мнению ученого, осознать масштаб внутреннего сопротивления его усилиям по созданию централизованного государства – сопротивления со стороны оппозиции, вступившей в союз с иностранными врагами.

Параллели со сталинскими временами были очевидны, и Випперу не было нужды проговаривать их. Однако же одну аналогию между XVI и XX веками он провел, отметив, что и тогда немцы не верили в способность русских защитить свои земли и недооценивали глубину русского патриотизма^[596].

Двумя неделями позже Виппер был избран членом Академии наук СССР и получил должность в ее Институте истории. В 1944 году его наградили орденом Трудового Красного Знамени, а в 1945 году – орденом Ленина.

Тем временем культурная реабилитация Ивана Грозного двигалась не так успешно, как историческая. Готовящаяся пьеса (драматическая повесть) Толстого делилась на три части: формирование характера Ивана Грозного, государственные дела и «бесславный конец»^[597]. Он приступил к работе над пьесой осенью 1941 года и завершил первую часть к весне следующего года. Отпечатанные копии сценария первой части начали ходить в узких кругах, и одна из них оказалась на столе у Сталина. В небольшой по объему работе Сталин сделал несколько незначительных пометок, дав понять, что читал ее^[598]. Велись разговоры о награждении Толстого второй Сталинской премией, но партийному руководству не понравилось то, как в пьесе был изображен Иван Грозный. В конце апреля 1942 года Александр Щербаков, секретарь ЦК ВКП(б) и начальник Совинформбюро, отправил Сталину рекомендацию запретить постановку пьесы^[599]. Щербаков составил также и более подробный вариант записки, содержащий в себе развернутую критику работы Толстого. Непосредственный вклад Сталина в критику пьесы неизвестен, однако можно с уверенностью считать, что записка Щербакова отражала и его взгляды.

«Иван IV является выдающимся государственным деятелем России XVI века, – писал Щербаков. – Он завершил прогрессивное дело, начатое Иваном III, – создание русского централизованного государства… успешно ломая сопротивление феодалов». Пьеса Толстого создавала «путаницу» и не справлялась с задачей реабилитации образа Ивана Грозного. Как основной недостаток пьесы отмечалась неспособность показать царя великим и талантливым политиком, собирателем русских земель и беспощадным борцом с феодальной раздробленностью и реакционным боярством^[600].

Не сломленный подобной критикой, Толстой переписал первую часть и продолжил работу над второй, используя в качестве источника, помимо прочих, и книгу Виппера. Он отправил обе части Сталину на рецензирование, однако, судя по всему, никакого ответа не получил. Тем не менее они были опубликованы в ноябре – декабре 1943 года в журнале «Октябрь»^[601]. Сценическая постановка первой части была представлена публике Малого театра Москвы в октябре 1944 года, однако признана неудачной, и уже в мае 1945 года прошла премьера переработанной постановки, наконец снискавшей крупный успех^[602]. Премьера второй части состоялась в Московском художественном театре в июне 1946 года. Заключительная часть трилогии – посвященная последним годам жизни царя, – судя по всему, так и не была дописана.

Первая часть была опубликована второй раз в ноябре 1944 года, и в этот раз Сталин проявил более активный интерес к пьесе, выделив сразу несколько реплик из длинных монологов Ивана, самая интересная из которых, на наш взгляд, следующая:

Хотят жить по-старому, – каждому сидеть на своей вотчине, с войском своим, как при татарском иге, да друг у друга уезды оттягивать… Разума нет у них и ответа нет перед землей Русской… Государству нашему враги суть, ибо, согласись мы жить по старине, и Литва, и Польша, и немцы орденские, и крымские татары, и султан кинулись бы на нас черезо все украины, разорвали бы тело наше, души наши погубили… Того хотят князья и бояре, чтобы погибло царство Русское…^[603]

Скончавшийся в феврале 1945 года, Толстой не дожил до премьеры второй части своей драматической повести и до своего награждения третьей Сталинской премией в 1945 году.

Аверелл Гарриман, посол США в СССР, вспоминал, как Толстой однажды сказал ему, что для понимания сталинского режима необходимо понять правление Ивана Грозного. Гарриман уточнял, что Толстой не сравнивал Сталина с Иваном, но скорее имел в виду, что для объективной оценки сталинской России необходимо знать ее прошлое. Сам Гарриман, проведший много времени со Сталиным в годы войны, не видел сходств с царствованием Ивана Грозного. Для Гарримана Сталин представлялся прежде всего всенародно любимым лидером воюющего государства, человеком, удерживающим страну от развала: «Так что я хотел бы подчеркнуть мое глубокое уважение к Сталину, лидеру нации в столь тяжелые времена – это один из тех исторических моментов, когда один-единственный человек может сыграть столь важную роль. Все это никоим образом не умаляет мое отвращение к преступлениям его режима, но я считаю своим долгом показать вам и конструктивную сторону»^[604].

Работа Сергея Эйзенштейна над фильмом об Иване Грозном двигалась тоже не слишком гладко. Начиналось все хорошо, Сталин одобрил сценарий Эйзенштейна, отметив, что «сценарий получился неплохой. Т[оварищ] Эйзенштейн справился с задачей. Иван Грозный как прогрессивная сила своего времени и опричнина как его целесообразный инструмент вышли неплохо. Следовало бы поскорее пустить в дело сценарий»^[605]. Премьера первой части кинотрилогии состоялась в январе 1945 года, и уже в 1946 году Эйзенштейн был награжден за нее Сталинской премией^[606].

К сожалению, Сталину не понравилась вторая часть, и в 1946 году она была запрещена к прокату по причинам творческого и исторического несоответствия^[607]. Сталин назвал фильм «кошмарным» и на заседании Оргбюро ЦК 9 августа 1946 года объяснил свое отношение:

Человек совершенно отвлекся от истории. Изобразил опричников, как последних паршивцев, дегенератов, что-то вроде американского ку-клукс-клана. Эйзенштейн не понял того, что войска опричнины были прогрессивными войсками, на которые опирался Иван Грозный, чтобы собрать Россию в одно централизованное государство, против феодальных князей, которые хотели раздробить и ослабить его. У Эйзенштейна старое отношение к опричнине. Отношение старых историков к опричнине было грубо отрицательным, потому что репрессии Грозного они расценивали как репрессии Николая Второго… В наше время другой взгляд на опричнину… Эйзенштейн не может не знать этого, потому что есть соответствующая литература, а он изобразил каких-то дегенератов. Иван Грозный был человеком с волей, с характером, а у Эйзенштейна он какой-то безвольный Гамлет…^[608]

Как зачастую делали ведущие советские деятели искусства, попав под подобную атаку, Эйзенштейн попросил Сталина о встрече, чтобы высказаться в свою защиту. Так как Сталин в то время находился в продолжительном отпуске на Черном море, встретиться с Эйзенштейном удалось лишь в феврале 1947 года. На встрече в Кремле также присутствовали Молотов, Жданов и Н. К. Черкасов – главный актер фильма^[609]. После встречи Эйзенштейн с Черкасовым рассказали о деталях дискуссии писателю Борису Агапову, и его записи остаются единственным свидетельством содержания того разговора.

Сталин начал с выпада, спросив Эйзенштейна, изучал ли тот историю. Более или менее, отвечал тот. «Более или менее?.. Я тоже немножко знаком с историей, – сказал Сталин. – У вас неправильно показана опричнина. Опричнина – это королевское войско… регулярная армия, прогрессивная армия. У вас опричники показаны как ку-клукс-клан… Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения». И продолжил:

Царь Иван был великий и мудрый правитель… Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния… Петр I – тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустив онемечивание России. Еще больше допустила его Екатерина… Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы.

Сталин повторил этот аргумент еще раз, чуть позже в разговоре: «Иван Грозный был более национальным царем, более предусмотрительным, он не впускал иностранное влияние в Россию, а вот Петр – открыл ворота в Европу и напустил слишком много иностранцев».

О жестокости Ивана Грозного Сталин высказался следующим образом:

Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким, можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее.

В этот момент в разговор вмешался Молотов, указав, что исторические события надо показывать в правильном осмыслении, приведя в пример неудачную оперетту Демьяна Бедного «Богатыри» (1936), в которой высмеивалось крещение Руси. Сталин согласился: «Конечно, мы не очень хорошие христиане, но отрицать прогрессивную роль христианства на определенном этапе нельзя. Это событие имело очень крупное значение, потому что это был поворот русского государства на смыкание с Западом, а не ориентация на Восток… Историю мы выбрасывать не можем»^[610].

Эйзенштейн и Черкасов старались как можно более точно выяснить, что именно им нужно переделать в картине. Они получили несколько рекомендаций, однако в целом Сталин с удовольствием оставил переделку на их художественное усмотрение, наказав лишь максимально соблюдать историческую достоверность. Было достигнуто общее согласие, что производство фильма торопить не стоит^[611]. В итоге Эйзенштейн, который к тому времени уже долго болел, скончался от сердечного приступа в феврале 1948 года, а фильм так и остался не переделанным и вышел на экраны только через пять лет после смерти Сталина.

Можем ли мы согласиться с Робертом Такером и считать, что замечания Сталина Эйзенштейну и Черкасову свидетельствуют о том, что он воспринимал себя царем нового времени и сознательно воспроизводил террор Ивана Грозного? Вряд ли. У Сталина хватало собственных причин инициировать чистки. Кажется более реалистичной точка зрения Морин Перри^[612], что образ Ивана Грозного был не двигателем террора, а лишь историческим инструментом, используемым для оправдания жестокости репрессий 1930-х годов^[613]. Сталин пользовался историей, а не был скован ею. Чаще всего именно настоящее формировало его взгляд на прошлое и определяло прикладную ценность истории.

Наука и общество

Сталин выстраивал общественное мнение об Иване Грозном на фоне разворачивающейся «ждановщины» – кампании по борьбе с западным, капиталистическим культурным влиянием, запущенной летом 1946 года. Ориентированная в первую очередь внутрь страны, эта кампания была во многом вызвана обеспокоенностью Сталина ухудшением послевоенных дипломатических отношений с Западом и его нарастающим раздражением по поводу действий западных стран, которые он воспринимал как попытки помешать справедливому вознаграждению за дорого доставшуюся советскую победу над нацистской Германией. Сталин был намерен расширять советское влияние и коммунистическое движение в Европе, надеясь создать крепкий бастион из коммунистических стран-сателлитов в Центральной и Восточной Европе, чтобы использовать их как барьер против возможной будущей агрессии Германии. Сталин предполагал, что этого возможно достичь, сохраняя дружественные отношения с Великобританией и США. У западных же политиков было совсем другое видение. В марте 1946 года в своей знаменитой речи Черчилль заявил, что «железный занавес» опустился на Европу от Балтики до Адриатики. За этим занавесом «старые государства» Центральной и Восточной Европы оказались в плену коммунистического тоталитаризма. Годом позже президент США Гарри Трумэн призвал к всесторонней защите «свободного мира» и запросил у Конгресса средства, чтобы «поддерживать свободные народы, которые сопротивляются агрессии вооруженного меньшинства или внешнему давлению».

Партийный идеолог Жданов был лицом антизападной культурной кампании, однако все его ключевые заявления и выступления всегда проверялись и одобрялись Сталиным, не стала исключением и следующая версия речи августа 1946 года:

Некоторые наши литераторы стали рассматривать себя не как учителей, а как учеников буржуазно-мещанских литераторов, стали сбиваться на тон низкопоклонства и преклонения перед мещанской иностранной литературой. К лицу ли нам, советским патриотам, такое низкопоклонство, нам, построившим советский строй, который в сто раз выше и лучше любого буржуазного строя? К лицу ли нашей передовой советской литературе… низкопоклонство перед ограниченной мещанско-буржуазной литературой Запада?^[614]

На деловой встрече с представителями Союза советских писателей в 1947 году Сталин выразил озабоченность недостатком патриотизма в системе образования: «Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой… Это традиция отсталая, она идет от Петра… было преклонение перед иностранцами – засранцами»^[615].

Не только деятели искусства подверглись атаке за низкопоклонство перед Западом. В 1947 году была проведена философская дискуссия вокруг книги начальника Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии». Высокая должность, как и тот факт, что в 1946 году он был награжден Сталинской премией, не защитили Александрова от жесткой критики. Он был обвинен в пренебрежении ролью русского вклада в историю философии. Книга также критиковалась за то, что в ней не было должным образом показано значение революционного переворота в философии, произведенного марксизмом. Хотя публично Сталин в дискуссии не участвовал, он выразил свое мнение в личной беседе со Ждановым, после чего тот ясно дал понять, что сам вождь обратил внимание на недостатки книги. В результате Александров потерял партийную должность и был назначен на несколько менее значимый пост директора Института философии^[616].

Работа Александрова 1940 года, посвященная философским предшественникам марксизма, сохранилась в сталинской библиотеке, однако имеющиеся в ней пометки не принадлежат перу вождя^[617]. Работой Александрова, которую Сталин однозначно читал, была статья на ту же тему, опубликованная в сборнике 1939 года, посвященном диалектическому и историческому материализму. Сталин отметил для себя раздел, посвященный Фейербаху, включая цитату знаменитого тезиса Маркса: «До сих пор философы лишь различными образами объясняли мир, но дело философа заключается в том, чтобы изменить его»^[618].

В естественных науках кампания против проникновения западного влияния проявлялась в так называемых «судах чести». Первыми жертвами стали биолог Григорий Роскин и микробиолог Нина Клюева, разработавшие новый метод лечения онкологических заболеваний с помощью одноклеточных организмов Trypanosoma cruzi. Их вина состояла в передаче копии черновика своей книги американским коллегам-медикам. По инициативе Сталина был организован «суд чести» с целью определения, являются ли антипатриотическими подобные действия. Никаких уголовных санкций в отношении двух ученых применено не было, однако «суд» в июне 1947 года проходил в присутствии цвета советского медицинского сообщества, а также сотен других зрителей. Год спустя Центральный комитет разослал членам партии секретную директиву, в которой излагалась суть дела и критиковались «раболепие и преклонение перед всем иностранным», а также содержалось предостережение против «низкопоклонства и подобострастия перед буржуазной культурой Запада»^[619].

Патриотический уклон прослеживается и в так называемой лысенковщине. Трофим Лысенко был советским биологомагрономом, который верил, что приобретенные качества организмов могут наследоваться и, следовательно, определяются окружающей средой. Это противоречило мнению советских генетиков, которые утверждали, что наследственность определяется исключительно генами и никаким образом не зависит ни от условий внешней среды, ни от искусственных вмешательств. Этот затянувшийся конфликт между двумя группами биологов разгорелся с новой силой в апреле 1948 года, когда сын Андрея Жданова – Юрий Жданов, заведующий Сектором науки Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), выступил с докладом, критикуя позицию Лысенко. Лысенко написал жалобу Сталину, и Жданову-младшему пришлось публично извиняться. Позиция Лысенко получила официальную поддержку, что выразилось в публикации в «Правде» материалов конференции, прошедшей в июле – августе 1948 года, где излагались взгляды Лысенко и подвергались резкой критике его оппоненты-генетики.

Политически подкованный Лысенко излагал свою позицию в духе противодействия «советской, материалистической, прогрессивной и патриотической науки» науке «западной – реакционной, схоластичной и чуждой». Именно патриотизм Лысенко был больше всего по душе Сталину^[620].

Сталин поддержал позицию Лысенко также и потому, что она перекликалась с его собственной вольной трактовкой марксизма – в частности, с убеждением, что природа может быть радикально преобразована посредством активной деятельности человека. В соответствии с этим модернистским видением советская пресса в октябре 1948 года объявила о начале «Великого сталинского плана преобразования природы» – проекта по массовой высадке деревьев и прочих растений, а также созданию 44 000 новых прудов и водоемов. «Капитализм, – говорилось в редакционной статье „Правды“, – не способен не только к планомерному преобразованию природы, но даже к предотвращению хищнического использования ее богатств»^[621].

В послевоенной патриотической кампании Сталина имелся явный элемент «русоцентризма», тенденция к которому начала проявляться еще в годы войны. Выбирая новый гимн СССР (на замену «Интернационала»), советское руководство организовало открытый конкурс. Один из обративших на себя внимание Сталина вариантов содержал в себе следующие емкие строки:

Этот вариант не прошел конкурс, однако же в утвержденном гимне присутствовали такие показательные строки:

На приеме в Кремле командующих войсками Красной армии в мае 1945 года Сталин поднял тост за здоровье советского народа, но «прежде всего русского народа»:

Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза… Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется здравый смысл, общеполитический здравый смысл и терпение. У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942… Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство… Но русский народ на это не пошел… он оказал безграничное доверие нашему правительству… Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое!^[623]

Сто десятая годовщина смерти Пушкина отмечалась с не меньшим размахом, чем столетняя^[624], а в сентябре 1947 года Сталин выступил с приветствием в честь 800-летия основания Москвы:

Заслуги Москвы состоят не только в том, что она на протяжении истории нашей Родины трижды освобождала ее от иноземного гнета – от монгольского ига, от польско-литовского нашествия, от французского вторжения. Заслуга Москвы состоит прежде всего в том, что она стала основой объединения разрозненной Руси в единое государство с единым правительством, с единым руководством^[625].

Тем не менее русоцентризм Сталина не стоит переоценивать. Как отмечает Джонатан Брунстедт^[626], уже в 1946 году в своей февральской предвыборной речи Сталин никак не выделяет особую роль русского народа в советской победе. Вместо этого он подчеркивает, что война показала силу многонационального советского народа и единство граждан СССР. В 1947 году он убрал отсылку к лидирующей роли русского народа из черновика новой партийной программы. В приветствии Москве ее исторический вклад в формирование российской государственности был уравновешен прославлением ее роли в советском социалистическом строительстве. Наибольшую похвалу со стороны Сталина заслужили поколения русских людей, жившие после революции. Как выразился Жданов в августе 1946 года: «Мы уже не те русские, какими были до 1917 года, и Русь у нас уже не та… Мы изменились и выросли вместе с теми величайшими преобразованиями, которые в корне изменили облик нашей страны»^[627].

В послевоенные годы Сталин много размышлял о статусе ученых из России на международной арене. Читая книгу 1946 года о роли российских ученых в развитии мировой науки, он отметил их вклад в такие области, как электронные коммуникации, атомная физика, сейсмология и магнетизм^[628]. В журнальной статье 1948 года он подчеркнул достижения, приписываемые России в области медицинской науки^[629].

После заседания Академии наук СССР, посвященного истории российской науки, в январе 1948 года в газете «Правда» заявлялось, что «на протяжении всей своей истории великий русский народ обогатил национальную и мировую технику выдающимися открытиями и изобретениями». В том же месяце заголовок в «Комсомольской правде» провозгласил: «Аэроплан – русское изобретение». Автор этой статьи утверждал:

Невозможно найти такую область, в которой русский народ не прокладывал бы новые пути. А. С. Попов изобрел радио. А. Н. Лодыгин создал лампу накаливания. И. И. Ползунов построил первую в мире паровую машину. Первый локомотив, изобретенный Черепановыми, двигался по русской земле. Крепостной Федор Блинов летал над русской землей на аппарате тяжелее воздуха, созданном гением Александра Федоровича Можайского за двадцать один год до полета братьев Райт^[630].

Празднование столетия со дня рождения Ивана Павлова пришлось на сентябрь 1949 года и сопровождалось заголовком первой страницы «Правды»: «Великий сын русского народа»^[631]. Увековечивший свое имя в истории науки исследованиями условных рефлексов, легшими в основу концепции «рефлекса Павлова», физиолог и психолог Иван Павлов (1849–1936) был наиболее известным советским ученым своего времени. Он стал первым российским ученым, удостоенным Нобелевской премии, – за медицину в 1904 году, и в отличие от множества других именитых ученых царской России он не покинул страну после революции 1917 года. Павлов не был большевиком, однако его материалистический научно-исследовательский подход к психологии был крайне близок марксистам и выгодно выделялся на фоне субъективных методов фрейдистского психоанализа. Хотя подход Павлова был доминирующим среди советских физиологов и оставался влиятельной научной доктриной и после его смерти, находились скептики и сомневающиеся, ставившие под вопрос некоторые из чрезмерно механистических и редукционистских аспектов его исследований.

Нет полного понимания того, насколько хорошо Сталин был знаком с работами Павлова. В его библиотеке присутствует экземпляр книги «Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности (поведения) животных», но без пометок^[632]. Однако нам известно, что Сталин от всего сердца поддержал присланное ему в 1949 году письмо Юрия Жданова, в котором содержалась развернутая критика «антипавловского» ревизионизма среди советских физиологов и психологов. Жданов, покаявшийся за свою былую критику Лысенко, на тот момент был женат на дочери Сталина (что продлится совсем недолго). Он желал «сорвать маски» с ревизионистов и реструктуризировать научно-исследовательские и образовательные организации с целью укрепления ортодоксальной, патриотической науки. В этих целях он предложил организовать научную дискуссию и вывести на чистую воду прозападных критиков Павлова. Сталин предложение одобрил и помог небольшим советом по тактике:

Нужно сначала собрать втихомолку сторонников ак. Павлова, организовать их, распределить роли и только после этого собрать то самое совещание физиологов… где нужно будет дать противникам генеральный бой. Без этого можно провалить дело. Помните: противника нужно бить наверняка с расчетом на полный успех^[633].

Совместная сессия Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР, посвященная проблемам физиологического учения академика Павлова, состоялась в июне 1950 года. В присутствии более тысячи участников ведущие «антипавловцы» были подвергнуты резкой критике, а затем понижены в должностях, в то время как руководителем нового Института физиологии имени Павлова был назначен убежденный сторонник павловского учения.

Эта победа оказалась временной: в течение нескольких лет после смерти Сталина прежнее положение дел было восстановлено. Научный совет ЦК партии, созданный при Жданове, был упразднен, а партийное вмешательство в строго научные вопросы стало вызывать неодобрение. Павловское учение сохранило доминирующее положение, однако его критики вернули свои должности и статус в академическом сообществе.

Сталин считал себя виртуозом диалектического материализма – марксистского метода, с помощью которого искались ответы на все вопросы человеческого существования и природы. Однако он знал границы своей компетенции и, как правило, придерживался сфер истории, политики, экономики и философии. Тем не менее в 1950 году Сталин активно вмешался в дискуссию языковедов о взглядах ученого шотландско-грузинского происхождения Николая Марра (1865–1934).

Марр был специалистом по кавказским языкам и верил, что все языки мира имеют общее происхождение, восходящее к четырем изначальным слогам: сал, бер, йон и рош. После революции он адаптировал свою теорию к марксистскому учению. Все языки, по его мнению, были классово обоснованы и менялись вместе со сменой экономического базиса обществ. В соответствии с марксистской метафорой базы и надстройки язык рассматривался как элемент культурно-идеологической надстройки общества, которая, в свою очередь, опирается на классово обусловленный социально-экономический способ производства. Все аспекты надстройки, включая язык, формировались и определялись классовыми отношениями и динамикой экономической базы. Разные классы говорили на разных языках, и язык однородных классов в разных странах имел между собой больше общего, чем с языком соотечественников, принадлежащих к другому классу. Язык, настаивал Марр, это классовый вопрос, а не национальный или этнический.

В 1920-х Марр был вовлечен в дискуссию о латинизации кириллических алфавитов и консультировался с окружением Сталина на этот счет^[634]. Проект латинизации продвигался усилиями наркома просвещения Анатолия Луначарского как часть большевистской модернизации страны. Кириллица воспринималась как нечто отсталое, буржуазное и шовинистическое, в то время как латинский алфавит рассматривался как алфавит модернистский и необходимый для построения языка будущего. Несколько языков национальных меньшинств, не имевших основанного на кириллице алфавита, были латинизированы в 1920-х, однако Сталин и Политбюро приостановили проект латинизации русского языка, а в январе 1930 года наложили вето на эту идею. Латинизация была бы чрезвычайно разрушительной для русского языка и противоречила наметившейся тенденции возрождения русской истории и культуры как основы советского патриотизма^[635][636].

На XVI съезде ВКП(б) в 1930 году Марру было поручено выступить с приветствием от имени советских ученых. Он заверил делегатов съезда, что твердо стоит «в меру своих омоложенных революционным творчеством сил на посту бойца научного фронта за четкую генеральную линию пролетарской научной теории и за генеральную линию коммунистической партии». Он вступил в партию незамедлительно по завершении съезда и в течение года стал членом ЦИК СССР^[637]. Когда Марр в 1932 году начал искать встречи с вождем, Сталин вежливо ему отказал, но заметил, что в будущем он, возможно, сможет выделить ему сорок-пятьдесят минут своего времени^[638]. Этой встрече не суждено было состояться, так как в октябре 1933 года Марра разбил удар, а в декабре 1934-го он скончался^[639].

Позиции последователей Марра были исключительно сильны в советском языкознании, однако находились и критики его теории, такие, например, как Виктор Виноградов (1894–1969) и Арнольд Чикобава (1898–1985). Виноградов был специалистом по русской литературе и грамматике русского языка, он считал, что языки следует изучать в рамках языковых семей, таких, например, как индоевропейская, – традиционный подход, отвергаемый сторонниками Марра. Чикобава, грузинский лингвист и филолог, также подчеркивал национально-культурный характер происхождения языков. Исследование Виноградова, посвященное эволюции русского литературного натурализма, входило в личную библиотеку Сталина, как и написанная на грузинском языке работа Чикобавы «Древнейшая структура именных основ в картвельских языках»^[640].

Среди сохранившихся в библиотеке Сталина работ Марра был вышедший под его редакцией том «Тристан и Исольда. От героини любви феодальной Европы до богини матриархальной Афревразии» (1932), его сванско-русский словарь (1922) и сборник статей о языке и истории Абхазии (1938)^[641].

Как и «павловцы», сторонники Марра решили воспользоваться примером Лысенко и продвинуть себя и свои теории как квинтэссенцию советской патриотической науки в области языкознания. Сессия была проведена, статьи опубликованы и организованно велись атаки на критиков теории Марра. Участие Сталина в дискуссии было спровоцировано письмом лидера грузинской компартии Кандида Чарквиани в декабре 1949 года^[642]. Написанное по просьбе Чикобавы и, скорее всего, на основе предоставленного им черновика, письмо содержало в себе подробнейшую критику идей Марра, с которой Сталин внимательно ознакомился. Марр является вульгарным материалистом, а не диалектическим, писал Чарквиани. Его теории не являются и не могут являться основой для достойного марксистко-ленинского анализа происхождения, развития и роли языков. Марр ошибался в своей идее классового происхождения языков и в том, что не существует «внеклассовых языков». В ходе дебатов вокруг латинизации Марр принял «космополитские» взгляды, которые угнетают языки малых народов. Он полагал, что основная цель советского языкознания состоит в создании единого языка, в то время как Сталин уже постановил, что на время перехода мира к социалистической системе национальные языки будут сохранены.

Вместе с письмом Чарквиани Сталину были направлены дополнительные материалы от Чикобавы с дальнейшей критикой теории Марра. В распоряжении Сталина также находилась большая статья Чикобавы, посвященная различным теориям языка, в которой делался вывод, что, хотя Марр и сыграл положительную роль в борьбе с идеалистическими западными языковыми теориями (например, Фердинанда де Соссюра), он не дал марксистско-ленинского решения фундаментальным вопросам языкознания. Что иронично, эта статья, написанная в 1941 году, была опубликована (на русском языке) в журнале Института языка, истории и материальной культуры имени Н. Я. Марра Академии наук Грузии.

Чарквиани и Чикобава приехали в Москву в апреле 1950 года и встретились со Сталиным на его даче. Состоялся долгий разговор о Марре. Сталин предложил Чикобаве написать статью для «Правды» о советском языкознании. Серьезно отредактированная Сталиным статья была опубликована 9 мая под заголовком «О некоторых основных вопросах советского языкознания». Сталин по своей редакторской привычке заострил и подчистил текст и добавил несколько предложений от себя. В разделе о происхождении языка Сталин добавил, что Марр не признает

изначальную разговорную функцию языка вообще, звукового языка, в частности; акад. Н. Я. Марр отрицает зарождение языка как средства общения людей, как орудия, возникшего из настоятельной нужды в общении. Акад. Н. Я. Марр забывает, что люди в самые древние периоды жили и добывали средства к жизни ордами, группами, а не в одиночку, акад. Н. Марр не учитывает, что это именно обстоятельство порождало у них потребность в общении, потребность иметь средство общения, каковым и является язык.

В раздел, критикующий пропаганду Марром искусственных методов ускоренного формирования всеобщего мирового языка, были вставлены следующие строки Сталина:

Как известно, марксисты понимают это дело несколько иначе. Они считают, что процесс отмирания национальных языков и образования одного общего мирового языка будет происходить постепенно, без каких-либо «искусственных мер», призванных «ускорить» этот процесс. Применение таких «искусственных мер» означало бы применение насилия в отношении наций, чего не может допустить марксизм.

В конец статьи Сталин внес абзац о том, что

у акад. Н. Я. Марра были серьезные ошибки в общелингвистических теоретических построениях. Без преодоления этих ошибок невозможно строительство и укрепление материалистической лингвистики. Если где и нужны критика и самокритика, то именно в этой области^[643].

Вставки Сталина были предвестниками его собственного участия в лингвистической дискуссии, которое стало образцом ясного мышления и здравого смысла.

Понятная лишь узкому кругу специалистов, лингвистическая дискуссия, развернувшаяся на страницах «Правды» в мае – июне 1950 года, стала поистине невероятным зрелищем даже по советским меркам. Статья Чикобавы объемом в 7000 слов была опубликована в виде разворота на двух центральных полосах с продолжением на второй странице. В ней содержалось немало привычной идеологической риторики, но в то же время она была глубоко специализированной, насыщенной технической терминологией и снабженной сносками. Сторонники Марра ответили в таком же духе, после чего в беседу включились другие критики «марризма», в том числе Виноградов. Всего «Правда» опубликовала двенадцать материалов по этой теме прежде, чем в обсуждение вмешался сам Сталин^[644].

До того как вступить в дискуссию, Сталин, судя по всему, прочитал немало работ по лингвистике. «Сталин читал быстро, и чуть ли не ежедневно на столе в его кабинете в Кунцеве появлялась новая стопка книг по языкознанию»^[645]. Среди материалов, с которыми Сталин успел ознакомиться, были статьи «Язык», «Языкознание», «Яфет» и «Яфетическая теория» из 65-го тома Большой советской энциклопедии (1931). Яфетическая теория Марра, названная в честь одного из сыновей Ноя, предполагала общее происхождение кавказских языков и семитских языков Ближнего Востока. Она служила краеугольным камнем его утверждения о том, что все языки имеют единое происхождение. Некоторые из этих статей были довольно активно испещрены пометками Сталина, среди которых особенно выделяется одно любопытное замечание на полях: «Язык – материя духа»^[646].

Вмешательство Сталина осуществлялось с использованием одного из его излюбленных приемов – ответов на вопросы, якобы поступившие в редакцию «Правды»^[647]. Он начал с того, что поставил под сомнение исходное предположение Марра – которое, кстати, разделяли и его оппоненты, – о том, что язык является частью надстройки. Язык, утверждал Сталин, это продукт общества в целом и его истории. Он был создан обществом и развивался усилиями сотен поколений людей, язык существует, язык создавался, чтобы служить обществу в целом, как средство общения между людьми. По мнению Сталина, язык служит членам общества одинаково, независимо от их классового положения.

Далее Сталин критиковал идею классового происхождения языков. Языки, пишет он, основывались на племенах и нациях, а не на классах: «История говорит, что национальные языки являются не классовыми, а общенародными языками, общими для членов наций и едиными для нации… Культура может быть и буржуазной, и социалистической, язык же, как средство общения, является всегда общенародным языком, и он может обслуживать и буржуазную, и социалистическую культуру». Некоторые люди совершают ошибку, пишет Сталин, предполагая, что классовая борьба приводит к распаду общества. Однако это вело бы к самоуничтожению: «…Классовая борьба, какая бы она ни была острая, не может привести к распаду общества». Характерной особенностью языков, как указывал Сталин, является то, что их сила и практическая ценность проистекают не только из словарного запаса, но и из грамматики: «Грамматика есть результат длительной, абстрагирующей работы человеческого мышления, показатель громадных успехов мышления».

Марр выставляется Сталиным «упростителем и вульгаризатором марксизма», который «внес в языкознание не свойственный марксизму нескромный, кичливый, высокомерный тон» и «…крикливо шельмует сравнительно-исторический метод, как „идеалистический“». Сталин описывает как нечто само собой разумеющееся очевидное языковое родство, например, славянских народов, которое никоим образом не может быть объяснено теорией «единого предка всех языков». В сопутствующем интервью газете «Правда» Сталин также критикует идеи Марра о том, что мысли могут существовать вне языка: «Какие бы мысли ни возникли в голове человека и когда бы они ни возникли, они могут возникнуть и существовать лишь на базе языкового материала, на базе языковых терминов и фраз».

В итоге сталинские «ответы» растянулись на пять публикаций в «Правде», в последней из которых он отмечал, что в конце концов все языки мира сольются в один общий язык. Однако этот процесс начнется лишь после мировой победы социализма, а до этого сотни языков будут жить вместе, и речи быть не может о том, чтобы угнетать какие-либо из них или объявлять о превосходстве одних языков над другими.

Борис Пиотровский был одним из многих учеников Марра, решивших дистанцироваться от дискуссии о языкознании. Безусловно, это помогло ему сохранить должность заместителя директора Эрмитажа по научной части. Но от насмешек Сталина не уберегло. Он высмеял вклад Пиотровского в работу 1951 года по античной истории, написав «ха-ха» напротив редакторского замечания о том, что Пиотровский предоставил первое научное описание становления и падения цивилизации Урарту^[648].

Статьи Сталина о марксизме и языкознании были перепечатаны во всех крупных советских газетах. Их читали на радио и выпустили отдельной брошюрой миллионными тиражами. Во все образовательные программы по языкознанию теперь требовалось включать новый курс по сталинскому учению о языке. Волна антимарровских дискуссий прошлась по всему СССР. Книги и статьи, критиковавшие Марра и его последователей, выходили одна за другой. Одним из бенефициаров этой кампании стал Виноградов, возглавивший новый Институт языкознания.

Здесь кажется уместным привести полную метафор цитату Евгения Добренко^[649], удачно подводящую итог этой кампании:

Сталинский текст подобен дискурсивной черной дыре, всасывающей в себя целые научные дисциплины, которые распадаются со все большим ускорением, производя все больше и больше текстовых обломков. В ином плане этот идущий от сталинского текста непрестанно расширяющийся дискурс можно сравнить с прогрессирующей опухолью, метастазы которой захватывают все новые органы и ткани. При этом, оставаясь тексторождающим и дискурсогенерирующим сакральным объектом, этот короткий текст порождает поистине моря литературы^[650].

Был ли Сталин плагиатором?

Немало копий сломано в дебатах о заимствованиях Сталина из работ других авторов. Мы уже рассмотрели утверждение Троцкого, что автором «Марксизма и национального вопроса» был Ленин, а не Сталин. Стивен Коткин пишет, что «целые куски» из первой крупной работы Сталина «Анархизм или социализм?» написаны не им, а грузинским рабочим интеллигентом Георгием Телией^[651]. Единственным подтверждением этого заявления является то, что в некрологе Телии, написанном в 1907 году и впоследствии переизданном в его собрании сочинений, Сталин упоминает, что его погибший товарищ написал работу под названием «Анархизм и социал-демократия»^[652]. Как признает сам Коткин, «мы никогда не узнаем, как много Сталин заимствовал из работы Телии или насколько он ее переработал»^[653]. А может быть, он вообще не воспользовался ею, за исключением разве что идеи для собственной серии статей.

Коткин, вслед за Роем Медведевым, утверждает, что лекция Сталина 1924 года «Об основах ленинизма» – один из ключевых сталинских текстов – была написана на основе рукописи статьи Ф. А. Ксенофонтова «Ленинская доктрина революции»^[654]. Опять-таки, этот слух был запущен самим Сталиным, когда он разрешил опубликовать свое письмо Ксенофонтову от 1926 года в девятом томе своего собрания сочинений^[655]. Сталин стремился заявить о своем авторстве определения ленинизма как «марксизма эпохи империализма и пролетарской революции». Медведев утверждал, что Сталин заимствовал это определение у Ксенофонтова – и, возможно, он прав. Однако интерпретация этого определения в «Основах ленинизма» у Сталина заметно отличается от версии Ксенофонтова. Сталина отличает интерес к широким штрихам теории и практики большевизма под руководством Ленина, а не тщательный текстуальный анализ и аккуратные формулировки, к которым склонен Ксенофонтов.

Из ряда работ Ксенофонтова, сохранившихся в библиотеке Сталина, единственный текст с пометками вождя – это «К вопросу об идейных и тактических основах большевизма» (1928)^[656]. Судя по всему, Сталин пропустил всю первую часть книги, в которой автор повторяет свой анализ доктрины ленинизма. История стратегии и тактики большевистского движения в изложении Ксенофонтова также не вызвала у Сталина никакого интереса. Он сосредоточился на детальном описании Ксенофонтовым подхода Ленина к НЭПу и его отношении к социалистическому строительству – все это было крайне важным для Сталина в конце 1920-х, когда НЭП переживал кризис, и Сталин готовился к сворачиванию этой политики. Как часто случалось, читательские интересы Сталина были тесно связаны с насущными политическими проблемами.

Стоит признать, что многогранность, глубина и утонченность не являлись характерными чертами Сталина-автора, равно как и нельзя назвать его оригинальным мыслителем. На протяжении всей своей жизни он перерабатывал и оптимизировал чужие идеи, формулировки и знания – именно для этого он и читал так много. Сталина отличала способность исключительно хорошо упрощать, объяснять и популяризировать чужие идеи. Вот как пишет об этом Добренко: «Сталинская мысль всегда искала не новизны, но политической целесообразности. Сила этой мысли всякий раз – в ее действенности, а не оригинальности»^[657].

Эрнст Фишер, австрийский коммунист и специалист по истории искусства, работавший в Коминтерне и сбежавший в Москву от нацистов в середине 1930-х годов, был одним из множества западных интеллектуалов, очарованных Сталиным. «Он был мастером упрощенной аргументации», – вспоминал Фишер, и интеллектуалы «поддавались» этому упрощению из-за его способности сочетать «критический разум мыслителя с порывом, с безоговорочностью человека действия»^[658].

Мастера войны

В межвоенный период на службе в Красной армии находилась группа талантливых военных стратегов-новаторов: Михаил Фрунзе (1885–1925), Борис Шапошников (1882–1945), Александр Свечин (1878–1938), Владимир Триандафиллов (1894–1931) и Михаил Тухачевский (1893–1937)^[659]. Вместе они создавали сложную и продуманную теорию динамичного характера современной войны, использования передовых военных технологий и развития искусства оперативного управления. Особенно важными были доктрины «глубокого боя» и «глубокой операции», которые предполагали последовательное и непрерывное использование волн различных родов войск (пехота, бронетехника, воздушно-десантные силы) для прорыва обороны противника во всю ее глубину с последующим охватом его войск с тыла. Эти доктрины были схожи с немецкой концепцией блицкрига, возникшей в то же время, однако советский подход был менее танкоцентричным и в большей степени полагался на пехоту и артиллерию для осуществления прорыва. Начиная с 1936 года эти идеи включались в последующие издания «Полевого устава Рабоче-крестьянской Красной армии», который определял организацию и развертывание войск, а также ведение боевых действий. Во время Второй мировой войны Сталин внимательно читал эти уставы и вносил множество правок в проектные версии^[660].

На протяжении долгих лет Сталин испытывал интерес к военной стратегии. В его библиотеке находились, помимо прочего, русский военно-артиллерийский журнал, датированный 1866 годом, изданная в 1911 году история русской армии и флота, а также фотокопия описания 20-мм пулемета Madsen^[661]. Особо активно Сталин делал пометки в книге по артиллерии 1925 года – это был перевод труда французского генерала Фредерика-Жоржа Эрра (1855–1932). Сталина интересовали численность и организация артиллерии в современных армиях, типы и калибры орудий, а также их потенциальная дальность (до 200 км, по утверждению Эрра). Он обратил внимание на замечание Эрра о том, что Германия продолжает развивать свое вооружение и лидирует в области химического оружия. Сталина также занимал вопрос технического образования и принятое после Первой мировой войны решение Великобритании о создании ряда специализированных военных учебных заведений^[662]. Посол США Гарриман вспоминал, что Сталин

обладал невероятной способностью усваивать информацию… На переговорах [о поставках ленд-лиза] он, как правило, проявлял исключительную осведомленность. Он мастерски разбирался в особо важных для него элементах поставок. Он знал калибр требуемых орудий, вес танков, который способны выдержать советские мосты и дороги, и специфику материалов, необходимых для сборки самолетов^[663].

Сталину нравилось рассуждать о влиянии новых технологий на облик войны и упорно требовать от армейской верхушки переставать мыслить шаблонами времен Гражданской войны. Тем не менее, судя по его библиотеке, его любимым военным стратегом был Генрих Антонович Леер (1829–1904), офицер царской армии XIX века.

Леер был ближайшим российским эквивалентом Карла фон Клаузевица (1780–1831) – великого прусского теоретика стратегии. Леер преподавал в академии Генерального штаба с 1858 по 1898 год, последние десять лет возглавляя ее. Он опубликовал ряд трудов по стратегии, тактике и военной истории. Генрих Антонович считал, что военная стратегия должна преподаваться как наука, основанная на историческом опыте, которая способна на основе эмпирических данных формулировать устойчивые правила и принципы ведения войны^[664].

У Сталина имелись четыре труда Леера: «Опыт критикоисторического исследования законов искусства ведения войны» (1869), «Стратегия. Часть первая: Главные операции» (1885), «Сложные операции» (1892) и «Метод военных наук» (1894)^[665].

Все эти книги проштампованы как собственность библиотеки наркомата обороны, что позволяет датировать их поступление в коллекцию Сталина не ранее середины 1930-х годов – в тот период он читал множество книг по военной тематике, включая мемуары Хельмута фон Мольтке (1800–1891), начальника Генерального штаба Пруссии, и генерала Эриха Людендорфа, главнокомандующего германской армией в годы Первой мировой войны. В мемуарах Мольтке Сталина особенно заинтересовала глава, посвященная подготовке к войне, тогда как у Людендорфа его привлек акцент на значимости народной поддержки в военное время^[666].

Позабытый к XX веку, Леер был фигурой, широко известной в России второй половины века XIX. Интерес к нему возвращается в 1920-х годах в ходе советских дискуссий вокруг военной теории, и часто вместе с ним упоминается и Клаузевиц. Вероятно, Сталин узнал о Леере из работ Свечина. Сталин читал двухтомник Свечина по истории военного искусства (экземпляр также принадлежал библиотеке наркомата обороны) и делал в нем пометки; была в его распоряжении и книга Свечина по военной стратегии. Свечин не соглашался с научным подходом Леера, однако разделял его взгляд на важность изучения истории. И именно военная история больше всего интересовала Сталина^[667].

Помимо книги Свечина о военной стратегии, в которой использовался скорее концептуальный, чем исторический подход, основной альтернативой работ Леера был труд «О войне» Клаузевица. Но, несмотря на то что Сталин «позаимствовал» экземпляр перевода этой работы из библиотеки наркомата обороны, она, судя по всему, не вызвала у него особого интереса, и он ограничился чтением одного лишь предисловия, в котором Клаузевиц восхвалялся как знаток истории и мастер диалектического анализа военной теории. Там Сталин выделил пассаж, в котором Леера и Свечина объединяли как логиков и метафизиков – в противоположность Клаузевицу, который, как утверждалось, освободил теорию войны от подобных «буржуазных» методов^[668].

Все четыре книги Леера из коллекции Сталина испещрены заметками, пометки в трех из них сделаны одним почерком, однако это не почерк Сталина. Четвертая книга, «Стратегия», несет на себе следы пометок нескольких читателей, и один из них, возможно, Сталин. Согласно Лееру, главные задачи военного искусства заключались в двух аспектах: подготовке средств ведения войны и их рациональном использовании. Это требовало пристального внимания не только к сугубо военным аспектам, но и к экономическим, политическим и географическим особенностям театра военных действий. В ходе ведения войны решающее значение имели выбор стратегического направления и обеспечение безопасности сил и резервов, предназначенных для проведения операций.

Один из подчеркнутых пассажей из Леера, который, вполне возможно, запомнился Сталину, гласил: после поражения от Наполеона в Бородинском сражении 1812 года Кутузов оказался перед выбором – спасти армию или спасти Москву^[669]. Кутузов выбрал армию и перешел к стратегии изматывающих стычек с армией Наполеона, когда она начала свое отступление из захваченной Москвы. Сталина ждала похожая дилемма в октябре 1941 года, когда войска вермахта подходили к Москве. В конце концов он решил, что для спасения армии необходимо спасать Москву, так что он остался в столице и организовывал ее оборону. 7 ноября 1941 года, во время парада на Красной площади, войска с которого отправлялись прямиком на фронт, Сталин в своей речи сказал следующее:

Вспомните 1918 год, когда мы праздновали первую годовщину Октябрьской революции. Три четверти нашей страны находилось тогда в руках иностранных интервентов. Украина, Кавказ, Средняя Азия, Урал, Сибирь, Дальний Восток были временно потеряны нами. У нас не было союзников, у нас не было Красной армии, – мы ее только начали создавать, – не хватало хлеба, не хватало вооружения, не хватало обмундирования. 14 государств наседали тогда на нашу землю. Но мы не унывали, не падали духом. В огне войны организовали тогда мы Красную армию и превратили нашу страну в военный лагерь. Дух великого Ленина вдохновлял нас тогда на войну против интервентов. И что же? Мы разбили интервентов, вернули все потерянные территории и добились победы.

В заключительной части тирады Сталин вернулся к патриотической теме:

Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! …Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, Александра Суворова и Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!^[670]

Среди советских военных теоретиков Сталин отдавал предпочтение Борису Шапошникову, бывшему царскому офицеру, присоединившемуся к Красной армии в 1918 году. В годы Гражданской войны он участвовал в планировании операций Красной армии и занимал различные должности, в том числе начальника оперативного управления Полевого штаба Реввоенсовета Республики, военного комиссара Военной академии им. Фрунзе, а в периоды с 1937 по 1940-й и с 1941 по 1942 год был начальником Генштаба РККА. Он находился в хороших отношениях со Сталиным и, по разным свидетельствам, являлся единственным советским генералом, к которому Сталин обращался на «ты»^[671].

Как и Сталин, Шапошников был не только человеком действия, но и интеллектуалом. Перед Первой мировой войной он окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Интересуясь историей, он освоил несколько иностранных языков, в том числе французский, немецкий и польский. Его работа «Мозг армии» строилась на анализе стратегических уроков Первой мировой войны и в первую очередь роли Генштаба. Предлагаемое Шапошниковым сочетание общей стратегии с тщательной проработкой организационных деталей было также характерной чертой и военного, и политического руководства Сталина. «Мозг армии» отличался системностью и выдающейся ясностью изложения, а также являлся образцом политической ортодоксальности: в нем содержалось множество цитат из трудов Маркса, Энгельса и Ленина, равно как и западных и российских военных теоретиков^[672].

Фундаментальный урок Первой мировой войны, по мнению Шапошникова, состоял в том, что Генштабы противоборствующих стран готовились к быстрой и яростной войне на уничтожение, а оказались вместо этого втянуты в длительную войну на истощение. В будущем предлагалось учитывать необходимость продолжительной экономической и индустриальной мобилизации для поддержки возможной затяжной войны. Подготовка СССР к будущей войне началась еще до выхода в свет работы Шапошникова в конце 1920-х. За 1930-е годы военные расходы СССР выросли с 10 до 25 % бюджета страны. Красная армия расширилась с менее чем миллиона человек до четырех миллионов. К 1939 году Советский Союз обладал наиболее крупной и активно экипируемой армией в мире. Ежегодно производилось 10 000 самолетов, 3000 танков, 17 000 стволов артиллерии и 114 000 пулеметов.

В «Мозге армии» Шапошников подробно развивал ставшую уже классической мысль Клаузевица о том, что война является продолжением политики, а потому ее цели и общее направление определяются политическим руководством. С одной стороны, Генеральные штабы должны понимать взаимосвязь между внутренними, внешнеполитическими и военными делами, с другой – политические лидеры обязаны обладать твердым пониманием военных вопросов. Шапошников писал, что изучение и знание теории войны необходимо для всех государственных деятелей^[673].

Одна из популяризированных книгой Шапошникова идей – «мобилизация означает войну». Суть ее сводилась к тому, что начало мобилизации современной армии, в силу ее природы, де-факто является объявлением войны. Когда вооруженные силы России были мобилизованы для поддержки Сербии против Австро-Венгрии во время Июльского кризиса 1914 года, это автоматически означало и войну с союзником империи Габсбургов – Германией. Кайзер Германии почувствовал себя вынужденным начать мобилизацию и нанести удар не только по России, но и по ее союзнику – Франции.

Когда в 1939 году гитлеровские войска вторглись в Польшу, Сталин уклонился от участия в войне в соответствии с положениями советско-германского пакта о ненападении. Помимо прочего, содержавшийся в пакте секретный протокол относил восточные территории тогдашней Польши (земли Западной Украины и Западной Белоруссии), Прибалтику и Бессарабию к сфере советских интересов. В обмен на эти территории СССР гарантировал соблюдать нейтралитет в войне Германии с союзниками Польши – Англией и Францией. Пакт Молотова – Риббентропа некоторое время вполне успешно работал, однако к июню 1941 года близость немецкого вторжения в СССР стала очевидной. Важнейшим образом встал вопрос о том, стоит ли проводить мобилизацию Красной армии в ожидании нападения. Сталин опасался, что преждевременная мобилизация воспримется как объявление войны. В ответ на предложение наркома обороны Семена Тимошенко и главы Генштаба Георгия Жукова о необходимости приведения войск в полную боевую готовность Сталин, предположительно, сказал: «Вы предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете вы оба это или нет?»^[674]

Мобилизация в итоге была объявлена лишь после начала полномасштабного вторжения нацистских войск в СССР. Сталин был уверен, что западные границы страны достаточно укреплены и смогут удержать натиск немецких войск на то время, что понадобится Красной армии для мобилизации. Катастрофическая ошибочность этих предположений стала очевидна, когда 22 июня 1941 года немецкие войска прорвали советскую оборону и устремились вглубь страны. К концу 1941 года вермахтом был взят в блокаду Ленинград, достигнуты ближние подступы к Москве, оккупированы значительные части Украины и юга России. Всего лишь за шесть первых месяцев войны Красная армия понесла ужасающие потери в 4 млн человек. Сталин отправил Жукова на фронт и вызвал Шапошникова возглавить Генштаб, предоставив ему возможность испытать идеи «Мозга армии» в тигле тотальной войны.

Одна из самых известных историй военных лет о Сталине, рассказанная Хрущевым в его разоблачительной речи на XX съезде партии, гласит, что Сталин пережил нервный срыв после начала немецкого вторжения и удалился на свою дачу. Эта история напоминает уничижительные рассказы об Иване Грозном, который якобы прятался в своем шатре, столкнувшись с военными неудачами.

Одна из часто повторяемых версий этого мифа утверждает, что причиной душевных страданий Сталина стал шок от внезапного и успешного вторжения Германии 22 июня. Другая версия гласит, что его вывел из равновесия крах Западного фронта РККА и падение Минска – столицы Белоруссии – в конце июня. Однако ни одна из этих версий не подтверждается документами. Все документальные свидетельства, особенно дневник приемов в Кремле, свидетельствуют о том, что Сталин сохранял контроль и над собой, и над ситуацией^[675]. Позднейшие рассказы очевидцев утверждают обратное, но предвзятые воспоминания сторонников Хрущева противоречат другим источникам. Действительно, Сталин исчез примерно на тридцать шесть часов, уехав на «Ближнюю дачу» (не зря называемую «ближней») в начале июля, но вскоре вернулся, чтобы провести блестящее радиовыступление. Если у Сталина и был нервный срыв, то он оказался кратковременным, а восстановление – поразительно быстрым.

Разумным объяснением недолгого уединения Сталина на даче, на наш взгляд, является его желание в спокойной обстановке подготовить текст своего первого публичного выступления с момента начала войны, а также первого в жизни живого выступления по радио.

Безусловно, Сталин был ошеломлен случившимся, ведь, учитывая всю мощь довоенной Красной армии, вторжение казалось ему невозможным. Скорее всего, он подозревал советских генералов в заговоре. 1 июля 1941 года генерал Д. Г. Павлов был снят с должности командующего Западным фронтом и позднее, вместе со своим начальником штаба, начальником связи фронта и еще несколькими старшими офицерами, арестован. Как и Тухачевского в 1937 году, Павлова ложно обвинили в участии в антисоветском заговоре (оба были реабилитированы после смерти Сталина). Однако к расстрелу Павлова приговорили не за антисоветский заговор, а за трусость, паникерство, преступную халатность и самовольное оставление позиций. Это свидетельствует о том, что выдумки об антисоветском заговоре Сталин решил отбросить.

Возможно также, что, уединившись на даче, Сталин занимался там тем же, чем и обычно, – чтением книг. И не просто книг, а конкретно работы Михаила Брагина «Полководец Кутузов», подготовленной к печати 14 июня 1941 года обычным для СССР тиражом в 50 000 экземпляров. Книга продавалась по цене 2 рубля 50 копеек^[676]. Автор книги был молодым историком (1906 г. р.) с военным образованием, полученным в Академии им. Фрунзе. Предисловие генерал-майора Левицкого было написано до нападения Гитлера, но позднее дополнено цитатой из обращения Молотова по Всесоюзному радио, в котором тот объявил о вторжении 22 июня 1941 года: «В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу».

Левицкий не упоминает обращение Сталина^[677], что позволяет датировать публикацию последней неделей июня 1941 года. Конечно же книга должна была быть сразу выслана Сталину, и, вполне возможно, она могла привлечь его внимание. В своем радиообращении Сталин проводит ту же аналогию между Гитлером и Наполеоном: «Гитлеровская фашистская армия так же может быть разбита и будет разбита, как были разбиты армии Наполеона…»^[678]

Биография Кутузова, равно как и драматические события 1812 года, были прекрасно известны Сталину. Восстановление образа Кутузова как героя отечественной войны началось в середине 1930-х годов. К 1941 году студентам Высшей партийной школы читался курс, идеализировавший роль Кутузова в «народной войне» 1812 года. Сталин с живым интересом прочитал текст этих лекций, подчеркнув вывод лектора Е. Н. Бурджалова: «Для Кутузова было важно не свержение Наполеона, а его изгнание из России».

В 1942 году в СССР были учреждены две новые награды для высшего руководства Красной армии – ордена Кутузова и Суворова. Тремя годами позже на встрече с редакторами журналов «Военная мысль» и «Военный вестник» Сталин пенял на узкий кругозор советского офицерского корпуса, призвав их изучать подвиги русских военачальников прошлого, таких как Петр Великий, Кутузов и Суворов. Он также подверг критике гражданских историков, ставивших Кутузова ниже Суворова в пантеоне великих полководцев: «О Кутузове, например, до сих пор многие говорят и пишут, как о полководце, стоящем ниже Суворова, в то время как Кутузов командовал армией большей, чем Суворов, решал неизмеримо более сложные политические и стратегические задачи, успешно вел борьбу с более сильным противником»^[679].

Определенно Сталин прочел работу Брагина. Его пометки – подчеркивания и линии на полях – тянутся на протяжении всех 270 страниц книги^[680]. Пометки сделаны карандашами разных цветов – показатель того, что Сталин бросал книгу и возвращался к ней позднее. Две темы в работе Брагина показались Сталину особенно интересными. Во-первых, то, чему Кутузов научился у Суворова: чем строже проходит обучение войск, тем легче им придется в непосредственном бою^[681], важность вклада каждого отдельного рядового, избегание бессмысленных наступлений. Во-вторых, параллели между 1812 и 1941 годами. Сталин подчеркнул цитату Наполеона: «Я не могу почивать на лаврах успеха в Европе, когда в России ежегодно рождается полмиллиона детей». Брагин указывал также, что Наполеон вторгся в Россию в июне 1812 года без объявления войны и при поддержке сил множества европейских государств, в то время как Россия осталась одна. Сталин подчеркнул и фрагмент, в котором говорилось, что все ожидали скорой победы Наполеона в нескольких крупных сражениях. Рассказ самого Кутузова о том, как он одержал победу над Наполеоном – заманив его в Москву и затем изнуряя французскую армию после ее отхода из города, – был Сталиным выделен двойной чертой на полях.

Брагин завершал свою книгу утверждением о военном могуществе России. После 1812 года победоносная русская армия продвинулась глубоко в Европу, вошла в Германию и заняла Берлин, вошла во Францию и взяла Париж, продемонстрировав всему миру силу русского оружия. Когда в конце Второй мировой войны посол США Гарриман сказал Сталину: «Генералиссимус, для вас, должно быть, огромное удовлетворение – быть здесь, в Берлине», Сталин ответил: «Царь Александр дошел до Парижа»^[682].

Еще одной книгой, опубликованной во время гитлеровского вторжения в СССР, стала биография Суворова за авторством К. Осипова – творческий псевдоним советского писателя и литературного критика Иосифа Купермана^[683]. Сталинский экземпляр книги был утерян, однако мы можем предположить, что он ее прочитал, так как в январе 1942 года он редактировал черновик рецензии на книгу от военного историка, полковника Николая Подорожного^[684]. Сталин изменил название рецензии с «Непревзойденный мастер войны» на «Полководец Суворов», однако оставил фразу «непревзойденный мастер войны» в первом абзаце отзыва. Сталин, вполне предсказуемо, редактировал отзыв в свете текущих событий 1942 года. Он вставил в рецензию абзац с описанием «суворовской мудрости» – запугав врага до боя, вы уже практически победили его, пусть даже и в глаза его еще не видев. Также Сталиным было добавлено, что решающим средством победы Суворов считал не захват территорий, а уничтожение живой силы врага.

Учитывая разгромные поражения и длительное отступление Красной армии в первые месяцы войны, становится вполне понятным, почему Сталин захотел вымарать из черновика абзац, где Суворов упоминается как «Маршал Вперед» – отсылка к суворовскому кличу времен второй русско-турецкой войны 1789 года^[685]: «Только вперед! Ни шагу назад. Иначе погибнем. Вперед!» Удалил Сталин и эмоциональный призыв Подорожного: «Ни шагу назад! – требует от Красной армии советский народ. Бить врага на том месте, где он встретился, опрокидывать и громить его силы; преследовать „денно и нощно до полного истребления“ – все это суворовские правила, живые и действенные сегодня, как и 150 лет назад». Но слова, судя по всему, Сталину запомнились, и несколькими месяцами позже, во время немецкого наступления на Сталинград, он издал печально известный приказ «Ни шагу назад!»: «Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности».

Большая часть рецензии Подорожного Сталиным была оставлена без изменений, включая его рекомендацию к распространению книги Осипова среди всего командного состава Красной армии. Возможно, именно это навело Сталина на мысль обратиться к Осипову с просьбой о составлении версии книги для «командного состава». Уже в августе 1942 года Осипов направил 189-страничный макет Сталину, который отредактировал его лишь в тех местах, где Осипов чрезмерно увлекался восхвалением Суворова^[686].

Сталин и ранее вмешивался в дела, связанные с памятью великого полководца. В июне 1940 года Иосиф Виссарионович написал отзыв на сценарий фильма о Суворове. Сценарий он нашел «тощим и не богатым содержанием». Суворов в нем представлялся похожим на «добренького папашу, то и дело выкрикивающего „ку-ка-ре-ку“ и приговаривающего: „русский“, „русский“». Вместо этого в фильме должно было быть показано, в чем именно заключалась особенность военной политики и тактики Суворова: в умении выявлять и использовать слабости противника; в тщательно продуманных смелых наступательных действиях; в способности подбирать и направлять опытных и смелых командиров; в готовности продвигать по заслугам, не оглядываясь на «правила о рангах»; в поддержании железной дисциплины в рядах армии^[687].

Критика Сталина не остановила производство фильма, премьера которого состоялась в январе 1941 года. Два его режиссера – Михаил Доллер и Всеволод Пудовкин – были удостоены Сталинских премий, как и актер, исполнивший роль Суворова, Николай Черкасов.

В 1940-х годах Сталин сделал ряд примечательных высказываний о войне, в которых отражались прочитанные им труды по стратегии и военной истории, совмещенные с практическим опытом верховного командования. На апрельском совещании 1940 года, посвященном урокам недавно завершившейся Зимней войны с Финляндией, Сталин выступил с пространной речью, в которой объяснил своим генералам причины высоких потерь Красной армии. Во-первых, Красная армия ожидала легкой войны и не была готова к тяжелым боям с финнами. Во-вторых, эта война показала, что Красная армия не является «современной» армией. В условиях современной войны главное значение приобретает артиллерия, за ней следуют массовое применение авиации, танков и минометов. Современная армия – это наступательная, механизированная армия. Ей необходимы образованные командные кадры, а также обученные и дисциплинированные солдаты, способные проявлять индивидуальную инициативу^[688].

При подготовке своей речи Сталин, возможно, опирался на недавно прочитанную им работу по военной истории царской России, где он делал пометки в разделе о тех проблемах, с которыми Петр I столкнулся во время своей неудачной финской кампании в ходе Северной войны со Швецией (1700–1721). Сталин любил статистику: Северная война Петра I длилась двадцать один год и потребовала мобилизации 1,7 млн человек, общее число погибших оценивается в 120 тыс. человек, еще 500 тыс. выбыли по болезни^[689]. Кампания Красной армии в Финляндии была связана с не менее тяжелыми потерями, однако длилась всего несколько месяцев и закончилась поражением финнов и присоединением к СССР территорий, считавшихся необходимыми для обеспечения безопасности Ленинграда. Советские потери достигли 250 000 человек, включая 70 000 погибших.

Сталин вновь вернулся к проблеме «современной армии» в своей речи, обращенной к выпускникам военных академий 5 мая 1941 года. Правда, к тому моменту он уже заявлял о том, что РККА успешно трансформирована в современную армию – механизирована и хорошо оснащена достаточным количеством артиллерии, боеприпасов и самолетов. Сталин также объяснил успех немецкой кампании 1940 года против Франции тем, что Германия модернизировала свои войска и избежала войны на два фронта. Немцы преуспели, говорил Сталин, так как сражались за освобождение своей страны от оков позорного Версальского мира, навязанного Англией и Францией в 1919 году. Однако успехи вермахта окончатся, если от освободительной войны немцы перейдут к войнам завоевательным, как это случилось с Наполеоном, когда завершился освободительный период французских войн. Многие называют немецкую армию непобедимой, отмечал Сталин, однако она такой не является. Непобедимых армий не существует^[690].

На последующем приеме Сталин произнес несколько тостов, один из которых был записан главой Коминтерна Димитровым: «Наша политика мира и безопасности – это также и политика подготовки к войне. Не бывает защиты без нападения. Армия должна готовиться к наступательным операциям. Мы должны быть готовы к войне»^[691].

В своем приказе по Красной армии от 23 февраля 1942 года Сталин выделил пять «постоянно действующих факторов», которые, по его мнению, должны были определить исход войны теперь, когда преимущество Германии от внезапного нападения было утрачено: прочность тыла, моральный дух армии, количество и качество дивизий, вооружение армии, организаторские способности начальствующего состава армии^[692].

Сравнивая значение победы Красной армии под Сталинградом и великого советско-германского танкового сражения на Курской дуге, Сталин в ноябре 1943 года заметил: «Если битва под Сталинградом предвещала закат немецко-фашистской армии, то битва под Курском поставила ее перед катастрофой»^[693]. В анналах советской истории 1944 год стал известен как год «десяти сталинских ударов», и в своей речи в ноябре 1944 года Сталин продемонстрировал выдающееся владение приемами военного исторического повествования, выстроив рассказ о событиях того года как последовательную череду сражений и операций, в результате которых немцы были изгнаны с территории СССР^[694].

В своей предвыборной речи в феврале 1946 года Сталин вернулся к роли объективных факторов в исходе войны:

Было бы ошибочно думать, что можно добиться такой исторической победы без предварительной подготовки всей страны к активной обороне. Не менее ошибочно было бы полагать, что такую подготовку можно провести в короткий срок, в течение каких-либо трех-четырех лет. Еще более ошибочно было бы утверждать, что мы добились победы благодаря лишь храбрости наших войск. Без храбрости, конечно, невозможно добиться победы. Но одной лишь храбрости недостаточно для того, чтобы одолеть врага, имеющего многочисленную армию… [необходимо в том числе] вполне современное вооружение и притом в достаточном количестве^[695].

А на приеме в апреле 1947 года Сталин указывал на разницу между «наукой о войне» и «искусством войны»:

Познать военную науку – это значит познать не только способы ведения войны, т. е. военное искусство, но и знать экономику страны, ее возможности, слабые и сильные стороны, а также тенденции ее развития. Знать материальные и людские ресурсы, как свои, так и противника. Только при условии знания… военной науки можно рассчитывать на достижение победы в войне… Бывшие руководители фашистской Германии не знали военной науки, не умели управлять экономикой страны^[696].

Перед Второй мировой войной работы Клаузевица высоко оценивались в советских военных кругах, в основном потому, что о них хвалебно отзывался Ленин. В 1923 году «Правда» опубликовала ленинские «Замечания на сочинения Клаузевица», которые вошли в собрание сочинений Ленина, изданное в 1931 году, экземпляр которого был в библиотеке Сталина^[697].

Позднее, в 1945 году, издаваемый Наркоматом обороны журнал «Военная мысль» опубликовал статью полковника Г. Мещерякова под названием «Клаузевиц и немецкая военная идеология». Сталин прочитал эту статью с критикой Клаузевица и выделил для себя три момента. Во-первых, что «реакционные идеи» Клаузевица получили широкое распространение в Германии после Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Во-вторых, что Клаузевиц заимствовал у Гегеля не только реакционную философскую систему, но и его диалектический метод. В трудах Клаузевица, писал Мещеряков, гегелевское понятие «абсолютного духа» трансформировалось в столь же абстрактное понятие «абсолютной войны». В-третьих, Клаузевиц выступал за быстротечные войны с решительными целями, поскольку такое небольшое государство, как Пруссия, только так могло рассчитывать на победу в тотальных войнах новой эпохи^[698].

Полковник Евгений Разин, преподаватель в Академии им. Фрунзе и автор четырехтомного труда по истории военного искусства, был возмущен статьей Мещерякова и написал об этом Сталину. Мещеряков, по словам Разина, занимался ревизией взглядов Ленина и Энгельса, которые в позитивном ключе отзывались о наследии Клаузевица. К письму прилагалась небольшая статья Разина о войне и искусстве войны. Сталин ответил незамедлительно, однако его ответ не публиковался вплоть до марта 1947 года.

К сожалению для Разина, Сталин согласился с мещеряковской критикой. На встрече с редакцией журнала «Военная мысль» Сталин и сам отзывался о немецкой военной идеологии как об идеологии нападения, грабежа и попыток захватить весь мир^[699].

«Мы обязаны с точки зрения интересов нашего дела и военной науки нашего времени раскритиковать не только Клаузевица, – отвечал Разину Сталин, – но и Мольтке, Шлиффена, Людендорфа, Кейтеля и других носителей военной идеологии в Германии. За последние тридцать лет Германия дважды навязала миру кровопролитнейшую войну, и оба раза она оказалась битой». Клаузевиц устарел как военный авторитет, заявил Сталин, он «был, собственно, представителем мануфактурного периода войны. Но теперь у нас машинный период войны». О собственных идеях Разина Сталин высказался с разгромной критикой:

В тезисах слишком много философии и отвлеченных положений. Режет слух терминология Клаузевица насчет грамматики и логики войны… Режут слух дифирамбы в честь Сталина, – просто неловко читать. Отсутствует отдел о контрнаступлении (не смешивать с контратакой). Я говорю о контрнаступлении после успешного наступления противника, не давшего, однако, решающих результатов, в течение которого обороняющийся собирает силы, переходит в контрнаступление и наносит противнику решительное поражение… Очень хорошо знал об этом также наш гениальный полководец Кутузов, который загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо подготовленного контрнаступления^[700].

Как пишет Рой Медведев, публикация письма Сталина привела к аресту Разина, однако вождь смилостивился, когда в ходе подготовки к встрече с Мао Цзэдуном (считавшимся тогда главным специалистом по «народной войне») наткнулся на работы полковника по искусству войны. Сталина так впечатлили тексты Разина, что он распорядился выпустить того из тюрьмы, повысить в звании до генерал-майора и вернуть ему должность в Академии им. Фрунзе^[701]. По другой версии, Разин уже был в тюрьме за некие проступки военных лет, когда написал Сталину, и как раз публикация ответа вождя привела к его освобождению. Любая из версий может быть истинной, так как причуды советской системы были порой невероятны, особенно когда дело связывалось с фигурой Сталина. Определенно точно можно сказать, что Разин действительно вернулся к преподаванию и писательству книг по военной истории. Он скончался в 1964 году. Насколько мы можем судить, правду он унес с собой и никогда никому не сообщал о перипетиях своей переписки со Сталиным и не оставил воспоминаний об этом.

Воображая Америку

Сталин был очарован Соединенными Штатами Америки. Со времен Первой мировой войны США утвердились как наиболее развитая и могущественная капиталистическая держава. Советская социалистическая система ставила себе целью ее догнать и перегнать. Сталин был уверен, что рационально спланированная и социально контролируемая экономика СССР сможет выиграть соревнование со свободным американским рынком, но тем не менее считал необходимым перенимать из США передовые технологии, системы массового производства и методы рабочей организации. «Делай, как Форд!» и «Учиться у американцев» – крайне удивительно звучат сейчас эти большевистские лозунги 1920-х годов^[702]. В 1924 году в своем сборнике «Об основах ленинизма» Сталин пишет об особом, ленинском стиле работы, который представляет собой комбинацию двух особенностей – русского революционного размаха и американской деловитости. Американская деловитость, по Сталину, это «та неукротимая сила, которая не знает и не признаёт преград» и «размывает своей деловитой настойчивостью все и всякие препятствия»^[703]. В том же году, в письме к поэту Демьяну Бедному, Сталин объясняет большевистскую «философию», цитируя Уитмена^[704]: «Мы живы, кипит наша алая кровь огнем неистраченных сил»^[705].

Когда Эмиль Людвиг в разговоре со Сталиным отметил, что в Советском Союзе «все американское пользуется исключительным уважением», Сталин возразил, но признал при этом, что «мы уважаем американскую деловитость во всем, – в промышленности, в технике, в литературе, в жизни». Сталин сказал, что, в отличие от стран Старой Европы, в США нравы промышленности содержат в себе нечто от демократизма, он приписывал это отсутствию феодального наследия в молодом американском государстве.

В попытках не просто импортировать иностранные технологии, но и добиться максимальной их эффективности на практике, большевики запустили кампанию «иностранные языки в массы!». Советских рабочих призывали к изучению таких языков, как немецкий и английский, которые пригодились бы им в научном и промышленном использовании технологий и продуктов США и Западной Европы. По распоряжению Политбюро иностранные языки вводились в программы общеобразовательных школ, а работников партии инструктировали со всей серьезностью подходить к важности знания языков^[706].

В этом деле Сталин не делал для себя исключений. Находясь в отпуске на Черном море в сентябре 1930 года, он в письме своей жене Наде просил ее выслать ему самоучитель английского языка за авторством А. А. Месковского, написанный по методике американского педагога Ричарда Розенталя. Надежда не нашла в библиотеке Сталина этот учебник и, стремясь угодить мужу, отправила ему взамен другой^[707]. Сталин никогда не ходил на языковые курсы и не занимался с репетиторами: самообучение было его излюбленным методом изучения языков, однако ни в одном из них ему не удалось сильно продвинуться.

Сталин верил, что со временем советский рабочий сможет сравниться по эффективности труда и технической подкованности со своими американскими товарищами. «Я вообще считаю, что нельзя ставить вопрос так, что рабочие какой-нибудь нации будто бы неспособны освоить новую технику», – говорил Сталин американскому интеллектуалу Рэймонду Робинсу в мае 1933 года, добавив, что в США «негры считаются „последними людьми“, однако они осваивают технику не хуже белых»^[708].

Важно понимать, что далеко не все советские изображения Америки были позитивны. В августе 1917 года Сталин написал для партийной газеты заметку «Американские миллиарды», в которой обвинял американских капиталистов в спонсировании контрреволюции в России. «Когда-то говорили в России, что свет социализма идет с Запада, – писал Сталин. – И это было верно. Ибо там, на Западе, учились мы революции и социализму». Однако все изменилось, и теперь «Запад ввозит в Россию не столько социализм и освобождение, сколько кабалу и контрреволюцию»^[709].

Тысячи американских солдат сражались на советской земле в рамках антибольшевистской интервентской кампании времен Гражданской войны. Президент Вудро Вильсон, может, и был символом либерализма для Запада, но для большевиков он стал символом глобальной контрреволюционной коалиции.

На протяжении 1930-х годов Сталин проводил политику активного импорта американских ноу-хау и технологий в самых разных сферах деятельности. В 1935 году он финансировал поездку в Голливуд группы советских кинематографистов, чьей задачей было перенять опыт американской киноиндустрии. В 1936 году нарком торговли Анастас Микоян^[710] был на два месяца командирован в Штаты для изучения американской пищевой промышленности. В процессе планирования монументального Дворца Советов в центре Москвы советских инженеров и архитекторов отправили в ознакомительную поездку по США, также были наняты американские специалисты-консультанты. Дворец так и не был построен, однако работа над его проектом проложила путь к строительству целой серии сталинских высоток, возведенных в Москве в послевоенные годы^[711].

Сталин тщательно изучал Конституцию США. В марте 1917 года, в ответ на проект федеративного устройства постцарской России, он опубликовал в «Правде» статью под заголовком «Против федерализма». Сталин отмечал, что федеративность США существует лишь на бумаге. Изначально США были конфедерацией и объединились в федерацию лишь после Гражданской войны в США. Но действительно федеративная структура продержалась недолго, и вскоре США стали де-факто унитарным государством. Так же представлял себе Сталин и правильное устройство России – не федеративное объединение, а сильное, централизованное государство, позволяющее регионам сохранить некоторую степень автономности.

После двух лет публичных обсуждений и дискуссий в декабре 1936 года в СССР была принята новая Конституция^[712]. Речь Сталина «О проекте Конституции СССР» дает представление о проделанном им сравнительном анализе конституций разных стран^[713]. Одним из использованных источников был раздел о Конституции США из книги 1935 года «Конституции буржуазных стран», в которой он выделил для себя, что Конституция США основывалась на принципе баланса трех ветвей власти – исполнительной, судебной и законодательной. Автор главы, М. Танин, комментируя вступление Америки в Первую мировую войну, написал, что это привело к появлению «демократического цезаризма» – эту фразу Сталин обвел и написал напротив нее «NB». Далее он выделил отрывки, описывающие роль каждой ветви власти, а также тот факт, что американские женщины не имели права голоса до ратификации 19-й поправки к Конституции в 1920 году. В разделе, касающемся американских негров, он подчеркнул абзац, в котором говорилось, что, несмотря на формальное наличие избирательного права, на практике реализовать его чернокожему населению южных штатов было чрезвычайно трудно.

В книге приводился полный перевод текста американской Конституции. Сталин в нем выделил первое предложение: «Мы, граждане, Соединенных Штатов…»^[714]

Через год после принятия советской Конституции были проведены выборы депутатов Верховного Совета СССР. В своей предвыборной речи Сталин подчеркивал разницу между советскими и буржуазно-демократическими выборами:

Всеобщие выборы проходят и имеют место и в некоторых капиталистических странах, так называемых демократических. Но в какой обстановке там проходят выборы? В обстановке классовых столкновений, в обстановке классовой вражды, в обстановке давления на избирателей со стороны капиталистов, помещиков, банкиров и прочих акул капитализма. Нельзя назвать такие выборы, даже если они всеобщие, равные, тайные и прямые, вполне свободными и вполне демократическими выборами.

У нас, в нашей стране, наоборот, выборы проходят в совершенно другой обстановке. У нас нет капиталистов, нет помещиков, стало быть, и нет давления со стороны имущих классов на неимущих. У нас выборы проходят в обстановке сотрудничества рабочих, крестьян, интеллигенции, в обстановке взаимного их доверия, в обстановке, я бы сказал, взаимной дружбы, потому что у нас нет капиталистов, нет помещиков, нет эксплуатации и некому, собственно, давить на народ для того, чтобы исказить его волю.

Вот почему наши выборы являются единственными действительно свободными и действительно демократическими во всем мире^[715].

Таким образом предоставлялась теоретическая рационализация однопартийной советской системы: многопартийные выборы в капиталистических демократиях отражали существующую в них классовую вражду, в то время как в СССР, где отношения классов враждебными не были, не было и необходимости во множестве партий. Вот поэтому-то советские избиратели и голосовали за кандидатов, назначаемых заблаговременно коммунистической партией. Была возможность проголосовать против всех (для победы было необходимо получение большинства голосов), однако на практике это было чревато серьезными последствиями. Неудивительно, что 98 % из 90 миллионов голосов на выборах 1937 года достались кандидатам от компартии.

Примерно десятью годами позднее Сталин с явным интересом прочитал книгу «Основы иностранного государственного права», написанную Н. П. Фарберовым. Книга основывалась на лекциях, прочитанных Фарберовым в Высшей разведывательной школе Генерального штаба Красной армии. Сталин тщательно изучил авторский анализ различных федеративных и конфедеративных систем, природу и основания государственного суверенитета. Он также отметил разделы, посвященные роли парламентов, кабинетной системе правления и различию между конституционными и «фактическими» референдумами. Что касается США, Сталина заинтересовали подробности, касающиеся избирательного права и условий выдвижения кандидатов на выборы в Конгресс. Он не проявил особого интереса к роли Верховного суда, но отметил тот факт, что Конституция США за 157 лет своей истории подвергалась поправкам всего двадцать один раз^[716].

Изначально советско-американские экономические отношения осложнялись отказом США дипломатически признавать СССР. Причиной тому было нежелание большевиков выплачивать внешние долги царской России. Установление дипломатических отношений в 1933 году было с энтузиазмом воспринято Сталиным. Не менее оптимистично он смотрел и на новоизбранного президента США Франклина Рузвельта, которого Сталин называл «реалистом, решительным и мужественным политиком»^[717]. В беседе с Гербертом Уэллсом Сталин заявил, что «…из всех капитанов современного капиталистического мира Рузвельт – самая сильная фигура»^[718].

Эти замечания предвосхитили тесное рабочее сотрудничество, установившееся между Рузвельтом и Сталиным во время Второй мировой войны. Сталина впечатлила политика Рузвельта, заключавшаяся в безоговорочной поддержке советских военных усилий, а также его решимость направить в СССР как можно больше американской помощи. Мотив Рузвельта был очевиден. «Нет ничего хуже, – сказал он в марте 1942 года, – чем допустить поражение русских». Лучше «потерять Новую Зеландию, Австралию или что угодно». Почему? Потому что, как писал Рузвельт Уинстону Черчиллю позже в том же году, «сегодня русские убивают больше немцев и уничтожают больше техники, чем вы и мы, вместе взятые»^[719].

Сталина искренне огорчила смерть Рузвельта в апреле 1945 года, всего через два месяца после их встречи на Ялтинской конференции. «Когда я вошел в кабинет Сталина, то обнаружил его глубоко потрясенным новостью, – писал посол США Гарриман. – Он молча протянул мне руку и на протяжении примерно тридцати секунд мы простояли в тишине, после чего он предложил мне сесть». «Президент Рузвельт умер, но дело его должно жить», – сказал Гарриману Сталин^[720].

Восторги Сталина по поводу США были безграничными в военные годы, когда невероятная индустриальная мощь американского капитализма заваливала СССР ленд-лизовскими товарами на миллиарды долларов. В течение некоторого времени после завершения войны у Сталина были расчеты на получение американских займов для восстановления пострадавшей от войны советской экономики. «Если бы я родился в Америке, – говорил Сталин председателю торговой палаты США в июне 1944 года, – я был бы, вероятно, действительно, бизнесменом». Пыл Сталина заметно поостыл в середине 1940-х годов, однако еще в апреле 1947 года он заявлял американскому политику-республиканцу Гарольду Стассену: «Я не пропагандист, а деловой человек», – подчеркнув при этом, что и он и Рузвельт никогда не опускались до взаимных оскорблений в духе «тоталитаристы против монополистических капиталистов»^[721].

Сталина не только впечатляло, но и озадачивало порой происходившее в США – в частности, ему было сложно понять, как в столь развитом капиталистическом государстве рабочее движение может быть столь слабым политически. Когда в 1927 году американская делегация профсоюзов спросила Сталина, почему, по его мнению, так обстоят дела в США, он не смог ответить ничем, кроме возложения вины на реакционных лидеров профсоюзов, которые не создали независимую пролетарскую партию, способную соперничать с демократами и республиканцами^[722].

Одна из последних статей, которую Сталин прочитал в своей жизни, была работа А. А. Полетаева «В. И. Ленин и американское рабочее движение», опубликованная в посвященном Ленину выпуске журнала «Вопросы истории» 1952 года.

Судя по всему, статья Полетаева была единственной, которую Сталин прочитал в том номере журнала, и первым выделенным им фрагментом была цитата Ленина 1907 года об основных чертах «англо-американского рабочего движения». Их было четыре, и Сталин, как он часто делал, не поленился их пронумеровать: отсутствие сколько-нибудь крупных, общенациональных демократических задач перед пролетариатом; полное подчинение пролетариата буржуазной политике; сектантская оторванность кучек, горсток социалистов от пролетариата; ни малейшего успеха социалистов на выборах.

Далее по ходу статьи Сталин вновь подчеркивает указание на сектантство и догматизм как американской, так и британской социалистических партий. Отметил Сталин и цитату Ленина о первоочередной задаче американских социалистов: «Создание массовой марксистской партии, опирающейся на тред-юнионы, тесно связанной не только с рабочим классом, но и с фермерством, с массами трудящихся негров».

Всегда искавший то, что может оказаться полезно в актуальной обстановке, Сталин выделяет в тексте Полетаева следующее пафосное замечание:

Американская буржуазия не раз грела руки на войнах в Европе, наживалась на крови и страданиях миллионов и миллионов людей. Монополии США развились в короткий срок и превратились в могущественные крепости капитала, зажав в тиски не только американский народ, но и многие народы стран Европы и Азии^[723].

Еще одной прочитанной Сталиным статьей «Вопросов истории» времен начала холодной войны была работа об американской интервенции на Дальнем Востоке в годы Гражданской войны в России. Напротив параграфа, цитировавшего официальное заявление властей США о том, что интервенция движима «любовью» к российскому народу, Сталин написал «ха-ха»^[724].

Страна, что была для Сталина сперва маяком надежды, а затем торговым партнером и надежным союзником во время войны, постепенно превратилась во «Врага номер один»^[725].

Глава 6 Обратная разработка: Сталин и советская литература

Сталин читал, чтобы отдыхать, самообразовываться и иметь возможность поучать других. В юности его первой страстью стала поэзия, а первыми публикациями – патриотические стихотворения. Революционная литература привела Сталина в большевистское подполье. Подобно Марксу и Ленину, он высоко оценивал просветительскую роль классической литературы и быстро осознал мобилизационный ресурс театра и кинематографа. Ему принадлежит известное высказывание о писателях как инженерах человеческих душ. Для Сталина литература была орудием завоевания умов и сердец.

К сожалению, его обширная коллекция романов, пьес и поэзии была утрачена после смерти. Отсутствие этой части библиотеки представляет собой зияющую дыру в сохранившихся остатках сталинской библиотеки. Тем не менее нам довольно много известно о том, что и как он читал, поскольку начиная с конца 1920-х годов Сталин стал активно высказываться на темы советской культурной политики. Его многочисленные замечания и отзывы позволяют нам составить представление о его взглядах на художественную литературу и ее политическую роль. По политическим высказываниям и подробным критическим отзывам Сталина на конкретные тексты можно составить картину его читательских предпочтений^[726].

В годы Второй мировой войны Андрей Громыко служил послом СССР в США, присутствовал на Ялтинской и Потсдамской конференциях в 1945 году, после чего занял должность заместителя министра иностранных дел. Про литературные привычки Сталина он вспоминал так:

Что касается литературы, могу определенно утверждать, что Сталин читал много. Его начитанность, эрудиция проявлялись не только в выступлениях. Он знал неплохо русскую классическую литературу. Любил, в частности, произведения Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Труднее мне говорить о его знаниях в области иностранной литературы. Но, судя по некоторым моим наблюдениям, Сталин был знаком с книгами Шекспира, Гейне, Бальзака, Гюго, Ги де Мопассана – и последнего очень хвалил, – а также с произведениями многих других западноевропейских писателей^[727].

От НЭПа до РАППа

Сделать первый шаг в сфере культурной политики Сталина побудило письмо Троцкого. В июне 1922 года Троцкий написал в Политбюро, что партии необходимо налаживать отношения с молодыми писателями. Он предложил создать реестр писателей и подготовить досье, которые помогли бы партии выстраивать отношения с определенными авторами с целью оказания им материальной поддержки и выстраивания альтернативы буржуазным издательствам. Троцкий также предложил создать внепартийный литературный журнал, который бы допускал «индивидуальные отклонения»^[728].

В ответ Сталин обратился к заместителю заведующего подотдела печати агитпропотдела ЦК РКП(б) Я. А. Яковлеву с просьбой составить отчет о ситуации в писательской среде. В докладной записке Яковлева ярко описана борьба между большевиками и контрреволюционерами за умы молодого поколения писателей. Яковлев также перечисляет идеологически близких большевикам авторов и предлагает создать беспартийное объединение для привлечения на свою сторону колеблющихся – Всероссийский союз писателей. Яковлев также призывает писателей-партийцев в рамках этой организации отказаться от «ничем не оправдываемого коммунистического чванства»^[729].

В своей сопроводительной записке к отчету Сталин 3 июля 1922 года поддерживает инициативу Троцкого, равно как и идею Яковлева о создании Союза писателей, что, по мнению Сталина, поможет «сплотить советски настроенных поэтов»^[730]. Принятое в результате этой дискуссии постановление Политбюро объединяло предложения Троцкого и Сталина. В нем предусматривались различные меры поддержки молодых писателей, включая создание внепартийного литературного издательства (вместо журнала), а также предлагалось создать комиссию для обсуждения возможности учреждения соответствующего общества писателей, лояльных партии^[731].

Этот относительно демократический подход к делам литературы был в целом характерен для умеренной политической атмосферы НЭПа и представлял собой борьбу с «воинствующим крылом» в партии, что стремилось навязать всем писателям единообразную «пролетарскую» культуру. В обширном постановлении Политбюро «О политике партии в области художественной литературы», датируемом июнем 1925 года, отмечалось, что пролетариату требуется некоторое время для создания собственной литературы, а до этого было необходимо создание альянса с просоветскими писателями-попутчиками. Партии предписывалось бороться с контрреволюционными нападками, не впадая при этом в «коммунистическое чванство». Политические воззрения писателей необходимо было направлять, но не навязывать при этом какую-либо определенную литературную форму; более того, в постановлении указывалось, что «партия должна высказываться за свободное соревнование различных группировок и течений в данной области»^[732].

В конце 1920-х годов Сталин совершил резкий левый разворот, взяв курс на ускоренную индустриализацию и насильственную коллективизацию сельского хозяйства. Он выступил с нападками на Бухарина и так называемую правую оппозицию, которая стремилась продолжить умеренную экономическую и политическую линию эпохи НЭПа. На международной арене Коминтерн объявил о неизбежности мировой революции. В области культуры началась воинственная кампания, возглавляемая Российской ассоциацией пролетарских писателей (РАПП). Основанная в 1928 году, РАПП имела целью установление «пролетарской гегемонии» в советской литературе. На практике это означало внедрение линии классовой борьбы в произведения искусства и травлю несогласных.

Значение и влиятельность РАПП не стоит переоценивать. Как пишет об этом Джон Барбер^[733], РАПП «так никогда и не сумела обрести сколько-нибудь полной власти над литературным миром. Она так и не была признана партией в качестве официального представителя по литературным вопросам, не добилась господства над другими литературными группами и даже не смогла подавить инакомыслие в собственных рядах»^[734].

Сталин исключительно зорко следил за инициированной им «культурной революцией». В декабре 1928 года группа пролетарских сценаристов обратилась к нему с предупреждением о засилье «правого уклона» в литературе. Основным объектом их нападок стал Михаил Булгаков (1891–1940) и его пьесы об истории Белого движения в годы Гражданской войны – «Дни Турбиных» и «Бег».

Инициативным сценаристам Сталин ответил 1 февраля 1929 года. По его мнению, говорить о правом или левом уклоне в литературе – это неверная постановка вопроса, и лучше использовать такие понятия, как «советское», «антисоветское», «революционное», «антиреволюционное» и т. д. Сталин оценил «Бег» как антисоветскую пьесу, однако допускал ее постановку в случае, «если бы Булгаков прибавил к своим восьми снам еще один или два сна, где бы изобразил внутренние социальные пружины Гражданской войны».

Почему на сцене так часто ставят Булгакова? Сталин рассуждал:

Потому, должно быть, что своих пьес, годных для постановки, не хватает, на безрыбье даже «Дни Турбиных» – рыба. Конечно, очень легко «критиковать» и требовать запрета в отношении непролетарской литературы. Но самое легкое нельзя считать самым хорошим. Дело не в запрете, а в том… [что] только в обстановке соревнования можно будет добиться сформирования и кристаллизации нашей пролетарской художественной литературы. Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она дает больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков…

Сталин вновь встанет на защиту Булгакова несколькими неделями позднее, на встрече с украинскими писателями. Как отмечает Леонид Максименков,^[735] стенограмма этого разговора является уникальным документом, ведь в ней содержатся слова Сталина, который вступил в незапланированную дискуссию^[736]. Он начал встречу с заранее подготовленной речи, однако далее разговор проходил в формате откровенной дискуссии, в ходе которой аудитория проявила к вождю мало уважения, а порой и вовсе не выказывала почтения.

В этом бурном обсуждении Сталин продемонстрировал свое знакомство с творчеством ряда русских и украинских писателей: Всеволода Иванова, Бориса Лавренева, Федора Панферова, Якова Коробова, Николая Островского, Владимира Билль-Белоцерковского и Антона Чехова. Однако значительная часть его выступления касалась не столько литературы, сколько национального вопроса. Он утверждал, что путь к объединению различных национальных культур заключается в предельном развитии отдельных национальных культур. Эту формулу – «объединение путем разъединения» – он приписывал Ленину, объясняя, что, как только нации перестанут относиться друг к другу с подозрением, они добровольно сплотятся и культурно объединятся на социалистической основе.

Речь о творчестве Булгакова зашла, когда некоторые из участников встречи критически отозвались о том, как пьеса «Дни Турбиных» представляет историю Гражданской войны на Украине. И вновь Сталин высказался в защиту постановки (которую, по слухам, видел пятнадцать раз), указывая на то, что она создает в целом положительный образ большевизма. Далее Сталин пустился в более общие рассуждения:

Я не могу требовать от литератора, чтобы он обязательно был коммунистом и обязательно проводил партийную точку зрения. Для беллетристической литературы нужны другие меры – нереволюционная и революционная, советская – несоветская, пролетарская – непролетарская. Потребовать, чтобы и литература была коммунистической, нельзя… Требовать, чтобы беллетристическая литература и автор проводили партийную точку зрения, – тогда всех беспартийных надо изгонять.

Сталин также сослался на то, что впоследствии стало известно как теория читательского отклика:

Рабочие ходят смотреть эту пьесу и видят: ага, а большевиков никакая сила не может взять! Вот вам общий осадок впечатлений от этой пьесы, которую никак нельзя назвать советской. Там есть отрицательные черты, в этой пьесе. Эти Турбины по-своему честные люди… Но Булгаков… не хочет обрисовывать, что хотя они, может быть, и честные по-своему люди, но сидят на чужой шее, за что их и гонят… Но даже у таких людей, как Булгаков, можно взять кое-что полезное.

В июне 1929 года в письме Максиму Горькому Сталин упоминает пьесу о бакинской коммуне, характеризуя ее как «слабую». Недолгая история коммуны закончилась поражением от контрреволюционных сил, арестом и казнью лидеров коммунистов. Сталин считал, что пьеса грешит против исторической правды, не показывая того, как и почему «бакинские большевики бросили власть». Не понравилось Сталину и изображение каспийских матросов как продажных пропойц, а также отсутствие в пьесе бакинских рабочих-нефтяников «как субъекта». Сталин, в свое время бывший большевистским агитатором в Баку, заключает, что, несмотря на наличие в пьесе нескольких «сочных страниц», показывающих талант автора, большинство персонажей выведены «расплывчато и бледно»^[737].

В 1930 году поэт и сатирик Демьян Бедный – большой любимчик советской власти в то время – огорчил руководство партии публикацией фельетонов, высмеивающих русский народ за непомерную лень. Недовольный запретом на публикации от Секретариата ЦК ВКП(б), поэт обратился с жалобой к Сталину и вместо уважения к свободе творчества получил в ответ отповедь – был раскритикован за клевету и «развенчание» СССР. Сталин напомнил Бедному, что революционеры всего мира смотрят сейчас на русский рабочий класс как на авангард рабочего движения, что «вселяет в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости… А вы? Вместо того, чтобы осмыслить этот величайший в истории революции процесс… ушли куда-то в лощину… стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения… что „лень“ и стремление „сидеть на печке“ является чуть ли не национальной чертой русских вообще… И это называется у вас большевистской критикой!»^[738].

Замечания Сталина были весьма мягкими по большевистским меркам того времени, когда жесткие споры и грубость считались нормой. Но уже в 1932 году Бедного выселили из его кремлевской квартиры – официально из-за строительных работ, но, по слухам, из-за его жалоб на то, что он не любит давать книги Сталину, потому что тот оставляет на страницах жирные отпечатки пальцев^[739].

Суть проводимой РАПП кампании за исключительно пролетарскую литературу в СССР была выражена в воинственном выступлении драматурга В. М. Киршона на XVI съезде партии. Киршон призывал переходить к идеологии и указывал, что классовый враг активизируется на литературном фронте. В условиях обостряющейся классовой борьбы любой либерализм, любое уважение к эстетическому языку становились помощью классовому врагу. Все цели работы РАПП Киршон сводил к борьбе за строительство социализма^[740].

Сталину подобное видение тогда представлялось слишком радикальным, особенно с учетом того, что большая часть рапповской литературы не имела особой художественной ценности. В апреле 1932 года Политбюро распорядилось упразднить РАПП, объясняя решение тем, что организация тормозит размах художественного творчества. РАПП и прочие писательские организации заменялись на всеобщий союз советских писателей, который должен был объединить партийных писателей и всех, кто поддерживал советскую власть и построение социализма^[741]. Мотивы этого шага можно лучше понять, рассмотрев речи Сталина на двух неформальных встречах с писателями, состоявшихся в доме Максима Горького в октябре 1932 года.

Максим Горький (1868–1936) был давним союзником большевиков, а также главным и наиболее известным представителем большевистской литературы. Он выступал с критикой послереволюционных репрессий большевистской власти, так и не уйдя при этом в оппозицию к ней. В 1920-х он жил вне СССР, в основном в Италии, где обосновался незадолго до Первой мировой войны. В 1928 году он вернулся в СССР и отправился в пятинедельную поездку по стране, впечатлениями о которой поделился в книге «По Союзу Советов», крайне лестной по отношению к советской власти. Сталин стремился навсегда вернуть писателя на родину, осыпая его почестями и льстивыми похвалами. Горький был награжден орденом Ленина, а главная улица Москвы, Тверская, равно как и родной город писателя – Нижний Новгород, были переименованы в его честь (старые названия были возвращены после крушения коммунизма^[742]). По возвращении в Москву Горькому выделили роскошный особняк в центре города^[743].

Социалистический реализм

Первая встреча в доме Горького состоялась 20 октября 1932 года и представляла собой собрание писателей – членов компартии. На встрече Сталин сказал, что литературную жизнь страны захватила война отдельных группировок и внутренняя грызня, в которой РАПП сыграла не последнюю роль. Творчество беспартийных писателей игнорировалось, в то время как задачей литературного фронта должно было стать объединение их усилий с писателями-коммунистами. Достижение всеобщей цели в виде построения социализма, по словам Сталина, не требует отмены и уничтожения многообразия литературных форм.

Сталин призывал писателей-коммунистов писать пьесы, так как театр был исключительно популярен в то время. Стихи, романы и рассказы тоже важны, но их, в отличие от театральных постановок, не будут обсуждать миллионы человек. Отвечая на вопрос о беспартийных писателях и важности понимания законов марксистской диалектики, Сталин говорил:

Толстой, Сервантес, Шекспир не были диалектиками, но это не помешало быть им большими художниками. Они были большими художниками и в своих произведениях, каждый по-своему, неплохо сумели отразить свою эпоху… Вы не понимали, что писателю надо учиться не только у Маркса, Энгельса, Ленина, но и у классиков литературы… Ильич учил нас, что без знания и сохранения всего старого культурного опыта человечества мы не построим своей новой социалистической культуры^[744].

«Романтизм, – продолжал Сталин, – есть идеализация, приукрашение действительности» – и напоминал, что романтизм Шекспира отличается от романтизма Шиллера, отличается он и от радикального романтизма Горького, идеализировавшего борьбу рабочего класса за власть и будущее человечества: «Революционный социалистический реализм для нашей эпохи должен быть главным, основным течением в литературе. Но этим не исключается использование писателем и метода романтической школы»^[745].

На состоявшейся несколькими днями позднее второй встрече присутствовали уже и беспартийные писатели. Как он часто поступал, обращаясь к разным аудиториям по одной и той же теме, Сталин повторил тезисы и формулировки, которые использовал неделей ранее, включая важность написания пьес:

Да, я забыл еще сказать вам. Я хотел сказать еще о том, что производите вы… Есть разное производство: артиллерии, автомобилей, машин. Вы тоже производите товар. Очень нужный нам товар. Интересный товар. Души людей. Тоже важное производство. Очень важное производство – души людей… Производство душ важнее производства танков… Человек перерабатывается самой жизнью. Но и вы помогите переделке его души. Это важное производство – души людей. Вы – инженеры человеческих душ. Вот почему выпьем за писателей…

На чей-то вопрос о диалектике Сталин отвечал, что и творческий человек может быть диалектическим материалистом:

Но я хочу сказать, что, может быть, ему не захочется тогда стихи писать. (Смех.) Я шучу, конечно. Но вы не должны забивать художнику голову тезисами. Художник должен правдиво показать жизнь. А если он будет правдиво показывать нашу жизнь, то в ней он не может не заметить, не показать того, что ведет ее к социализму. Это и будет социалистический реализм^[746].

Судя по всему, Сталин позднее изменил свое отношение к инженерной метафоре, поскольку высказывание, приписываемое ему и опубликованное в «Литературной газете» в августе 1934 года, было намеренно исключено из его собрания сочинений^[747]. Как бы то ни было, оно заняло центральное место на Первом Всесоюзном съезде советских писателей 1934 года, равно как и концепция социалистического реализма.

Сталин не присутствовал на съезде – находился в отпуске. Съезд был открыт 8 августа речью начальника управления пропаганды Андрея Жданова:

Товарищ Сталин назвал наших писателей инженерами человеческих душ. Что это значит… Это значит, во-первых, знать жизнь, чтобы уметь ее правдиво изобразить в художественных произведениях… При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения должны сочетаться с задачей переделки и воспитания трудящихся людей в духе социализма… Такой метод… мы называем методом социалистического реализма… Быть инженером человеческих душ – это значит обеими ногами стоять на почве реальной жизни. А это, в свою очередь, означает разрыв с романтизмом старого типа… Для нашей литературы… не может быть чужда… романтика нового типа, романтика революционная… Советская литература должна уметь показать наших героев, должна уметь заглянуть в наше завтра… Нельзя быть инженером человеческих душ, не зная техники литературного дела… Родов оружия у вас много. Советская литература имеет все возможности применить эти роды оружия (жанры, стили, формы и приемы литературного творчества) в их разнообразии и полноте… С этой точки зрения овладение техникой дела, критическое усвоение литературного наследства всех эпох представляет собою задачу, без решения которой вы не станете инженерами человеческих душ^[748].

Другим видным участником съезда был Николай Бухарин, на тот момент вернувший себе расположение Сталина и занимавший должность редактора газеты «Правда». На съезде он выступал с докладом о поэзии и соцреализме. Ни одно из высказываний Сталина о литературе не шло в сравнение с глубиной, утонченностью и риторическим мастерством речи Бухарина. Социалистический реализм, говорил Бухарин, не стоит на точке зрения натурализма, так как «смеет и должен мечтать» о мире будущего, о человеке будущего, которого создаст социализм. Бухарин отмечает, что соцреализм не «антилиричен», но «антииндивидуалистичен», потому что социализм как раз означает расцвет личности, чья индивидуальность объединяет, а не разъединяет людей.

Бухарин назвал Маяковского, поэта-авангардиста, покончившего жизнь самоубийством в 1930 году, советским классиком и дал такую характеристику его поэзии: «[Она] глубоко действенна. Она менее всего „созерцательна“ и „бескорыстна“ в смысле эстетики идеалистических философов: это – тучи острых стрел, направленных против врага, это – огнедышащая, испепеляющая лава, это – боевой трубный глас, зовущий на борьбу»^[749].

Среди работ Маяковского выделяется эпическая, в 3000 строк, поэма «Владимир Ильич Ленин». Экземпляр поэмы издания 1925 года сохранился в библиотеке Сталина, кроме того, вождь присутствовал на авторском чтении поэмы в январе 1930 года на собрании в память Ленина в Большом театре.

В ноябре 1935 года муза Маяковского Лиля Брик пишет письмо Сталину, умоляя его защитить творческое наследие певца революции. Брик писала, что память о Маяковском, его произведения, архив и связанные с ним артефакты были преданы забвению советской литературной номенклатурой, а его поэма о Ленине была «выкинута из учебников современной литературы» Наркоматом просвещения. В ответ Сталин распорядился разобраться с этими жалобами, заявив: «Маяковский был и остается лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и к его произведениям – преступление». Вскоре отзыв Сталина стал широко известен. В январе 1940 года Сталин назвал Маяковского «лучшим пролетарским поэтом»^[750].

Литературные вкусы Сталина, как и Ленина, были традиционными и консервативными. С 1930-х годов этот подход стал преобладающим во всей советской культуре – не только в литературе, но и в архитектуре, музыке, кино и изобразительном искусстве. Некоторые историки описывают этот отход от авангардизма 1920-х годов как культурную контрреволюцию. Однако ее осознанной политической целью было более эффективное соединение советской культуры с массами. Именно этим объясняется концепция социалистического реализма, который должен был быть одновременно популярным, доступным и политически приемлемым.

Когда в январе 1937 года немецкий писатель-антифашист Лион Фейхтвангер (1884–1958) встретился со Сталиным, он спросил его о роли писателей, напомнив, что тот называл их «инженерами человеческих душ». «Писатель, если он улавливает основные нужды широких народных масс в данный момент, – отвечал Сталин, – может сыграть очень крупную роль в деле развития общества. Он обобщает смутные догадки и неосознанные настроения передовых слоев общества и инстинктивные действия масс делает сознательными. Он формирует общественное мнение эпохи. Он помогает передовым силам общества осознать свои задачи».

На вопрос Фейхтвангера о разнице между призванием научного писателя и писателя-художника Сталин объяснил, что научные писатели оперируют понятиями, а писатели-художники – образами, для них характерна непосредственность и отсутствие расчета.

Сталин заявил, что, если не брать в расчет запрет на фашистскую и шовинистическую пропаганду, советские писатели являются самыми свободными в мире. Однако он согласился с Фейхтвангером, что даже у реакционеров можно чему-то научиться, и подчеркнул, что мировоззрение писателя не следует смешивать с его художественными произведениями. В качестве примера Сталин привел роман Гоголя «Мертвые души», название которого отсылало как к положению крепостных в царском обществе, так и к героям книги: «Мировоззрение Гоголя было бесспорно реакционное. Он был мистиком. Он отнюдь не считал, что крепостное право должно пасть… А между тем… „Мертвые души“ своей художественной правдой оказали огромное воздействие на целые поколения революционной интеллигенции… Не следует смешивать мировоззрение писателя с воздействием тех или других его художественных произведений на читателя»^[751].

Сталин также процитировал Фейхтвангеру известный афоризм Гегеля: «Сова Минервы вылетает в сумерки». Ему очень нравилась эта метафора, и в экземпляре книги «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (Плеханов, 1938) из своей библиотеки он подчеркнул следующий отрывок:

Сова Минервы начинает летать только ночью. Когда философия начинает выводить свои серые узоры на сером фоне, когда люди начинают вдумываться в свой собственный общественный строй, вы можете с уверенностью сказать, что этот строй отжил свое время и готовится уступить место новому порядку, истинный характер которого опять станет ясен людям лишь после того, как сыграет свою историческую роль: сова Минервы опять вылетит только ночью. Нечего и говорить, что периодические воздушные путешествия мудрой птицы очень полезны: они даже совершенно необходимы. Но они ровно ничего не объясняют; они сами нуждаются в объяснении и, наверное, подлежат ему, потому что в них есть своя законосообразность^[752].

Шекспир был вездесущей фигурой в советской культуре 1930-х годов. На съезде писателей 1934 года висел его огромный портрет, а Горький призывал присутствующих подражать великому Барду. Партия требовала, чтобы писатели «больше шекспиризировались». Был запущен проект по переводу Шекспира на все языки СССР. В сентябре 1936 года одна тасманийская газета вышла с заголовком: «Сталин учит английский. Хочет читать Шекспира»^[753].

Сталин и кино

В середине 1930-х годов Сталин начинает писать рецензии на сценарии фильмов, просматривать вышедшие и готовящиеся к выходу кинокартины в новом кремлевском кинозале. Переход к звуковому кино сделал жанр более привлекательным для текстоцентричного Сталина. Большое влияние на него оказал фильм «Чапаев» (1934), история о легендарном командире Красной армии, погибшем в годы Гражданской войны, – по словам Сталина, это был его любимый фильм, который он пересматривал тридцать восемь раз.

Сталинский взгляд на кино заключался в том, что сценарий должен быть исторически достоверным, визуально правдоподобным и нести прогрессивный политический смысл.

Прочитав сценарий фильма «Великий гражданин» Фридриха Эрмлера – политической драмы, основанной на официальной версии истории жизни и гибели Кирова, Сталин отметил, что центром сюжета должна быть политика, приведшая к покушению, то есть борьба социализма с попытками возрождения капитализма в СССР^[754].

Выбирая между двумя версиями сценария фильма о Георгии Саакадзе – грузинском военачальнике и борце за независимость начала XVII века – Сталин решил в пользу более исторически достоверного, возмутившись при этом, что даже эта версия заканчивается переписыванием истории: в фильме деяния Саакадзе заканчиваются его победой, в то время как в реальности он потерпел поражение в борьбе с местными феодалами и бежал в Турцию. «Я думаю, что эта историческая правда должна быть восстановлена в сценарии, – писал Сталин, – и если она будет восстановлена, сценарий… можно будет квалифицировать как одно из лучших произведений советской кинематографии»^[755].

В сентябре 1940 года Сталин оказался вовлечен в скандал вокруг фильма «Закон жизни», основанного на романе Александра Авдеенко, который был также и автором сценария. В сюжете присутствовал морально павший комсомольский функционер, что привело к серьезным цензурным баталиям вокруг фильма, который все же вышел в прокат и удостоился хвалебной рецензии в газете «Известия» и прочих советских изданиях. Однако несколько позднее в «Правде» вышла статья, называвшая изображенный в фильме образ советской молодежи клеветой, критиковалось также и то, что главный антигерой является единственным ярким персонажем фильма, на фоне которого все остальные выглядят простаками^[756].

На последовавшем специальном совещании в ЦК ВКП(б) Сталин присоединился к критикам Авдеенко, при этом отметив, что «надо дать волю искусству. Надо дать людям высказаться… Художественная установка одна, но по-разному ее можно отразить, разный метод, подход и манера письма, почему об этом не поспорить. Никогда стандарта по этим вопросам не будет»^[757]. В конце совещания Сталин сделал несколько общих замечаний по поводу достоверности и объективности литературы^[758]. Он полностью поддерживал оба этих принципа, что не означало, на его взгляд, беспристрастности художественной литературы:

Можно ли приравнять живого человека, литератора, который хочет быть правдивым и объективным, можно ли его приравнять к фотографическому аппарату… правдивость, объективность должна быть не бесстрастная, а живая… Это живой человек, он кому-то сочувствует, кого-то недолюбливает… Есть разная манера писать – манера Гоголя или Шекспира. У них есть выдающиеся герои – отрицательные и положительные. Читаешь когда Шекспира, или Гоголя, или Грибоедова, то находишь одного героя с отрицательными чертами. Все отрицательные черты концентрируются в одном лице. Я бы предпочел другую манеру письма – манеру Чехова, у которого нет героев, а серые люди, но отражающие основной поток жизни.

Я бы предпочел, чтобы нам давали врагов не как извергов, а как людей враждебных нашему обществу, но не лишенных некоторых человеческих черт… Я бы предложил, чтобы в таком виде врагов давать, врагов сильных… Троцкий – враг, но он был способный человек, бесспорно, – изобразить его как врага, имеющего отрицательные черты, но и имеющего хорошие качества, потому что они у него были, бесспорно… Нам нужна правдивость, изображающая врага полноценно… Не в том дело, что тов. Авдеенко дает врагов в приличном свете, а в том, что победителей, которые разбили врагов, повели страну за собой, он оставляет в стороне, красок у него не хватает. Вот в чем дело. Здесь основная необъективность и неправдивость^[759].

Упоминание Сталиным недавно убитого Троцкого выглядит как минимум мрачновато. И в статье газеты «Правда» о гибели Троцкого, которую Сталин тщательным образом лично редактировал и озаглавил «Смерть международного шпиона», не было никаких упоминаний человеческих черт или хороших качеств Троцкого.

В годы войны у Сталина было не так уж много свободного времени на чтение киносценариев. Исключением стал сценарий фильма Александра Довженко «Украина в огне». Довженко был одним из самых влиятельных советских режиссеров, некоторые ставили его в один ряд с Эйзенштейном и Пудовкиным. В 1943 году Довженко снял документальную картину «Битва за нашу Советскую Украину». Последовавшая за ней художественная кинолента на тему войны на Украине была принята заметно холоднее, и в январе 1944 года Довженко вызвали в Кремль на встречу со Сталиным, который обвинил режиссера в «ревизии ленинизма» путем возвышения национальной гордости над классовой борьбой и в очернении образа партии^[760].

«Украина в огне» так никогда и не вышла на экраны, однако в 1945 году Довженко удалось реабилитироваться в глазах власти своей документальной работой «Победа на Правобережной Украине». Позднее, как мы уже упоминали в прошлых главах, он был назначен режиссером экранизации книги Аннабелы Бюкар «Правда об американских дипломатах».

А своей августовской речи к оргбюро^[761] в 1946 году Сталин раскритиковал сразу три фильма: снятую Всеволодом Пудовкиным биографическую ленту «Адмирал Нахимов», вторую часть «Большой жизни» Леонида Лукова, посвященную восстановлению разрушенной войной Украины, и вторую часть «Ивана Грозного» Эйзенштейна (см. выше).

Сталин был в целом недоволен уровнем подготовительной работы, проведенной создателями фильмов. Он привел им в пример Чарли Чаплина, который годами работал над своими картинами. «…Хорошего фильма без деталей сделать нельзя, – заявил Сталин, – вот возьмите Гёте, он 30 лет работал над „Фаустом“, до того честно и добросовестно относился к своему делу». Пудовкина Сталин назвал способным режиссером и постановщиком, отметив, что в этот раз он недобросовестно подошел к делу и в итоге его работа получилась банальной и недостаточно раскрывающей исторические подробности. В конце концов Пудовкину было позволено доработать фильм, который все же вышел в прокат в 1947 году.

Первая часть кинокартины «Большая жизнь», вышедшая в 1930-х, была в 1941 году удостоена Сталинской премии, что не помешало Сталину обрушиться на вторую часть, называя ее фильмом для «нетребовательного зрителя». Слишком незначительная часть фильма, по мнению Сталина, была посвящена восстановлению Украины:

Просто больно, когда смотришь, неужели наши постановщики, живущие среди золотых людей, среди героев, не могут изобразить их как следует, а обязательно должны испачкать? У нас есть хорошие рабочие, черт побери! Они показали себя на войне… Что это за восстановление показано в фильме, где ни одна машина не фигурирует… Спутали то, что имело место после Гражданской войны в 1918–1919 годах, с тем, что имеет место, скажем, в 1945–46 годах^[762].

Фильм пролежал на полке вплоть до 1958 года.

Несколько лет спустя с похожей критикой Сталин атаковал документальный фильм 1950 года «Рыбаки Каспия». Режиссер Яков Блиох обвинялся в недобросовестном подходе к документалистике, «вводя своей инсценировкой в заблуждение советского зрителя». И самое главное: «Вместо правдивого показа организации труда рыбаков Каспийского моря, передовых методов лова и переработки рыбы в фильме воспроизводится старая отсталая техника рыбного лова, основанная на ручном труде»^[763].

Но не только с делами был связан киноопыт Сталина, находилось время и для потех. Дочь вождя Светлана так вспоминала о кинопросмотрах в Кремле: «…быстро бежала домой по пустынному, тихому Кремлю, и назавтра шла в школу, а голова была полна героями кино»^[764]. В 1959 году, во время своего визита в США, Никита Хрущев рассказывал президенту Эйзенхауэру, что, пока Сталин был жив, они регулярно собирались на просмотр вестернов и по завершении каждого Сталин разносил его за идеологическое содержание. Но уже на следующий день все снова собирались в кинозале и смотрели следующий фильм^[765]. Министр торговли Анастас Микоян вспоминал, что Сталин особенно любил одну английскую картину о дерзком моряке, который вернулся домой с богатствами, награбленными в Индии и других странах. Однако моряк не хотел делить славу (или добычу) со своими бывшими соратниками, поэтому избавился от них, уничтожая одну за другой изображавшие их фигурки^[766].

Ждановщина

Жданов, который был секретарем партийной организации Ленинграда, в 1946 году вернулся к должности главы Управления пропаганды и агитации ЦК. По приказу Сталина он инициировал кампанию за более идеологически ортодоксальную, политически корректную и патриотически ориентированную советскую литературу. На собрании партийных пропагандистов в апреле 1946 года Жданов заявил, что Сталин недоволен советскими литературными журналами. Они публикуют «слабые произведения», наблюдается прискорбная нехватка должной критики. Чтобы исправить эту ситуацию, пропагандистский отдел партии должен был привлечь способных людей и заняться литературной критикой.

В августе 1946 года подчиненные Жданова составили для него отчет о «неудовлетворительном состоянии» двух ленинградских художественно-литературных журналов «Ленинград» и «Звезда». В отчете подчеркивалось, что за последние два года в них был опубликован целый ряд идеологически вредных и художественно слабых произведений. Критиковались, в частности, стихотворения Анны Ахматовой и детский рассказ сатирика Зощенко «Приключения обезьяны»^[767].

На следующий день после упомянутого собрания оргбюро, на котором Сталин обвинил в непрофессионализме кинематографистов, под каток попали редакторы ленинградских журналов. Сталин подчеркивал, что на журналах лежит большая политическая ответственность и они должны быть образцом для патриотического воспитания советской молодежи^[768]. Сталин вопрошал, почему рассказ Зощенко был опубликован в «Звезде», а не в детском журнале; называл рассказ глупостью, безделушкой, дешевым анекдотом. Другой линией нападения стало обвинение журналов в низкопоклонничестве перед Западом: «У вас перед заграничными писателями ходят на цыпочках… Вы поощряете этим низкопоклонные чувства, это большой грех». Но самые жестокие слова были припасены у Сталина для Зощенко: «Вся война прошла, все народы обливались кровью, а он ни одной строки не дал. Пишет он чепуху какую-то, прямо издевательство. Война в разгаре, а у него ни одного слова ни за, ни против, а пишет всякие небылицы, чепуху, ничего не дающую ни уму, ни сердцу».

На мольбы редактора сохранить журнал «Ленинград», так как он был бесконечно дорог сердцам горожан, Сталин отвечал, что «если журнала не станет, Ленинград останется».

Зощенко было не впервой попадать под удар. В 1943 году его повесть «Перед восходом солнца» была запрещена по подозрению в высмеивании советского режима. Зощенко написал письмо Сталину с просьбой разрешить публикацию, ведь «книга моя, доказывающая могущество разума и его торжество над низшими силами, нужна в наши дни». Ответа на мольбы не последовало^[769].

В соответствии с пожеланиями Сталина журнал «Ленинград» был закрыт; редакторский состав журнала «Звезда» разогнан^[770]. Оргбюро выпустило насчет журналов постановление, в котором вновь под каток критики попали Зощенко и Ахматова. Про Зощенко писали, что он «давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодежь и отравить ее сознание», а поэзия Ахматовой критиковалась за пессимизм и декадентство. Советский строй, заявлялось в постановлении,

…не может терпеть воспитания молодежи в духе безразличия к советской политике […]. Сила советской литературы… в том, что она является литературой, у которой нет и не может быть других интересов, кроме интересов народа, интересов государства. Задача советской литературы состоит в том, чтобы помочь государству правильно воспитать молодежь…^[771]

Зощенко и Ахматову выгнали из Союза писателей, их работы запретили к публикации. Однако к началу 1950-х годов их положение улучшилось. В апреле 1952 года Зощенко вновь вывели на публику для встречи с делегацией британских писателей, в состав которой входила будущая нобелевская лауреатка Дорис Лессинг, которая в то время еще оставалась коммунисткой. Когда британский коммунист Арнольд Кеттл спросил Зощенко о том, как лично на него повлияла ждановщина, тот отвечал, что он удивился столь болезненному впечатлению от его юмористических рассказов, и в этом смысле критика оказалась полезной. Хотя это было неприятно, вызывало горечь и обиду, Зощенко подчеркивал, что литература ему важнее всего в жизни, и ради нее он готов выслушать любые замечания. Если бы критика была направлена на него как на личность, это было бы плохо, но поскольку она задевала его лишь как писателя, он считал ее вполне оправданной^[772].

Достоевский и Гоголь

Федор Михайлович Достоевский был из тех писателей, чье влияние на советскую молодежь Сталин оценивал как негативное. «Великий писатель и великий реакционер» – так отозвался о Достоевском Сталин в беседе с югославским коммунистом Милованом Джиласом в январе 1948 года^[773]. Не первый раз в их беседах речь заходила об этом русском писателе. «Вы, конечно, читали Достоевского?» – поинтересовался Сталин у Джиласа в апреле 1945 года в ответ на жалобы югославов о поведении вошедшей в их страну Красной армии:

Видите, насколько сложная штука человеческая душа, человеческий дух? Тогда представьте себе мужчину, который прошел войну от Сталинграда до Белграда – тысячи километров его собственной опустошенной земли, через трупы своих товарищей и самых близких людей! Как нормально может такой человек реагировать? И что страшного в том, если он развлечется с женщиной после таких ужасов? Вы думали, Красная армия идеальна… Красная армия не идеальна. Важно то, что она бьет немцев…^[774]

«Отец не любил поэтического и глубоко-психологического искусства, – писала Светлана Аллилуева, сама учившаяся на филологическом. – Но о Достоевском он сказал мне как-то, что это был «великий психолог». К сожалению, я не спросила, что именно он имел в виду – глубокий социальный психологизм „Бесов“ или анализ поведения в „Преступлении и наказании“?»^[775]

Заместитель Жданова Дмитрий Шепилов вспоминал, как однажды начальник вызвал его к себе в кабинет и сообщил об обеспокоенности Сталина тем, что в выходящей советской литературе односторонне толкуется вопрос о политических взглядах и социальной философии Достоевского. По Достоевскому, передавал слова вождя Жданов,

в каждом человеке сидит «бесовское», «содомское» начало. И если человек – материалист, если он не верит в Бога, если он (о, ужас) социалист, то бесовское начало в нем берет верх, и он становится преступником. Какая гнусная и подлая философия… Горький не зря называл Достоевского «злым гением» русского народа. Правда, в лучших своих произведениях Достоевский с потрясающей силой показал участь униженных и оскорбленных, звериные нравы власть имущих. Но для чего? Для того, чтобы призвать униженных и оскорбленных к борьбе со злом, с насилием, тиранией? Нет, ничуть не бывало. Достоевский призывает к отказу от борьбы, к смирению, к покорности, к христианским добродетелям. Только это, по Достоевскому, и спасет Россию от катастрофы, которой он считал социализм^[776].

Как и все мемуары, рассказ Шепилова следует воспринимать с осторожностью, однако в суждениях Сталина о великих писателях политика всегда играла ключевую роль. В 1952 году, когда отмечалось столетие со дня смерти Гоголя, его жизнь и творчество широко чествовались в СССР. Главный докладчик на торжественном собрании в Большом театре в марте того же года заявил, что Маркс, Ленин и Сталин одобряли творчество Гоголя, считая его «великим союзником в борьбе за беспощадное разоблачение всех сил тьмы и ненависти, всех враждебных миру сил». В тот же день редакционная статья в «Правде», авторство которой приписывали Сталину, подтверждала, что советская литература – это провозвестник новой коммунистической морали. Задачей советской литературы должно было стать изображение жизни во всем ее многообразии и беспощадное разоблачение всего застойного, отсталого и враждебного народу. Для этого нужны новые Гоголи и Щедрины. Эти же слова повторил Георгий Маленков в своем докладе на XIX съезде партии в октябре 1952 года – речь подверглась тщательной правке со стороны Сталина. В своем выступлении Маленков подчеркнул, что стране нужны «Гоголи и Щедрины, которые огнем сатиры выжигали бы из жизни все отрицательное, прогнившее, омертвевшее, все то, что тормозит движение вперед»^[777].

Сталинские премии

Другим источником, позволяющим судить о взглядах Сталина на литературу, являются дискуссии о присуждении государственной премии его имени. Учрежденные в 1939 году в честь шестидесятилетия Сталина, эти премии вручались с 1941 по 1955 год (когда их заменили Ленинские премии), и за этот период было присуждено более 11 000 наград за научные, технологические и художественные достижения как отдельным лицам, так и коллективам. 264 премии получили писатели, поэты и драматурги.

Эти награды были не только престижными, но и финансово ценными: высшая категория премии приносила лауреату денежное вознаграждение в 100 000 рублей. Однако самое важное заключалось в том, что получение премии означало официальное одобрение работы на самом высоком уровне партии и государства. Формально премии присуждались на основе рекомендаций независимых комитетов, состоящих преимущественно из ученых и деятелей культуры. Однако на практике процесс присуждения премий подвергался политическому вмешательству со стороны Сталина и Политбюро, что особенно отражалось в работе Комитета по литературе и искусству^[778].

Обсуждение представленных работ происходило, как правило, в рабочем кабинете Сталина: «Сталин приходил на заседания, посвященные присуждению премий, пожалуй, наиболее подготовленным из всех, – пишет в своих мемуарах Шепилов. – Он всегда пытливо следил за выходящей социально-экономической и художественной литературой и находил время просматривать все, имеющее сколько-нибудь существенное значение». Уверенный в себе и любивший ставить людей на место, Сталин однажды задал группе писателей вопрос о том, что они думают об одной сюжетной линии:

– Как вам кажется такой сюжет: она – замужем, имеет ребенка, но влюбляется в другого, любовник ее не понимает, и она кончает жизнь самоубийством?

Писатели:

– Банальный сюжет…

Сталин:

– А на этот банальный сюжет Толстой написал «Анну Каренину».

Сталинские критерии выбора достойного награды произведения искусства отражали как важность политического содержания, так и высокого художественного уровня работы. Среди писателей, которых Сталин выделял при обсуждении премий, были Константин Федин, Александр Корнейчук, Михаил Бубеннов, Вера Панова, Федор Панферов, Николай Тихонов, Август Якобсон и Семен Бабаевский^[779].

Константин Симонов также часто становился свидетелем литературных размышлений вождя. Общепризнанный поэт, писатель и журналист, Симонов занимал должность секретаря Союза писателей, а также главного редактора «толстого» литературного журнала «Новый мир». Симонов вспоминал, что при обсуждении романа о фабричных рабочих военных лет, «Кружилихи» Веры Пановой, Сталин сказал: «Вот все критикуют Панову за то, что у людей в ее романе нет единства между личным и общественным, критикуют за этот конфликт. А разве это так просто сочетается? Бывает, что и не сочетается. А люди у нее показаны правдиво»^[780].

Роман белорусского писателя Янки Брыля «В Заболотье светает» Сталин назвал «бесконфликтным»^[781]. «Плохо с драматургией у нас, – говорил Сталин. – Как будто у нас в жизни нет сволочей. И получается, что драматурги считают, будто им запрещено писать об отрицательных явлениях. Критики все требуют от них идеалов, идеальной жизни. А если у кого-нибудь появляется что-нибудь отрицательное в его произведении, то сразу же на него нападают… а у нас есть плохие и скверные люди. У нас есть еще немало фальшивых людей, немало плохих людей, и с ними надо бороться, и не показывать их – значит совершать грех против правды… Но у нас есть конфликты. Есть конфликты в жизни. Эти конфликты должны получить свое отражение в драматургии – иначе драматургии не будет»^[782].

Сталин особо пристально рассматривал исторические произведения, затрагивавшие события, непосредственным участником которых был он сам. В декабрьском выпуске «Нового мира» за 1949 год, посвященном семидесятилетию Сталина, его внимание привлекла пьеса «Незабываемый 1919 год». Он решил ее отредактировать, стремясь главным образом помочь драматургу Всеволоду Вишневскому с качеством прозы, а также исправить исторические неточности. В частности, он заменил обращения к Ленину и Сталину по имени-отчеству на исторически верное «товарищ» и скорректировал отдельные формулировки, например, изменив «посольство» на «дипломатическую миссию»^[783].

О недовольстве вождя работой комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства свидетельствует критический отчет отдела художественной литературы и искусства ЦК ВКП(б). Так, из 133 номинаций комитета на премию 1951 года 50 было отклонено партийными чиновниками, зато премированы 19 работ из числа тех, что даже не рассматривались комитетом. Среди серьезных ошибок комитета отмечалось исключение из числа номинантов таких романов, как «К новому берегу» Вилиса Лациса, «Югославская трагедия» Ореста Мальцева и «Гроза над Римом» Дмитрия Еремина – произведения яркой политической направленности. Члены комитета, включая Симонова, подверглись критике за прогулы заседаний и за чрезвычайно низкий уровень художественной критики, примером чего приводилось обсуждение романа Ванды Василевской «Реки горят».

Комитет также обвинили в местничестве и кумовстве при отборе номинантов. В заключении отчета говорилось, что состав комитета следует изменить и сократить, введя в него деятелей литературы и искусства, способных принципиально и объективно оценивать кандидатуры и разбираться в разных художественных стилях и направлениях^[784]. Этому отчету предшествовало одно из самых странных вмешательств Сталина в сферу культуры: анонимно опубликованная статья в защиту романа Лациса «К новому берегу», написанная в ответ на вышедшую в «Литературной газете» заметку о критике романа на родине писателя в Латвии^[785].

Лацис занимал пост председателя Совета народных комиссаров Латвии, что, однако же, не уберегло его роман от жесткой критики со стороны высокопоставленных представителей культурной номенклатуры. По словам критиков, роман Лациса был посвящен пути Латвии к социализму, однако его главным героем выступал Айвар, крестьянин-кулак, а значит – враг народа.

Сталин же в своей статье, анонимно опубликованной в «Правде» 25 февраля 1952 года, выразил другое мнение – главным героем романа он назвал старого большевика Яна Лидума. Но, что еще более важно, для Сталина главным и подлинным героем романа является латышский народ и его героическая борьба за строительство социализма. «Мы считаем, что роман В. Лациса „К новому берегу“ является большим достижением советской художественной литературы, выдержанным идейно и политически от начала до конца», – такими словами завершала статью «анонимная группа авторов»^[786].

Как видно из этого примера, для Сталина при оценке литературных произведений политическое содержание всегда было на первом месте. Он отдавал предпочтение литературе глубокой, конфликтной и противоречивой, не спешил навязывать партийную линию, но по-настоящему «жизненной» он считал только ту прозу, которая изображала социалистический прогресс.

Сталин часто ругал нерешительность советской литературной критики, однако в авторитарной системе, которую он так тщательно создавал, наиболее безопасно оказывалось держаться как можно тише и воздерживаться от высказываний, которые могли быть расценены как излишне критические. Те же, кто, подобно Зощенко, заплывал за буйки, нередко испытывали на себе всю мощь ярости советского официоза, зачастую в лице самого Сталина.

Имя Сталина носила и премия «за укрепление мира между народами». Созданная в пику Нобелевской премии мира, она вручалась на международном уровне, и среди награжденных ею было немало замечательных писателей, например чилийский поэт Пабло Неруда, немецкий драматург Бертольт Брехт, американский писатель Говард Фаст и советский журналист Илья Эренбург.

Неруда, работавший в жюри Сталинской премии мира, в разговоре с советскими коллегами узнал, что, увидев список номинантов, Сталин воскликнул: «А почему Неруда не в их числе?»^[787]

Среди работ Неруды, лауреата Нобелевской премии по литературе 1971 года, была и «Ода Сталину»:

Эренбург также числился среди любимчиков Сталина, но это вряд ли сильно повлияло на присуждение ему премии мира: как ведущий советский деятель международного движения за мир 1940–1950-х годов он действительно был одним из самых достойных лауреатов. Однако именно благодаря Сталину он получил литературную премию первой степени за свой роман 1948 года «Буря», действие которого происходит во Франции во время войны. Критики упрекали Эренбурга за то, что он якобы изобразил французское Сопротивление более героическим, чем советский народ, и поэтому литературный комитет первоначально рекомендовал присудить лишь премию второй степени. Когда Сталин поинтересовался причинами, то услышал, что в романе нет настоящих героев, а один из главных персонажей был советским гражданином, влюбившимся во француженку, – нетипичная ситуация для военных лет. «А мне эта француженка нравится. Хорошая девушка! И потом, так в жизни бывает, – сказал Сталин. – А насчет героев, по-моему, редко кто рождается героем, обыкновенные люди становятся героями…»

Размышляя об этом эпизоде своей жизни, Эренбург писал в мемуарах: «Чем больше я думаю о Сталине, тем яснее вижу, что ничего не понимаю»^[790]. Примерно в то же время Сталин проверял пьесу Симонова о событиях вокруг «суда чести» над Клюевой и Роскиным. «Чужая тень» рассказывала историю советского микробиолога, который попал под влияние Запада и в итоге неумышленно выдал врагу государственную тайну. По настоянию Сталина Симонов изменил концовку – советская власть теперь прощала грехи главному герою. Некоторые критики нашли пьесу слабой и «либеральной». Работа была награждена Сталинской премией, но лишь второй степени^[791].

Глава 7 Главный редактор СССР

Если что и нравилось Сталину так же сильно, как чтение, так это редактура. Его пометки красным и синим карандашами были знакомы советским чиновникам столь же хорошо, как и его лицо. Это же можно сказать и про современных исследователей сталинской эпохи. То, как Сталин работал с проходившими через его кабинет документами, имеет ключевое значение для понимания его образа мышления и принципов принятия решений. Почти все документы и черновики, попадавшие к нему, несут на себе его замечания, пометки или подчеркивания.

Редакторский стиль Сталина отличался журналистским подходом^[792]. Заполняя партийную анкету в октябре 1921 года, он написал «журналист» в списке своих навыков^[793]. Его политическая карьера основывалась на написании и редактуре агитационных материалов – листовок, брошюр, речей, заметок и статей, и это наложило отпечаток на то, как он подходил к правке текстов. Его работу с ними трудно назвать выдающейся, но тем не менее Сталин был компетентным редактором, и тексты, которые он писал и правил, всегда были прозрачны и доступны целевому читателю, будь то партийные кадры, иностранные лидеры и специалисты или массовая аудитория. Невероятно уверенный в себе, Сталин прекрасно ощущал себя в роли главного редактора СССР^[794].

В основном Сталин вносил правки упрощающего и уточняющего толка. Но порой считал необходимым изменять и содержимое текстов, особенно когда речь шла про работы, важные с политической точки зрения. Именно на такие случаи мы обратим внимание в этой главе – на примере пяти ключевых текстов, прошедших сталинскую редактуру: Краткий курс истории ВКП(б) (1938), посвященный межвоенному периоду раздел второго тома «Истории дипломатии» (1941), второе издание его краткой биографии «Иосиф Сталин» (1947), полемический буклет «Фальсификаторы истории» (1948) и советский учебник по политэкономии 1954 года.

Первым опытом Сталина в редактировании крупного книжного проекта стало его участие в ранних этапах работы над многотомной «Историей Гражданской войны в СССР», первые два тома которой были посвящены дореволюционной истории и революции 1917 года.

Идея проекта принадлежала Максиму Горькому и его целью было создание популярной и доступной истории подвигов и жертв простого народа, вставшего на сторону большевиков^[795]. Сталин был наиболее высокопоставленным членом редакционной коллегии, которую возглавлял И. И. Минц, специалист по истории Гражданской войны. Позднее Минц участвовал в работе над книгой «История дипломатии» (см. ниже), а также входил в правительственную Комиссию по истории Великой Отечественной войны. Минц был евреем и в конце 1940-х годов попал под удар кампании по борьбе с космополитизмом, направленную против предполагаемых сионистов, в результате чего лишился всех академических должностей. Однако ему повезло избежать более суровых репрессий.

Сталин активнейшим образом участвовал в дискуссиях и консультациях с создателями первых двух томов истории Гражданской войны. В 1934 году Горький направил ему макет первого тома, который вождь тщательно отредактировал, внеся сотни поправок. Минц вспоминал, что Сталин проявлял педантичный интерес к формальной точности. В одном месте он заменил «Питер» на «Петроград», заголовок главы «Февраль в деревне» (ему показалось, что тот навевает пейзажные ассоциации) – на «Февральскую буржуазно-демократическую революцию»… Всегда находилось место и дополнительной высокопарности. «Октябрьская революция» менялась на «Великую Октябрьскую революцию», подобные исправления Сталин вносил десятками^[796].

Сталин-педант также строго следил за точностью дат, правильностью подписей и информативностью подзаголовков, а также щедро добавлял эпитеты вроде «буржуазный» и «пролетарский». Он настаивал на том, чтобы в названии книги обязательно присутствовало указание на страну, где происходила гражданская война, – то есть СССР^[797]. Сталин остался доволен результатом и летом 1935 года написал Минцу и его команде поздравление: «Вы хорошо поработали – книга читается как роман»^[798]. Элейн Макиннон^[799], автор подробного исследования ранних этапов работы над этим проектом, с ним согласна:

Первые два тома были определенно общедоступны по форме – с красочными иллюстрациями, фотографиями и стилем прозы, характерным более для художественного повествования, чем для научного трактата. Образы персонажей были упрощенными и передавались в живой манере, четко различая добро и зло, плохих и хороших. Повествование напоминало роман – с короткими фразами и постоянными попытками нагнетать напряжение и драму в развитии событий. Враги указаны однозначно. Акцент делался на роли рабочих, солдат и крестьян – несмотря на бесчисленные упоминания Сталина и других большевистских лидеров^[800].

В хвалебной статье о предстоящем выходе первого тома Минц раскрывал читателям журнала «Большевик» подробности редакторской работы над проектом. Участие Сталина подчеркивалось отдельно, однако без деталей. Тем не менее Минц привел в пример некоторое количество правок, сделанных анонимным «главным редактором», так, фразу «Россия – тюрьма народов» заменили на «Царская Россия – тюрьма народов», а «Октябрьская революция» на «Великая пролетарская революция». Правки «главного редактора» заслуживают отдельного внимания, заключает Минц, указывая, что они являются образцом глубокого анализа, ясности и тщательного внимания к формулировкам^[801].

Чем проще, тем лучше: Краткий курс истории Коммунистической партии Советского Союза

Книга по истории Гражданской войны удовлетворила желание Сталина создать героический образ большевизма для вдохновения советских граждан, однако к середине 1930-х перед ним встала более важная редакторская работа над текстом, ориентированным на членов партии и активистов – новой историей самой партии – трактатом, в котором бы просто и понятно излагалась запутанная и бурная партийная история с ее расколами и схизмами, а также с развязкой в виде Большого террора. Как партии удалось преуспеть в своей исторической миссии, киша при этом высокопоставленными предателями, шпионами, убийцами и саботажниками? Книга также должна была выполнять образовательную функцию: обучать членов партии теоретическим вопросам, вооружать их знаниями и пониманием, чтобы защитить от вредных влияний и обеспечить правильное проведение ими партийной линии^[802].

Идея создания Краткого курса родилась из недовольства Сталиным существовавшими на тот момент учебниками, которые историю партии не связывали с историей страны и не предоставляли должного марксистского объяснения внутрипартийной борьбы. Жизненно важно было изобразить борьбу с антибольшевистскими течениями как принципиальную борьбу за ленинизм и против деградации партии в реформистскую, социал-демократическую организацию.

Эти требования были изложены Сталиным в письме составителям учебников, датированном весной 1937 года, к которому прилагалась его собственная схема периодизации новой истории партии^[803]. Задача написания учебника в итоге легла на начальника партийной пропаганды Петра Поспелова и сталинского придворного историка Емельяна Ярославского. Их окончательный вариант, представленный Сталину весной 1938 года, в значительной степени следовал намеченной им структуре глав, однако вождь остался недоволен содержанием. Как он впоследствии объяснил своим коллегам по Политбюро, одиннадцать из двенадцати глав черновика нуждались в коренной переработке – главным образом, чтобы «подчеркнуть и выпятить» изложение теоретических моментов развития партии, что было необходимо из-за «слабости наших кадров в области теории»^[804].

Когда в сентябре 1938 года Краткий курс был опубликован сначала в «Правде», а затем в виде отдельной книги, Сталин в нем указывался автором раздела о диалектическом и историческом материализме, а все остальные главы приписывались анонимной «комиссии ЦК». С конца Второй мировой войны Сталин уже взял на себя роль автора всего текста, который должен был в итоге войти в 15-й том его собрания сочинений. Будучи главным редактором работы Поспелова и Ярославского, он выкинул из нее десятки страниц, убрал сотни абзацев и вставил значительный объем своего авторского текста, а также внес тысячи мелких поправок. Краткий курс можно на самом деле считать историей ВКП(б), какой ее хотел видеть и показывать публике Сталин.

Итогом усилий Сталина стала предвзятая, искаженная и упрощенная версия истории партии – продукт, созданный путем замалчиваний, подтасовок и риторических приемов. Сталин виртуозно владел подобными средствами, позволяющими представить события в выгодном для себя, но при этом и правдоподобном, свете. Однако это не значит, что он не верил в фундаментальную правдивость своей версии истории партии.

Черновик Поспелова и Ярославского был наполнен множеством гневных выпадов против Троцкого и других противников Сталина, однако вождь в основном их вычеркнул, заменив сжатым, но емким повествовательным изложением, которое позволяло проводить последовательную критику оппозиции, одновременно не давая ей главных ролей в рассказе. История сводилась к тому, как сбившиеся с пути противники превратились в карьеристов и приспособленцев, а затем и в предателей. Когда антипартийная и антисоветская линия этих оппозиционеров была решительно отвергнута подавляющим большинством членов партии, они якобы пошли на союз с иностранным капиталом и империалистами, занялись терроризмом и диверсиями. Лишь к середине 1930-х годов, согласно Краткому курсу, в полной мере раскрылась степень их «чудовищного морального и политического разложения», их «подлой гнусности и измены».

Множество хвалебных упоминаний о вкладе Сталина в историю партии было вычеркнуто самим вождем. Он почти полностью самоудалился из дореволюционной истории партии, оставив Ленина в качестве единственной выдающейся фигуры. В главах, посвященных 1920–1930-м годам, Сталин позволил себе фигурировать заметнее, но, учитывая центральную роль, которую он играл в этот период, поступить иначе было бы трудно. Сталин также вырезал упоминания многих других, сведя текст Поспелова и Ярославского, по сути, к институциональной истории партии – ее политики, фракций и основных действий. Именно в этом Сталин видел весь воспитательный смысл: увлечь читателя историей партии как коллективного тела, как института. Он хотел, чтобы народ любил партию, а не Большого брата.

В дополнение к редакторским усилиям Сталин также регулярно проводил собрания в своем кремлевском кабинете, на которых отдельно обсуждалась каждая глава Курса перед ее публикацией в «Правде». На собраниях обычно присутствовали Молотов, Жданов, редактор «Правды» Л. Я. Ровинский, а также Ярославский с Поспеловым^[805].

В своей речи к Политбюро на конференции по случаю публикации Краткого курса Сталин объяснял, что основная задача проекта состояла в образовании партийных кадров в теоретических областях, особенно касательно законов исторического развития. Иллюстрируя важность теоретических познаний, Сталин с пафосом отмечал: «Если мы говорим о вредителях, о троцкистах… Не скажу, что они были шпионами, это были наши люди, свихнулись потом. Почему? Они не оказались настоящими марксистами, слабы были теоретически»^[806].

Книга «адресована нашим кадрам», говорил Сталин: «Не к рядовым рабочим на заводах, не к рядовым служащим в учреждениях, а к тем кадрам, о которых Ленин говорил, что это профессиональные революционеры. К руководящим кадрам обращена книга. Их нужно прежде всего повернуть как следует, подковать теоретически, тогда и остальные пойдут»^[807].

Высказался Сталин и против восхваления отдельных личностей:

[Изначальный] проект учебника был построен на лицах, главным образом, кто как героически вел себя, кто сколько раз бежал из ссылки, кто сколько пострадал ради дела и т. д. и т. п. Разве на этом можно строить учебник? Разве на этом можно воспитывать кадры? Кадры надо воспитывать на идеях, на теории… Если эти знания есть, тогда есть и кадры, а если этих знаний у людей нет – это не кадры, это пустое место.

А что нам дадут лица? Я не хочу противопоставлять идеи лицам, хотя, конечно, о лицах придется говорить, но говорить, насколько это необходимо. Но не в лицах соль, а в идеях, в теоретическом уклоне. Теоретический уклон должен быть. ЦК думает, что партия от этого выиграет, только выиграет^[808].

В последний день конференции Сталин рассказал присутствующим об исторической части содержимого книги и сделал следующее замечание по поводу исторической науки в целом:

История должна быть правдивой, ее нужно писать такой, какая она есть, ничего не прибавляя. У нас теперь завелось так, что с точки зрения настоящего критикуют то, что было лет 500 тому назад. Как же это может быть хронологически? Религия имела положительное значение во времена Владимира Святого, тогда было язычество, а христианство было шагом вперед. Теперь наши мудрецы с точки зрения новой обстановки в XX столетии говорят, что Владимир подлец, и язычники подлецы, и религия подлая, т. е. не хотят диалектически оценить события, что все имеет свое время и свое место^[809].

В разделах, посвященных диалектическому и историческому материализму, Краткий курс обращается к фундаментальным теоретическим вопросам. Написанные Сталиным, эти части книги были кульминацией и синтезом всего его опыта изучения философии марксизма; они вошли в четвертую главу, в которой описывались события партийной истории 1908–1912 годов. Необходимость обширной теоретической вставки объяснялась ее важностью для понимания крупнейшей философской работы Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»^[810].

Интерес Сталина к активному изучению философских вопросов то утихал, то разгорался с новой силой^[811]. Его ранняя крупная работа «Анархизм или социализм?» (1907) представляла собой фундаментальный проект защиты марксистской философии от критики со стороны различных школ русского анархизма. После нее Сталин не возвращался к работе над серьезными философскими вопросами вплоть до Краткого курса. В промежутке же он прочел несколько философских текстов, держал руку на пульсе внутримарксистских теоретических дискуссий и, если верить истории Яна Стена, брал уроки по диалектике Гегеля. Касательно Гегеля Сталин занимал механистические позиции, считая диалектику великого немецкого философа излишне формалистской, абстрактной и далекой от политической реальности.

Рассуждения в книге «Анархизм или социализм?» практически полностью основываются на работах Маркса и Энгельса. «Марксизм – это не только теория социализма, это – цельное мировоззрение, философская система, из которой само собой вытекает пролетарский социализм Маркса, – пишет Сталин. – Эта философская система называется диалектическим материализмом».

Марксистский метод диалектичен, а марксистская теория материалистична. Диалектика проистекает из идеи непрерывности движения и развития. Марксистский материализм утверждает, что с изменением материальных условий жизни меняется и сознание людей, но только с определенным временным лагом. Умелое политическое вмешательство в этот период запаздывания может ускорить изменения, необходимые для революционного преобразования как материальной жизни, так и человеческого сознания.

В марксистской вселенной, в которую верил Сталин, история необратимо движется в сторону социализма, так как лишь эта форма общественной организации позволяет силам экономического развития реализовать весь свой потенциал. Марксистская борьба за социализм основывается не на утопических мечтах, а на понимании объективных законов развития общества. «Пролетарский социализм является прямым выводом из диалектического материализма, – пишет Сталин. – Это научный социализм»^[812].

Сталин высказался и против критики анархистов, считающих марксистскую диалектику не методом, а метафизикой. Однако трудно не признать правоты анархистов: ведь, прежде всего, Сталин предлагал онтологию – общую теорию реальности, описание и анализ того, каков мир на самом деле.

Онтологическим основам диалектического и исторического материализма Сталин уделил еще больше внимания в Кратком курсе. Реальность, утверждал он, материальна, познаваема и подчинена определенным законам. Это касается как законов природы, так и социальных вопросов. Диалектика показывает, что реальность – как социальная, так и физическая – взаимосвязана, целостна, взаимно интегрирована и пребывает в состоянии постоянного движения и изменения.

В сталинской онтологии исторический материализм должен был быть превращен в науку об истории, основанную на изучении законов общественного развития, а понимание этих законов должно направлять партийную деятельность: первейшей задачей исторической науки является изучение и раскрытие законов производства, законов развития производительных сил и производственных отношений, законов экономического развития общества.

Как и в работе «Анархизм или социализм?», Сталин в Кратком курсе отходил от грубого экономического детерминизма, подразумеваемого его собственной концепцией. Социальные идеи, теории, взгляды и политические институты действительно возникали из экономического базиса общества, но, однажды возникнув, они приобретали значительную автономию, включая способность оказывать определяющее влияние на материальную жизнь. Именно акцент на относительной автономии социальной надстройки по отношению к экономическому базису стал отличительным вкладом Сталина в марксистскую философию.

В диалектическом и историческом материализме можно найти множество логических дыр и философских нестыковок, однако не стоит недооценивать его привлекательность как способа мышления. В своих мемуарах выдающийся историк Эрик Хобсбаум^[813] писал так:

То, что делало марксизм столь неотразимым, – это его всеобъемлющий характер. «Диалектический материализм» представлял собой если не «теорию всего», то по крайней мере «общий способ описания всего», связывающий неорганическую и органическую природу с человеческой деятельностью – как коллективной, так и индивидуальной – и служащий проводником понимания природы всех взаимодействий в мире, что находится в постоянном движении^[814].

Штудирование Краткого курса было обязательным практически для каждого образованного гражданина СССР. В период с 1938 по 1949 год работа в разных форматах издавалась 234 раза, общим числом достигнув 35,7 миллиона экземпляров, из которых 27,5 миллиона экземпляров были выпущены на русском языке, 6,4 миллиона на прочих языках СССР и 1,8 миллиона экземпляров представляли собой переводы на иностранные языки^[815]. Вплоть до развенчания Хрущевым культа личности Сталина в 1956 году Краткий курс оставался основным официальным источником по партийной истории.

Больше наглядности: «История дипломатии»

Любимым инструментом Сталина при редактировании было сокращение: под нож чаще всего попадало злоупотребление цитатами и излишне цветастая риторика. Цель состояла в том, чтобы упростить и очистить перегруженный текст, избежать повторов и не терять общей картины.

«История дипломатии» была заказана Политбюро весной 1940 года. Первый том, посвященный истории дипломатии с древнейших времен до Франко-прусской войны, был отправлен в печать в конце декабря 1940 года. Второй том должен был охватывать конец XIX века, Первую мировую войну, русскую революцию и межвоенный период. Сталину был направлен раздел, касающийся политически деликатного периода между двумя мировыми войнами – времени, когда Советский Союз стал ключевым игроком в мировой дипломатии^[816]. Машинописный текст не был подписан, но номинальный редактор издания, В. П. Потемкин, ранее сообщал Сталину, что авторами будут И. М. Минц и А. М. Панкратова (1897–1957)^[817].

Сталин изменил заголовок с «Дипломатия после Первой мировой войны и социалистической революции в России» на «Дипломатия Новейшего времени (1919–1940)». Он также указал, что выход России из Первой мировой войны и Брест-Литовский мир 1918 года следует рассматривать отдельно. Просматривая текст, Сталин практически полностью устранил цитаты из собственных и ленинских работ, тем самым превратив пропагандистский трактат в подобие профессиональной исторической работы – пусть и с ярко выраженной идеологической направленностью.

Во множестве статей и речей разных лет Сталин прямо формулировал свои политические послания. Но в случае «Истории дипломатии» он посчитал такую наставническую прямоту ненужной. Отсюда – его решение удалить множество фрагментов текста, в которых империалисты выставлялись в исключительно негативном свете или которые звучали как откровенное оправдание действий советского правительства. Истории было позволено говорить самой за себя: о хищничестве, лицемерии и двуличии империалистов – с одной стороны, и о добродетелях Советского Союза – с другой.

Тщательные усилия Сталина по редакторской работе над вторым томом «Истории дипломатии» оказались пустой тратой времени, так как публикация была отменена из-за немецкого вторжения в СССР. Когда в 1945 году к публикации вернулись, проект разросся уже до значительно более крупного трехтомника. Вместо одной длинной главы межвоенному периоду теперь посвящался весь третий том объемом в 700 страниц. Основная часть текста была написана Минцем и Панкратовой; Потемкин значился соавтором двух глав, посвященных 1938–1939 годам. Том вышел с подзаголовком «Дипломатия в период подготовки Второй мировой войны (1919–1939)». Нет никаких свидетельств того, что Сталин участвовал в редактировании этого тома. Вероятно, он был слишком занят военным руководством.

Но все же сталинская редактура оставила важный отпечаток на проекте – в третьем томе практически отсутствуют цитаты из Ленина и Сталина. В основном это была сухая и сдержанная история дипломатии, и лишь в самом конце работы авторы разразились резкой отповедью в адрес «методов буржуазной дипломатии». Этот заключительный раздел был написан еще одним любимцем Сталина – Е. В. Тарле (1874–1955), специалистом по Наполеону и Отечественной войне 1812 года. К числу вышеупомянутых методов относились: агрессия под прикрытием обороны, пропаганда, дезинформация и демагогия, угрозы и запугивание, а также использование предлога защиты слабых государств в качестве обоснования начала военных действий. По словам самого Тарле, Сталин лично попросил его написать эту главу^[818].

Британский историк Макс Белофф^[819] в своей резкой критике третьего тома «Истории дипломатии» отдельно выделял удручающе плохое качество работы с источниками. Приводились лишь те материалы, которые соответствовали предлагаемой интерпретации, без каких-либо попыток оценить их точность и достоверность, тогда как источники, касающиеся внешней политики Советского Союза, полностью ограничивались официальными заявлениями^[820].

Чем меньше, тем лучше: Краткая биография

Роль Сталина в событиях Второй мировой войны стала кульминационным моментом всей его биографии. Подготовкой к «неизбежной войне» оправдывались жесточайшие меры по модернизации России. Победа над нацистской Германией стала, бесспорно, величайшим достижением СССР. Из состояния практически полного разгрома в 1941 году Советский Союз по ходу войны превратился в могущественную социалистическую державу, контролировавшую половину Европы и способную потягаться в борьбе за мировое господство с другой державой-победительницей – США.

Масштабность войны сделала необходимым пересмотр краткой биографии Сталина, изданной Институтом Маркса, Энгельса и Ленина (ИМЭЛ) в 1939 году. Биография Сталина вызывала теперь и огромный интерес за рубежом – культ Сталина стал глобальным явлением. Он дважды становился «Человеком года» по версии журнала Time – в 1939 и 1942 годах. В годы войны кабинет Сталина был завален вопросами и просьбами об интервью от иностранных журналистов. В январе 1943 года нью-йоркское издательство Simon & Schuster обратилось к нему с предложением написать книгу о целях Советского Союза в войне и в мирное время^[821]. Вскоре после окончания войны в Кремль поступил запрос от британского издателя, желавшего выпустить фотобиографию Сталина, и от американской компании, намеревавшейся включить его в свою всемирную биографическую энциклопедию^[822].

Доработанный вариант краткой биографии был отправлен Сталину на утверждение в конце 1946 года. Сталин остался равнодушен к первому изданию, но на этот раз проявил большой интерес, возможно, потому, что новая версия касалась его деятельности в военные годы. Черновик попал на его стол в тот момент, когда он еще почивал на лаврах своих подвигов в качестве Верховного главнокомандующего и стремился оттеснить на второй план остальное военное руководство: так, например, его заместитель, маршал Георгий Жуков, был снят с должности главнокомандующего Сухопутными войсками Советского Союза.

Черновик нового издания Сталину не понравился, и в декабре он устроил редакционному совету проекта встречу, которую Дэвид Бранденбергер вполне справедливо назвал «головомойкой»^[823].

Команду, работавшую над проектом биографии, возглавлял глава Агитпропа Георгий Александров, а историков представлял Василий Мочалов, который отвечал также за работу над изданием сочинений Сталина. Годом ранее Мочалова уже вызывали в Кремль для обсуждения проекта биографии. Во второй главе мы касались его отчета о первой встрече, и такой же он оставил и касательно второй.

Сталин начал с замечания о том, что простым гражданам необходима доступная версия биографии Ленина для лучшего понимания марксизма-ленинизма. Что же касается черновика его собственной биографии, то Сталин обнаружил в ней множество ошибок. «У меня всякие учения, – саркастично говорил Сталин, – вплоть до какого-то учения о постоянных факторах войны. Оказывается, у меня есть учение о коммунизме, об индустриализации, о коллективизации и т. д. […] Что должен делать читатель после прочтения этой биографии? Стать на колени и молиться на меня». Сталин продолжал свою отповедь, указав, что необходимо воспитывать в людях любовь к партии, а не к нему, добавив, что в его биографии необходимо шире показывать роль других лиц. Главу, посвященную Великой Отечественной войне, Сталин посчитал «неплохой», однако и ей недоставало упоминания видных людей того времени^[824].

Отчет Мочалова о встрече подтверждается и воспоминаниями редактора газеты «Правда» П. Н. Поспелова, которому Сталин говорил, что в черновике биографии нет недостатка в идиотизме, а ответственен за это Александров^[825]. Поспелов также отмечает, что Сталин потребовал упомянуть ведущих деятелей, которые работали с ним в Баку, назвать тех, кто вместе с ним поднял знамя Ленина после его смерти, и упомянуть членов Верховного командования в годы войны. Сталин также подчеркнул, что необходимо добавить что-то о роли женщин. Тон биографии был, по его мнению, «эсэровским», то есть слишком сосредоточенным на его героизации. Чтобы доказать это, он привел цитату: «Никто в мире не возглавлял такие широкие массы». Сталин еще раз напомнил всем присутствующим сказанное им Эмилю Людвигу в 1931 году, – что он считает себя всего лишь учеником Ленина^[826].

Получив пинок от Сталина и вооружившись редакторскими правками вождя, команда Александрова приступила к активной переработке текста. Новая версия биографии была опубликована в феврале 1947 года газетой «Правда», а затем вышла отдельной книгой. Первый тираж составил миллион экземпляров.

Как и в случае с Кратким курсом, Сталин в биографии снизил градус восхваления самого себя. По его указаниям были добавлены упоминания множества товарищей по партии и подчеркнута роль Ленина. По требованию Сталина была полностью удалена глава, посвященная его роли всеми обожаемого лидера международного коммунистического движения. В биографию были добавлены разделы, посвященные участию женщин в революционных организациях. «Трудящиеся женщины – самые угнетенные из всех угнетенных» – эта фраза вошла в биографию как слова Сталина.

Один из вариантов черновика заканчивался вдохновляющей цитатой из Молотова: «Имена Ленина и Сталина рождают светлые надежды во всех уголках мира и гремят, как призыв к борьбе за мир и счастье народов, к борьбе за полное освобождение от капитализма». Сталин вычеркнул эту фразу, как и заключительные лозунги: «Да здравствует наш дорогой и великий Сталин!»; «Да здравствует великое и непобедимое знамя Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина!». В окончательной версии эти слова были заменены на более сдержанную цитату из Молотова о том, что СССР повезло в годы войны иметь в своем распоряжении великого Сталина, который теперь будет вести его вперед и в мирное время^[827].

У скромности Сталина имелись границы, и культ личности проглядывал во множестве оставленных им в биографии заявлений, особенно в разделах о Второй мировой войне. Оба издания сталинской биографии были скорее панегириками, чем научными работами, однако тон второго издания был более сдержанным. В первые послевоенные годы утверждения о невероятном военном гении Сталина имели некоторую долю правдоподобия^[828].

Среди того, что Сталин вставил в текст своей биографии, был, например, этот показательный абзац:

Мастерски выполняя задачи вождя партии и народа и имея полную поддержку всего советского народа, Сталин, однако, не допускал в своей деятельности и тени самомнения, зазнайства, самолюбования. В своем интервью немецкому писателю Людвигу, где Сталин отмечает великую роль гениального Ленина в деле преобразования нашей родины, он просто заявляет о себе: «Что касается меня, то я только ученик Ленина, и моя цель – быть достойным его учеником»^[829].

Хотя в краткой биографии содержались некоторые теоретические аспекты, ничего подобного разделу о диалектическом и историческом материализме в Кратком курсе в ней не было. Возможно, именно это имел в виду Александров, когда предлагал выпустить в 1950 году третье издание, которое должно было бы освещать послевоенную деятельность Сталина, а также резюмировать его основные теоретические работы. Александров и его сотрудники разработали планы и подготовили макеты, но эта идея так и не была реализована^[830].

Контролируя нарратив: «Фальсификаторы истории»

Сталин лишь однажды, в своем знаменитом радиовыступлении 1941 года, публично упомянул советско-германский пакт о ненападении:

…как могло случиться, что Советское правительство пошло на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена со стороны Советского правительства ошибка? Конечно нет! Пакт о ненападении есть пакт о мире между двумя государствами. Именно такой пакт предложила нам Германия в 1939 году. Могло ли Советское правительство отказаться от такого предложения? Я думаю, что ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп^[831].

На ужине в Кремле в честь лорда Бивербрука и Аверелла Гарримана, которые приехали в Москву в сентябре 1941 года для обсуждения британских и американских поставок в Советский Союз, Сталин говорил о пакте подробнее. Член британской делегации капитан Х.-Х. Бальфур записал в своем дневнике:

Он изложил правдоподобную версию событий, происходивших до заключения пакта… Он видел приближение войны и должен был решить, какую сторону займет Россия. Так как заключить союз с Англией не получилось, то, чтобы не остаться в изоляции и не оказаться жертвой послевоенного возможного передела мира, он был вынужден заключить пакт с Германией^[832].

Черчилль в своей автобиографии приводит более подробное описание мотивов Сталина:

Глубокой ночью в Кремле в августе 1942 года Сталин познакомил меня с одним аспектом советской позиции. «У нас создалось впечатление, – сказал Сталин, – что правительства Англии и Франции не приняли решения вступить в войну в случае нападения на Польшу, но надеялись, что дипломатическое объединение Англии, Франции и России остановит Гитлера. Мы были уверены, что этого не будет». «Сколько дивизий, – спросил Сталин, – Франция выставит против Германии после мобилизации?» Ответом было: «Около сотни». Тогда он спросил: «А сколько дивизий пошлет Англия?» Ему ответили: «Две и еще две позднее». «Ах, две и еще две позднее, – повторил Сталин. – А знаете ли вы, – спросил он, – сколько дивизий мы выставим на германском фронте, если мы вступим в войну против Германии?» Молчание. «Больше трехсот»^[833].

В защиту советско-германского пакта в третьем томе «Истории дипломатии» подчеркивалась роль западных критиков политики потакания Гитлеру и их довоенной кампании за альянс с Советским Союзом. Наиболее заметной фигурой среди этих критиков был Черчилль, выступавший за создание «большого альянса» Великобритании, Франции и Советского Союза против Гитлера. Именно провал кампании Черчилля и крах переговоров об англо-советско-французском тройственном союзе в 1939 году привел к заключению советско-германского пакта о ненападении^[834].

В течение десятилетий ключевым советским текстом о советско-германском пакте была брошюра «Фальсификаторы истории», выпущенная Совинформбюро в ответ на сборник документов «Нацистско-советские отношения, 1939–1941» (НСО), опубликованный Государственным департаментом США в январе 1948 года.

НСО представлял собой подборку дипломатических документов из захваченных союзниками немецких архивов. Он раскрывал контакты между немецкими и советскими дипломатами до заключения пакта и активное сотрудничество двух государств после его подписания. Наиболее важным нюансом стала публикация текста секретного дополнительного протокола к пакту о ненападении, который делил Польшу и Прибалтийские государства на советскую и германскую сферы влияния. Документы НСО были подобраны и отсортированы так, чтобы сформировать у читателя впечатление, согласно которому переговоры Советского Союза с Великобританией и Францией по созданию антигерманского фронта были лишь прикрытием; пакт вовсе не был отчаянной, внезапной авантюрой, а представлял собой результат тщательно подготовленного тайного налаживания отношений между Берлином и Москвой.

Сталина вряд ли удивило пропагандистское использование американцами текста секретного протокола. Он впервые всплыл во время Нюрнбергского трибунала, в ходе которого адвокаты нацистской верхушки использовали его, чтобы показать, что СССР был виноват в заговоре с целью развязывания войны не меньше Германии. Советские юристы добились исключения секретного протокола из списка доказательств, однако его упомянул во время открытых слушаний бывший министр иностранных дел Германии Риббентроп, подписывавший его с немецкой стороны в Москве в августе 1939 года. Текст протокола стал достоянием общественности и был опубликован несколькими американскими газетами^[835].

Советская реакция на американскую пропаганду последовала практически мгновенно. Тексты НСО были немедленно переведены на русский язык в ТАСС и отправлены Сталину^[836]. Уже к 3 февраля 1949 года министр иностранных дел СССР Вышинский (выступавший ранее обвинителем на открытых московских процессах) направил Сталину черновик детального опровержения, подготовленный группой советских историков^[837]. Черновик назывался «Ответ клеветникам», но Сталин изменил название на «Фальсификаторы истории» – эту фразу он взял из текста черновика и решил сделать ее основным посылом документа. В подзаголовок Сталин вписал «историческая справка». Он также изменил названия второго и третьего разделов брошюры, чтобы продемонстрировать направленность западной политики на изоляцию СССР. К концу 1940-х годов Европа раскалывалась и холодная война набирала обороты. В Фултоне, штат Миссури, в марте 1946 года Черчилль заявил: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес». Однако для Сталина это означало, что Запад вновь стремится изолировать Советский Союз от остальной Европы, как это делал Гитлер в 1930-х годах.

Говоря современным языком, основная идея брошюры «Фальсификаторы истории» заключалась в том, что НСО – это «фейк ньюс», ангажированная интерпретация нацистских документов, искажающая истину.

«Фальсификаторы истории» публиковались четырьмя частями в газете «Правда» 10, 12, 15 и 17 февраля. Сталин настолько спешил, что первые три части появились в газете еще до того, как он закончил редактировать четвертую. Затем все четыре части были переизданы отдельной брошюрой и активно продвигались советскими посольствами по всему миру. Было напечатано два миллиона экземпляров русскоязычной брошюры с полным текстом, а также сотни тысяч экземпляров на английском и других языках^[838].

Сталин тщательным образом редактировал черновик и добавил примерно пятнадцать страниц собственного текста к 72-страничному изданию на русском языке. Он писал свои вставки от руки либо же надиктовывал секретарям и затем вручную корректировал стенограмму^[839]. Многие из его вставок носили риторический характер:

Разговоры всякого рода клеветников о том, что СССР все же не должен был позволить себе пойти на пакт с немцами, нельзя рассматривать иначе как смехотворные. Почему Польша… могла пойти на пакт с немцами о ненападении в 1934 году, а Советский Союз… не мог пойти на такой пакт […]? Почему Англия и Франция… могли пойти на совместную с немцами декларацию о ненападении в 1938 году, а Советский Союз… не мог пойти на пакт с немцами? Разве это не факт, что из всех неагрессивных больших держав Европы Советский Союз был последней державой, которая пошла на пакт с немцами?^[840]

В «Фальсификаторах истории» раскрывался советский взгляд на причины Второй мировой войны и советско-германские отношения после подписания пакта. Главной темой брошюры было возложение ответственности за разжигание войны на западные страны. Западные государства потакали нацистскому перевооружению, игнорировали или поощряли гитлеровскую агрессию, пытаясь направить германскую экспансию на восток, в сторону Советского Союза. В то же время Советский Союз стремился к созданию коллективного фронта безопасности великих держав против Гитлера, но его попытки были сорваны двуличными англо-французскими «примирителями», которые не собирались заключать союз с СССР и в то же время втайне вели переговоры с Берлином. Таким образом, Москва оказалась перед нелегким выбором: либо заключить временный пакт о ненападении с Берлином, либо быть втянутой западными державами в войну с Германией, которую сами Британия и Франция, по мнению Москвы, не хотели вести.

Осуществленное в рамках пакта присоединение к СССР прибалтийских, румынских, финских и польских территорий оправдывалось необходимостью создания «Восточного фронта» для защиты от неизбежной германской агрессии. Захват территорий привел к тому, что немецкое вторжение 1941 года началось сотнями километров западнее, чем могло бы.

Относительно откровенное изложение в брошюре советской политики периода действия пакта было полностью делом рук Сталина. Он написал первые несколько страниц этого раздела и представил советскую политику 1939–1941 годов как создание Восточного фронта против германской агрессии – прием, который он, возможно, заимствовал из речи Черчилля в октябре 1939 года. В этой речи, которую Сталин открыто приветствовал, его будущий соратник по Второй мировой войне заявлял, что Советский Союз был прав, создав такой фронт путем вторжения в Восточную Польшу и не допустив туда нацистов^[841].

Далее, в отрывке, пародировавшем речь Черчилля о «железном занавесе», Сталин писал о советской экспансии в Прибалтику и Румынию:

Таким образом было закончено формирование «восточного» фронта от Балтийского моря до Черного моря против гитлеровской агрессии. Англо-французские руководящие круги, продолжавшие ругать СССР агрессором из-за создания им «восточного» фронта, видимо, не отдавали себе отчета в том, что появление «восточного» фронта означает коренной перелом в развитии войны – против гитлеровской тирании, – в пользу победы демократии^[842].

Следующая сделанная Сталиным вставка касалась вступления СССР в вооруженный конфликт с Германией, который Сталин назвал «освободительной войной». Он подчеркивал контраст между заявлениями, сделанными Трумэном и Черчиллем на следующий день после начала войны:

Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и, таким образом, пусть они убивают как можно больше (Трумэн).

Опасность для России является нашей опасностью и опасностью США так же, как дело каждого русского, борющегося за свою землю и дом, является делом свободных людей и свободных народов в любой части земного шара (Черчилль)^[843].

Одним из самых противоречивых эпизодов советско-германских отношений в период действия пакта была поездка наркома иностранных дел Молотова в Берлин в ноябре 1940 года. Его задачей было, если представится возможность, подписать новый советско-германский договор с Гитлером и Риббентропом. В брошюре «Фальсификаторы истории» Сталин представил эту поездку как миссию по «зондированию» и «прощупыванию» намерений Гитлера «без какого-либо намерения заключать соглашение с немцами»^[844]. Это было правдой лишь отчасти. Судя по всему, Сталин был готов подписать новое соглашение, если бы немецкая сторона предоставила достаточно гарантий безопасности Советскому Союзу^[845].

Заключительные слова брошюры также принадлежали Сталину:

…фальсификаторы истории и клеветники потому и называются фальсификаторами и клеветниками, что они не питают уважения к фактам. Они предпочитают иметь дело со сплетней, с клеветой. Но нет оснований сомневаться в том, что этим господам все же придется в конце концов признать одну всем известную истину, состоящую в том, что сплетня и клевета гибнут, а факты остаются^[846].

«Фальсификаторы истории» являются нашим единственным источником, проливающим свет на отношение Сталина к пакту с Гитлером. Брошюра публиковалась с целью перенести обвинения в разжигании войны на западных сторонников умиротворения Гитлера и защитить советскую агрессивную внешнюю политику 1939–1940 годов. С точки зрения пропаганды у брошюры был один серьезный недостаток – в ней не то что не приводился текст секретного протокола, не упоминалось даже само его существование. В Нюрнберге советская сторона назвала протокол фальшивкой, сфабрикованной для снятия с немцев части обвинений в разжигании войны. После подобных заявлений не могло быть и речи о другой трактовке – Сталин никогда не отрекался от своих слов.

К широкой публике: Учебник политической экономии

Социалистическая экономика была сердцем всей советской системы. Успех или крах советского социализма зависел от ее эффективности. Сталин посвятил много времени изучению экономических проблем и их практическому решению. Многие его важнейшие речи посвящены, частично или полностью, экономическим вопросам. В 1920–1930-х годах СССР с нуля строил социалистическую, плановую экономику, однако при этом не уделялось достаточно внимания теоретизации, анализу и систематизации этого уникального опыта. Как пишет об этом Итан Поллок^[847], «не существовало доступного советского учебника, описывающего социалистическую экономику или переход к коммунизму»^[848].

Эту лакуну Сталин стремился заполнить, и в 1937 году ЦК выпустил постановление о подготовке учебника по политической экономии социализма и капитализма. В январе 1941 года для обсуждения черновиков учебника в Кремле были собраны ведущие экономисты страны. Предлагаемые варианты непрактичны и перегружены теорией, сообщил им Сталин. Составители, продолжал он, не определили цели экономического планирования, которые заключались, во-первых, в обеспечении независимости экономики от враждебного капиталистического окружения; во-вторых, в закрытии любой возможности возрождения капитализма и, в-третьих, в сбалансированном развитии экономики страны. Абстрактным теориям Сталин предпочитал практические наблюдения за советской реальностью: «Если хотите на все искать ответов у Маркса, пропадете. Вы имеете такую лабораторию, как СССР, который существует больше 20 лет… Надо самим головой работать, а не нанизывать цитаты». Черновик критиковался за излишний пропагандизм и низкий научный уровень. Требовался же учебник, который будет «воздействовать на умы»^[849].

Работа над учебником была прервана войной, но и после победы процесс двигался медленно, не в последнюю очередь из-за боязни авторов совершить политический просчет – они предпочитали, чтобы Сталин сказал им, что надо писать. Лишь к концу 1949 года ему на стол лег переработанный черновик. На встрече с экономистами в апреле 1949 года Сталин потребовал внести ряд серьезных правок как в тон повествования учебника, так и в его содержание. Он хотел видеть учебник более историческим, более доступным широким массам менее образованных читателей, книга должна была «…исподволь [подводить] читателя к пониманию законов экономического развития». Это было важно, ведь

Нужно, чтобы наши кадры хорошо знали марксистскую экономическую теорию. Первое, старшее поколение большевиков было теоретически подковано. Мы зубрили «Капитал», конспектировали, спорили, друг друга проверяли… Второе поколение менее подготовлено. Люди были заняты практической работой, строительством. Марксизм изучали по брошюрам. Третье поколение воспитывается на фельетонах и газетных статьях. У них нет глубоких знаний. Им надо дать пищу, которая была бы удобоварима.

Сталин сообщил экономистам, что в черновике «…много болтовни, пустых, ненужных слов, много исторических экскурсов. Я прочитал 100 страниц и страниц 10 вычеркнул, но можно вычеркнуть еще больше. В учебнике не должно быть ни одного лишнего слова, изложение должно быть скульптурно отточено».

На очередной встрече еще через месяц Сталин дал своим экономистам указание: они должны думать об аудитории, для которой пишут. Он подчеркнул, что не следует писать для совсем малообразованного населения, а нужно учитывать людей, которые окончили восьмой-девятый класс. Кроме того, Сталин отметил, что учебник предназначен для миллионов людей. Его будут читать и изучать не только в Советском Союзе, но и по всему миру. По его словам, его будут читать американцы и китайцы, а изучать – во всех странах. Поэтому следует иметь в виду более-менее квалифицированную аудиторию^[850].

Сталин, как обычно, предоставил свои детальные редакционные комментарии, и в январе 1951 года экономисты показали ему очередной переработанный и переписанный проект. История развивалась: приблизительно 250 экземпляров черновика учебника были розданы экономистам и ключевым партийным кадрам. На собрании по обсуждению этого черновика было произнесено около 110 речей. Сталин тщательно изучил сотни страниц стенограмм этих заседаний^[851]. Как и многие библиотечные книги, стенограммы буквально испещрены его пометками: подчеркнутыми фразами, вертикальными линиями на полях, зачеркнутыми абзацами, вопросительными знаками, пометками «NB» (их было множество), словами «да», «нет», «так», «не так», «чепуха», «глупость», «ха-ха» и множеством других^[852].

Впервые с 1920-х годов Сталин опубликовал обширное теоретическое изложение экономических вопросов, составив «Замечания по экономическим вопросам, связанным с ноябрьской дискуссией 1951 года». Эта брошюра была разослана внутри партии в количестве около 3000 экземпляров, но Сталин воздержался от массовой публикации, опасаясь, что это подорвет авторитет учебника. Его замечания вызвали множество комментариев и вопросов, в том числе три письма от экономистов, на которые он решил ответить. Эти ответы вместе с исходными «Замечаниями» были опубликованы в «Правде» под общим названием «Экономические проблемы социализма в СССР»^[853].

«Экономические проблемы» были опубликованы одной книгой в октябре 1952 года, накануне XIX съезда партии. Это было первое значительное философско-идеологическое выступление Сталина с момента публикации работы «Марксизм и вопросы языкознания» в 1950 году и вызывало значительно более яркий интерес у рядового советского читателя, чем сталинская критика малоизвестной теории языка давно умершего Марра. Как и вмешательство Сталина в вопросы языкознания, работа «Экономические проблемы» отличалась ясностью изложения, порой даже утомительной в более технических разделах, посвященных товарному производству, закону стоимости и устранению противоположности между умственным и физическим трудом. Тем не менее Сталин все же проигнорировал собственный совет экономистам придерживаться практических наблюдений и избегать абстрактных теоретизирований.

Уже находящийся в преклонных годах Сталин все еще сохранял значительную интеллектуальную силу, однако в его статьях признаки стагнации мышления прослеживаются. Его утверждение о том, что существуют объективные законы политической экономии, которые действуют независимо от воли человека, по сути, не отличалось от позиции, изложенной им в работах «Анархизм или социализм?» и «Диалектический и исторический материализм». По мнению Сталина, социальная надстройка могла ограничивать экономические законы, но не могла их изменить, преодолеть или упразднить даже при социализме. При капитализме основным законом политической экономии было товарное производство ради прибыли; при социализме – производство ради общего блага. Всеобъемлющий закон политической экономии заключался в том, что развитие производственных сил безусловно определяло направление истории к социализму, поскольку это была единственная система, в которой производственные силы могли полностью раскрыть свой потенциал.

Сталин объяснял тот факт, что капитализм – система, в которой частнособственнические отношения ограничивают реализацию потенциала производственных сил, – все еще существует, тем, что строительство социализма противоречит интересам класса власть имущих. Именно этим обосновывалась необходимость политической деятельности и слома статус-кво. Слабость этого аргумента заключалась в том, что в нем подчеркивалась важность политической, а не экономической деятельности людей.

Логический тупик, в который загнал себя Сталин в попытках защитить свою позицию, особенно отчетливо прослеживается в главе «Вопрос о неизбежности войн между капиталистическими странами», которая была включена в книгу из-за вмешательства Евгения Варги в дискуссию вокруг учебника политэкономии. Варга (1879–1964) – венгерский экономист, который на протяжении многих лет возглавлял Институт мирового хозяйства и мировой политики АН СССР – влиятельный центр экономической мысли в Союзе^[854]. Варга поставил под сомнение обоснованность тезиса Ленина о неизбежности войны между империалистическими странами, предполагая, что он перестал быть актуальным в условиях очевидного ущерба, который капиталистические страны понесли вследствие двух мировых войн, а также доминирования США среди стран-империалистов, которое исключало возможность крупной межимпериалистической войны^[855].

В своем ответе Сталин не называет фамилию Варги, однако пишет о «некоторых товарищах», которые ошибаются, критикуя тезис Ленина, ведь «глубинные силы» все еще определяют ход событий, что неизбежно приведет к войне. Сталин пишет, что усилиями «борьбы за мир» можно предотвратить отдельные войны, однако неизбежность войны как таковой они не снимают. Более убедительную гипотезу выдвинул его преемник Никита Хрущев в 1956 году: война как таковая является характерной отличительной особенностью капитализма, но ее можно предотвращать непрекращающейся политической борьбой за мир. По словам Хрущева, благодаря силе социализма и антивоенных движений, война больше не была неизбежной, что прозвучало весьма обнадеживающее в эпоху ядерного паритета.

Еще одной жертвой сталинской критики стал экономист и специалист по статистике Л. Д. Ярошенко (1896–1995), считавший основной задачей экономистов в социалистическом обществе научное и технологическое развитие производительных сил общества с помощью рациональной организации экономики в целом^[856]. В «Экономических проблемах» Сталин называет фамилию Ярошенко и пространно критикует его, настаивая на том, что политическая экономия в социализме касается производственных отношений и их взаимосвязи с производительными силами. Иными словами, социалистическая политэкономия по-прежнему оставалась наукой об основных законах экономического развития, а не методологией для планирования в условиях социализма.

За свои «грехи» против марксизма Ярошенко был исключен из партии и арестован, но сразу после смерти Сталина выпущен на свободу, реабилитирован и в дальнейшем восстановлен в партии. Учебник политэкономии был издан в 1954 году и отражал ортодоксальные сталинские взгляды, однако после смерти Сталина советские экономисты в массе своей занимались именно проблемой, описанной Ярошенко: улучшение планирования в целях развития продуктивности социалистической экономики и удовлетворения экономических нужд общества и государства. Взгляды Сталина на глубинные экономические процессы становились все менее и менее значимыми в советском научном сообществе и его последние работы быстро стали лишь историческим курьезом^[857].

Прискорбный вклад Сталина в экономическую науку хорошо суммируется замечанием Ричарда Б. Дэя^[858]:

Сталин оставил после себя целую плеяду исследователей, чье мышление ограничивалось дискурсом 1930-х годов. Капиталистические страны входили в один из самых продолжительных периодов экономического благополучия во всей истории; в рамках сталинских взглядов они должны были свалиться в хроническую депрессию… Качество жизни рабочего класса вскоре достигнет уровня просто непредставимого в 1930-х; сталинисты же предсказывали всеобщее обнищание и безработицу десятков миллионов человек. Капиталистические страны включали меры достижения всеобщего благосостояния в структуру современного общества, тогда как сталинистская доктрина утверждала, что контроль государства монополиями и их реакционными политическими агентами неизбежно приводит к однобокой милитаристской экономике^[859].

Все приведенные выше примеры редакторской деятельности Сталина показывают, что он был в первую очередь большевиком и лишь затем интеллектуалом. В теории он отстаивал научность и интеллектуальную скрупулезность, на практике же его убеждения были политически мотивированной догмой. Сталин превозносил важность достоверности в исторических науках, но отбрасывал все принципы, когда это было целесообразно. Он считал марксистскую философию и рациональной, и эмпирически проверяемой, однако ее онтологические основы, по его мнению, не подлежали никакой критике. Сталин утверждал, что марксизм-ленинизм представляет собой творческий подход к пониманию мира, практическое руководство и инструмент прогрессивных изменений, но при этом его фундаментальная вера в неизбежность наступления социалистической утопии оставалась непоколебимой.

Неустанное стремление Сталина к социализму и коммунизму привело к его величайшим достижениям, но ценой не менее великих преступлений. И, возможно, последствия его действий для всего человечества были бы мягче, если бы Сталин был в первую очередь интеллектуалом и лишь во вторую – большевиком.

Заключение Вождь, который любил книги

«Явидел не менее пяти-шести разных Сталиных», – вспоминал верный соратник Сталина Лазарь Каганович в своих беседах с советским писателем Феликсом Чуевым. Послевоенный Сталин отличался от довоенного, а после 1932 года (год самоубийства жены Нади) он стал совсем другим человеком. Однако далее в беседе Каганович отходит от своих слов и на вопрос Чуева о разных периодах Сталина отвечает: «Он был разный, но он был один… Это был железный, твердый, спокойный, я бы сказал. Внутренне выдержанный, мобилизованный всегда человек. Он никогда не выпустит слова изо рта, не обдумав его»^[860].

Идея о том, что Сталин был человеком множества ролей – в России говорят «лицедей», – ключевая для его биографии^[861]. Революционер, строитель государства, модернизатор, монстр, гений, убийца миллионов, вождь – это лишь некоторые его личины^[862]. В завершение своей прекрасной биографической работы о молодости Сталина Рональд Суни старался провести четкое различие между юным идеалистом, которому посвящена большая часть страниц его книги, и одержимым властью политиком послереволюционных лет^[863]. Однако же история Сталина как интеллектуала – это непрерывная история. Молодой Сталин и Сталин преклонного возраста – это, безусловно, один и тот же человек. Сталин читал и делал пометки в книгах в 1952 году почти так же, как и в 1922 году, – интенсивно, методично и с чувством. То же самое можно сказать и о Сталине-писателе. «В его первых статьях для подпольной грузинской газеты „Брдзола“, – писал Исаак Дойчер в 1947 году, – уже обнаруживается тот же круг идей, тот же способ изложения и тот же стиль, которые будут характерны для Сталина и тридцатью годами позднее»^[864].

Книги привели Сталина в революционное подполье, и читательский опыт на протяжении всей жизни будет определять его политическую деятельность. Как прекрасно показано в работах Суни, интеллектуальная и политическая верность Сталина ленинским идеям основывалась не на слепой вере, а на обоснованной убежденности. Он читал и Ленина, и его критиков, после чего делал собственные выводы. Сталинский способ оправдывать большевистский террор, репрессии и авторитаризм имеет глубочайшие логические проблемы, однако он сформулирован лично им и обосновывался реальными причинами. Именно для этого он читал антибольшевистскую критику Каутского, а также защищавшие молодое советское государство работы Троцкого и Ленина.

Сталин был марксистским фундаменталистом, но некоторые из его идей все же эволюционировали в ответ на меняющиеся обстоятельства, новый опыт и накопление знаний. Строительство первого социалистического государства было для него не только практической, но и интеллектуальной задачей. Теоретизирование и стратегическое планирование представлялись ему не менее важными, чем конкретные политические решения. Теоретизация и стратегическое осмысление были не менее важны, чем детализация политики. Глава партии, Сталин был завален докладами и документами, но чаще всего именно внерабочее чтение определяло его ответы на вызовы строительству советского социализма и его защите.

Принятие Сталиным доктрины социализма в отдельной стране в середине 1920-х годов невозможно объяснить, не принимая во внимание его опыт чтения и интерпретации ленинских трудов, а также тщательной критики противоположных взглядов Троцкого и Зиновьева. Не менее значимой была его переоценка уроков русской истории. К середине 1950-х годов защита созданного царизмом российского государства стала одной из важнейших задач советских коммунистов. Сталин мобилизовал русские культурные и исторические традиции и принял концепцию русоцентричного государства, основанного на «дружбе советских народов». Популярные учебники по истории, к созданию которых он приложил руку, сыграли значительную роль в укреплении советского патриотизма.

В годы Гражданской войны Сталин разделял апокалиптические взгляды Ленина на неизбежность вооруженного столкновения социалистических и капиталистических сил. Но с победой большевиков они оба изменили свой взгляд на возможность мирного сосуществования с империалистами. Советы обратились к дипломатии, и Сталин начал читать про нее. Большевики определяли свою дипломатическую тактику как «эксплуатацию внутриимпериалистических противоречий», но одновременно с этим Сталин зачитывался мемуарами консерватора и мастера realpolitik Отто фон Бисмарка. В то же время угроза войны продолжала нависать, и Сталина волновала возможность формирования его внутренними и внешними врагами злокозненного союза против него. Жестокие массовые репрессии начала 1930-х годов были его реакцией на то, что он считал экзистенциональной угрозой Советскому государству.

Интерес Сталина к военным делам был постоянным, и он эффективно использовал свое знание военной истории и стратегии в годы Второй мировой войны. Прежде всего, это давало ему перспективу и позволяло взглянуть на советские военные усилия с высоты птичьего полета. Генералы Сталина восхищались его стратегической проницательностью и глубоким пониманием реалий современной войны, даже несмотря на поражения и катастрофы первых лет Великой Отечественной войны.

Слова были сильнейшим оружием Сталина в холодной войне, и он лично переписал ответ советской стороны на пропагандистские усилия Запада в освещении советско-германского пакта.

Именно потому, что идеи были ему настолько важны, Сталин неохотно отказывался от доктрины неизбежности капиталистических войн. Однако он свел ее к теории с незначительными практическими выводами. Эта идеологическая ортодоксия не помешала ему возглавить массовое коммунистическое движение за мир, существование которого основывалось на вере в то, что в ядерную эпоху война не является и не должна становиться неизбежной^[865].

Взгляды Сталина на прокладывание пути к революции претерпели кардинальные изменения с середины 1930-х годов, когда Коминтерн сделал приоритетом антифашистское единство и начал принимать идею постепенного, демократического перехода к социализму. «Сегодня социализм возможен даже в условиях английской монархии, – сказал Сталин маршалу Югославии Тито в марте 1945 года. – Революция теперь не должна происходить повсюду». В мае 1946 года коммунистическим лидерам Польши сообщили, что Ленин никогда не утверждал, что диктатура пролетариата есть единственный путь к социализму, но, оказывается, допускал возможность достижения социалистического пути, используя основы буржуазно-демократической системы, такие, например, как парламентское управление. Премьер-министр коммунистической Чехословакии Клемент Готвальд в июле 1946 года передавал слова Сталина о том, что «опыт показывает… нет единственного пути к советской системе и диктатуре пролетариата… После поражения гитлеровской Германии… появилось множество возможностей и путей для социалистического движения».

Литература была для Сталина и ареной патриотической мобилизации, особенно после Второй мировой войны, когда он стал нетерпим к иностранному влиянию на советскую культуру. Патриотическая пропаганда была также и основной причиной его вмешательства в послевоенные научные дискуссии. Организация обсуждения нового учебника по политической экономии стала последней попыткой Сталина сформировать внутрисоветский дискурс по вопросу, имеющему жизненно важное значение для социалистической системы. Эта попытка оказалась не вполне успешной, но она продемонстрировала, что до самого конца своей жизни Сталин пытался разобраться с проблемами и особенностями социалистической экономики.

После смерти Сталина Советский Союз эволюционировал в гораздо менее жестокую, репрессивную и идеологически ортодоксальную систему. Однако она по-прежнему во многом оставалась системой Сталина – управляемая идеями и возглавляемая людьми, чья политика формировалась теорией марксизма-ленинизма. Ни один из последующих советских лидеров не был интеллектуальной ровней Сталину, но в той или иной степени все они разделяли его любовь к чтению, как и миллионы их соотечественников. Большевикам не удалось революционизировать сознание людей, но их книжная культура бурно расцвела. Ее следы и отпечатки до сих пор сохраняются в современной России, и не в последнюю очередь в архивных остатках библиотеки Сталина.

Дополнительная литература

Основным источником этой книги стали тысячи документов личного фонда Сталина. Значительная часть этого архива оцифрована, и документы можно найти онлайн в Yale’s Stalin Digital Archive (цифровой архив Сталина Йельского университета) (stalindigitalarchive.com) или на его российском государственном эквиваленте (sovdoc.rusarchives.ru) – ресурсе, оказавшемся неоценимым на завершающем этапе моего исследования. К сожалению, в онлайн-доступе содержится только треть книг из библиотеки Сталина с его пометками. Остальные хранятся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) в Москве. Еще около сотни книг с пометками находятся в других разделах сталинского архива, в основном неоцифрованных. Несколько тысяч книг личной библиотеки Сталина без каких-либо пометок доступны в отделе специальных коллекций Центра социально-политической истории Российской государственной библиотеки (бывшая Государственная социально-политическая библиотека) в Москве. Я просмотрел лишь некоторые из них, в основном изучая карточные каталоги с названиями книг.

На протяжении всей этой книги я старался как можно чаще давать слово непосредственно Сталину, чтобы читатель мог сам судить о его интеллектуальных качествах. Пятьдесят лет назад, начав собирать свою библиотеку, я приобрел подержанный комплект из тринадцати томов английского издания сочинений Сталина. Не могу сказать, что уделял им много внимания в последующие десятилетия, но покупка оказалась дальновидной. Эти сочинения, наряду с другими его текстами, сейчас доступны на сайте www.marxists.org.

Как видно из моих сносок, я в значительной степени опирался на исследования других ученых. Качество исторических работ о Сталине и его эпохе поистине впечатляет. Было большим удовольствием читать эти труды и активно использовать их в своей работе. Ниже представлен список англоязычных книг о Сталине, которые я считаю наиболее полезными и достоверными. Я исключил труды авторов, писавших до распада СССР и не имевших доступа к российским архивам. Тем не менее более ранние работы Исаака Дойчера, Роберта Макнила, Яна Грея, Роберта Такера и других по-прежнему заслуживают внимания.

• Brandenberger, D., & M. Zelenov (eds), Stalin’s Master Narrative: A Critical Edition of the History of the Communist Party of the Soviet Union (Bolsheviks): Short Course, Yale University Press: London & New Haven 2019^[866]

• Davies, S., & J. Harris, Stalin’s World: Dictating the Soviet Order, Yale University Press: London & New Haven 2014

• Fitzpatrick, S., On Stalin’s Team: The Years of Living Dangerously in Soviet Politics, Princeton University Press: Princeton 2015^[867]

• Getty, J. Arch, & O. V. Naumov, The Road to Terror: Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939, Yale University Press: London & New Haven 1999

• Kemp-Welch, A., Stalin and the Literary Intelligentsia, 1928–1939, St Martin’s Press: New York 1991

• Khlevniuk, O., Stalin: New Biography of a Dictator, Yale University Press: London & New Haven 2015^[868]

• Kotkin, S., Stalin: Paradoxes of Power, 1878–1928, Allen Lane: London 2014 —, Stalin: Waiting for Hitler, 1928–1941, Penguin: London 2017^[869]

• Kun, M., Stalin: An Unknown Portrait, CEU Press: Budapest 2003

• Kuromiya, H., Stalin, Pearson: Harlow 2005

• Medvedev, R., and Z. Medvedev, The Unknown Stalin: His Life, Death and Legacy, Overlook Press: Woodstock NY 2004^[870]

• Pollock, E., Stalin and the Soviet Science Wars, Princeton University Press: Princeton 2006^[871]

• Rayfield, D., Stalin and His Hangmen, Viking: London 2004^[872]

• Read, C., Stalin: From the Caucasus to the Kremlin, Routledge: London 2017

• Ree, E. van, The Political Thought of Joseph Stalin, Routledge: London 2002

• Rieber, A. J., Stalin and the Struggle for Supremacy in Eurasia, Cambridge University Press: Cambridge 2015

• Roberts, G., Stalin’s Wars: From World War to Cold War, 1939–1953, Yale University Press: London & New Haven 2006^[873]

• Rubenstein, J., The Last Days of Stalin, Yale University Press: London & New Haven 2016^[874]

• Service, R., Stalin: A Biography, Macmillan: London 2004

• Suny, R. G., Stalin: Passage to Revolution, Princeton University Press: Princeton 2020

Благодарности

Никогда прежде я не испытывал такого искреннего желания выразить благодарность множеству людей, которые помогали мне при создании книги. В первую очередь – моему партнеру и выдающемуся редактору Селии Уэстон. Ее подход к редактированию схож со сталинским: в книге не должно быть ни единого лишнего слова. Но еще важнее было наше интеллектуальное содружество: она оказывала мне поддержку и ставила передо мной трудные вопросы на всех этапах исследования внутреннего мира этого многоученого вождя.

Моей главной технической трудностью стал разбор сталинского почерка. И неоценимую помощь в этом мне оказал Александр Поздеев. И он, и Александра Уракова всегда были рядом, чтобы обсудить переводческие тонкости.

Саша и Александра^[875] – одни из тех моих московских друзей, которым посвящена эта книга. С ними в одном ряду – Сергей Листиков, уже четверть века помогающий мне с доступом к российским архивам. А ныне покойный Олег Ржешевский радушно и гостеприимно принял меня в Москве.

На всем протяжении работы меня поддерживал Эрик ван Ри. Именно его новаторская книга о политической мысли Сталина побудила меня всерьез воспринимать интеллектуальные способности вождя. Его исследования библиотеки Сталина были для меня бесценны – равно как и его советы, и ответы на мои многочисленные вопросы.

Во время пандемии, когда я обстоятельно засел за работу над текстом книги, Дэвид Бранденбергер проявил невероятную щедрость в отношении своего времени и ресурсов. Его труды о советской политике, культуре и обществе 1930–1940-х годов сыграли важную роль в формировании моих взглядов.

Джим Корнелиус, Джудит Девлин, Альфред Дж. Рибер и Джеймс Райан прочитали черновик книги, и я с благодарностью принял их проницательные и профессиональные замечания. То же самое относится и к рецензентам издательства, которые уберегли меня от множества ошибок и помогли изменить структуру книги. За то, что я принял не все их советы, ответственность несу лишь я.

На мои просьбы о помощи откликнулись Майкл Карли, Холли Кейс, Майкл Дэвид-Фокс, Сьюзан Грант, Фрэнсис Кинг, Марк Крамер, Ирина Макарык, Эван Моудсли, Брюс Меннинг, Кевин Морган, Владимир Невежин, Памела Невилл-Сингтон, Джо Патман, Итан Поллок, Малколм Спенсер, Дмитрий Суржик, Джон Тернер, Дэвид С. Воджан и Алексей Задорожный. Особая благодарность – Рональду Суни за то, что поделился рукописью своей фундаментальной биографии юных лет Сталина.

Хотя большинство русскоязычных книг в моей личной коллекции было куплено в Москве и доставлено мне в Ирландию, в последнее время я активно пользовался услугами Леонида Межибовского из Esterum Books. Именно ему я обязан приобретением мемуаров библиотекаря Ленина Шушаники Манучарянц, которая позже работала и в сталинской библиотеке.

На протяжении долгих лет мне оказывали помощь российские библиотекари и архивисты, из которых я особенно хочу поблагодарить д-ра Ирину Новиченко, заведующую отделом специальных коллекций Центра социально-политической истории Российской государственной библиотеки. В самый последний день исследовательской части работы над этой книгой – в Москве, в сентябре 2021 года – она помогла мне найти ответы на несколько давно мучивших меня вопросов о библиотеке Сталина.

Мне посчастливилось представить свои идеи о библиотеке Сталина сразу нескольким заинтересованным аудиториям – сперва на фестивале истории в Дублине в 2016 году. Затем последовали выступления в University of Tampere, University College Cork, Helsinki Collegium for Advanced Studies, Central European University’s Institute for Advanced Study в Будапеште и Polish Institute of Advanced Studies (университет Тампере, Университетский колледж города Корк, Коллегиум передовых исследований в Хельсинки, Институт передовых исследований Центрально-Европейского университета в Будапеште и в Польском институте передовых исследований). Запланированное выступление в Центре изучения России при Нью-Йоркском университете в марте 2018 года пришлось отменить из-за срочной стоматологической операции!

Мои первые публикации о библиотеке были заказаны Вадимом Стакло для цифрового архива Сталина Йельского университета. Также именно он привлек российского коллегу Юрия Никифорова для расшифровки большей части каталога книг из библиотеки Сталина, сохранившихся до наших дней. Британское Общество сотрудничества в области российско-советских исследований (ранее – Общество культурных связей с СССР) опубликовало мою статью о библиотеке в своем бюллетене. Еще одна статья вышла на сайте Irish Times под заголовком Bloody Tyrant and Bookworm («Жестокий вождь – книгочей»).

Факундо Гарсиа взял у меня интервью в 2019 году, на основе которого в аргентинской газете Pagina 12 вышла статья о библиотеке Сталина. Также я дал интервью для ирландского радио, в стране, где выходят такие замечательные передачи, как Talking History от Newstalk и The History Show от государственного телеканала RTE.

Работа над книгой требовала множества поездок в Москву, которые стали возможны благодаря щедрой финансовой поддержке со стороны Школы истории и Колледжа искусств, кельтских исследований и общественных наук университетского колледжа Корка.

Книга выпускается благодаря заказу Хезер Мак-Коллум. Ее преданность делу публикации научных, но доступных читателю книг вызывает у меня неизменное восхищение. Большое спасибо Хезер и ее коллегам из издательства Yale London.

Как и Хезер, мой агент Эндрю Лауни проявлял сверхчеловеческое терпение все те годы, что потребовались на написание этой книги.

И наконец, спасибо Сьюзен Черто за великолепно составленный книжный указатель и Светлане Фроловой за перепроверку проведенной мною транслитерации русских слов на английский язык.

Иллюстрации

Сталин с книгой. Фотограф М. С. Наппельбаум

Сталин читает. 1930. ©РИА Новости

Слева – мать И. Сталина Екатерина Джугашвили, справа – 15-летний Сосо (уменьшительное от Иосиф) Джугашвили. Экспонаты «музея культа», созданного докером Батумского морского порта Гурамом Кахидзе. ©Галина Кмит/РИА Новости

И. В. Сталин, его жена Надежда Аллилуева, Екатерина Ворошилова и ее муж К. Е. Ворошилов (слева направо) на отдыхе в Сочи. 1932. Фото из личного архива Е. Коваленко. ©РИА Новости

И. В. Сталин со своими детьми – Светланой и Василием. 1930 Фото из личного архива Е. Коваленко. ©РИА Новости

Дочь И. В. Сталина Светлана Иосифовна Аллилуева (1926–2011). Фото из личного архива Е. Коваленко. ©РИА Новости

Иосиф Виссарионович Сталин, Сергей Миронович Киров и дочь Сталина Светлана Аллилуева. 1930. Фото из личного архива Е. Коваленко. ©РИА Новости

К. Е. Ворошилов и И. В. Сталин в кабинете советского писателя Максима Горького (в центре) в доме на Малой Никитской. Москва, 1931. ©РИА Новости

Писатель Максим Горький и Андрей Жданов, организатор Первого Всесоюзного съезда советских писателей, секретарь ЦК ВКП(б) (справа налево) в президиуме съезда. ©Иван Шагин/РИА Новости

И. В. Сталин в рабочем кабинете. Середина 1930-х. Национальное управление архивов и документации США

Сталин улыбается, глядя, как Черчилль выбирает сигару. Ялтинская конференция, февраль 1945 г. Фото Associated Press от Signal Corps. Библиотека Конгресса

Слева направо: генералиссимус И. В. Сталин, В. Н. Павлов, президент США Гарри С. Трумэн, государственный секретарь США Джеймс Бирнс и министр иностранных дел СССР В. М. Молотов. Потсдамская конференция в Германии, июль – август 1945 г. Национальный архив США

Одним из любимых авторов Сосо и его товарищей-семинаристов был грузинский писатель Александр Казбеги. Тбилиси, 1890–1893. Фотография А. Ройнашвили. Национальный архив Грузии

Анри Барбюс, французский писатель, журналист и общественный деятель, во время своего визита в Москву. ©Иван Шагин/РИА Новости

Русский советский писатель, переводчик с французского и испанского языков, публицист И. Г. Эренбург у себя дома. ©Давид Шоломович/РИА Новости

Советский латышский писатель Вилис Тенисович Лацис (1904–1966) за работой. ©Ж. Легздынь/РИА Новости

Дом, в котором родился Иосиф Джугашвили, ныне здание Музея Иосифа Сталина в Гори, Грузия. Именно здесь Иосиф провел свое детство

Интерьер дома, где родился Сталин, Гори, Грузия

Музей Иосифа Сталина в Гори, Грузия

Телефон Сталина, пепельница, письменные принадлежности, письменный стол и другая мебель. Музей Сталина в Гори, Грузия

Выставка в Музее Сталина в Гори, Грузия

Личный зеленый вагон Иосифа Сталина в его родном городе Гори, Грузия

Интерьеры дачи «Холодная река», личной резиденции Иосифа Сталина недалеко от Гагры, Абхазия

Столовая на сталинской даче в Гагре, Абхазия, с длинным столом, деревянными стенами и люстрой

Собрание сочинений И. В. Сталина. ©Dmitry Makeev/commons.wikimedia.org лицензия CC BY-SA 4.0

Собрание сочинений И. В. Сталина, второе издание. ©Dmitry Makeev/commons. wikimedia.org лицензия CC BY-SA 4.0

Сталинские книги на полке. Музей оккупаций и свободы. Vabamu, Таллин, Эстония. ©Adam Jones/flickr.com лицензия CC BY 2.0

Публикация постановления Совета Министров СССР о присуждении Сталинских премий за работы в области литературы и искусства за 1948 год

Статья вышла на страницах «Правды» в 1929 году, наряду со многими другими хвалебными текстами, посвященными пятидесятилетию Сталина. Сканы газеты из Некрасовской библиотеки

«Краткий курс истории ВКП(б)» – учебник по официальной истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков), был впервые опубликован в газете «Правда» в десяти номерах (с 9 по 19) в сентябре 1938 года

Книги из библиотеки Сталина

Примечания

1

D. Shepilov, The Kremlins Scholar, Yale University Press: London & New Haven 2014, pp. 2–3, 6; J. Rubenstein, The Last Days of Stalin, Yale University Press: London & New Haven 2016. – Chap. 1.

(обратно)

2

Дмитрий Трофимович Шепилов (1905–1995). Выпускник юридического факультета МГУ (1926), профессор. Был членом ЦК КПСС в 1952–1957 годах, членом-корреспондентом АН СССР в 1953–1959 годах. Исключен из КПСС в 1962-м, восстановлен в 1976 году. В звании члена-корреспондента АН СССР восстановлен в 1991 году. – Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примечания научного редактора.

(обратно)

3

На русском языке его воспоминания вышли в 2001 году под названием «Непримкнувший».

(обратно)

4

Русское название мемуаров Шепилова «Непримкнувший» – отсылка к его опосредованному участию в группе, возглавляемой Молотовым в Президиуме Политбюро, которая пыталась сместить Хрущева в 1957 году.

(обратно)

5

О попытках Сталина изучать английский, французский и немецкий языки см.: M. Kun, Stalin: An Unknown Portrait, CEU Press: Budapest 2003 chap. 8. В партийной анкете в октябре 1921 года Сталин утверждал, что помимо русского и грузинского владеет также и немецким языком, однако это, судя по всему, было преувеличением. (Российский государственный архив социально-политической истории (далее – РГАСПИ).) Ф. 558. Оп. 4. Д. 333, л. 1.

(обратно)

6

D. Rayfield, Stalin and His Hangmen, Viking: London 2004. – P. 44.

(обратно)

7

Подготовка к изданию новых томов была прекращена только после XX съезда КПСС в феврале 1956 года. Вышедшие до 1951 года 13 томов собрания сочинений Сталина продолжали переиздаваться до 1955 года.

(обратно)

8

Православное духовное училище в городе Гори. – Прим. пер.

(обратно)

9

Тифлисская духовная семинария. – Прим. пер.

(обратно)

10

Авторство выражения принадлежит писателю Юрию Карловичу Олеше. – Прим. пер.

(обратно)

11

С. Аллилуева, «Двадцать писем другу».

(обратно)

12

S. Fitzpatrick, The Commissariat of Enlightenment: Soviet Organisation of Education and the Arts under Lunacharsky, Cambridge University Press: Cambridge 1970. – P. 1–2.

(обратно)

13

I. Deutscher, Stalin: A Political Biography, 2^nd edn., Penguin: Harmondsworth 1966. – P. 44.

(обратно)

14

Эл Альварес – псевдоним британского поэта, прозаика, эссеиста и критика Альфреда Альвареса (1929–2019). Получил в Оксфорде степень бакалавра английского языка. Преподаватель Принстонского университета.

(обратно)

15

A. Alvarez, Under Pressure: The Writer in Society: Eastern Europe and the USA, Penguin: London 1965. – P. 11.

(обратно)

16

См: D. Priestland, ‘Stalin as Bolshevik Romantic: Ideology and Mobilisation, 1917–1939’ в: S. Davies & J. Harris (eds.), Stalin: A New History, Cambridge University Press: Cambridge 2005.

(обратно)

17

E. van Ree, ‘Heroes and Merchants: Stalin’s Understanding of National Character’, Kritika, 8/1 (Winter 2007). – P. 62.

(обратно)

18

Цит. по: P. Hollander, Political Pilgrims: Western Intellectuals in Search of the Good Society, Transaction Publishers: New Brunswick NJ 1998. – P. xxxv.

(обратно)

19

Брент, Джонатан; Наумов, Владимир, «Последнее дело Сталина».

(обратно)

20

Интеллигент – представитель интеллигенции, образованного слоя общества, занятого научной, публицистической или творческой деятельностью. Большевики считали, что радикальное крыло интеллигенции должно заниматься обучением рабочего класса и его союзников из крестьянства и вести их к выполнению исторической миссии – свержению капитализма и установлению социализма. Сталин никогда не называл себя интеллигентом или интеллектуалом. Его самоопределение было политическим: марксист и социалист-революционер. В советское время понятие интеллигенции расширилось и стало включать административные и технические кадры; весь этот слой рассматривался как союзник рабочего класса и крестьянства в строительстве социализма. В данной книге я использую термин «интеллектуал» исключительно в описательных целях.

(обратно)

21

Для более глубокого изучения художественной литературы, которую читал молодой Сталин, см.: I. R. Makaryk, ‘Stalin and Shakespeare’ в: N. Khomenko (ed.), The Shakespeare International Yearbook, т. 18, Special Section on Soviet Shakespeare, Routledge: London July 2020. – P. 46. Выражаю благодарность профессору Макарик за предоставление копии ее статьи.

(обратно)

22

Цит.: по: E. van Ree, The Political Thought of Joseph Stalin, Routledge: London 2002. – P. 186.

(обратно)

23

А. Сергеев и Е. Глушик, «Беседы о Сталине», «Крымский мост», Москва, 2006. – C. 55–57. Сергеев был сыном старого большевика, погибшего в железнодорожной катастрофе в 1921 году. Сталин усыновил его, и он стал спутником и другом родного сына Сталина – Василия. Его мемуары представляют собой запись бесед с Е. Глушиком.

(обратно)

24

Другой большой поклонник Киплинга – президент Владимир Путин – сослался на «Книгу джунглей» в своем ежегодном послании Федеральному Собранию в апреле 2021 года, упомянув шакала Табаки и тигра Шер-Хана. Он предостерег некоторые страны от того, чтобы относиться к России так, как эти двое относились к другим животным в сказке Киплинга. Источник: http://en.kremlin.ru/events/president/news/65418 (дата обращения: 4 августа 2021 года).

(обратно)

25

А. Сергеев и Е. Глушик, «Как жил, работал и воспитывал детей И. В. Сталин», «Крымский мост», Москва, 2011. – C. 18. На надпись Сталина я обратил внимание благодаря книге Юрия Слезкина «Дом правительства. Сага о русской революции». Книга Слезкина – это история жилого комплекса напротив Кремля, в котором проживали государственные чиновники и другие представители советской элиты. Артем Сергеев жил там с матерью, когда не проживал вместе с семьей Сталина.

(обратно)

26

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 52.

(обратно)

27

Ю. Г. Мурин (ред.), «Иосиф Сталин в объятиях семьи», «Родина», Москва, 1993. – Док. 84.

(обратно)

28

D. Brandenberger & M. Zelenov (eds.), Stalin’s Master Narrative: A Critical Edition of the History of the Communist Party of the Soviet Union (Bolsheviks): Short Course, Yale University Press: London & New Haven 2019.

(обратно)

29

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 76. Дарственная надпись гласила: «Васе от Сталина».

(обратно)

30

Ю. Г. Мурин (ред.), «Иосиф Сталин в объятиях семьи», док. 94. Василий вступил в военно-воздушные силы в 1940 году и дослужился до звания генерала. После смерти Сталина он был арестован за антисоветскую клевету и растрату государственных средств и приговорен к восьми годам лишения свободы. Остаток жизни он провел, по сути, между тюрьмами и больницами. Как и его дед по отцовской линии, Бесо Джугашвили, Василий страдал от алкоголизма и умер от связанных с ним заболеваний в 1962 году, за несколько дней до своего сорок первого дня рождения.

(обратно)

31

С. Аллилуева, «Только один год».

(обратно)

32

Около двадцати книг, принадлежавших Светлане Аллилуевой, находятся сейчас в Государственной общественно-политической библиотеке (далее – ГОПБ) в Москве, в числе прочих книг из личной библиотеки Сталина, на которых нет пометок самого диктатора. Во многих ее книгах имеются пометки, схожие с отцовскими, включая восклицания «неверно», «чепуха» и «ха-ха-ха!», которые она писала в том числе и на полях священного для марксистов текста Ленина о материалистической философии.

(обратно)

33

Цит. по: R. Debray, ‘Socialism: A Life-Cycle’, New Left Review, 46 (июль – август 2007 года).

(обратно)

34

Катерина Кларк (20 июня 1941 г. – 1 февраля 2024 г.) – австралийский ученый, специалист по истории СССР, работала в Йельском университете. – Прим. пер.

(обратно)

35

K. Clark, Moscow, The Fourth Rome: Stalinism, Cosmopolitanism, and the Evolution of Soviet Culture, Harvard University Press: Cambridge MA 2011. – P. 13.

(обратно)

36

В английском оригинале стоит слово houses, это ошибка при переводе статьи «Правды» – в газете стоит слово «домны». – Прим. пер.

(обратно)

37

Литературная газета, 17 августа 1934. Мною цитируется по: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 170, Л. 162.

(обратно)

38

S. Lovell, The Russian Reading Revolution: Print Culture in the Soviet and Post-Soviet Eras, Palgrave Macmillan: London 2000. – P. 12.

(обратно)

39

M. David-Fox, Revolution of the Mind: Higher Learning among the Bolsheviks, 1918–1929, Cornell University Press: Ithaca NY & London 1997.

(обратно)

40

J. Pateman, ‘Lenin on Library Organisation in Socialist Society’, Library & Information History, 35/2 (2019). Выражаю благодарность автору за предоставление копии статьи. Статистические данные взяты из: E. Shishmareva and I. Malin, ‘The Story of Soviet Libraries’, USSR [информационный бюллетень советского посольства в США], 6/53 (24 июля 1946 года).

(обратно)

41

S. McMeekin, Stalin’s War, Allen Lane: London 2021. – P. 625.

(обратно)

42

Цензура в России была отменена царским правительством по Манифесту 17 (30) октября 1905 года. Де-факто цензура не переставала существовать в РИ, а сменилась с предварительной на репрессивную. В годы Первой мировой войны была восстановлена военная цензура, отмененная Временным правительством. 4 (17) ноября 1917 года контролируемый большевиками Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов принял закон об отмене свободы печати и национализации всех печатных средств.

(обратно)

43

D. Fainberg, Cold War Correspondents: Soviet and American Reporters on the Ideological Frontlines, Johns Hopkins University Press: Baltimore 2020. – P. 50.

(обратно)

44

P. Kenez, The Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917–1929, Cambridge University Press: Cambridge 1985. – P. 249.

(обратно)

45

P. Corrigan, ‘Walking the Razor’s Edge: The Origins of Soviet Censorship’ в: L. Douds, J. Harris & P. Whitewood (eds.), The Fate of the Bolshevik Revolution: Illiberal Liberation, 1917–41, Bloomsbury Academic: London 2020. – P. 209.

(обратно)

46

A. Kemp-Welch, Stalin and the Literary Intelligentsia, 1928–1939, St Martin’s Press: New York 1991. – P. 19.

(обратно)

47

H. Ermolaev, Censorship in Soviet Literature, 1917–1991, Rowman & Littlefield: Lanham MD 1997. – С. 57.

(обратно)

48

Возможно, речь идет о том, что в 1932 году Наркомпрос издал постановление «О пересмотре книжного состава библиотек», в котором признавались ошибки в процессе библиотечных чисток. – Прим. пер.

(обратно)

49

J. Arch Getty & O. V. Naumov, The Road to Terror: Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939, Yale University Press: London & New Haven 1999. – Docs 16 & 44.

(обратно)

50

В. С. Астраханский, «Библиотека Г. К. Жукова», Архивно-информационный бюллетень, № 13 (1996); С. Аллилуева, «Только один год».

(обратно)

51

С. Аллилуева, «Двадцать писем другу».

(обратно)

52

Внук Молотова, Вячеслав Никонов, политик и видный сторонник Путина в постсоветской России, написал двухтомную биографию своего деда: «Молотов», Молодая гвардия: Москва 2016. Упрощенная и сокращенная версия публиковалась на французском под названием: Molotov: notre cause est juste, L’Harmattan: Paris 2020.

(обратно)

53

В 1930–1941 годах Молотов занимал должность председателя Совета народных комиссаров СССР.

(обратно)

54

R. Polonsky, Molotov’s Magic Lantern, Faber and Faber: London 2010. – Chap. 2.

(обратно)

55

О Молотове см.: G. Roberts, Molotov: Stalin’s Cold Warrior, Potomac Books: Washington DC 2012.

(обратно)

56

J. Brent, Inside the Stalin Archives, Atlas & Co.: New York 2008. – P. 299–302.

(обратно)

57

Письма Сталина к его матери, жене и детям можно найти в издании: Ю. Г. Мурина (ред.), «Иосиф Сталин в объятиях семьи».

(обратно)

58

Стивен Марк Коткин (р. 1959) – американский историк, русист, профессор Принстонского университета, автор книг о Сталине, СССР и современной России.

(обратно)

59

S. Kotkin, Stalin: Paradoxes of Power, 1878–1928, Allen Lane: London 2014. – P. 597.

(обратно)

60

H. Kuromiya, Stalin, Pearson: Harlow 2005. – P. 137.

(обратно)

61

Цитата, несколько в другой формулировке многочисленных работ, скорее всего, выдумана Юрием Игнатьевичем Мухиным (р. 1949) – политическим писателем и публицистом сталинистского толка. – Прим. пер.

(обратно)

62

A. Werth, Russia: The Post-War Years, Robert Hale: London 1971. – P. 250.

(обратно)

63

РГАСПИ. Ф. 558, ОП. 3. Д. 46, л. 15.

(обратно)

64

Сотрудники Сталина вели журнал посещений его кремлевского кабинета с 1924 по 1953 год, однако визиты в его квартиру, на дачи или в другие помещения Кремля не фиксировались: «На приеме у Сталина: тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953)», «Новый хронограф», Москва, 2008.

(обратно)

65

Цит. по: R. H. McNeal, Stalin: Man and Ruler, Macmillan: London 1989. – P. 9 (издание в мягкой обложке).

(обратно)

66

Оцифрованная копия стенограммы беседы Сталина с Дэвисом доступна в фонде РГАСПИ. Содержание этой части разговора заметно отличается от приведенного в книге английского перевода. См.: Краткая запись беседы Сталина И. В. с Дэвисом Д. http://rgaspi-558.dlibrary.org/ru/nodes/16481-dokument-41-dok-41-kratkaya-zapis-besedy-stalina-i-v-s-devisom-d. – Прим. пер.

(обратно)

67

https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1931/dec/13a.htm (дата обращения 4 августа 2021). Через некоторое время после интервью у Сталина спросили о его впечатлении от Людвига, на что он ответил: «Недалекий человек». «Между молотом и наковальней: Союз Советских писателей СССР», 1, РОССПЭН: Москва 2010. С. 156.

(обратно)

68

Это вспоминала жена Булгакова в беседе с Эдвардом Радзинским в 1960-х годах. Е. Радзинский, «Сталин», Sceptre Books, Лондон, 1997, с. 9–11. Разговор с Еленой Булгаковой был записан Радзинским в его дневнике.

(обратно)

69

Г. Сафаров, «Тактика большевизма: основные этапы развития тактики РКП», «Прибой», Петроград, 1923. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 309. Тома Ленина: дела 115–118; том Сталина: Д. 324. Сафаров подписал резолюцию о расстреле царя и его семьи в июле 1918 года. В 1920-х годах он входил в оппозицию к Сталину внутри большевистской партии, а в 1930-х стал жертвой репрессий. Был расстрелян в ГУЛАГе в 1942 году.

(обратно)

70

https://revolutionarydemocracy.org/rdv12n2/cpi2.htm (дата обращения 4 августа 2021).

(обратно)

71

Цит. по: M. Folly, G. Roberts & O. Rzheshevsky, Churchill and Stalin: Comrades-in-Arms During the Second World War, Pen & Sword Books: Barnsley 2019. – P. 1–2.

(обратно)

72

R. G. Suny, Stalin: Passage to Revolution, Princeton University Press: Princeton 2020. – P. 2.

(обратно)

73

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4507. Судя по всему, Сталин написал сперва 1879 и затем поменял на 1878, будто бы в неуверенности. Основанная на анкете Сталина статья о нем вышла в шведской социал-демократической газете Folkets Dagblad Politiken в августе 1921 года.

(обратно)

74

Там же. Оп. 4. Д. 333, л. 1.

(обратно)

75

Там же. Оп. 1. Д. 4343, л. 1–3. См. также: «Когда родился И. В. Сталин», Известия ЦК КПСС, № 11 (1990), с. 132–134. Термины «старый стиль» и «новый стиль» относятся к переходу страны с юлианского на григорианский календарь после прихода большевиков к власти, в результате которого даты рождения и другие события до января 1918 года отставали от нового календаря на двенадцать или тринадцать дней.

(обратно)

76

О Товстухе см.: N. E. Rosenfeldt, The ‘Special’ World: Stalin’s Power Apparatus and the Soviet System’s Secret Structures of Communication, Museum Tusculanum Press: Copenhagen 2009 passim; В. Г. Мосолов, «ИМЭЛ: цитадель партийной ортодоксии», Новый хронограф, Москва, 2010, гл. 3; В. А. Торчинов и А. М. Леонтюк, «Вокруг Сталина: историко-биографический справочник», Филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, Санкт-Петербург, 2000. – С. 481–483.

(обратно)

77

D. Brandenberger, Propaganda State in Crisis: Soviet Ideology, Indoctrination and Terror under Stalin, 1927–1941, Yale University Press: London & New Haven 2011 p. 55. Английский перевод статьи Товстухи можно найти в: G. Haupt & J.-J. Marie (eds), Makers of the Russian Revolution: Biographies of Bolshevik Leaders, Allen & Unwin: London 1974. – P. 65–75. В этой книге приводятся также и переводы других биографических статей о большевистских лидерах из «Граната».

(обратно)

78

‘Ответ на приветствия рабочих главных железнодорожных мастерских в Тифлисе 8 июня 1926 года из 8-го тома собрания сочинений Сталина (выделено мной). С этой речью и ее религиозными отсылками меня познакомил A. J. Rieber, в работе ‘Stalin: Man of the Borderlands’, American Historical Review (December 2001). – P. 1673.

(обратно)

79

С. Аллилуева, «Двадцать писем к другу». Отстаиваемое мной преуменьшение роли грузинского происхождения в формировании личности Сталина оспаривается авторами Alfred J. Rieber, Ronald Suny и многими другими.

(обратно)

80

Оригинальная цитата: «Я не знаю ни одного грузина, который настолько бы забыл свои национальные черты и настолько сильно полюбил бы все русское». – Прим. пер.

(обратно)

81

Brandenberger, Propaganda State in Crisis P. 60.

(обратно)

82

И. Сталин, «О некоторых вопросах истории большевизма: Письмо в редакцию журнала „Пролетарская революция“», Сталин И. В. Сочинения, т. 13. Об этом письме, предпосылках к его написанию и последствиях публикации см.: J. Barber, Soviet Historians in Crisis, 1928–1932, Macmillan: London 1981. – Chap. 10.

(обратно)

83

Слуцкий был арестован в 1937 году и пережил двадцатилетнее заключение в ГУЛАГе. После освобождения продолжил работать историком в Институте истории при АН СССР и написал работу о Франце Меринге – первом биографе К. Маркса. Слуцкий скончался в 1979 году.

(обратно)

84

Еще позднее, в 1937 году, Анатолий Григорьевич Слуцкий был арестован и более 20 лет провел в концентрационном лагере ГУЛАГа. – Прим. пер.

(обратно)

85

И. В. Сталин, Сочинения, т. 13.

(обратно)

86

Там же.

(обратно)

87

На этом цитата в книге заканчивается, но далее Сталин говорит: «…однако, с теми оговорками, о которых я только что говорил». Цит. по: И. В. Сталин. Собр. соч. Т. 13. М.: Госполитиздат, 1951. С. 106.

(обратно)

88

См.: L. Yaresh, ‘The Role of the Individual in History’ in: C. E. Black (ed.), Rewriting Russian History, Vintage: New York 1962.

(обратно)

89

Джудит Девлин – почетный профессор школы истории Университетского колледжа Дублина (Ирландия), автор работ о революции в России, а также о Франции XIX века.

(обратно)

90

J. Devlin, ‘Beria and the Development of the Stalin Cult’ в G. Roberts (ed.), Stalin: His Times and Ours, IAREES: Dublin 2005. – P. 33–35. Копия книги со сталинскими пометками доступна в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 704. Английский перевод 4-го русского издания книги можно найти в: L. Beria, On the History of the Bolshevik Organizations in Transcaucasia, Lawrence and Wishart: London б/д.

(обратно)

91

A. Sobanet, ‘Henri Barbusse and Stalin’s Official Biography’ in his Generation Stalin: French Writers, the Fatherland and the Cult of Personality, Indiana University Press: Bloomington 2018. – P. 57.

(обратно)

92

«Большая цензура: писатели и журналисты в стране Советов», 1917–1956, «Демократия», Москва, 2005. – Док. 201.

(обратно)

93

Там же, док. 200.

(обратно)

94

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 699, док. 17. Так же: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11, док. 256.

(обратно)

95

«Сталин: новый мир, увиденный глазами человека» (фр.). В русском переводе вышла под заглавием «Сталин. Человек, через которого раскрывается новый мир».

(обратно)

96

Sobanet, ‘Henri Barbusse’. – P. 41, 83. Незадолго до своей смерти Барбюс приступил к работе над сценарием биографического фильма о Сталине.

(обратно)

97

Письмо Барбюса февраля 1934 года. Цит. по: K. Morgan, ‘Pseudo-Facts and Pseudo Leaders: Henri Barbusse and the Dilemmas of Representing the Pre-War Stalin Cult’ (статья, готовящаяся к публикации).

(обратно)

98

H. Barbusse, Stalin: A New World Seen Through One Man, Macmillan: London 1935. – P. 175–176.

(обратно)

99

Англоязычный писатель, автор книги «Сталинское поколение: французские писатели, Отечество и культ личности» (на русский язык не переведена).

(обратно)

100

Sobanet, ‘Henri Barbusse’. P. 86–87.

(обратно)

101

S. Davies & J. Harris, Stalin’s World: Dictating the Soviet Order, Yale University Press: London & New Haven 2014. – P. 149, 158–159.

(обратно)

102

Цит. по: D. Brandenberger, ‘Stalin as Symbol: A Case Study of the Personality Cult and its Construction’ в: S. Davies & J. Harris (eds.), Stalin: A New History, Cambridge University Press: Cambridge 2005. – P. 261.

(обратно)

103

На положении автора как популярной детской писательницы эта критика не отразилась.

(обратно)

104

Михаил Абрамович Москалев (настоящая фамилия – Басс). Рабочий-печатник, организатор социалистического союза рабочей молодежи в Симферополе. Секретарь подпольного Таврического губкома комсомола в 1919–1920 годах. Впоследствии – доктор исторических наук, профессор МГУ. Одна из его работ: «„Расовая“ лженаука фашистских разбойников» (лекция, прочитанная на краевом семинаре лекторов и пропагандистов). Красноярск, 1942.

(обратно)

105

Документы на эту тему доступны в РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1509. Они также опубликованы в: И. В. Сталин, «Историческая идеология в СССР в 1920–1950-е годы», «Наука-Питер», Санкт-Петербург, 2006, док. 226–229. На этот эпизод мое внимание обратили Davies & Harris, Stalin’s World. – P. 152–153.

(обратно)

106

Курсив автора книги; возможно, что и самого Сталина.

(обратно)

107

Неудачливый Москалев, судя по всему, вновь обратил на себя внимание Сталина в 1942 году, написав книгу о деятельности диктатора в годы его сибирской ссылки. Книга Сталину не понравилась и была запрещена к печати. По мнению Саймона Себаг-Монтефиоре (Young Stalin, Weidenfeld & Nicolson: London 2007. – P. 241), Москалеву было поручено написать эту книгу секретарем Красноярского крайкома ВКП(б) Константином Черненко, которому в будущем предстоит стать предпоследним лидером СССР. В конце 1940-х годов Москалев, который был евреем, стал жертвой антикосмополитической чистки и был арестован. Реабилитированный после смерти Сталина, он продолжил работать историком и опубликовал множество книг о ранних этапах истории большевизма и Советского Союза, в том числе и книгу о сибирской ссылке Ленина.

(обратно)

108

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3226; Brandenberger, ‘Stalin as Symbol’. – P. 262–263.

(обратно)

109

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 905, док. 4. Это ключевой документ по истории публикации сочинений Сталина. Многие из документов были опубликованы в: И. В. Сталин, «Труды», т. 1, Прометей Инфо: Москва 2013.

(обратно)

110

Там же, док. 6.

(обратно)

111

Множество важных деталей можно найти в: С. Ю. Рыченков, «К истории подготовки первого издания сочинений И. В. Сталина» // Сталин. Труды. – С. 274–302. О чистке ИМЭЛ см.: Мосолов, «ИМЭЛ». – С. 312–341.

(обратно)

112

Сталинские отметки и исправления доступны в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 907.

(обратно)

113

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 941, док. 1. Этот двенадцатистраничный документ, который ИМЭЛ направил Сталину в конце декабря 1945 года, касался редакторских правок его текстов за 1917–1920 годы. Он состоял из трех колонок: в левой находился оригинальный текст, в средней – предлагаемый к публикации вариант, а в правой – место для объяснения причин внесения изменений, хотя в данном случае комментарии посчитали не обязательными. Большинство предложенных правок были незначительными. На этот документ мое внимание обратила работа Мосолова (ИМЭЛ. – С. 442–443). Опубликованный текст 1918 года можно найти в: И. Сталин, Сочинения, т. 4.

(обратно)

114

И. В. Сталин, Труды.

(обратно)

115

Там же. С. 385–406.

(обратно)

116

Там же. С. 485–487.

(обратно)

117

Там же. С. 506–511.

(обратно)

118

Сталин ссылается на батумскую демонстрацию мая 1902 года, которая была расстреляна войсками, в результате чего погибли 13 протестующих и еще множество были ранены.

(обратно)

119

«На приеме у И. В. Сталина: запись В. Д. Мочалова» // Сталин. Труды. – С. 512–522. Неясно, когда именно Мочалов составил свой отчет. Время, место и продолжительность встречи, описанной Мочаловым, подтверждаются служебным дневником приемов Сталина: «На приеме у Сталина», с. 465. После работы в ИМЭЛ Мочалов, скончавшийся в 1970 году, сделал блестящую академическую карьеру, занимая в том числе должность главного редактора одного из ведущих советских исторических журналов – «История СССР».

(обратно)

120

Мемуары Конюшевой опубликованы в: И. В. Сталин, Сочинения, т. 16, Писатель: Москва, 1997. – С. 231–236.

(обратно)

121

Цитируется по Мосолову, «ИМЭЛ». – С. 439.

(обратно)

122

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 906, л. 7–8, 25.

(обратно)

123

И. В. Сталин, Сочинения, т. 1.

(обратно)

124

Издание недостающих томов Собрания сочинений И. В. Сталина было осуществлено в России частными усилиями в 1990-х годах и в дальнейшем продолжено за счет работ, не вошедших в изданные ранее тома.

(обратно)

125

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. ДД. 1221–1225; Brandenberger, Propaganda State. – P. 255.

(обратно)

126

Ответ Сталина Риббентропу был отдельно помечен для исключения из собрания сочинений: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 170, л. 162.

(обратно)

127

См.: G. Roberts, ‘Stalin, the Pact with Nazi Germany and the Origins of Postwar Soviet Diplomatic Historiography: A Research Note’, Journal of Cold War Studies, 4/4 (Осень 2002), и V. Pechatnov, ‘How Soviet Cold Warriors Viewed World War II: The Inside Story of the 1957 Edition of the Big Three Correspondence’, Cold War History, 14/1 (2014).

(обратно)

128

Роберт Хатч Макнил (1930–1988) – американский историк, советолог, выпускник Йельского и Колумбийского университетов, декан исторического факультета Массачусетского университета. Был редактором американского (Стэнфордского) издания не вышедших в СССР томов Собрания сочинений Сталина в 1967 году (их содержание отличалось от намеченного в СССР). Переводов его работ на русский язык нет.

(обратно)

129

R. H. McNeal, Stalin’s Works: An Annotated Bibliography, Hoover Institution: Stanford CA 1967. – P. 16.

(обратно)

130

См.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1100

(обратно)

131

О. Эдельман, «Сталин, Коба и Сосо: молодой Сталин в исторических источниках», Издательский дом Высшей школы экономики, Москва, 2016. – С. 74.

(обратно)

132

McNeal’s Introduction to J. F. Matlock, An Index to the Collected Works of J. V. Stalin, Johnson Reprint Corporation: New York 1971. – P. v. Мэтлок был послом США в Москве в 1987–1991 годах.

(обратно)

133

R. G. Suny, Stalin: Passage to Revolution, Princeton University Press: Princeton 2020. – P. 26–27.

(обратно)

134

R. G. Suny, ‘Beyond Psychohistory: The Young Stalin in Georgia, Slavic Review, 50/1 (Spring 1991). – P. 52.

(обратно)

135

Роман Яковлевич Бракман – советский писатель-диссидент, эмигрировавший в США. Автор, среди прочего, книги «Секретная папка Иосифа Сталина. Скрытая жизнь».

(обратно)

136

R. Brackman, The Secret File of Joseph Stalin: A Hidden Life, Frank Cass: London 2001. Кратко в: R. Brackman, ‘Stalin’s Greatest Secret’, Times Higher Education Supplement (26 апреля 2001 года).

(обратно)

137

Роберт Чарльз Такер (1918–2010) – американский историк и советолог, профессор Принстонского университета, один из столпов американской русистики. Широко известен в России переводами его книг о Сталине.

(обратно)

138

Карен Хорни (1885–1952) – американский психолог немецкого происхождения. Автор классических в теории психоанализа работ о влиянии среды на формирование неврастении.

(обратно)

139

R. C. Tucker, ‘A Stalin Biographer’s Memoir’ in: S. Baron & C. Pletsch (eds), Introspection in Biography, Routledge: New York 1985.

(обратно)

140

«Речь И. В. Сталина на совещании командного состава», 22 марта 1938 года, РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1121, л. 49–50. Сталин изложил другую версию биографии своего отца в одной из своих ранних статей – приводя его в пример того, как бывший сапожник, оказавшийся в тяжелой жизненной ситуации, может обрести сознание рабочего класса (И. Сталин, Сочинения, т. 1).

(обратно)

141

S. Kotkin, Stalin: Paradoxes of Power, 1878–1928, Allen Lane: London 2014. – P. 21, 26.

(обратно)

142

Аполлон Караманович Кутателадзе (1899–1972) – грузинский советский художник. Заслуженный деятель искусств Грузинской ССР (1943; в том числе благодаря названной картине), народный художник СССР (1970).

(обратно)

143

My Dear Son: The Memoirs of Stalin’s Mother (Kindle edition). Мемуары матери Сталина доступны на русском языке под названием «Мои воспоминания» – Екатерина Геладзе-Джугашвили.

(обратно)

144

R. H. McNeal, Stalin: Man and Ruler, Macmillan: London 1988. – P. 4; I. Deutscher, Stalin: A Political Biography, Penguin: Harmondsworth 1966. – P. 36. Информатором был Г. Глурджидзе, который на момент интервью о детстве Сталина в 1939 году работал учителем в Гори.

(обратно)

145

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 5; O. Khlevniuk, Stalin: New Biography of a Dictator, Yale University Press: London & New Haven 2015. – P. 15.

(обратно)

146

Роберт Джон Сервис (р. 1947) – британский историк и советолог, профессор Оксфордского университета. Труды не переведены на русский язык.

(обратно)

147

R. Service, Stalin: A Biography, Macmillan: London 2004. – P. 35.

(обратно)

148

Гора в Тбилиси. Стихи восстановлены по русскому переводу, опубликованному в томе 17 Собрания сочинений Сталина (Тверь, 2004). – Прим. пер.

(обратно)

149

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 600. Тексты (на русском языке) также можно найти в: И. Сталин, Сочинения, т. 17, «Северная корона», Тверь, 2004. – C. 1–6. Английский перевод некоторых фрагментов, включая приведенный здесь, см. в: Suny, Stalin: Passage to Revolution. – P. 57–59.

(обратно)

150

Сеид (Сеит) Девдариани (1879–1937) – грузинский политический деятель, меньшевик, член руководства независимой Грузинской демократической республики (1918–1921), расстрелян во время сталинского Большого террора.

(обратно)

151

Suny, там же. P. 64–66.

(обратно)

152

Илья Чавчавадзе (1837–1907) – выдающийся грузинский поэт и публицист, один из национальных символов Грузии.

(обратно)

153

Deutscher, Stalin: A Political Biography. – P. 37.

(обратно)

154

Альфред Дж. Рибер (1931–2025) – американский историк, один из крупнейших русистов и советологов. Большинство его работ, считающихся классическими, не переведены на русский язык.

(обратно)

155

A. J. Rieber, ‘Stalin as Georgian: The Formative Years’ in S. Davies & J. Harris (ed.), Stalin: A New History, Cambridge University Press: Cambridge 2005. – P. 36.

(обратно)

156

В биографии, составленной его сотрудниками в 1922 году, указывалось, что Сталин был исключен из семинарии за «неблагонадежность».

(обратно)

157

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 65; M. Kun, Stalin: An Unknown Portrait, CEU Press: Budapest 2003. – P. 31.

(обратно)

158

Метеорологическая станция. – Прим. пер.

(обратно)

159

И. В. Сталин, Сочинения, т. 2.

(обратно)

160

Цит. по: R. Boer, ‘Religion and Socialism: A. V Lunacharsky and the God-Builders’, Political Theology, 15/2 (March 2014). – P. 205. См. также: S. Fitzpatrick, The Commissariat of Enlightenment: Soviet Organisation of Education and the Arts under Lunacharsky, Cambridge University Press: Cambridge 1970. – P. 4–5. Для контекста и понимания связи между религиозно-философскими течениями «богоискательства» и «богостроительства» см.: E. Clowes, ‘From Beyond the Abyss: Nietzschean Myth in Zamiatin’s “We” and Pasternak’s “Doctor Zhivago”’ в: B. Glatzer Rosenthal (ed.), Nietzsche and Soviet Culture, Cambridge University Press: Cambridge 1994.

(обратно)

161

Возможно, он ознакомился с рецензией на том 1911 года, опубликованной в январском номере большевистского журнала «Просвещение» за 1912 год, и подчеркнул фразу рецензента о том, что для Луначарского «марксизм – это религия» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 274, с. 86 журнала). Этот экземпляр «Просвещения» – один из девятнадцати, находящихся в библиотеке Сталина. Относящиеся к 1911–1914 годам, они содержат довольно много разрозненных пометок, но, как указывает Евгений Громов («Сталин: искусство и власть», Эксмо, Москва, 2003. – C. 59), нет полной уверенности, что все они принадлежат именно Сталину. Но вполне вероятно, что пометки в ряде статей о марксизме и национальном вопросе (включая его собственную статью) действительно сделаны им. Во всяком случае эти конкретные пометки соответствуют доводам и аргументам, которые Сталин впоследствии высказывал в обсуждениях данных вопросов. Борис Илизаров («Почетный академик Сталин и академик Марр», Вече, Москва, 2012. – C. 113) предполагает, что эти журналы могли быть у Сталина с собой в Туруханске и позже были привезены домой, однако более вероятно, что он приобрел их вскоре после возвращения в Петроград из ссылки в 1917 году.

(обратно)

162

Для более глубокого изучения религиозной политики большевиков см.: И. А. Курляндский, «Сталин, власть, религия», Кучково поле, Москва, 2011; А. Роккуччи, «Сталин и патриарх: Православная церковь и советская власть, 1917–1958», РОССПЭН, Москва, 2016. Книга Роккуччи также издана на итальянском языке: Stalin e il Patriarca: La Chiesa Ortodossa e il Potere Sovietico, Einaudi, Турин, 2011.

(обратно)

163

См.: J. Ryan, ‘Cleansing NEP Russia: State Violence Against the Russian Orthodox Church in 1922’, Europe-Asia Studies, 65/9 (ноябрь 2013 года).

(обратно)

164

D. Peris, Storming the Heavens: The Soviet League of the Militant Godless, Cornell University Press: Ithaca NY1998. – P. 39.

(обратно)

165

«Обезьяний процесс» (1925–1926) – судебный процесс штата Теннесси против школьного учителя Джона Томаса Скоупса, обвиненного в нарушении незадолго до того принятого закона штата, прямо запрещавшего преподавание теории эволюции в учебных заведениях штата. Несмотря на широкий общественный резонанс, Скоупс был принужден уплатить штраф 100 долларов и отстранен от преподавания. Закон о запрете преподавания эволюционизма действовал в штате Теннесси до 1967 года, когда был отменен после скандального увольнения за его нарушение еще одного школьного учителя – Гэри Скотта.

(обратно)

166

И. В. Сталин, Сочинения, т. 2.

(обратно)

167

См.: L. H. Siegelbaum, Soviet State and Society Between Revolutions, 1918–1929, Cambridge University Press: Cambridge 1992.

(обратно)

168

V. Smolkin, A Sacred Space Is Never Empty: A History of Soviet Atheism, Princeton University Press: Princeton 2018. – P. 46.

(обратно)

169

Там же. P. 47–49.

(обратно)

170

F. Corley (ed.), Religion in the Soviet Union: An Archival Reader, Macmillan: Basingstoke 1996. – Doc.89.

(обратно)

171

См.: Smolkin, A Sacred Space is Never Empty. – Chap. 2.

(обратно)

172

R. Boer, ‘Sergei and the “Divinely Appointed” Stalin’, Social Sciences (April 2018). – P. 15.

(обратно)

173

Виктория Смолкин – доцент департамента истории и департамента исследований России, Восточной Европы и Евроазиатского региона Уэслианского университета (штат Коннектикут, США).

(обратно)

174

Smolkin, A Sacred Space is Never Empty. – P. 53.

(обратно)

175

См.: S. Merritt Miner, Stalin’s Holy War: Religion, Nationalism and Alliance Politics, 1941–1945, University of North Carolina Press: Chapel Hill 2003.

(обратно)

176

Роланд Теодор Бур (р. 1961) – австралийский богослов, исследователь марксизма.

(обратно)

177

Там же, p. 6. См. также: Boer’s Stalin: From Theology to the Philosophy of Socialism in Power, Springer: Singapore 2017.

(обратно)

178

И. В. Сталин, Сочинения, т. 2.

(обратно)

179

Ленин писал: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно» («Три источника и три составных части марксизма»; ПСС, 5-е изд., т. 23, с. 40).

(обратно)

180

В описании коммунизма как политической религии я следую за Erik van Ree ‘Stalinist Ritual and Belief System: Reflections on “Political Religion”’, Politics, Religion and Ideology, 17/2–3 (июнь 2016 года).

(обратно)

181

Отсылкой на Наполеона я обязан книге: Patrick Geoghegan’s Robert Emmet: A Life, Four Courts Press: Dublin 2004. По словам Дональда Рейфилда, Сталин написал на полях одного из исторических романов Константина Гамсахурдии: «Глупость!» – рядом с фразой: «Если воспитывать на почве исторического патриотизма, из любого бандита можно сделать Наполеона». D. Rayfield, Stalin and His Hangmen, Viking: London 2004. – P. 16.

(обратно)

182

И. В. Сталин, Сочинения, т. 1.

(обратно)

183

См.: E. van Ree, ‘The Stalinist Self: The Case of Ioseb Jughashvili (1898–1907)’, Kritika, 11/2 (Spring 2010).

(обратно)

184

Рональд Григор Суни (р. 1940) – американский историк Восточной Европы и Армении, почетный профессор Чикагского университета, главный редактор 3-го тома «Кембриджской истории России».

(обратно)

185

Suny, Stalin: Passage to Revolution. – P. 138. В целях цитирования я изменил структуру фразы.

(обратно)

186

R. M. Slusser, Stalin in October: The Man Who Missed the Revolution, Johns Hopkins University Press: Baltimore 1987.

(обратно)

187

И. В. Сталин, Сочинения, т. 1.

(обратно)

188

Саймон Джонатан Себаг-Монтефиоре (р. 1965) – британский историк, автор многих популярных книг (в том числе переведенных на русский язык) по истории России и СССР.

(обратно)

189

S. Sebag Montefiore, Young Stalin, Weidenfeld & Nicolson: London 2007. Более здравый взгляд на тбилисское ограбление можно найти в: Suny, Stalin: Passage to Revolution. – Chap. 17.

(обратно)

190

Резолюция о запрете экспроприаций была вынесена V съездом РСДРП в Лондоне в мае 1907 года (это был последний совместный съезд большевиков и меньшевиков). За резолюцию голосовали все меньшевики и большинство большевиков. Ленин с небольшой группой единомышленников не подчинился решению съезда и создал тайный от большинства товарищей по партии и фракции боевой центр, который и руководил Тифлисской экспроприацией.

(обратно)

191

Цит. по: Suny, там же. P. 361.

(обратно)

192

Л. Д. Троцкий, «Сталинская школа фальсификаций».

(обратно)

193

См.: J. Ryan, Lenin’s Terror: The Ideological Origins of Early Soviet State Violence, Routledge: London 2012. – Chap. 1–2.

(обратно)

194

Касательно дела Малиновского см.: I. Halfin, Intimate Enemies: Demonizing the Bolshevik Opposition, 1918–1928, University of Pittsburgh Press: Pittsburgh 2007. – P. 1–17.

(обратно)

195

Исаак Дойчер (1907–1967) – польский и британский историк, коммунист, троцкист, автор широко известных (в том числе в России) политических биографий Троцкого и Сталина.

(обратно)

196

I. Deutscher, ‘Writing a Biography of Stalin’, The Listener, https://www.marxists.org/archive/deutscher/1947/writing-stalin.htm (25 декабря 1947).

(обратно)

197

См.: Suny, Stalin: Passage to Revolution, chap. 23. Рой Медведев предполагает, что в более поздние годы жизни Сталину стало трудно писать по-грузински, что и объясняет редкость и краткость его писем к матери в 1920–1930-х годах. См. его эссе «Мать Сталина» в сборнике Р. и З. Медведевых The Unknown Stalin: His Life, Death and Legacy, Overlook Press: Woodstock NY 2004. В школе и семинарии Сталин изучал древнегреческий язык, но степень его владения этим языком остается неясной.

(обратно)

198

Полное собрание работ Сталина по национальному вопросу на английском языке см. в: J. Stalin, Marxism and the National-Colonial Question, Proletarian Publishers: San Francisco 1975.

(обратно)

199

О том, что философские и политические различия во взглядах Ленина и Сталина были значительнее, чем предполагается в этой книге, пишет R. C. Williams, The Other Bolsheviks: Lenin and His Critics, 1904–1914, Indiana University Press: Bloomington 1986. – P. 119–123.

(обратно)

200

Suny, Stalin: Passage to Revolution. – P. 415–419.

(обратно)

201

Около семи лет в сумме. – Прим. пер.

(обратно)

202

Пелагея Георгиевна Ануфриева (1888–1955). Знакомая Сталина в 1911–1912 годах, когда Сталину разрешили переселиться из ссылки в глухом Сольвычегодске в губернский центр Вологду, где имелась библиотека.

(обратно)

203

Информация шпиков о том, что Пелагея Ануфриева была невестой Петра Чижикова, являлась ошибочной. Подробнее об этой истории см.: Торчинов В. А., Леонтюк А. М. Вокруг Сталина. Историко-биографический справочник. Санкт-Петербург, 2000. Также: https://hrono.ru/biograf/bio_a/anufrieva.html.

(обратно)

204

Вряд ли правомерно делать вывод о близком товариществе только на основании их частых бесед в ссылке (все политические ссыльные, оказавшиеся в одном месте, общались между собой), а также того, что Сталин сбежал из вологодской ссылки с паспортом на имя Петра Чижикова, полученным им благодаря их общей знакомой.

(обратно)

205

Сталин не подарил Пелагее эту книгу на прощание, а прислал ее по почте после побега из ссылки.

(обратно)

206

Показания Ануфриевой и полицейские отчеты о визитах Сталина в библиотеку доступны в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 647, л. 52–58. Фотокопия страницы из книги Когана с дарственной надписью от Сталина доступна в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 32. Мое внимание на этот источник обратила работа Ю. Громова «Сталин: искусство и власть». Эксмо: Москва 2003. – С. 36–38. А также Suny, Stalin: Passage to Revolution. – P. 465–467.

(обратно)

207

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 138. л. 3–5.

(обратно)

208

За время этой ссылки Сталин жил в самом Туруханске, в селах Монастырское, Костино и Курейка, больше всего в последнем.

(обратно)

209

Условия содержания ссыльных в царской России были вполне сносные, и главное, от чего страдал Сталин под Туруханском, – это местный суровый климат, который, конечно, царский режим не смог бы смягчить даже при всем своем желании.

(обратно)

210

Письма Сталина можно найти в издании: «Большевистское руководство: переписка, 1912–1927», РОССПЭН, Москва, 1996. Перевод множества отрывков из писем на английский можно найти в: Suny, Stalin: Passage to Revolution. – Chap. 24.

(обратно)

211

Шпрингер, Бауэр. – Прим. пер.

(обратно)

212

Продолжение подлинной цитаты: «…и психического склада, проявляющегося в общности культуры». – Прим. пер.

(обратно)

213

Сталинская копия издания 1938 года с его пометками доступна в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 251.

(обратно)

214

Service, Stalin: A Biography. – P. 128.

(обратно)

215

И. В. Сталин, Сочинения, т. 3.

(обратно)

216

Suny, Stalin: Passage to Revolution. – P. 652.

(обратно)

217

Николай Николаевич Суханов (1882–1940), настоящая фамилия Гиммер. Революционер, меньшевик, историк. По иронии судьбы жена Суханова тайком от него предоставила ЦК большевиков квартиру Суханова для совещания по вопросу о вооруженном восстании накануне Октябрьской революции. Автор широко известных «Записок о революции», выходивших в Советской России. Советский служащий. Был репрессирован и расстрелян.

(обратно)

218

В ЦК большевиков Троцкого избрал VI съезд РСДРП(б) в августе 1917 года. Избрание было заочным, так как Троцкий в это время находился в тюрьме Временного правительства.

(обратно)

219

Создание Военно-революционного комитета было инициативой самого Троцкого, который в это время уже был председателем Петроградского совета.

(обратно)

220

Цитата приведена по английскому переводу автобиографии Троцкого, Троцкий Л. Д. «Моя жизнь» https://www.marxists.org/archive/trotsky/1930/mylife/ch29.htm.

(обратно)

221

Кристофер Рид (р. 1946) – британский историк СССР, автор многочисленных популярных книг.

(обратно)

222

C. Read, Stalin: From the Caucasus to the Kremlin, Routledge: London 2017. – P. 40.

(обратно)

223

Об усилении большевистского авторитаризма в первые годы советского государства см.: A. Rabinowitch, The Bolsheviks in Power: The First Year of Soviet Rule in Petrograd, Indiana University Press: Bloomington 2007.

(обратно)

224

McNeal, Stalin: Man and Ruler. – P. 63.

(обратно)

225

Read, Stalin: From the Caucasus to the Kremlin. – P. 71.

(обратно)

226

И. В. Сталин, Сочинения, т. 3.

(обратно)

227

Khlevniuk, Stalin: New Biography of a Dictator. – P. 60.

(обратно)

228

Service, Stalin: A Biography. – P. 177.

(обратно)

229

I. Deutscher, The Prophet Armed: Trotsky 1879–1921, Oxford University Press: London 1970. – P. 467, 220.

(обратно)

230

И. В. Сталин, Сочинения, т. 17.

(обратно)

231

Там же. С. 133. Мемуары Буденного о Гражданской войне не доходят до этого эпизода: Буденный С. М. «Пройденный путь».

(обратно)

232

W. J. Spahr, Stalin’s Lieutenants: A Study of Command under Duress, Presidio Press: Novato CA 1997. – P. 145.

(обратно)

233

Альберт Ситон – подполковник британской армии, автор многочисленных книг по военной истории XIX–XX веков.

(обратно)

234

A. Seaton, Stalin as Military Commander, Combined Publishing: Conshohocken PA 1998 p. 76–77.

(обратно)

235

И. В. Сталин, Сочинения, т. 4.

(обратно)

236

И. В. Сталин, Сочинения, т. 17.

(обратно)

237

Kotkin, Stalin: Paradoxes of Power. – P. 395–400.

(обратно)

238

Федерация была распущена на отдельные республики в 1936 году в рамках реорганизации федеральной структуры, сопровождавшей принятие новой Советской конституции.

(обратно)

239

Service, Stalin: A Biography. – P. 186–190.

(обратно)

240

См.: L. Douds, Inside Lenin’s Government: Ideology, Power and Practice in the Early Soviet State, Bloomsbury Academic: London 2018.

(обратно)

241

Там же. P. 165–168.

(обратно)

242

Подробную критику предположения о том, что Ленин действительно был автором приписываемых ему слов, см. в: Kotkin, Stalin: Paradoxes of Power. – Chap. 11. Анализ Коткина в значительной степени опирается на выводы российского историка Валентина Сахарова, изложенные в книге «Политическое завещание Ленина: реальность истории и мифы политики», Московский университет, 2003. Совершенно иную точку зрения, подчеркивающую манипуляции Сталина с текстом завещания и его представлением партии, см. в: Y. Buranov, Lenin’s Will: Falsified and Forbidden, Prometheus Books: Amherst NY 1994.

(обратно)

243

https://www.marxists.org/history/etol/newspape/ni/vol02/no01/lenin.htm (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

244

Цит. по: Read, Stalin: From the Caucasus to the Kremlin. P. 102. Считается, что это высказывание было вызвано грубым обращением Сталина с супругой Ленина.

(обратно)

245

Kotkin, Stalin: Paradoxes of Power. – P. 528–529.

(обратно)

246

Объединенный пленум ЦК и ЦКК (центральной контрольной комиссии) ВКП(б) в октябре 1927 года.

(обратно)

247

Buranov, Lenin’s Will. – P. 201. Сталин повторил эти слова на пленуме партии в октябре 1927 года, но не стал напрямую цитировать завещание Ленина.

(обратно)

248

И. В. Сталин, Сочинения, т. 10.

(обратно)

249

I. Banac (ed.), The Diary of Georgi Dimitrov, 1933–1949, Yale University Press: London & New Haven 2003. – P. 66.

(обратно)

250

J. Harris, ‘Discipline versus Democracy: The 1923 Party Controversy’ in: L. Douds, J. Harris & P Whitewood (eds.), The Fate of the Bolshevik Revolution: Illiberal Liberation, 1917–41, Bloomsbury Academic: London 2020. – P. 111.

(обратно)

251

Интервью с Бараком Обамой приводится по: New York Times (16 January 2017); rbth.com (дата обращения 30 августа 2021 года).

(обратно)

252

В документе «статьи, брошюры и т. д.».

(обратно)

253

В записке подчёркнуто два раза.

(обратно)

254

Текст записки в переводе восстановлен по первоисточнику, приводимому в книге: Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. М., 2003. С. 224–225.

(обратно)

255

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2510.

(обратно)

256

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 273–274.

(обратно)

257

И. В. Сталин, «Марксизм и вопросы языкознания», 1950.

(обратно)

258

Д. Волкогонов, Триумф и трагедия: Политический портрет И. В. Сталина, книга первая, часть вторая, «Новости», Москва, 1989. – С. 118–120. Английский перевод: Stalin: Triumph and Tragedy, Phoenix Press, London, 2000. – P. 225–226.

(обратно)

259

Дональд Рейфилд утверждает, что изначально идея классификации библиотеки исходила от жены Сталина Надежды Аллилуевой, которая «взяла пример с Сергея Кирова, сталинского сатрапа в Ленинграде», и поручила библиотекарю рассортировать и переставить книги. «Сталин был в ярости. Он набросал собственную схему классификации книг и поручил своему секретарю Александру Поскребышеву расставить их в соответствии с ней» (D. Rayfield, Stalin and His Hangmen, Viking, London, 2004. – Р. 21). Рейфилд не приводит источник, но, по-видимому, ссылается на воспоминания вдовы Кирова – М. Л. Маркус, которая вспоминала, как, предложив мужу нанять библиотекаря для наведения порядка в книгах, услышала в ответ, что после того, как жена Сталина сделала нечто подобное, тот потом не мог ничего найти. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 649, л. 213. На этот документ мое внимание обратил Е. Громов («Сталин: искусство и власть», Эксмо, Москва, 2003. – С. 59), однако в книге допущена ошибка: номер листа указан как 217.

(обратно)

260

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2723. О существовании этой заметки я узнал из работы: M. Kun, Stalin: An Unknown Portrait, CEU Press: Budapest 2003. – P. 311 N. 8.

(обратно)

261

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 2764.

(обратно)

262

Лазарь Моисеевич Каганович (1893–1991), член Политбюро ЦК в 1930–1957 годах, занимал должность наркома путей сообщения СССР очень недолгое время: в 1935–1937, и потом еще дважды в 1938–1942 и 1943–1944 годах.

(обратно)

263

Экслибрисы и штемпели частных коллекций в фондах Исторической библиотеки, ГПИБ, Москва, 2009. – С. 61. Об истории российских экслибрисов и штемпелей частных библиотек: W E. Butler, ‘The Ballard Collection of Russian Bookplates’, Yale University Library Gazette, 60/3–4 (апрель 1986 года).

(обратно)

264

Ш. Манучаръянц, «В библиотеке Владимира Ильича», 2-е изд., Политиздат, Москва, 1970. – С. 14.

(обратно)

265

Б. Илизаров, Тайная жизнь Сталина, «Вече», Москва, 2003, с. 163. Источник – письмо Светланы в партийное руководство от 1955 года, в котором она пыталась заявить права на книги своей матери.

(обратно)

266

Орфография по стенограмме. – Прим. пер.

(обратно)

267

Цит. по: E. van Ree, The Political Thought of Joseph Stalin, Routledge: London 2002. – Р. 120.

(обратно)

268

Иван Владимирович Ковалев (1901–1993) – генерал-лейтенант технических войск, глава ведомства путей сообщения СССР: в 1944–1946 – нарком, в 1946–1948 – министр.

(обратно)

269

Цит. по: O. V Khlevniuk, Stalin: New Biography of a Dictator, Yale University Press: London & New Haven 2015. – Р. 96.

(обратно)

270

Алексей Павлович Балашов – секретарь Сталина в 1924–1926 годах. Источник: журнал «Столица», 1991, № 30.

(обратно)

271

S. Kotkin, Stalin: Paradoxes of Power, 1878–1928, Allen Lane: London 2014. – Р. 431.

(обратно)

272

Цитируется по R. Richardson, The Long Shadow: Inside Stalin’s Family, Little, Brown & Co.: London 1993. – Р. 85.

(обратно)

273

А. Сергеев и Е. Глушик, «Беседы о Сталине», «Крымский мост», Москва, 2006. – С. 23.

(обратно)

274

Чужой в семье Сталина, Российская газета, 12 июня 2002 года. Морозов, сделавший выдающуюся академическую карьеру как специалист по международному праву, скончался в 2001 году.

(обратно)

275

A. H. Birse, Memoirs of an Interpreter, Michael Joseph: London 1967. – Р. 103. Бирс был там вместе с Черчиллем, а спальня Сталина находилась по пути к уборной, где премьер-министр мыл руки.

(обратно)

276

«“Жерминаль” – роман Эмиля Золя (1885), трагическая история о бастующих шахтерах. «Нана»– сатирический роман Эмиля Золя (1880) о жизни буржуазии».

(обратно)

277

Ряд историков (например, Юрий Васильевич Емельянов, автор популярных книг о Сталине и других советских вождях) считают, что Сталин в юности овладел техникой скорочтения. Иными словами, он читал, но не вчитывался, а скорее считывал информацию по встречавшимся в тексте ключевым словам.

(обратно)

278

D. Shepilov, The Kremlin’s Scholar, Yale University Press: London & New Haven 2014. – Р. 105.

(обратно)

279

S. Beria, Beria, My Father, Duckworth: London 2001. – Р. 142–143. Эта книга, основанная на интервью, которое Серго Берия дал французскому историку Франсуазе Том, очень сильно отличается от одноименной книги, изданной им на русском языке: С. Берия, «Мой отец – Лаврентий Берия», «Современник», Москва, 1994.

(обратно)

280

Некоторые книги из библиотеки Сталина, которые, как указано в архивной классификации, он помечал, не содержат видимых пометок. Возможно, на них были вкладки или закладки, которые со временем разрушились, выпали или были случайно уничтожены исследователями.

(обратно)

281

Ж. и Р. Медведевы, «Неизвестный Сталин», 4-е изд., «Время», Москва, 2011. – С. 80. Английский перевод: Р. и З. Медведевы, The Unknown Stalin, Overlook Press, Вудсток (Нью-Йорк), 2004. – Р. 97. В английском издании указано, что книги были заказаны через Kremlin Library Service («Кремлевскую библиотечную службу»), однако эта формулировка отсутствует во всех русских изданиях книги.

(обратно)

282

S. Lovell, The Russian Reading Revolution: Print Culture in the Soviet and Post-Soviet Eras, Palgrave Macmillan: Basingstoke 2000. – Р. 27.

(обратно)

283

Надо отметить, что некоторые из них, с купюрами или в отрывках, издавались в это время и в СССР. Так, в 1927 году в Москве были опубликованы под одной обложкой фрагменты мемуаров лидеров Белого движения А. И. Деникина, П. Н. Врангеля и Н. Н. Юденича. Отрывки из «Очерков русской смуты» Деникина издавались также в 1926 и 1928 годах. Публикацией этих источников занимался Госиздат, книги снабжались соответствующими предисловиями и комментариями, а выборка в них была, разумеется, тенденциозной.

(обратно)

284

P. Kenez, The Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917–1929, Cambridge University Press: Cambridge 1985. – Р. 239–247.

(обратно)

285

М. Вильцан, «К вопросу об интеллекте Сталина», Правда-5 (Еженедельная газета), 27 сентября – 4 октября 1996 года.

(обратно)

286

W J. Spahr, Stalin’s Lieutenants: A Study of Command under Duress, Presidio Press: Novato CA 1997. – Р. 154–155. Спаар ссылается на роман советского военного журналиста и писателя Ивана Стаднюка «Война», опубликованный в 1981 году. Хотя описанная история звучит правдоподобно, в личном архиве Сталина не обнаружено ни одного экземпляра книг Шапошникова. Его труд был издан в трех томах в 1927–1929 годах, поэтому тот том, который, как известно, получил Сталин – вероятно, в конце 1926 года, – должен был быть авторским экземпляром, предварявшим официальную публикацию. Шапошников встречался со Сталиным в июне 1927 года, по-видимому, по личному вопросу (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 5853 т, л. 11). Это дело, в нарушение хронологической последовательности, находится в самом конце описи 4.

(обратно)

287

N. Mandelstam, Hope Against Hope: A Memoir, Harvill Press: London, 1999. – Р. 26.

(обратно)

288

А. В. Островский, «Кто стоял за спиной Сталина?», «Олма-Пресс», Санкт-Петербург, 2002. – С. 155.

(обратно)

289

Архивный документ с перечнем семидесяти двух книг был представлен на выставке, посвященной истории личного фонда Сталина в фойе РГАСПИ в октябре 2018 года.

(обратно)

290

Дальняя дача. – Прим. пер.

(обратно)

291

Предпринимательская династия Зубаловых (Зубалашвили) происходила из грузин.

(обратно)

292

С. Аллилуева, «Двадцать писем к другу».

(обратно)

293

R. Sullivan, Stalin’s Daughter, Fourth Estate: London 2015. – Р. 22.

(обратно)

294

Юдифь Исааковна Мельцер (1911–1968). Провела полтора года в заключении, после того как ее муж оказался в плену. Дочь Галина Яковлевна Джугашвили (1938–2007) – филолог, в последние годы жизни писатель-мемуарист. Вышла замуж за алжирца, работавшего в Москве, но власти СССР не разрешили ей проследовать на родину мужа.

(обратно)

295

Khlevniuk, Stalin: New Biography of a Dictator. – Р. 252.

(обратно)

296

Их письма представлены в издании: Ю. Г. Мурин (ред.), «Иосиф Сталин в объятиях семьи», «Родина», Москва, 1993, док. 30–59.

(обратно)

297

Полина Семеновна Жемчужина (настоящие имя и фамилия – Перл Соломоновна Карповская, 1897–1970), жена В. М. Молотова (Скрябина). В 1930–1932-м – директор парфюмерной фабрики «Новая заря». В 1932–1936-м – управляющая парфюмерным трестом «ЖирКость». В 1936–1937-м – начальник Главного управления парфюмерно-косметической, синтетической и мыловаренной промышленности Наркомата пищевой промышленности СССР. В 1937–1939-м – заместитель наркома пищевой промышленности СССР. В 1939-м – нарком рыбной промышленности СССР. В 1939–1948-м – начальник Главного комитета текстильно-галантерейной промышленности Наркомата (с 1946-го – Министерства) легкой промышленности СССР. В 1949–1953-м – репрессирована, провела в ссылке.

(обратно)

298

О Полине см.: K. Schlogel, The Scent of Empires: Chanel No. 5 and Red Moscow, Polity: London 2021. – Р. 96–125.

(обратно)

299

Р. Люксембург, «Всеобщая забастовка и немецкая социал-демократия», Киев, 1906. Экземпляр Сталина: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 196. Другая книга из библиотеки Сталина, содержащая пометки в нескольких местах, – это критикующий Р. Люксембург трактат И. Нарвского «К истории борьбы большевизма с люксембургианством», Партиздат, Москва, 1932 (дело 227).

(обратно)

300

О гендерных отношениях на высшем уровне партийной элиты см.: М. Делалуа (Делалой), «Усы и юбки: гендерные отношения внутри кремлевского круга в сталинскую эпоху (1928–1953)», РОССПЭН, Москва, 2018. Французское издание книги того же автора Une Histoire érotique du Kremlin, Payot, Париж, 2016. О советской политике в отношении женщин см.: W Z. Goldman, Women, the State and Revolution: Soviet Family Policy and Social Life, 1917–1936, Cambridge University Press: Cambridge 1993.

(обратно)

301

L. T. Lih et al. (ed.), Stalin’s Letters to Molotov, Yale University Press: New Haven & London 1995. – Р. 232.

(обратно)

302

Цит. по: L. Vasilieva, Kremlin Wives, Weidenfeld & Nicolson: London 1994. – Р. 68.

(обратно)

303

«Правда» от 18 ноября 1932 года, выпуск № 318. – Прим. пер.

(обратно)

304

Цит. по: S. Kotkin, Stalin: Waiting for Hitler, 1928–1941, Penguin: London 2017. – Р. 112.

(обратно)

305

Шейла Фицпатрик (р. 1941) – австралийский и американский историк, профессор Чикагского университета, автор работ о повседневной жизни советских людей в сталинское время.

(обратно)

306

S. Fitzpatrick, On Stalin’s Team, Princeton University Press: Princeton 2015. – Р. 80.

(обратно)

307

Информация о даче основывается на книге: С. Девятов, А. Шефов и Ю. Юрьев, «Ближняя дача Сталина», Kremlin Multimedia, Москва, 2011. Книга содержит главу, посвященную библиотечной комнате на даче и обзору книжной коллекции Сталина. Авторы утверждают (с. 192), что Шушаника Манучарьянц была библиотекарем Сталина в 1930-х годах, однако источник этой информации не приводится.

(обратно)

308

Ф. Чуев, «Сто сорок бесед с Молотовым», «Терра», Москва, 1991. – С. 296.

(обратно)

309

M. Djilas, Conversations with Stalin, Penguin: London 2014. – Р. 54, 105.

(обратно)

310

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11 Д. 504–692. Карты все еще не рассекречены, но типология карт описывается в: Оп. 11 – документе, содержащем перечень материалов этого подраздела личного фонда Сталина.

(обратно)

311

A. J. Rieber, ‘Stalin: Man of the Borderlands’, American Historical Review (декабрь 2001 года).

(обратно)

312

Довольно странное высказывание автора, учитывая, что национально-территориальные государственные образования в составе СССР только множились, а их статус неуклонно повышался. В Конституции СССР 1936 года было зафиксировано право союзных республик на выход из СССР, а в 1944 году Сталин разрешил создавать ведомства иностранных дел союзных республик и республиканские военные формирования в составе советских вооруженных сил (эта новая норма также была отражена в Конституции СССР).

(обратно)

313

A. J. Rieber, Stalin and the Struggle for Supremacy in Eurasia, Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

(обратно)

314

Этот анекдот был записан журналистом Феликсом Чуевым якобы со слов Вячеслава Молотова. См.: Чуев Ф. 140 бесед с Молотовым.

(обратно)

315

A. Resis (ed.), Molotov Remembers, Ivan R. Dee: Chicago 1993. – Р. 8. Авторство истории принадлежит Феликсу Чуеву – советскому журналисту, чьи беседы с Молотовым легли в основу данной книги. Источниками Чуева являются сам Молотов и Акакий Мгеладзе, возглавлявший Абхазскую компартию с 1943 по 1951 год и Грузинскую компартию с 1952 по 1953 год.

(обратно)

316

Джон Сайлас Рид (1887–1920). Американский журналист, писатель и социалист. Автор ставшей бестселлером книги непосредственных впечатлений об Октябрьской революции «10 дней, которые потрясли мир». Из-за объективного показа событий очевидцем, у которого центральное место в событиях революции занимал Троцкий, но совсем не было видно Сталина, эта книга, неоднократно издававшаяся в СССР до 1927 года, после этого была впервые переиздана на родине Октябрьской революции только в 1957 году. Та книга Джона Рида, о которой здесь идет речь, «Восставшая Мексика» (1914), посвящена событиям Мексиканской революции 1910–1917 годов.

(обратно)

317

См.: M. Folly, G. Roberts & O. Rzheshevsky, Churchill and Stalin: Comrades-in-Arms during the Second World War, Pen & Sword Books: Barnsley 2019.

(обратно)

318

Обширная коллекция музыкальных пластинок Сталина была утеряна с его смертью. Рой и Жорес Медведевы утверждают, что Сталину высылался экземпляр каждой выходящей в СССР пластинки. После прослушивания он писал на обложке «хорошо», «так себе», «плохо» и «мусор». Известно, что в коллекцию входили записи опер, балетов и народной музыки. Medvedev & Medvedev, The Unknown Stalin. – Р. 100. Сведения о танцах на даче присутствуют во множестве мемуаров разных лиц.

(обратно)

319

I. Deutscher, Stalin: A Political Biography, Penguin: Harmondsworth 1966. – Р. 456, 457.

(обратно)

320

G. Roberts, Stalin’s Wars: From World War to Cold War, 1939–1953, Yale University Press: London & New Haven 2006.

(обратно)

321

О смерти Сталина см.: J. Rubenstein, The Last Days of Stalin, Yale University Press: London & New Haven 2016. Медицинские данные, относящиеся к смерти Сталина, представлены в книге И. И. Чигирина «Сталин: болезни и смерть: документы», «Достоинство», Москва, 2016.

(обратно)

322

Medvedev & Medvedev, The Unknown Stalin. – Р. 90.

(обратно)

323

С. Аллилуева, «Двадцать писем к другу».

(обратно)

324

Большая цензура: писатели и журналисты в стране Советов, 1917–1956, «Демократия», Москва, 2005, док. 469

(обратно)

325

Там же, док. 467.

(обратно)

326

Ю. Г. Мурин, «Иосиф Сталин в объятиях семьи», док. 113.

(обратно)

327

Б. Илизаров, «Тайная жизнь Сталина». – С. 163.

(обратно)

328

С. Аллилуева, «Только один год».

(обратно)

329

В числе книг Пушкина в коллекции Сталина находилось редкое издание «Евгения Онегина», опубликованное в Санкт-Петербурге в 1837 году. Эта книга была передана в Ленинскую библиотеку в 1970-х годах.

(обратно)

330

Гуль сражался за белых в годы Гражданской войны в России, а затем эмигрировал в Германию, Францию и США. В 1933 году он опубликовал книгу (на русском языке) под названием «Красные маршалы».

(обратно)

331

Цит. по: Medvedev & Medvedev, The Unknown Stalin. – Р. 97.

(обратно)

332

Ю. Шарапов, ‘Stalin’s Personal Library: Meditations on Notes in the Margins’, Moscow News, 38 (1988). В русской версии газеты статья вышла под заголовком «Пятьсот страниц в день».

(обратно)

333

Когда поэт-диссидент Осип Мандельштам узнал из советской прессы о комментарии Сталина к труду Горького, он повернулся к жене Надежде и сказал: «Мы пропали!» (Н. Мандельштам, «Воспоминания»). В 1934 году, узнав от Бухарина, что Мандельштам сослан, Сталин написал на письме: «Кто дал им право арестовать Мандельштама? Безобразие» (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 70, л. 167). Впоследствии положение Мандельштама улучшилось, возможно, благодаря телефонному разговору Сталина с Борисом Пастернаком, другом поэта. Однако в 1938 году Мандельштам был вновь арестован и умер в ГУЛАГе в том же году.

(обратно)

334

«Неизданный Щедрин», Ленинград, 1931 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 231); Громов, Сталин: искусство и власть. – С. 161.

(обратно)

335

https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1936/11/25.htm (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

336

Такое название институт принял в 1956 году, после того как в 1953–1956 годах он назывался Институтом Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина (ИМЭЛС).

(обратно)

337

«Решение Дирекции Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС от 9 января 1963 года». Этот документ был представлен на выставке истории личного фонда Сталина, проходившей в фойе РГАСПИ в октябре 2018 года. Множество писем и записок от издательств и авторов можно найти в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5754–5755.

(обратно)

338

Л. Спирин, «Глазами книг: Личная библиотека Сталина», Независимая газета, 25 мая 1993 года. Спирин скончался в ноябре 1993 года.

(обратно)

339

Государственная публичная историческая библиотека (ГПИБ) в Москве по адресу Старосадский переулок, дом 9, существует там с 1938 года по сей день (а ведет свое начало с 1863 года). На базе библиотеки ИМЛ в 1992 году создана Государственная общественно-политическая библиотека, расположенная по указанному в книге адресу. В 2014 году ее переименовали в Центр социально-политической истории и сделали филиалом ГПИБ.

(обратно)

340

Электронная версия каталога ГОПБ (Государственной общественно-политической библиотеки) находится в процессе создания.

(обратно)

341

Документ был представлен на выставке, посвященной истории личного фонда Сталина в фойе РГАСПИ в октябре 2018 года.

(обратно)

342

Каталог книг с пометками из библиотеки Сталина доступен в цифровом архиве Сталина Йельского университета.

(обратно)

343

Первый раздел каталога ГОПБ – Книги со штампом «Библиотека И. В. Сталина» – также доступен в цифровом архиве Йельского университета. Каталог был расшифрован профессором Юрием Никифоровым в сотрудничестве с автором настоящей работы.

(обратно)

344

Полное название: «Исследование о природе и причинах богатства народов».

(обратно)

345

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 301–303.

(обратно)

346

М. Г. Лейтейзен, «Ницше и финансовый капитал», Госиздат, Москва, 1924.

(обратно)

347

Цит. по: M. Agursky, ‘Nietzschean Roots of Stalinist Culture’ в: B. Glatzer Rosenthal (ed.), Nietzsche and Soviet Culture, Cambridge University Press: Cambridge 1994 p. 272. Агурский (1933–1991), диссидент советской эпохи, эмигрировавший в Израиль в середине 1970-х годов, утверждал, что многие сторонники Сталина были явными или скрытыми ницшеанцами, воспринимавшими вождя как живое воплощение «воли к власти» ницшеанского «сверхчеловека». Агурский полагал – хотя и без прямых доказательств, – что и сам Сталин находился под влиянием ницшеанства. Его наиболее уязвимый аргумент заключается в том, что марксизм Сталина якобы не имел реального содержания; наиболее убедительным его аргументом можно считать указание на то, что Сталин, подобно Ницше, придерживался ламаркистской альтернативы дарвинизму (то есть считал, что приобретенные признаки могут наследоваться).

(обратно)

348

Эрик ван Ри (р. 1953) – нидерландский историк, доцент Института Восточноевропейских исследований университета г. Амстердам.

(обратно)

349

E. van Ree, ‘Stalin and Marxism: A Research Note’, Studies in East European Thought, 49/1 (1997).

(обратно)

350

Н. Лукин, «Из истории революционных армий», Госиздат, Москва, 1923. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 192. – С. 33–34 книги – на этих страницах находится фрагмент со сталинской пометкой на полях.

(обратно)

351

https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1934/07/23.htm (дата обращения 4 августа 2021).

(обратно)

352

Б. Илизаров, Сталин, Иван Грозный и другие, «Вече», Москва, 2019. – С. 49–50, 56, 69–71.

(обратно)

353

И. В. Сталин, Сочинения, т. 1.

(обратно)

354

См.: M. Perrie, ‘The Tsar, the Emperor, the Leader: Ivan the Terrible, Peter the Great and Anatoli Rybakov’s Stalin’ в: N. Lampert & G. T. Rittersporn (ed.), Stalinism: Its Nature and Aftermath, Macmillan: London 1992. – Р. 80–81.

(обратно)

355

Цит. по: R. Service, Stalin: A Biography, Macmillan: London 2004. – Р. 273274.

(обратно)

356

T. O’Conroy, The Menace of Japan, Hurst & Blackett: London 1933; Т. О’Конрой, «Японская угроза», Госполитиздат, Москва, 1934. Экземпляр книги, принадлежавший Сталину, хранится в РГАСПИ: Ф. 558. Оп. 3. Д. 98. Книга несет на себе пометки, однако, скорее всего, они сделаны не Сталиным.

(обратно)

357

О биографии О’Конроя см.: P. O’Connor, ‘Timothy or Taid or Taig Conroy or O’Conroy (1883–1935)’ в: H. Cortazzi (ed.), Britain and Japan: Biographical Portraits, chap. 4, Routledge: London 2002.

(обратно)

358

О. Танин и Е. Иоган, «Военно-фашистское движение в Японии», Хабаровск, 1933; «Военно-морские силы Японии», РККА, Москва, 1933. Последняя книга являлась засекреченным изданием разведки Красной армии, и ее экземпляр был направлен Сталину в сентябре 1933 года (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5754, л. 217). Экземпляры этих книг из библиотеки Сталина: там же. Оп. 3, дела 48–49.

(обратно)

359

Там же. Оп. 11. Д. 206. Я благодарен Малколму Спенсеру за указание на бюллетени ТАСС, которые он продуктивно использует в своей книге Stalinism and the Soviet-Finnish War, 1939–40, Palgrave: London 2018.

(обратно)

360

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 327–328.

(обратно)

361

Волкогонов, «Сталин», гл. 23.

(обратно)

362

По словам Бориса Илизарова, который нашел экземпляр в архиве Михаила Калинина, русский перевод «Mein Kampf» был довольно качественным.

(обратно)

363

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 301–302.

(обратно)

364

Там же. Д. 207, док. 35.

(обратно)

365

Service, Stalin, pp. 569–570.

(обратно)

366

Дональд Рейфилд (р. 1942) – британский литературовед, специалист по русской литературе, почетный профессор Лондонского университета.

(обратно)

367

Rayfield, Stalin and His Hangmen, p. 20.

(обратно)

368

Раздел книги «Жизнь одного вождя». – Прим. пер.

(обратно)

369

Khlevniuk, Stalin: New Biography of a Dictator, pp. 93–98.

(обратно)

370

Kotkin, Stalin: Paradoxes of Power, p. 10.

(обратно)

371

Н. Симонов, «Размышления о пометках Сталина на полях марксистской литературы», Коммунист, № 18, декабрь 1990 года.

(обратно)

372

И. В. Сталин, «Об основах ленинизма».

(обратно)

373

Б. Славин, «Человек абсолютной власти: о малоизвестных и неизвестных выступлениях И. В. Сталина и его заметках на полях книг», Правда, 21 декабря 1994 года. Выражаю особую благодарность Владимиру Невежину за то, что он помог мне получить копию этой статьи.

(обратно)

374

Ree, Political Thought, esp. pp.14–17.

(обратно)

375

Б. Илизаров, «Сталин, Иван Грозный». – С. 72.

(обратно)

376

В дополнение к уже упомянутым книгам Илизарова см. также: «Почетный академик Сталин и академик Марр», «Вече», Москва, 2012.

(обратно)

377

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 53, л. 123; Громов, «Сталин: искусство и власть», с. 10–13. Английский перевод Горького взят из: http://www.arvindguptatoys.com/arvindgupta/gorkymother.pdf p. 399 (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

378

R. Medvedev, Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism, Macmillan: London 1972. – Р. 3.

(обратно)

379

Там же, p. 512.

(обратно)

380

Там же, p. 224.

(обратно)

381

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 348.

(обратно)

382

Medvedev & Medvedev, The Unknown Stalin, p. 8. Книга изначально была опубликована на русском языке в 2001 году.

(обратно)

383

I. R. Makaryk, ‘Stalin and Shakespeare’ в: N. Khomenko (ed.), The Shakespeare International Yearbook, т. 18, Special Section on Soviet Shakespeare, Routledge: London July 2020. – Р. 45.

(обратно)

384

«Я распаковываю свою библиотеку» (Речь собирателя книг). – Прим. пер. Вальтер Беньямин (1892–1940) – немецкий философ, антифашист.

(обратно)

385

W. Benjamin, ‘Unpacking My Library: A Talk About Book Collecting’, Illuminations, Random House: New York 2002.

(обратно)

386

E. van Ree, ‘Stalin and Marxism: A Research Note’, Studies in East European Thought, 49/1 (1996). – Р. 25.

(обратно)

387

Маргиналия, от лат. marginalis «находящийся на краю» – рисунки и записи на полях книг. – Прим. пер.

(обратно)

388

Исследователь маргиналий, автор исторического обзора «Пометки на полях». – Прим. пер.

(обратно)

389

H. J. Jackson, Marginalia: Readers Writing in Books, Yale University Press: London & New Haven 2001. – Р. 28.

(обратно)

390

Там же, p. 48.

(обратно)

391

Вирджиния Вулф (1882–1940) – британская феминистская писательница.

(обратно)

392

Мортимер Адлер (1902–2001) – американский философ, основатель Института философских исследований (Сан-Франциско).

(обратно)

393

M. J. Adler, ‘How to Mark a Book’, Saturday Review of Literature (6 июля 1941 года).

(обратно)

394

Хотя эти закладки действительно существуют, возможно, они были размещены архивистами для обозначения мест с пометками Сталина. Однако не все книги содержат такие полоски бумаги, и даже те, в которых они есть, отмечают не все страницы с пометками. Для множества примеров пометок Ленина см. каталог его личной библиотеки (около 9000 книг): «Библиотека В. И. Ленина в Кремле», Москва, 1961.

(обратно)

395

Отсутствие тем сексуальности в произведениях викторианского романиста неудивительно, но мое внимание на это обратил Дэвид Лодж в эссе Dickens Our Contemporary из его сборника Consciousness and the Novel, Vintage: London 2018. – Р. 128.

(обратно)

396

Часто употребляемое героем «Рождественской пьесы» Диккенса выражение, которое Сталину могло быть известно в переводе «это еще что за пустяки» и не ставшее в русском языке таким же распространенным фразеологизмом, как bah humbug в английском языке. – Прим. пер.

(обратно)

397

Nota bene, Внимание. – Прим. пер.

(обратно)

398

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 346.

(обратно)

399

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 342. Михаил Вайскопф отмечает сходство речей Сталина на XVI и XVII съездах партии («Писатель Сталин», Новое литературное обозрение, Москва, 2001. – С. 36–37).

(обратно)

400

Там же. Д. 62. – С. 5, 7, 9–13, 16–20, 23–4, 30–3, 36–40 с пометками (нет уверенности, что это действительно заметки Сталина).

(обратно)

401

Там же. Ф. 592. Оп. 1, дела 6–9.

(обратно)

402

Y. Sharapov, ‘Stalin’s Personal Library’, Moscow News, 38 (1988).

(обратно)

403

Документы были представлены на выставке, посвященной истории личного фонда Сталина в фойе РГАСПИ в октябре 2018 года, и почерк пометок специалистами приписывается Светлане Аллилуевой.

(обратно)

404

Ю. Громов «Сталин: Искусство и власть», Эксмо: Москва 2003. – С. 47.

(обратно)

405

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 350. Как отмечает Светлана Лохова, Сталин писал слово «учитель» на множестве книг. S. Lokhova, ‘Stalin’s Library’ вL. F. Gearon (ed.), The Routledge International Handbook of Universities, Security and Intelligence Studies, Routledge: London 2020. – Р. 428.

(обратно)

406

Например, E. Radzinsky, Stalin, Hodder & Stoughton: London 1997. – Р. 454. Борис Илизаров критиковал гипотезу Радзинского в своей работе «Сталин, Иван Грозный и другие», Вече, Москва 2019. – С. 28.

(обратно)

407

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 11, с. 33 с пометками.

(обратно)

408

О. Волобуев и С. Кулешов, «Очищение: история и перестройка», «Новости», Москва, 1989. – С. 146.

(обратно)

409

Очевидно, имеется в виду отсылка к летописным описаниям разорения русских земель. – Прим. пер.

(обратно)

410

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 167. Первым, кто сослался на данный текст, по-видимому, был Б. Славин в статье «Человек абсолютной власти: о малоизвестных и неизвестных выступлениях И. В. Сталина и его заметках на полях книг», Правда, 21 декабря 1994 года.

(обратно)

411

D. Rayfield, Stalin and His Hangmen, Viking: London 2004. – Р. 22. На развороте фотография приведенного текста.

(обратно)

412

R. Service, Stalin: A Biography, Macmillan: London 2004. – Р. 342.

(обратно)

413

Славой Жижек (р. 1949) – знаменитый современный словенский философ.

(обратно)

414

S. Zizek, Less than Nothing: Hegel and the Shadow of Dialectical Materialism, Verso Books: London 2013. Жижек многократно приводит эту цитату в своих работах.

(обратно)

415

И. В. Сталин, Сочинения, т. 6.

(обратно)

416

См.: J. F. Matlock, An Index to the Collected Works of J. V. Stalin, Johnson Reprint Corporation: New York 1971. – Р. 145–146.

(обратно)

417

Например: «Путь к Ленину: собрание выдержек из сочинений В. И. Ленина», тома 1–2, Воениздат, Москва, 1924. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 295–296.

(обратно)

418

«Ленинский сборник», тома 2, 4, 13, Институт Ленина, Москва – Ленинград, 1924, 1925, 1930. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 183–185.

(обратно)

419

И. Базь, «Почему мы победили в Гражданской войне», Москва, 1930. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 10.

(обратно)

420

E. van Ree, The Political Thought of Joseph Stalin: A Study in Twentieth-Century Patriotism, Routledge: London 2002. – Р. 258; Ree, ‘Stalin and Marxism: A Research Note’.

(обратно)

421

https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1938/05/17.htm. Взято мной из: E. Dobrenko, Late Stalinism: The Aesthetics of Politics, Yale University Press: London & New Haven 2020. – Р. 362–363.

(обратно)

422

Там же, p. 267. Сталин заимствовал эту цитату из своего экземпляра «Нового курса», который он внимательно прочитал и снабдил пометками. Брошюра была пронумерована в его библиотеке как единица хранения № 884. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1577. Английский перевод доступен по ссылке: https://www.marxists.org/archive/trotsky/1923/newcourse/index.htm (дата обращения: 4 августа 2021 года).

(обратно)

423

На тему дебатов о «социализме в отдельно взятой стране» см.: E. van Ree, Boundaries of Utopia: Imagining Communism from Plato to Stalin, Routledge: London 2015, главы 14–15.

(обратно)

424

Речь Л. Д. Троцкого на трехлетии Коммунистического университета трудящихся Востока 21 апреля 1924 года.

(обратно)

425

Цит. по: van Ree, Political Thought, н. 64. – Р. 321–322.

(обратно)

426

Английский перевод можно найти по ссылке: https://www.marxists.org/archiv/trotsky/1924/lessons/1924-les.pdf.

(обратно)

427

И. В. Сталин, Сочинения, т. 6.

(обратно)

428

https://www.marxists.org/archive/trotsky/1918/hrr/index.htm (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

429

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 362.

(обратно)

430

Там же. Д.318. Проведенный Дмитрием Волкогоновым анализ пометок Сталина в книге Смоленского полностью расходится с моим: «подчеркнуто в тех местах, где критикуется его заклятый враг: „Троцкий – раздражительный и нетерпеливый“, у него „властный характер, склонный к доминированию“, „он любит политическую власть“, „Троцкий – гениальный политический авантюрист“». (D. Volkogonov, Stalin: Triumph and Tragedy, Phoenix Press: London 2000. – Р. 226–227).

(обратно)

431

Политика практических соображений при отказе от какой бы то ни было идеологии. – Прим. пер.

(обратно)

432

РГАСПИ. Оп. 3. Д. 364. Книга содержит штамп библиотеки Сталина и пронумерована как № 898. Английские переводы текста Троцкого, приводимые далее, взяты с сайта: https://www.marxists.org/archive/trotsky/1920/terrcomm/index.htm.

(обратно)

433

Сталин написал это слово слитно.

(обратно)

434

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 91.

(обратно)

435

Цит. по: Ree, The Political Thought of Joseph Stalin p. 306. Д. 57.

(обратно)

436

Там же, p. 315 Д. 5.

(обратно)

437

См. пометки Сталина на издании Каутского «Аграрный вопрос» 1923 года: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 86. Другие работы Каутского с пометками Сталина можно найти в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 87, 88, 89, 90, 92 и Оп. 1. Д. 1576.

(обратно)

438

Y. Buranov, Lenin’s Will: Falsified and Forbidden, Prometheus Books: Amherst NY 1994. – Р. 150, 151.

(обратно)

439

Председатель Главного комитета по концессиям (Главконцесском), председатель особого совещания при ВСНХ по качеству продукции, председатель Электротехнического комитета. – Прим. пер.

(обратно)

440

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3 Д. 357, 359, 360, 361; Оп. 11. Д. 1577.

(обратно)

441

Об эволюции экономических воззрений Троцкого в 1920-х годах см. классическую работу: Richard B. Day’s Leon Trotsky and the Politics of Economic Isolation, Cambridge University Press: Cambridge 1973.

(обратно)

442

Тщательный анализ фракционной активности Троцкого в 1920-х годах можно найти работе: I. D. Thatcher, Trotsky, Routledge: London 2003, главы 5–6.

(обратно)

443

См.: J. Harris, ‘Discipline versus Democracy: The 1923 Party Controversy’ в: L. Douds, J. Harris & P. Whitewood (ed.), The Fate of the Bolshevik Revolution: Illiberal Liberation, 1917–41, Bloomsbury Academic: London 2020. Много документов на эту тему можно найти в: V. Vilkova, The Struggle for Power: Russia in 1923, from the Secret Archives of the Former Soviet Union, Prometheus Books: Amherst NY 1996.

(обратно)

444

См.: S. F. Cohen, Bukharin and the Bolshevik Revolution: A Political Biography, 1888–1938, Oxford University Press: Oxford 1971.

(обратно)

445

Игал Халфин (р. 1964) – израильский историк, профессор Тель-Авивского университета.

(обратно)

446

I. Halfin, Intimate Enemies: Demonizing the Bolshevik Opposition, 1918–1928, University of Pittsburgh Press: Pittsburgh 2007.

(обратно)

447

Там же, p. 250.

(обратно)

448

M. David-Fox, Revolution of the Mind: Higher Learning Among the Bolsheviks, 1918–1929, Cornell University Press: Ithaca NY and London 1997 p. 117. Экземпляр этого текста из библиотеки Сталина хранится в коллекции его книг в Государственной общественно-политической библиотеке. Иронично, что сам Канатчиков впоследствии стал членом «Объединенной оппозиции». Позже он отрекся от своих взглядов и занимал ряд ответственных партийных должностей, однако в 1937 году был арестован и расстрелян.

(обратно)

449

Волкогонов, Сталин. – С. 260.

(обратно)

450

S. Kotkin, Stalin: Waiting for Hitler, 1928–1941, Penguin: London 2017. – Р. 787.

(обратно)

451

Много документов на эту тему можно найти в: «Политбюро и Лев Троцкий, 1922–1940 гг.: Сборник документов», Истлит, Москва, 2017.

(обратно)

452

И. В. Сталин, Сочинения, т. 12.

(обратно)

453

Там же.

(обратно)

454

Там же.

(обратно)

455

Там же.

(обратно)

456

«О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов». – Прим. пер.

(обратно)

457

J. Arch Getty & O. V. Naumov, The Road to Terror: Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932–1939, Yale University Press: London & New Haven 1999. – Р. 140–141.

(обратно)

458

См.: J. Arch Getty, ‘The Politics of Repression Revisited’ в: J. Arch Getty and R. T. Manning (ed.), Stalinist Terror: New Perspectives, Cambridge University Press: Cambridge 1993. А также: M. E. Lenoe, The Kirov Murder and Soviet History, Yale University Press: London & New Haven 2010.

(обратно)

459

Thatcher, Trotsky, pp. 190–191.

(обратно)

460

Цитируется по английскому переводу книги Юрия Слезкина «Дом правительства. Сага о русской революции».

(обратно)

461

Getty & Naumov, The Road to Terror, doc. 37.

(обратно)

462

M. Lenoe, ‘Fear, Loathing, Conspiracy: The Kirov Murder as Impetus for Terror’ в: J. Harris (ed.), The Anatomy of Terror, Oxford University Press: Oxford 2013 p. 208. Некоторые из документов, касающиеся допросов, можно найти в работе: «Лубянка: Сталин и ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД (Январь 1922 – декабрь 1936)», Материк: Москва 2003 док. 494, 505, 506–509, 511–514. Английский перевод этих документов можно найти в работе: D. R. Shearer & Khaustov (ed.), Stalin and the Lubianka: A Documentary History of the Political Police and Security Organs in the Soviet Union, 1922–1953, Yale University Press: London & New Haven 2015.

(обратно)

463

Я свел вместе и разделил многоточием два перевода цитаты из беседы Сталина с Роменом Ролланом: одну из архивного документа (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д.795, док. 1, лл. 10–11), другую – из книги: H. Kuromiya, Stalin, Pearson Longman: Harlow 2005 ч. 116. Я признателен Майклу Дэвид-Фоксу за архивную ссылку.

(обратно)

464

Там же, л. 12. Роллан желал опубликовать стенограмму беседы, однако Сталин не ответил на его просьбу. Английский перевод французской версии стенограммы может быть найден в: https://mltoday.com/from-the-archives-1935-interview-of-stalin- by-romain-rolland.

(обратно)

465

Уэнди З. Голдман – американский историк, почетный профессор Университета Карнеги – Меллона.

(обратно)

466

W. Z. Goldman, Terror and Democracy in the Age of Stalin: The Social Dynamics of Repression, Cambridge University Press: Cambridge 2007. – Р. 72.

(обратно)

467

D. M. Crowe, ‘Late Imperial and Soviet “Show” Trials, 1878–1938’ в: D. M. Crowe (ed.), Stalin’s Soviet Justice: ‘Show’ Trials, War Crimes Trials and Nuremberg, Bloomsbury Academic: London 2019, и W. Chase, ‘Stalin as Producer: The Moscow Show Trials and the Construction of Mortal Threats’ в: S. Davies & J. Harris (ed.), Stalin: A New History, Cambridge: Cambridge 2005.

(обратно)

468

В настоящее время – в Ростовской области.

(обратно)

469

Там же, pp. 105–108.

(обратно)

470

Джон Гетти, Олег Наумов – историки, авторы книги The Road to Terror – работы, посвященной политической истории Советского Союза 1932–1939 годов. Опубликована издательством Йельского университета в 1999 году.

(обратно)

471

Getty & Naumov, The Road to Terror, pp. 565–566.

(обратно)

472

Полный русский текст сталинской речи на пленуме можно найти в работе: «Лубянка: Сталин и Главное Управление Госбезопасности НКВД, 1937–1938», Демократия: Москва, 2004, док. 31. Перевод основных тезисов на английский можно найти в: https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1937/03/03.htm (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

473

P. Whitewood, ‘Stalin’s Purge of the Red Army and the Misperception of Security Threats’ в: J. Ryan & S. Grant (ed.), Revisioning Stalin and Stalinism: Complexities, Contradictions and Controversies, Bloomsbury Academic: London 2020. – Р. 49. См. также работу того же автора: The Red Army and the Great Terror: Stalin’s Purge of the Soviet Military, University Press of Kansas: Lawrence 2015.

(обратно)

474

Лубянка: Сталин и Главное управление, doc. 92.

(обратно)

475

Shearer & Khaustov, Stalin and the Lubianka, doc. 104.

(обратно)

476

Там же, док.109 и J. Harris, The Great Fear: Stalin’s Terror of the 1930s, Oxford University Press: Oxford 2016. – Р. 176–177. Для более подробного анализа причин, которые побудили Политбюро прийти к этим решениям, см. также: J. Arch Getty, ‘Pre-Election Fever: The Origins of the 1937 Mass Operations’ в: Harris, The Anatomy of Terror. По другим данным, репрессировать предполагалось 268 950 кулаков, из которых 75 950 должны были быть казнены. В итоге же 767 397 человек было репрессировано, из них 386 798 казнены.

(обратно)

477

Про Сталина и Испанию см.: O. Khlevniuk, Stalin: New Biography of a Dictator, Yale University Press: London & New Haven 2015. – Р. 153–156. Также: D. Kowalsky, ‘Stalin and the Spanish Civil War, 1936–1939: The New Historiography’ в: Ryan & Grant (ed.), Revisioning Stalin and Stalinism.

(обратно)

478

Khlevniuk, Stalin: New Biography of a Dictator. – Р. 155.

(обратно)

479

I. Banac (ed.), The Diary of Georgi Dimitrov, 1933–1949, Yale University Press: London & New Haven 2003. – Р. 67.

(обратно)

480

«Большая цензура: писатели и журналисты в стране Советов», 1917–1956, «Демократия», Москва, 2005, док. 373. Написанные Сталиным от руки исправления в черновике статьи можно посмотреть в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1124, док. 6. Статья была опубликована в «Правде» от 24 августа, однако не все сталинские замечания были учтены.

(обратно)

481

См. документы в: Getty & Naumov, The Road to Terror, chap. 12.

(обратно)

482

Английский перевод доклада Сталина на XVIII съезде см. в: J. Stalin, Leninism, Allen & Unwin: London 1940, esp. pp. 656–662.

(обратно)

483

Оригинал документа был представлен на московской выставке 2016 года.

(обратно)

484

M. Folly, G. Roberts & O. Rzheshevsky, Churchill and Stalin: Comrades-in-Arms during the Second World War, Pen & Sword Books: Barnsley 2019, doc. 38. – р. 145.

(обратно)

485

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 26 с. 198 книги с подчеркиваниями Сталина.

(обратно)

486

Ч. Россель, Разведка и контрразведка, Москва: Воениздат, 1937; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 743.

(обратно)

487

Khlevniuk, Stalin: New Biography of a Dictator, p. 155.

(обратно)

488

W. Bedell Smith, Moscow Mission, 1946–1949, Heinemann: London 1950. – Р. 176–177.

(обратно)

489

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5754, л. 126. Цит. по: М. Лаврентьева, «Особенности технологии и методов информационно-психологических войн СССР с Великобританией и США в период 1939–1953 гг.» кандидатская диссертация, Российский университет дружбы народов, Москва, 2020. – С. 127.

(обратно)

490

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1605.

(обратно)

491

Изначально было опубликовано в газете «Правда» в феврале – марте 1948 года. Английский перевод публиковался в дополнение к мартовскому выпуску журнала New Times 1948 года.

(обратно)

492

Производство фильма было остановлено по неизвестным причинам. Довженко скончался в 1956 году, и в то время ходили слухи, что фильм отменен из-за того, что Бюкар сбежала обратно на Запад. Однако это не соответствует действительности. В 1950-х она устроилась работать на радио «Москва», в его англоязычную редакцию, где и проработала до пенсии. С теплотой вспоминаемая своими коллегами, она скончалась в Москве в 1998 году. «Сталин и космополитизм, 1945–1953: Документы», Демократия: Москва 2005 док.120 и 182; R. Magnusdottir, Enemy Number One: The United States of America in Soviet Ideology and Propaganda, 1945–1959, Oxford University Press: Oxford 2019 p. 24; A. Kozovoi, ‘“This Film Is Harmful”: Resizing America for the Soviet Screen’ в: S. Autio-Saramo & B. Humphreys (ed.), Winter Kept Us Warm: Cold War Interactions Reconsidered, Aleksanteri Cold War Series 1 (2010); https://history.state.gov/historicaldocuments/frus1949v05/d335; https://www.themoscowtimes.com/archive/moscow-mailbag-voice-of-russias-voices-that-came-from-afar. Незавершенный фильм Довженко можно посмотреть по ссылке: https://www.youtube.com/watch?v=pUpaqunbR9w.

(обратно)

493

РГАСПИ Ф. 558. Оп. 3. Д. 28. Цитируемый текст с пометками Сталина находится на страницах 43–47 этой книги.

(обратно)

494

G. Kennan, Memoirs, 1925–1950, Hutchinson: London 1968. – Р. 279–280.

(обратно)

495

См., например, Kennan’s Reith Lectures: Russia, the Atom and the West, Oxford University Press: London 1958.

(обратно)

496

Я благодарен Владимиру Невежину за то, что он указал мне это направление и предоставил копию своей статьи: «И. В. Сталин о внешней политике и дипломатии: по материалам личного архива вождя (1939–1941)», Российская история, № 6 (2019).

(обратно)

497

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 200, л. 13.

(обратно)

498

https://minimalistquotes.com/otto-von-bismarck-quote-45423/ (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

499

М. Я. Гефтер, «Сталин умер вчера», Рабочий класс и современный мир, № 1, 1988. Я благодарен Холли Кейс за эту наводку и Владимиру Невежину за то, что он предоставил мне копию интервью с Гефтером. Введение Ерусалимского впоследствии было издано отдельной брошюрой под названием «Бисмарк как дипломат» (на русском языке).

(обратно)

500

Р. Медведев, «Что читал Сталин?», «Права человека», Москва, 2005. – С. 81.

(обратно)

501

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 760, л. 145.

(обратно)

502

Написанный от руки реестр архива, в котором указано, что эти два тома содержат пометки Сталина, был представлен на выставке по истории личного фонда Сталина в фойе РГАСПИ в октябре 2018 года.

(обратно)

503

Н. Рыжков, «Перестройка: история предательств», «Новости», Москва, 1992. – С. 354–355. Стивен Коэн, скончавшийся в 2020 году, был американским историком, его перу принадлежит биография Николая Бухарина. Эта книга была переведена на русский язык и издана в СССР в годы перестройки.

(обратно)

504

R. G. Suny, Stalin: Passage to Revolution, Princeton University Press: Princeton 2020. – Р. 584.

(обратно)

505

Kuromiya, Stalin, p. 120. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 84, с. 51. Замечания Вышинского по поводу Каменева и Зиновьева можно найти в: https://www.marxists.org/history/ussr/government/law/1936/moscow-trials/22/double-dealing.htm (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

506

http://www.florentine-society.ru/Machiavelli_Nikitski_Club.htm (дата обращения 4 августа 2021 года). Благодарю Дэвида Бранденбергера за указание на этот источник.

(обратно)

507

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 208, л. 33.

(обратно)

508

Там же. Оп. 1. Д. 5754, л. 124–125.

(обратно)

509

Там же. Оп. 3. Д. 18, с. 35–36 энциклопедии.

(обратно)

510

«Сталин и Каганович: переписка, 1931–1936 гг.», РОССПЭН, Москва, 2001, док. 621. Благодарю Майкла Карли за указание на этот источник. Замечание Сталина об англо-германском соглашении было вызвано недавним морским соглашением между двумя странами.

(обратно)

511

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 267, с. 32–33 книги – аннотация Сталина.

(обратно)

512

Там же. Оп. 1. Д. 5755, л. 142.

(обратно)

513

Там же. Оп. 3. Д. 232

(обратно)

514

https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1934/07/19.htm (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

515

Невежин, «И. В. Сталин о внешней политике», с. 71.

(обратно)

516

РГАСПИ. Ф.558. Оп. 1. Д. 5754, л. 98–100.

(обратно)

517

Невежин, «И. В. Сталин о внешней политике». – С. 72–73.

(обратно)

518

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5754, л. 101.

(обратно)

519

Там же. Оп. 3. Д. 79.

(обратно)

520

И. В. Сталин, Сочинения, т. 1.

(обратно)

521

«Документы внешней политики, 1941, часть вторая», «Международные отношения», Москва, 1998. – С. 563.

(обратно)

522

Folly, Roberts & Rzheshevsky, Churchill and Stalin. – P. 88.

(обратно)

523

Там же. P. 75–76.

(обратно)

524

«Иван Михайлович Майский: Дневник дипломата», Лондон, 1934–1943, книга 1, «Наука», Москва, 2006. – С. 111. Благодарю Майкла Карли за указание на этот источник. Запись из дневника Майского основана на услышанном им пересказе разговоров, состоявшихся на встрече Сталина с Лавалем. Официальных советских или французских протоколов этой беседы не сохранилось.

(обратно)

525

С. Аллилуева, «Двадцать писем к другу»

(обратно)

526

Третий автор книги – Иван Джавахишвили – скончался в 1940 году. Экземпляр книги на грузинском языке с пометками Сталина хранится в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 382. Дональд Рейфилд, приписывая авторство книги Джавахишвили, отмечает, что Сталин написал на полях: «Почему автор не упоминает, что Митридат и Понтийская империя – это грузинский правитель и грузинское государство?» (D. Rayfield, Stalin and His Hangmen. – P. 16).

(обратно)

527

«Новые речи Сталина о Грузии, истории и национальностях (1945)», Исследования по истории русской мысли: Ежегодник 2019, Модест Колеров, Москва, 2019. – С. 491–525. Мемуары Бердзенишвили датируются декабрем 1945 года, однако основная их часть, по-видимому, была написана ранее. Впервые опубликованы в 1998 году.

(обратно)

528

Борис Александрович Тураев (1868–1920) – крупнейший русский историк-востоковед и египтолог.

(обратно)

529

Василий Васильевич Струве (1889–1965) – крупнейший советский востоковед, египтолог и ассириолог.

(обратно)

530

Вероятно, имеется в виду Всеволод Владимирович Павлов (1898–1972) – советский искусствовед и египтолог.

(обратно)

531

Иосиф Абгарович Орбели (1887–1961) – советский востоковед, в 1934–1951 – директор Эрмитажа.

(обратно)

532

Там же. С. 504. Иосиф Орбели (1887–1961) – востоковед армянского происхождения, возглавлявший Эрмитаж с 1934 по 1951 год. Двухтомная история Древнего Востока Бориса Тураева (1868–1920) находилась в библиотеке Сталина, как и книга Николая Павлова-Сильванского (1869–1908) о феодализме в Древней Руси. Василий Струве (1889–1965) был египтологом и ассириологом.

(обратно)

533

L. R. Tillett, The Great Friendship: Soviet Historians and the Non-Russian Nationalities, University of North Carolina Press: Chapel Hill 1969.

(обратно)

534

«Новые речи Сталина». – С. 506.

(обратно)

535

Там же. С. 515. См. также: E. van Ree, ‘Heroes and Merchants: Stalin’s Understanding of National Character’, Kritika, 8/1 (зима 2007 года).

(обратно)

536

J. Hellbeck, Stalingrad: The City that Defeated the Third Reich, paperback ed., Public Affairs: New York 2016. – P. 437.

(обратно)

537

С. Аллилуева, «Двадцать писем к другу».

(обратно)

538

Ж. Медведев, Сталин и еврейская проблема: новый анализ, «Права человека», Москва, 2003.

(обратно)

539

Ф. Чуев, «Так говорил Каганович: исповедь сталинского апостола», «Отечество», Москва, 1992. – С. 89.

(обратно)

540

G. Kostyrchenko, Out of the Red Shadows: Anti-Semitism in Stalin’s Russia, Prometheus Books: Amherst NY 1995.

(обратно)

541

«Новые речи Сталина». – С. 494.

(обратно)

542

Судя по всему, Сталин делал пометки на полях двух этих книг, однако они не сохранились в архиве.

(обратно)

543

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 311.

(обратно)

544

Там же. Д. 267, с. 25 этой книги. Нет оснований, что Сталин читал сам этот дневник, только вступление к нему, написанное советским дипломатом Борисом Штейном.

(обратно)

545

И. В. Сталин, «Об основах ленинизма».

(обратно)

546

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 37. С. 5 книги Виппера; Д. 97. С. 3 книги Ковалева и проч. «История Древнего Мира: Древний Восток и Греция», Государственное учебно-педагогическое Издательство; Москва 1937.

(обратно)

547

Там же. Д. 36. Пометки Сталина можно обнаружить в четвертой главе этой книги на страницах 120–124, 126–127, 130–131, 133–137.

(обратно)

548

Как отмечает Борис Илизаров («Сталин, Иван Грозный». – С. 75), пометка написана дореформенной кириллицей, то есть не может принадлежать перу Светлане или Надежде Аллилуевым.

(обратно)

549

РГАСПИ. Ф. 558, Оп. 3. Д. 38, везде.

(обратно)

550

О Виппере см.: H. Graham, ‘R. Iu. Vipper: A Russian Historian in Three Worlds’, Canadian Slavonic Papers/Revue Canadienne des Slavistes, 28/1 (March 1986). Английский перевод статьи о Виппере из БЭС см. в: https://encyclopedia2.thefreedictionary.com/Robert+Iurevich+Vipper (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

551

Цит. по: А. Дубровский «Власть и историческая мысль в СССР (1930–1950-е гг.)», «РОССПЭН», Москва 2017 год, с. 150–151. См. также: D. Brandenberger, National Bolshevism: Stalinist Mass Culture and the Formation of Modern Russian National Identity, 1931–1956, Harvard University Press: Cambridge MA 2002. – P. 32–33. Сталинские замечания возникли не на ровном месте. Еще в августе 1932 года ЦК партии выпустило декрет, отмечающий низкий уровень преподавания истории в советских школах. (M. Pundeff (ed.), History in the USSR: Selected Readings, Chandler Publishing Co.: San Francisco 1967. – Doc. 18

(обратно)

552

Цит. по: D. Dorotich, A Turning Point in the Soviet School: The Seventeenth Party Congress and the Teaching of History, History of Education Quarterly (Fall 1967). – P. 299.

(обратно)

553

K. M. F. Platt, Terror and Greatness: Ivan and Peter as Russian Myths, Cornell University Press: Ithaca NY 2011. – P. 182.

(обратно)

554

А. Дубровский, «Власть и историческая мысль в СССР (1930–1950-е гг.)», с. 157–159; Brandenberger, National Bolshevism. – P. 34–35.

(обратно)

555

Б. Илизаров, «Сталин, Иван Грозный». – С. 68.

(обратно)

556

И. В. Сталин, Историческая идеология в СССР в 1920–1950-е годы / сост. М. В. Зеленов, «Наука-Питер», СПб., 2006. – Док. 79.

(обратно)

557

«О преподавании гражданской истории в школах СССР», Правда, 16 мая 1934. Постановление, опубликованное на первой полосе газеты, проверялось и было исправлено лично Сталиным. Полный английский перевод постановления см. в: Pundeff, History in the USSR. – Doc. 20.

(обратно)

558

«На фронте исторической науки», Правда, 27 января 1936 года; Tillett, The Great Friendship. – P. 42–43. Полный английский перевод редакционной статьи из «Правды» и двух писем Сталина, Жданова и Кирова см. в: Pundeff, History in the USSR. – Doc. 21.

(обратно)

559

«Постановление жюри правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3 и 4 классов средней школы по истории СССР», Правда, 22 августа 1937 года.

(обратно)

560

Подробности процесса описаны в работах Бранденбергера и Дубровского, указанных выше. Значительная часть документальной базы их исследований опубликована в издании Архива Президента РФ: С. Кудряшов (ред.), «Историю – в школу: создание первых советских учебников», АПРФ, Москва, 2008.

(обратно)

561

Экземпляр принадлежавшей Светлане Аллилуевой книги хранится в Государственной общественно-политической библиотеке в Москве в составе коллекции книг из личной библиотеки Сталина.

(обратно)

562

Tillett, The Great Friendship. – P. 50.

(обратно)

563

Дубровский, «Власть и историческая мысль». – С. 240.

(обратно)

564

Макеты учебников см. в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3, Д. 374–375; Оп. 11. Д. 1584.

(обратно)

565

Дубровский, «Власть и историческая мысль». – С. 239.

(обратно)

566

Не смог найти эту фразу в доступном варианте Краткого курса. – Прим. пер.

(обратно)

567

Имеется в виду московский князь Иван Данилович по прозвищу Калита (1288–1340).

(обратно)

568

Там же. С. 235–236.

(обратно)

569

А. Шестаков (ред.), «Краткий курс истории СССР», Учпедгиз, Москва, 1937. – С. 42. Подробный обзор и анализ книги см. в: Platt, Terror and Greatness. – Chap. 5.

(обратно)

570

Там же. P. 37.

(обратно)

571

Б. Илизаров, «Сталин, Иван Грозный». – С. 100–101.

(обратно)

572

Brandenberger, National Bolshevism. – P. 51.

(обратно)

573

Дэвид Бранденбергер (р. 1970) – американский историк-русист, профессор Ричмондского университета (штат Вирджиния).

(обратно)

574

Сталин, «Об основах ленинизма». – С. 5.

(обратно)

575

Dimitrov, Diary. – P. 65.

(обратно)

576

Обе цитаты из: I. Paperno, ‘Nietzscheanism and the Return of Pushkin’ в: B. Glatzer Rosenthal (ed.), Nietzsche and Soviet Culture, Cambridge University Press: Cambridge 1994. – P. 225–226. Также см.: K. Petrone, Life Has Become More Joyous, Comrades: Celebrations in the Time of Stalin, Indiana University Press: Bloomington, 2000, гл. 5 посвящена празднованию юбилея Пушкина.

(обратно)

577

Petrone, Life Has Become More Joyous, Comrades. – P. 159.

(обратно)

578

Р. Ю. Виппер, «Иван Грозный», «Дельфин», Москва, 1922. На английском языке, схожие аргументы с Виппером выражены, например, в: I. Grey, Ivan the Terrible, Hodder & Stoughton, Лондон, 1964. Иэн Грей (1918–1996) – новозеландский историк, служивший переводчиком ВМФ Великобритании в России во время Второй мировой войны. После войны он работал в советском отделе МИД Великобритании, а затем в Ассоциации парламентов Содружества. Он опубликовал несколько книг по русской истории, включая качественную, но малоизвестную биографию Сталина: Stalin: Man of History, Weidenfeld & Nicolson, Лондон, 1979.

(обратно)

579

С. Ф. Платонов, «Иван Грозный», Брокгауз – Ефрон, Петроград, 1923. Книга доступна в интернете: http://elib.shpl.ru/ru/nodes/4720-platonov-s-f-ivan-groznyy-pg-1923-obrazy-chelovechestva#mode/inspect/page/3/zoom/4 (дата обращения: 4 августа 2021 года).

(обратно)

580

С. Ф. Платонов, «Прошлое Русского Севера», «Обелиск», Берлин, 1924. Эта книга входит в коллекцию библиотеки Сталина, хранящуюся в Государственной общественно-политической библиотеке в Москве.

(обратно)

581

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3165, с. 42 книги. Мое внимание на этот источник обратил Л. Максименков своей статьей: ‘Stalin’s Meeting with a Delegation of Ukrainian Writers on 12 February 1929’, Harvard Ukrainian Studies, 16/3–4 (December 1992). – P. 368.

(обратно)

582

Soviet Writers’ Congress 1934: The Debate on Socialist Realism and Modernism, Lawrence & Wishart: London 1977. – P. 43–44.

(обратно)

583

M. Perrie, ‘R. Yu. Vipper and the Stalinisation of Ivan the Terrible’, доклад, представленный в рамках серии проектов по советской индустриализации, университет Бирмингема, декабрь 1999 года. – P. 5.

(обратно)

584

Graham, ‘R. Iu. Vipper: A Russian Historian in Three Worlds’. – P. 29–30.

(обратно)

585

Perrie, ‘R. Yu. Vipper and the Stalinisation of Ivan the Terrible’. – P. 10.

(обратно)

586

M. Perrie, ‘The Tsar, the Emperor, the Leader: Ivan the Terrible, Peter the Great and Anatolii Rybakov’s Stalin’ в: N. Lampert & G. T. Rittersporn (ed.), Stalinism: Its Nature and Aftermath, Macmillan: Basingstoke 1992. – P. 85–86.

(обратно)

587

«Власть и художественная интеллигенция», 1917–1953, «Демократия», Москва, 2002. – Док. 3. С. 478.

(обратно)

588

Кевин Платт (р. 1967) – американский славист и литературовед, профессор Пенсильванского университета.

(обратно)

589

Platt, Terror and Greatness. – P. 210.

(обратно)

590

В сталинском архиве не сохранилась книга Толстого о Петре Первом, но нам известно, что издательство отправляло ему экземпляр послевоенного издания в ноябре 1947 года: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 5754, л. 64.

(обратно)

591

Там же. Оп. 11. Д. 717, л. 99–100.

(обратно)

592

R. Wipper (орфография источника), Ivan Grozny, Foreign Languages Publishing House: Moscow 1947.

(обратно)

593

Perrie, ‘R. Yu. Vipper and the Stalinisation of Ivan the Terrible’. – P. 13.

(обратно)

594

Там же. P. 11.

(обратно)

595

Цит. по: A. G. Mazour, The Writing of History in the Soviet Union, Stanford University: Stanford CA 1971. – P. 67.

(обратно)

596

«Иван Грозный: на лекции доктора исторических наук профессора Р. Ю. Виппера», Правда, 19 сентября 1943 года.

(обратно)

597

«Между молотом и наковальней: Союз советских писателей СССР», т. 1, РОССПЭН, Москва, 2010. – Док. 278. Прим. 1.

(обратно)

598

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 350. Это тот самый экземпляр, на обложке которого Сталин накарябал слово «Учитель».

(обратно)

599

«Власть и художественная интеллигенция». – Док. 3. С. 478. Английский перевод этого документа см. в: K. Clark etc. (ed.), Soviet Culture and Power: A History in Documents, 1917–1953, Yale University Press, Лондон / Нью-Хейвен, 2007. – Док. 170.

(обратно)

600

Перевод данного документа на английский с пояснением его происхождения см. в: K. M. F. Platt & D. Brandenberger (ed.), Epic Revisionism: Russian History and Literature as Stalinist Propaganda, University of Wisconsin Press, Мэдисон, 2006. – P. 179–189. Для более глубокого анализа см.: Илизаров, «Сталин, Иван Грозный». – С. 270–279.

(обратно)

601

«Власть и художественная интеллигенция». – Док. 13 (С. 486–487). Док. 16 (С. 500). Док. 18 (С. 501).

(обратно)

602

«Пьеса Ал. Толстого „Иван Грозный“ в Малом театре», Правда, 27 октября 1944 года; «Новая постановка пьесы Ал. Толстого на сцене Малого театра», Правда, 30 мая 1945 года.

(обратно)

603

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 351. С. 57 пьесы.

(обратно)

604

W. Averell Harriman, ‘Stalin at War’ в: G. R. Urban (ed.), Stalinism: Its Impact on Russia and the World, Wildwood House: Aldershot 1985. – P. 40–42.

(обратно)

605

Clark et al., Soviet Culture and Power. – Doc. 172.

(обратно)

606

Размышления Эйзенштейна об Иване Грозном и своем фильме о нем изложены в статье, опубликованной в журнале «Литература и искусство» в июле 1942 года; краткое содержание на английском языке см. в: Platt, Terror and Greatness. – P. 212–213.

(обратно)

607

«Кремлевский кинотеатр», 1928–1953, РОССПЭН, Москва, 2005. – Док. 257.

(обратно)

608

Clark et al., Soviet Culture and Power, док. 177. Подробный разбор этого эпизода см. также в: М. Белодубровская, Not According to Plan: Filmmaking Under Stalin, Cornell University Press, Итака (штат Нью-Йорк), 2017; Д. Бранденбергер и К. М. Ф. Платт, «Terribly Pragmatic: Rewriting the History of Ivan IV’s Reign, 1937–1956» в сборнике Epic Revisionism, ред. Platt & Brandenberger.

(обратно)

609

В мае 1944 года Николай Черкасов подарил Андрею Жданову подписанную фотографию себя в образе Ивана Грозного с надписью: «На морях стоим и стоять будем!» Эта фраза отсылает к расширению территорий России при Иване до Балтики. В тот момент Жданов возглавлял Ленинградскую партийную организацию, а Красная армия вела боевые действия по освобождению прибалтийского побережья от немцев. См.: Platt, Terror and Greatness. – P. 214.

(обратно)

610

Clark et al., Soviet Culture and Power. – P. 441–442.

(обратно)

611

«Власть и художественная интеллигенция». – Док. 34. С. 612–619. Английский перевод всей дискуссии см. в: Clark et al., Soviet Culture and Power. Doc. 175. Ирена Макарюк предполагает, что свое представление о Гамлете как о слабовольном персонаже Сталин мог почерпнуть из эссе Тургенева «Гамлет и Дон Кихот» и рассказа «Гамлет Щигровского уезда». См. ее статью «Stalin and Shakespeare» в сборнике The Shakespeare International Yearbook, vol. 18, специальный выпуск, посвященный Шекспиру в СССР (ред. Н. Хоменко), Routledge: London, July 2020. – P. 46–47. Единственное другое известное упоминание Сталиным конкретного произведения Шекспира – это неоднозначная пометка на полях книги Петра Когана «Очерки по истории западноевропейской литературы (1909)», где Сталин, по-видимому, указывает, что автор проигнорировал пьесу «Буря», имеющую значение для понимания характера самого Шекспира. Однако из-за трудночитаемого почерка невозможно с уверенностью сказать, что эта пометка действительно принадлежит вождю (РГАСПИ. Оп. 1. Д. 32. C. 158 книги).

(обратно)

612

Морин Перри – британский историк-русист, профессор Бирмингемского университета.

(обратно)

613

R. C. Tucker, Stalin in Power: The Revolution from Above, 1928–1941, издание в мягкой обложке, Norton: New York 1992. – P. 276–279; Perrie, ‘The Tsar, the Emperor, the Leader’. – P. 89.

(обратно)

614

Цит. по: Y. Gorlizki & O. Khlevniuk, Cold Peace: Stalin and the Soviet Ruling Circle, 1945–1953, Oxford University Press: Oxford 2004. – P. 34–35.

(обратно)

615

Цит. по: Service, Stalin: A Biography. – P. 561–562.

(обратно)

616

Насчет эпизода с Александровым см. главу 2 в: E. Pollock, Stalin and the Soviet Science Wars, Princeton University Press: Princeton 2006.

(обратно)

617

Г. Александров, «Философские предшественники марксизма», Политиздат: Москва 1940. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 1. Пометки, возможно, сделаны дочерью Сталина Светланой.

(обратно)

618

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 237. С. 76–77 данной книги.

(обратно)

619

Dobrenko, Late Stalinism. – С. 396–402; Gorlizki & Khlevniuk, Cold Peace. – P. 36–38.

(обратно)

620

Насчет лысенковщины см. главу 3 в: Pollock, Stalin and the Soviet Science Wars.

(обратно)

621

Цит. по: J. Brooks, Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culturefrom Revolution to Cold War, Princeton University Press: Princeton 2000. – P. 213–214.

(обратно)

622

Platt, Terror and Greatness. – P. 177.

(обратно)

623

В. А. Невежин, «Застольные речи Сталина», АИРО, Москва; Санкт-Петербург, 2003. – Док. 107.

(обратно)

624

О пушкинском юбилее см.: Petrone, Life Has Become More Joyous, Comrades. – Chap. 5.

(обратно)

625

https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1947/09/08.htm (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

626

Джонатан Брунстедт – американский историк-русист, профессор Техасского университета.

(обратно)

627

J. Brunstedt, The Soviet Myth of World War II: Patriotic Memory and the Russian Question in the USSR, Cambridge University Press: Cambridge 2021. – P. 37–38, 107–108.

(обратно)

628

«Роль русской науки в развитии мировой науки и культуры», МГУ, Москва, 1946; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 368. С. 29–36 книги с пометками Сталина.

(обратно)

629

А. Поповский, «Заметки о русской науке», Новый мир, № 3 (март 1948 года); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 234. С. 174–185 – пометки Сталина.

(обратно)

630

Brooks, Thank You, Comrade Stalin! – P. 213–214.

(обратно)

631

Pollock, Stalin and the Soviet Science Wars. – P. 144. Павлову посвящена 6 глава книги Поллока.

(обратно)

632

И. П. Павлов, «Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности животных», Ленмедиздат: Ленинград, 1932. Экземпляр книги присутствует в архиве Сталина в Государственной общественно-политической библиотеке (ГОПБ).

(обратно)

633

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 762, док. 9, л.27. Два последних предложения были вписаны Сталиным от руки в черновик его письма Жданову от 6 октября. На этот документ обратил мое внимание П. Поллок в книге Stalin and the Soviet Science Wars. – P. 146.

(обратно)

634

Б. С. Илизаров, «Почетный академик Сталин и академик Марр», «Вече», Москва, 2012. – С. 145–147.

(обратно)

635

Более того, с конца 1930-х годов языки народов СССР, для которых в 1920-х годах была создана письменность на основе латиницы, начали переводиться на кириллицу.

(обратно)

636

О кампании по латинизации русского языка см. гл. 5 книги Терри Мартина The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939, Cornell University Press, Итака (штат Нью-Йорк), 2001.

(обратно)

637

R. Medvedev, ‘Stalin and Linguistics’ в: R. & Z. Medvedev, The Unknown Stalin: His Life, Death and Legacy, Overlook Press: Woodstock NY 2004. – P. 211.

(обратно)

638

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 773, док. 6–7.

(обратно)

639

О Марре и его идеях см.: Y. Slezkine, ‘N. Ia. Marr and the National Origins of Soviet Ethnogenetics’, Slavic Review, 55/4 (winter 1996).

(обратно)

640

Б. С. Илизаров, «Почетный академик Сталин», с. 186. Книга находится в коллекции Сталина в Государственной общественно-политической библиотеке. Однако дарственная надпись от автора в ней предназначалась не Сталину, а его земляку – Лаврентию Берии.

(обратно)

641

Н. Марр (ред.), «Тристан и Изольда: от героини любви феодальной Европы до богини матриархальной Афревразии», Акад. наук: Ленинград, 1932; Н. Марр, «Извлечение из сванско-русского словаря», Петроград, 1922 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 212); Н. Марр, «О языке и истории абхазов», Москва; Ленинград, 1938 (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 213). Экземпляр первой книги содержится в коллекции Сталина в ГОПБ. На ее наличие там указал Б. Илизаров в книге «Почетный академик Сталин». – С. 184, где также приведен подробный анализ (с. 185–187) пометок Сталина в книге об истории Абхазии.

(обратно)

642

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1250, док. 1. См. также: П. Поллок, Stalin and the Soviet Science Wars, p. 112. Я глубоко благодарен Поллоку за подробное освещение лингвистической дискуссии в гл. 5 его книги.

(обратно)

643

Черновики статьи Чикобавы с правками Сталина см.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1251, док. 1. Упомянутые вставки Сталина – на лл. 138–139, 162. См. также: Поллок, Stalin and the Soviet Science Wars. – P. 112–114, 116, где воспроизводится фотокопия вставленных Сталиным предложений об «отмирании национальных языков».

(обратно)

644

Переводы всех материалов, опубликованных в «Правде», на английский язык см. в сборнике: The Soviet Linguistics Controversy, Columbia University Slavic Studies, King’s Crown Press: New York, 1951. Брошюра доступна в интернете.

(обратно)

645

Medvedev & Medvedev, Unknown Stalin. – P. 215. Среди прочих книг, по которым готовился Сталин, был учебник по основам лингвистики Кудрявского 1912 года.

(обратно)

646

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 19. С. 378 этой книги. Нет полной уверенности, что Сталин прочитал эти статьи именно в тот период, но это представляется очень вероятным. Илизаров («Почетный академик Сталин», с. 202–210) дает подробный анализ этих пометок, однако это не добавляет ничего нового к тому, что уже известно о взглядах Сталина на языки и лингвистику. Как отмечает Илизаров (с. 203), Сталин не сделал никаких пометок на статье энциклопедии о яфетических языках.

(обратно)

647

Мое изложение дискуссии и цитаты основаны на: И. В. Сталин, «Марксизм и вопросы языкознания», 1950.

(обратно)

648

Г. Б. Федоров (ред.), «По следам древних культур», Госиздат, Москва, 1951. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 246. С. 8, 71–112 – пометки Сталина.

(обратно)

649

Евгений Добренко (р. 1962) – русско-американский историк украинского происхождения (род. в Одессе), специалист по истории советской культуры, профессор Венецианского университета.

(обратно)

650

Dobrenko, Late Stalinism. – P. 385.

(обратно)

651

Kotkin, Stalin: Waiting for Hitler. – P. 544.

(обратно)

652

И. В. Сталин, Сочинения, т. 2.

(обратно)

653

Kotkin, Stalin: Waiting for Hitler. – P. 753. Д.88.

(обратно)

654

Там же. P. 544–545; R. Medvedev, Let History Judge: The Origins and Consequences of Stalinism, Macmillan: London 1972. – P. 509–510.

(обратно)

655

И. В. Сталин, Сочинения, т. 9.

(обратно)

656

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 105.

(обратно)

657

E. Dobrenko, Late Stalinism. – P. 358.

(обратно)

658

E. Fischer, An Opposing Man, Allen Lane: London 1974. – P. 261.

(обратно)

659

На эту тему см.: H. F. Scott & W. F. Scott (eds), The Soviet Art of War, Westview Press: Boulder CO 1982. Тухачевский и Свечин сгинули в годы Большого террора.

(обратно)

660

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 253–256. Оп. 11. Д. 494–499.

(обратно)

661

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 9, 80. Фотокопия присутствует в сталинском архиве ГОПБ.

(обратно)

662

«Артиллерия в прошлом, настоящем и будущем» Москва 1925, Воениздат, Москва, РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 380.

(обратно)

663

Urban, Stalinism. – P. 43.

(обратно)

664

О Леере см.: P Von Wahlde, ‘A Pioneer of Russian Strategic Thought: G. A. Leer, 1829–1904’, Military Affairs (December 1971); D. A. Rich, The Tsar’s Colonels: Professionalism, Strategy, and Subversion in Late Imperial Russia, Harvard University Press: Cambridge MA 1998. – P. 55–56; J. W. Steinberg, All The Tsar’s Men: Russia’s General Staff and the Fate of the Empire, 1898–1914, Johns Hopkins University Press: Baltimore 2010. – P. 47–52.

(обратно)

665

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 108–111. Эти книги ранее принадлежали библиотекам различных госучреждений Российской империи.

(обратно)

666

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 224. Пометки Сталина в первой главе книги Мольтке см.: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 195. С. 264–281 – пометки в тексте Людендорфа.

(обратно)

667

Самая важная работа Свечина доступна в английском переводе: А. А. Svechin, Strategy, East View Press: Minneapolis 1992. Взгляды Свечина вызывали споры, особенно его аргументы в пользу стратегии затяжной войны на истощение противника, в противовес стратегии маневра и стремительного разгрома в решающих сражениях. В 1920–1930-х годах Свечин подвергался яростной критике от сторонников стратегии стремительного разгрома. Содержащий сталинские пометки экземпляр первого издания «Истории военного искусства» Свечина см. в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3, Д. 311–312. Его экземпляры книги «Стратегия» и более позднее издание «Истории военного искусства» сохранились в архиве Сталина в ГОПБ.

(обратно)

668

Там же. Д. 94, C. v, vii, viii – пометки Сталина. У Сталина был и другой экземпляр «О войне» без пометок. Он также хранится в архиве Сталина в ГОПБ.

(обратно)

669

Там же. С. 35 этой книги.

(обратно)

670

G. Roberts, Stalin’s Wars: From World War to Cold War, 1939–1953, Yale University Press: London & New Haven 2006. – P. 110.

(обратно)

671

O. Rzheshevsky, ‘Shaposhnikov’ в: H. Shukman (ed.), Stalin’s Generals, Phoenix Press: London 1997.

(обратно)

672

Основные разделы трех томов «Мозга армии» были переизданы в 1974 году и повторно отпечатаны в 1982 году: Б. М. Шапошников, «Воспоминания и военно-научные труды», Воениздат, Москва, 1982. Этот том также содержит мемуары Шапошникова о ранних годах жизни. Некоторые отрывки из «Мозга армии» в английском переводе приведены в: Scott & Scott, The Soviet Art of War. – P. 46–50.

(обратно)

673

Шапошников, «Воспоминания». – С. 507.

(обратно)

674

Г. К. Жуков, «Воспоминания и размышления», т. 1, «Новости», Москва, 1990. – С. 367.

(обратно)

675

На приеме у Сталина, «Новый Хронограф», Москва, 2008. – С. 337–340.

(обратно)

676

М. Брагин, Полководец Кутузов, «Молодая гвардия», Москва, 1941. Английский перевод под названием Field Marshal Kutuzov был опубликован издательством Foreign Languages Publishing House, Москва, 1944.

(обратно)

677

Прозвучавшее 3 июля 1941 года.

(обратно)

678

В ходе беседы со Сталиным в августе 1942 года Черчилль отметил, что его предок – герцог Мальборо – защитил свободу страны в ходе Войны за испанское наследство (1701–1714). В ответ Сталин заявил, что Веллингтон был более выдающимся британским полководцем, поскольку победил самого Наполеона. Переводчик Черчилля, майор Бирс, вспоминал, что Сталин «затем продемонстрировал свои познания в истории, описав вторжение Веллингтона в Испанию… цитируя главы и параграфы с описаниями сражений. Я предполагаю, что он специально изучал Наполеоновские войны, которые во многом перекликались с шедшей тогда войной» (A. H. Birse, Memoirs of an Interpreter, Michael Joseph, Лондон, 1967. – P. 103).

(обратно)

679

«Запись беседы И. В. Сталина с ответственными редакторами журналов „Военная мысль“ и „Военный вестник“, 5 марта 1945 года», Военно-исторический журнал, № 3 (2004). – С. 3–4.

(обратно)

680

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 25.

(обратно)

681

Знаменитая, приписываемая Суворову поговорка, звучит в оригинале так: «Легко в ученье – тяжело в походе, тяжело в ученье – легко в походе». – Прим. пер.

(обратно)

682

https://www.trumanlibrary.gov/library/oral-histories/harrima1 (дата обращения: 4 августа 2021 года).

(обратно)

683

К. Осипов, Суворов, Госполитиздат, Москва, 1941. В издание включено дополнение Осипова от 28 июня 1941 года. Во время войны книга также была переведена и издана на английском языке под названием Alexander Suvorov: A Biography, Hutchinson & Co., Лондон, н. Д.

(обратно)

684

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 204, № 2.

(обратно)

685

Если точно, то 1787–1791 годов. Второй эта война была для Суворова и Екатерины II. Для России только в XVIII веке это была уже четвертая война с Турцией.

(обратно)

686

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1599. Вторая книга Осипова о Суворове, исправленная Сталиным, переиздавалась несколько раз в годы войны. Осипов также давал многочисленные публичные лекции о Суворове.

(обратно)

687

Clark et al., Soviet Culture and Power, doc.130. Текст на русском: «И. В. Сталин: Историческая идеология в СССР в 1920–1950-е годы (Сборник документов и материалов)», т. 1, «Наука – Питер», Санкт-Петербург, 2006. – Док. 221.

(обратно)

688

Стенограмма выступления Сталина доступна в издании: «Зимняя война 1939–1940: И. В. Сталин и финская кампания», «Наука», Москва, 1999. – С. 272–282. Английский перевод: A. O. Chubaryan & H. Shukman (ed.), Stalin and the Soviet-Finnish War, 1939–1940, Frank Cass: London, 2001. – P. 263–274. См. также: M. L. G. Spencer, Stalinism and the Soviet-Finnish War, 1939–40, Palgrave, Лондон, 2018.

(обратно)

689

«История Русской армии и флота», «Образование», Москва, 1911. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 80. С. 7–23 – пометки Сталина. Он читал эту книгу в середине – второй половине 1930-х годов.

(обратно)

690

«Краткая запись выступления на выпуске слушателей Академии Красной Армии, 5 мая 1941 года» // И. Сталин, Сочинения, т. 18, «Союз», Тверь, 2006. – С. 213–218.

(обратно)

691

Dimitrov, Diary. – P. 160.

(обратно)

692

E. Mawdsley, ‘Explaining Military Failure: Stalin, the Red Army, and the First Period of the Patriotic War’ в: G. Roberts (ed.), Stalin: His Times and Ours, IAREES: Dublin 2005. – P. 138.

(обратно)

693

И. Сталин, О Великой Отечественной войне Советского Союза, Москва, 1950. – С. 205.

(обратно)

694

Там же. С. 271–303.

(обратно)

695

https://digitalarchive.wilsoncenter.org/document/116179.pdf (дата обращения: 4 августа 2021 года).

(обратно)

696

E. Mawdsley, ‘Stalin: Victors Are Not Judged’, Journal of Slavic Military Studies 19 (2006). – P. 715.

(обратно)

697

D. E. Davis & W. S. G. Kohn, ‘Lenin’s ‘Notebook on Clausewitz’, http://www.clausewitz.com/bibl/DavisKohn-LeninsNotebookOnClausewitz.pdf (дата обращения: 4 августа 2021 года). Экземпляр из коллекции Сталина, без его пометок, издания 1931 года находится в архиве Сталина в ГОПБ.

(обратно)

698

РГАСПИ. Ф.558. Оп. 3. Д. 47.

(обратно)

699

«Запись беседы». – С. 3.

(обратно)

700

https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1946/02/23.htm (дата обращения: 4 августа 2021 года).

(обратно)

701

R. Medvedev, ‘Generalissimo Stalin, General Clausewitz and Colonel Razin’ в: Medvedev & Medvedev, Unknown Stalin. – P. 188.

(обратно)

702

A. M. Ball, Imagining America: Influence and Images in Twentieth-Century Russia, Rowman & Littlefield: Lanham MD 2003. – P. 24.

(обратно)

703

И. В. Сталин, Сочинения, т. 6.

(обратно)

704

Уолт Уитмен (1819–1892) – прогрессивный американский поэт.

(обратно)

705

Rayfield, Stalin and His Hangmen. – P. 43.

(обратно)

706

B. O’Keeffe, Esperanto and Languages of Internationalism in Revolutionary Russia, Bloomsbury Academic: London 2021. – P. 148–151.

(обратно)

707

Ю. Г. Мурин (ред.), Иосиф Сталин в объятиях семьи, «Родина», Москва, 1993. – Док. 46–47.

(обратно)

708

И. В. Сталин, Сочинения, т. 13.

(обратно)

709

Там же, т. 3 (1953). – С. 250–253.

(обратно)

710

В 1936 году А. И. Микоян был наркомом пищевой промышленности СССР.

(обратно)

711

K. Zubovich, Moscow Monumental: Soviet Skyscrapers and Urban Life in Stalin’s Capital, Princeton University Press: Princeton 2021 chap. 2; Belodubrovskaya, Not According to Plan. – P. 27.

(обратно)

712

S. Lomb, Stalin’s Constitution: Soviet Participatory Politics and the Discussion of the 1936 Draft, Routledge: New York 2018.

(обратно)

713

https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1936/11/25.htm (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

714

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 143.

(обратно)

715

https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1937/12/11.htm.

(обратно)

716

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 369.

(обратно)

717

И. В. Сталин, Сочинения, т. 13.

(обратно)

718

https://www.marxists.org/reference/archive/stalin/works/1934/07/23.htm (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

719

Цит. по: M. Edele, ‘Better to Lose Australia’, Inside Story, https://insidestory.org.au/better-to-lose-australia (25 мая 2021 года).

(обратно)

720

Roberts, Stalin’s Wars. – P. 267.

(обратно)

721

G. Roberts, ‘Why Roosevelt Was Right about Stalin’, History News Network, http://hnn.us/articles/36194.html (19 марта 2007 года). Абсолютно другая оценка сталинского отношения к Рузвельту представлена в: R. H. McNeal, ‘Roosevelt through Stalin’s Spectacles’, International Journal, 18/2 (весна 1963 года).

(обратно)

722

И. В. Сталин, Сочинения, т. 10.

(обратно)

723

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 41, с. 82–84 этой статьи с цитатами, выделенными Сталиным.

(обратно)

724

А. Гиршфельд, «О роли США в организации антисоветской интервенции в Сибири и на Дальнем Востоке», Вопросы истории, № 8 (август 1948). – С. 15 статьи – пометка Сталина.

(обратно)

725

Magnusdottir, Enemy Number One.

(обратно)

726

В этой главе описывается в общих чертах отношение Сталина к художественной литературе. О его отношению к отдельным советским писателям см.: A. Kemp-Welch, Stalin and the Literary Intelligentsia, 1928–1939, St Martin’s Press: New York 1991; B. J. Boeck, Stalin’s Scribe: Literature, Ambition and Survival, Pegasus Books: New York 2019; Ю. Громов, «Сталин: искусство и власть», «Эксмо», Москва, 2003; Б. Фрезинский, «Писатели и советские вожди», «Эллис Лак», Москва, 2008; Б. Сарнов, «Сталин и писатели», в 4 т., «Эксмо», Москва, 2010–2011.

(обратно)

727

A. Gromyko, Memories, Hutchinson: London 1989. – С. 101.

(обратно)

728

K. Clark et al. (ed.), Soviet Culture and Power: A History in Documents, 1917–1953, Yale University Press: London & New Haven 2007. – Doc. 18.

(обратно)

729

Там же. Doc. 19.

(обратно)

730

Там же. Doc. 20.

(обратно)

731

«Власть и художественная интеллигенция», 1917–1953, «Демократия», Москва, 2002. – Док. 46. С. 40.

(обратно)

732

Clark et al., Soviet Culture and Power. Doc. 21.

(обратно)

733

Джон Барбер (1944–2021) – британский историк-русист, почетный советник Кембриджского Русскоязычного общества.

(обратно)

734

J. Barber, ‘The Establishment of Intellectual Orthodoxy in the U.S.S.R. 1928–1934’, Past & Present, 83 (May, 1979). – P. 159.

(обратно)

735

Леонид Максименков – историк, архивист, доктор философских наук и кандидат исторических наук. – Прим. пер.

(обратно)

736

L. Maximenkov & L. Heretz, ‘Stalin’s Meeting with a Delegation of Ukrainian Writers on 12 February 1929’, Harvard Ukrainian Studies, 16/3-4 (December 1992). Эта публикация содержит русский текст стенограммы заседания, а также ее английский перевод. Значительный фрагмент стенограммы представлен в: Clark et al., Soviet Culture and Power. – Doc. 27. Архивная машинопись хранится в РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 4490.

(обратно)

737

K. Clark et al., Soviet Culture and Power. – Doc. 33.

(обратно)

738

В то время ответ Сталина не стал достоянием общественности и был опубликован в его «Сочинениях» уже после войны: И. В. Сталин, Сочинения, т. 13.

(обратно)

739

N. Mandelstam, Hope Against Hope: A Memoir, Harvill Press: London 1999. – P. 26. Считается, что Бедный был предан своим секретарем, который скопировал эту запись из его дневника и направил Сталину.

(обратно)

740

R. V. Daniels, ‘Soviet Thought in the 1930s: The Cultural Counterrevolution’ в его Trotsky, Stalin and Socialism, Westview Press: Boulder CO 1991. – P. 143.

(обратно)

741

«Между молотом и наковальней: Союз советских писателей СССР», т. 1, РОССПЭН, Москва, 2010. – Док. 29.

(обратно)

742

Неточно. Названия Тверской улицы в Москве и города Нижнего Новгорода были возвращены еще в 1990 году, во время перестройки.

(обратно)

743

S. Kotkin, Stalin: Waiting for Hitler, 1928–1941, Penguin: London 2017. – P. 151–152. См. также: Michael David-Fox’s ‘Gorky’s Gulag’ в его работе: Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy & Western Visitors to the Soviet Union, 1921–1941, Oxford University Press: Oxford 2012.

(обратно)

744

Данное утверждение Сталина, несомненно, отсылает к высказыванию Ленина от октября 1920 года: «Пролетарская культура не является выскочившей неизвестно откуда, не является выдумкой людей, которые называют себя специалистами по пролетарской культуре. Это все сплошной вздор. Пролетарская культура должна явиться закономерным развитием тех запасов знания, которые человечество выработало под гнетом капиталистического общества, помещичьего общества, чиновничьего общества» (англ. перевод по: R. K. Dasgupta, ‘Lenin on Literature’, Indian Literature, т. 13, № 3, september 1970. – P. 21). См. также: А. Т. Rubinstein, ‘Lenin on Literature, Language, and Censorship’, Science & Society, т. 59, № 3 (осень 1995 года). Сталин абсолютно точно читал эту речь Ленина – он сделал пометки на ней в томе 17 первого издания Собрания сочинений Ленина (издание 1923 года) – РГАСПИ. Оп. 3. Д. 131, с. 313–329. О взглядах Маркса на литературу см.: S. S. Prawer, Karl Marx and World Literature, Verso: Лондон, 1976.

(обратно)

745

«Большая цензура: писатели и журналисты в стране Советов, 1917–1956», «Демократия», Москва, 2005. – Док. 196; S. Davies & J. Harris, Stalin’s World: Dictating the Soviet Order, Yale University Press: Лондон и Нью-Хейвен, 2014. – P. 250–251.

(обратно)

746

Высказывания Сталина записаны литературным критиком К. Л. Зелинским: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1116. Док. 3. Л. 32–33; «Между молотом и наковальней», док. 38; C. A. Ruder, Making History for Stalin: The Story of the Belomor Canal, University Press of Florida: Гейнсвилл, 1998, p. 44; Kemp-Welch, Stalin and the Literary Intelligentsia, pp. 130–131. Авторство термина «социалистический реализм» остается неясным. Согласно одной версии, он появился в беседах Сталина с журналистом Иваном Гронским в 1932–1933 годах. По словам Гронского, он предложил формулировку «пролетарский социалистический реализм», но Сталин счел, что фраза звучит лучше без первого слова (см. Kemp-Welch, p. 132).

(обратно)

747

РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 10. Д. 170, Л. 162.

(обратно)

748

Soviet Writers’ Congress 1934: The Debate on Socialist Realism and Modernism, Lawrence and Wishart: London 1977. – P. 21–22. Цитируемый отрывок в английском варианте был сокращен, а многоточия опущены.

(обратно)

749

Там же. С. 252–255.

(обратно)

750

Clark et al., Soviet Culture and Power. – Doc. 123. Вторая цитата из дневника Г. М. Димитрова.

(обратно)

751

«Большая цензура». – Док. 327.

(обратно)

752

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 251. Я обратил внимание на это, благодаря этому же источнику, с. 455, прим. 11. Перевод текста Плеханова взят с сайта: https://www.marxistarchive/plekhanov/1895/monist (дата обращения: 4 августа 2021 года).

(обратно)

753

I. R. Makaryk, ‘Stalin and Shakespeare’ в: N. Khomenko (ed.), The Shakes International Yearbook, т. 18, Special Section on Soviet Shakespeare, Routl London 2020.

(обратно)

754

Clark et al., Soviet Culture and Power. – Doc. 129.

(обратно)

755

Там же. Doc. 131.

(обратно)

756

Обо всей этой ситуации см.: M. Belodubrovskaya, Not According to Plan: Filmmaking under Stalin, Cornell University Press: Ithaca NY 2017. – P. 41–42, 83–84, 192–193.

(обратно)

757

Davies & Harris, Stalin’s World. – P. 254–255.

(обратно)

758

Стенограмму разговора см. в: Г. Л. Бондарева (ред.), «Кремлевский кинотеатр, 1928–1953», РОССПЭН, Москва, 2005. – Док. 214. Это важный сборник документов, посвященный советскому кинопроизводству сталинской эпохи. См. также: J. Miller, Soviet Cinema: Politics and Persuasion under Stalin, I. B. Tauris: London 2010. – P. 60–69.

(обратно)

759

Clark et al., Soviet Culture and Power. – Doc. 132. Последние три предложения переведены на английский самостоятельно автором.

(обратно)

760

S. Yekelchyk, Stalin’s Empire of Memory: Russian-Ukrainian Relations in the Soviet Historical Imagination, Toronto University Press: Toronto 2004. – P. 40, 54–55.

(обратно)

761

Организационное бюро (оргбюро) ЦК ВКП(б) существовало, наряду с Политбюро, в 1919–1952 годах, занимаясь кадровыми и организационными вопросами. Изредка выступало с политическими решениями, как, например, тогда же, в августе 1946 года, «Постановление о журналах „Звезда“ и „Ленинград“».

(обратно)

762

Clark et al., Soviet Culture and Power. – Doc. 177.

(обратно)

763

Там же. P. 455. Сталинские комментарии были выражены в форме анонимного отзыва на фильм, который был опубликован в советских газетах.

(обратно)

764

С. Аллилуева «Двадцать писем к другу».

(обратно)

765

Цит. по: A. M. Ball, Imagining America: Influence and Images in Twentieth-Century Russia, Rowman & Littlefield: Lanham MD 2003. – P. 87.

(обратно)

766

А. Микоян «Так было» Москва: Вагриус 1999. – С. 533–535.

(обратно)

767

Clark et al., Soviet Culture and Power. – Doc. 163.

(обратно)

768

«Большая цензура». – Док. 414.

(обратно)

769

Clark et al., Soviet Culture and Power. – Doc. 153–155.

(обратно)

770

«Власть и художественная интеллигенция». – Док. 14, 22. С. 565, 598.

(обратно)

771

Clark et al., Soviet Culture and Power. – Doc. 162.

(обратно)

772

N. Mitchison, ‘AWPA Writers Visit to the USSR’, Authors World Peace Appeal, Bulletin no. 7 (1952). – P. 9. AWPA – это пацифистское движение 1950-х годов, не связанное с какими-либо политическими блоками.

(обратно)

773

M. Djilas, Conversations with Stalin, Penguin: London 2014. – P. 111.

(обратно)

774

Там же. P. 77–78.

(обратно)

775

С. Аллилуева «Только один год».

(обратно)

776

D. Shepilov, The Kremlin’s Scholar, Yale University Press: London & New Haven 2014. – P. 92. До наших дней из библиотеки Сталина дошли только два тома собрания сочинений Достоевского и его дневник за 1873–1876 годы. Эти книги находятся в коллекции библиотеки Сталина в ГОПБ. По мнению Бориса Илизарова, Сталин якобы делал пометки на страницах романа «Братья Карамазовы». Тем не менее в ходе анализа этих книг в архиве практически наверняка установлено, что пометки в них не принадлежат Сталину.

(обратно)

777

R. L. Strong, ‘The Soviet Interpretation of Gogol’, American Slavic and East European Review, 14/4 (December 1955). – P. 528–529, 533.

(обратно)

778

O. Johnson, ‘The Stalin Prize and the Soviet Artist: Status Symbol or Stigma?’, Slavic Review, 70/4 (зима 2011 года). – P. 826. См. также: П. Ахманаев, «Сталинские премии», «Русские витязи», Москва, 2016. Подробная информация обо всех врученных наградах, а также сопутствующая документация приведены в издании: В. Ф. Свиньин и К. А. Осеев (ред.), «Сталинские премии», «Свиньин и сыновья», Новосибирск, 2007.

(обратно)

779

Shepilov, The Kremlin’s Scholar. – P. 104–109.

(обратно)

780

Davies & Harris, Stalin’s World. – P. 270–271.

(обратно)

781

Там же. P. 271.

(обратно)

782

К. Симонов, «Глазами человека моего поколения: размышления о И. В. Сталине», «Новости», Москва, 1989. – С. 233.

(обратно)

783

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 233. С. 41–101 – правка пьесы Сталиным.

(обратно)

784

«Власть и художественная интеллигенция». – Док. 104. С. 675–681. Автор доклада – Владимир Кружков, бывший руководитель ИМЭЛ.

(обратно)

785

М. Зорин, «Обсуждение романа В. Латиса „К новому берегу“», Литературная газета, 15 декабря 1952 года.

(обратно)

786

«Власть и художественная интеллигенция». – Док. 101. Рукописный черновик и машинопись письма – в РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 205, л. 1929–136. На эти документы мое внимание обратили Дэвис и Харрис в книге Stalin’s World. – P. 263. По-видимому, изначально Сталин намеревался опубликовать письмо от имени группы высокопоставленных партийных деятелей, включая себя.

(обратно)

787

P. Neruda, Memoirs, Penguin: London 1977. – P. 317.

(обратно)

788

Перевод Игоря Сибирянина. – Прим. пер.

(обратно)

789

https://redcaucasus.wordpress.com/2018/09/18/ode-to-stalin-by-pablo-neruda (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

790

I. Ehrenburg, Post-War Years, 1945–1954, MacGibbon & Kee: London 1966. – P. 46. Историю о реакции Сталина на его роман Эренбургу рассказал Александр Фадеев – глава Союза писателей СССР, который тесно сотрудничал с Эренбургом в рамках международного движения за мир.

(обратно)

791

N. Krementsov, The Cure: A Story of Cancer and Politics from the Annals of the Cold War, University of Chicago Press: Chicago 2004. – P. 136–143.

(обратно)

792

Этот тезис выдвигается в замечательной статье Холли Кейс The Tyrant as Editor («Тиран в роли редактора»), Chronicle of Higher Education, 7 октября 2013 года.

(обратно)

793

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 4. Д. 333, л. 1.

(обратно)

794

E. Pollock, Conversations with Stalin on Questions of Political Economy, Cold War International History Project Working Paper No. 33 (Июль 2001). – P. 9.

(обратно)

795

Об отношениях Горького и Сталина см.: L. Spiridonova, ‘Gorky and Stalin (According to New Materials from A. M. Gorky’s Archive)’, Russian Review, 54/3 (июль 1995).

(обратно)

796

Мемуары Минца описаны на английском языке в: R. C. Tucker, Stalin in Power: The Revolution from Above, 1928–1941, Norton: New York 1992. – P. 531–532.

(обратно)

797

Сталинские правки первого тома см. в: РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 3165. Они подтверждают воспоминания Минца.

(обратно)

798

D. Brandenberger, Propaganda State in Crisis: Soviet Ideology, Indoctrination and Terror under Stalin, 1927–1941, Yale University Press: London & New Haven 2011. – P. 80.

(обратно)

799

Элейн Макиннон – американский историк советской эпохи, профессор университета Западной Джорджии.

(обратно)

800

E. MacKinnon, ‘Writing History for Stalin: Isaak Izrailevich Mints and the Istoriia grazhdanskoi voiny, Kritika, 6/1 (2005). – P. 22.

(обратно)

801

И. Минц, «Подготовка Великой пролетарской революции: к выходу в свет первого тома „История Гражданской войны в СССР“», Большевик, 12/15 (ноябрь 1935 года). – С. 30 – см. цитату.

(обратно)

802

Этот раздел о Кратком курсе во многом основан на работах Дэвида Бранденбергера: ‘The Fate of Interwar Soviet Internationalism: A Case Study of the Editing of Stalin’s 1938 Short Course on the History of the ACP(B)’, Revolutionary Russia, 29/1 (2016); ‘Stalin and the Muse of History: The Dictator and His Critics on the Editing of the 1938 Short Course’ в: V. Tismaneanu & B. C. Iacob (eds.), Ideological Storms: Intellectuals, Dictators and the Totalitarian Temptation, CEU Press: Budapest 2019; Stalin’s Master Narrative: A Critical Edition of the History of the Communist Party of the Soviet Union (Bolsheviks): Short Course, Yale University Press: London & New Haven 2019 (в соавторстве с М. Зеленовым); и «Краткий курс истории ВКП(б): текст и его история в двух частях». Часть 1, РОССПЭН: Москва, 2014 (в соавторстве с М. Зеленовым). Первая работа приводит официальный англоязычный перевод Краткого курса с анализом сталинской редактуры, вторая содержит архивные документы, относящиеся к созданию книги.

(обратно)

803

Бранденбергер и Зеленов, «Краткий курс истории ВКП(б)». – Док. 112.

(обратно)

804

Там же. Док. 165.

(обратно)

805

Бранденбергер и Зеленов, Stalin’s Master Narrative. – С. 17–18.

(обратно)

806

Бранденбергер и Зеленов, «Краткий курс истории ВКП(б)». Док. 231. С. 429. Конференция проходила с 27 сентября по 1 октября 1938 года.

(обратно)

807

Бранденбергер и Зеленов, Stalin’s Master Narrative. – P. 20.

(обратно)

808

Там же. P. 21.

(обратно)

809

Бранденбергер и Зеленов, «Краткий курс истории ВКП(б)». – Док. 231. С. 457.

(обратно)

810

Текст соответствующего раздела см. в: Бранденбергер и Зеленов, Stalin’s Master Narrative. – P. 48–73.

(обратно)

811

Обзор см. в: E. van Ree, ‘Stalin as a Marxist Philosopher’, Studies in East European Thought, 52/4 (декабрь 2000). Также см.: G. V. Wetter, Dialectical Materialism: A Historical and Systematic Survey of Philosophy in the Soviet Union, Routledge & Kegan Paul: London 1958. – Гл. 10; Z. A. Jordan, The Evolution of Dialectical Materialism, Macmillan: London 1967. – Гл. 8.

(обратно)

812

И. Сталин, «Анархизм или социализм?» в: Сочинения, т. 1.

(обратно)

813

Эрик Хобсбаум (1917–2012) – британский историк, специализировавшийся на Новом и Новейшем времени истории Европы, член коммунистической партии Великобритании.

(обратно)

814

Цит. по: A. Bonfanti, ‘Eric Hobsbawm’s Dialectical Materialism in the Postwar Period 1946–56’, Twentieth Century Communism, 19 (ноябрь 2020 года).

(обратно)

815

Wetter, Dialectical Materialism. – P. 212. Бранденбергер указывает, что при жизни Сталина было издано 40 миллионов экземпляров.

(обратно)

816

РГАСПИ. Ф. 558, Д. 1602–1604. В архиве машинопись ошибочно обозначена как самостоятельная книга, но нумерация страниц показывает, что это часть рукописи «История дипломатии». Сохранились только главы, касающиеся 1920-х годов.

(обратно)

817

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 5754, л. 98. О Панкратовой см.: R. E. Zelnik, Perils of Pankratova: Some Stories from the Annals of Soviet Historiography, University of Washington Press: Seattle 2005.

(обратно)

818

В. П. Потемкин (ред.), История дипломатии, т. 3, ОГИЗ: Москва; Ленинград, 1945. – С. 701–764. См. также: V. V. Aspaturian, ‘Diplomacy in the Mirror of Soviet Scholarship’ в: J. Keep & L. Brisby (eds.), Contemporary History in the Soviet Mirror, Praeger: New York 1964. Тарле сделал свое заявление о Сталине в письме партийному лидеру Г. М. Маленкову в сентябре 1945 года. В письме Тарле жаловался на критическую рецензию на свою книгу о Крымской войне, опубликованную в партийном журнале «Большевик». См.: И. А. Шеина, «Академик Е. В. Тарле и власть: Письма историка И. В. Сталину и Г. М. Маленкову, 1937–1950 гг.», Исторический архив, № 3 (2001). На тот момент Тарле еще не знал, что его работу подвергли внутрипартийной критике за излишне мягкий подход к несправедливой внешней политике царской России XIX века. Но Сталину это было прекрасно известно. Рецензия, на которую жаловался Тарле, отражала эту внутрипартийную критику, хотя публично та озвучена не была и не стала достоянием общественности. Возможно, именно тогда, на встрече с Тарле и Потемкиным 3 июня 1941 года, продолжавшейся полтора часа, Сталин предложил Тарле написать статью о методах буржуазной дипломатии. Вероятно, на этой встрече обсуждалось работа над продолжением недавно вышедшего первого тома «Истории дипломатии».

(обратно)

819

Макс Белофф (1913–1999) – британский историк, сын еврейских выходцев из Российской империи, профессор Оксфордского университета.

(обратно)

820

M. Beloff, ‘A Soviet History of Diplomacy’, Soviet Studies, 1/2 (октябрь 1949). В книге 1941 года о внешней политике СССР авторства А. А. Трояновского и Б. Э. Штейна Сталин убрал упоминание о себе и Ленине как о непосредственных руководителях дипломатии СССР. Указывалось вместо этого, что руководство осуществляла партия. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 390. С. 6 книги.

(обратно)

821

Там же. Оп. 11. Д. 221–222. Письмо издательства Simon & Schuster содержится в Д. 221, док. 19.

(обратно)

822

Там же. Д. 1280, л. 4–9.

(обратно)

823

D. Brandenberger, ‘Stalin as Symbol: A Case Study of the Personality Cult and Its Construction’ в: S. Davies, J. Harries (eds.), Stalin: A New History, Cambridge University Press: Cambridge 2005. – P. 265.

(обратно)

824

И. Сталин, Сочинения, т. 17, Северная Корона: Тверь, 2004. – С. 630–633. Встреча состоялась вечером 23 декабря 1946 года и длилась 75 минут.

(обратно)

825

Brandenberger, ‘Stalin as Symbol’.

(обратно)

826

«Большая цензура: писатели и журналисты в стране Советов, 1917–1956», «Демократия»: Москва, 2005. – Док. 416.

(обратно)

827

Мое описание правок, внесенных Сталиным в краткую биографию, основано на: S. Davies, J. Harries, Stalin’s World: Dictating the Soviet Order, Yale University Press: London & New Haven 2014. P. 155–156; В. А. Белянов, «И. В. Сталин сам о себе: редакционная правка собственной биографии», Известия ЦК КПСС, № 9 (1990); РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1280. Папка с этим делом содержит один из макетов краткой биографии, отредактированный Сталиным. В делах № 1281–2 находятся другие макеты, с которыми мне не довелось работать.

(обратно)

828

Во время войны Сталин проявлял удивительную скромность насчет своей роли. Получив в 1943 году историю битвы за Москву, подготовленную Генштабом, он вычеркнул оттуда фразу о «руководстве товарища Сталина». РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 3. Д. 300. C. 4 книги. Эта работа была одним из множества текстов для внутреннего пользования, посвященных изучению отдельных сражений и кампаний ВОВ. До самого конца войны тексты эти не публиковались.

(обратно)

829

«Иосиф Сталин: Краткая биография».

(обратно)

830

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1284.

(обратно)

831

J. Degras (ed.), Soviet Documents on Foreign Policy, т. 3 (1933–1941), Oxford University Press: London 1953. – P. 492.

(обратно)

832

‘Captain H. H. Balfour Moscow Diary 1941’, Harriman Papers, Library of Congress Manuscript Division, хранилище 64.

(обратно)

833

W. S. Churchill, The Second World War, т. 1, Cassell: London 1948. – P. 344.

(обратно)

834

История дипломатии, т. 3. С. 668–669, 672, 680, 682.

(обратно)

835

См.: F. Hirsch, Soviet Judgment at Nuremberg, Oxford University Press: New York 2020.

(обратно)

836

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 239–242. Сталин не делал никаких пометок на переводе.

(обратно)

837

Там же. Д. 243. Док. 1. Л. 1. По сообщениям, в состав группы историков входили В. М. Хвостов (1905–1972), Г. А. Деборин (1907–1987) и Б. Э. Штейн (1892–1961).

(обратно)

838

«Фальсификаторы истории (Историческая справка)», ОГИЗ: Москва, 1948. Английский перевод: Falsifiers of History (Historical Survey), Foreign Languages Publishing House: Moscow 1948.

(обратно)

839

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 243. Док. 1, 5, 5a.

(обратно)

840

Falsifiers of History (Historical Survey). – P. 41.

(обратно)

841

Там же. P. 43.

(обратно)

842

Там же. P. 47–48.

(обратно)

843

Там же. P. 51. Сталин в этом случае был несколько несправедлив к Трумэну: в той же речи последний заявил, что ни в коем случае не желает победы Гитлера. Во время войны Трумэн активно курировал ленд-лизовскую помощь Британии и СССР.

(обратно)

844

Там же. P. 52.

(обратно)

845

См.: G. Roberts, Molotov: Stalin’s Cold Warrior, Potomac Books: Washington DC 2012. – Гл. 2.

(обратно)

846

Falsifiers of History. – P. 59.

(обратно)

847

Итан Поллок – американский историк-русист, профессор Брауновского университета (Провиденс, штат Род-Айленд), автор книги об истории русской бани.

(обратно)

848

E. Pollock, Stalin and the Soviet Science Wars, Princeton University Press: Princeton 2006. – P. 169. В этом разделе я следую изложению главы 7 книги Поллока: «“Everyone Is Waiting”: Stalin and the Economic Problems of Communism». См. также мемуары Дмитрия Шепилова, активно участвовавшего в обсуждении и подготовке учебника: The Kremlin’s Scholar, Yale University Press: London & New Haven 2014.

(обратно)

849

Английский перевод записи встречи Сталина с экономистами в январе 1941 года см. в: Pollock, Conversations with Stalin.

(обратно)

850

Переводы февральских, апрельских и майских бесед с экономистами см. там же.

(обратно)

851

Эти материалы опубликованы в: «Сталинское экономическое наследство: планы и дискуссии, 1947–1955 гг.», РОССПЭН: Москва, 2017.

(обратно)

852

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11, Д. 1242–1246.

(обратно)

853

И. В. Сталин, «Экономические проблемы социализма в СССР», дотошный научный разбор можно найти в: N. Leites, ‘Stalin as Intellectual’, World Politics, 6/1 (октябрь 1953 года).

(обратно)

854

См.: K. D. Roh, Stalin’s Economic Advisors: The Varga Institute and the Making of Soviet Foreign Policy, I. B. Tauris: London 2018.

(обратно)

855

Pollock, Stalin and the Soviet Science Wars. P. 192.

(обратно)

856

Там же. P. 207.

(обратно)

857

Английский перевод учебника доступен здесь: https://www.marxists.org/subject/economy/authors/pe/index.htm (дата обращения 4 августа 2021 года).

(обратно)

858

Ричард Б. Дэй – канадский историк, его книга «Лев Троцкий и политика экономической изоляции» была опубликована на русском языке в 2013 году издательством «Дело» в серии «Экономическая история в прошлом и настоящем».

(обратно)

859

R. B. Day, Cold War Capitalism: The View from Moscow, Armonk NY, 1995. – P. 83–84.

(обратно)

860

Ф. Чуев, «Так говорил Каганович: исповедь сталинского апостола», «Отечество»: Москва, 1992. – C. 154, 190. Беседа состоялась в 1991 году.

(обратно)

861

Лицедей – по-русски «актер» (устар. значение. – Прим. ред.). На это слово меня натолкнул Себаг-Монтефиоре «Stalin: The Court of the Red Tsar», Weidenfeld & Nicolson: London 2003, p. 3, который, в свою очередь, позаимствовал ее из: V. Zubok & C. Pleshakov, Inside the Kremlin’s Cold War: From Stalin to Khrushchev, Harvard University Press: Cambridge MA 1996. – P. 21.

(обратно)

862

C. Read, ‘The Many Lives of Joseph Stalin: Writing the Biography of a “Monster”’ в: J. Ryan & S. Grant (eds.), Revisioning Stalin and Stalinism: Complexities, Contradictions and Controversies, Bloomsbury Academic: London 2021.

(обратно)

863

R. G. Suni, Stalin: Passage to Revolution, Princeton University Press: Princeton 2020. – P. 668–695.

(обратно)

864

И. Дойчер, ‘Writing a Biography of Stalin’, The Listener, https://www.marxists.org/archive/deutscher/1947/writing-stalin.htm (25 декабря 1947 года).

(обратно)

865

G. Roberts, ‘Working Towards the Vozhd’? Stalin and the Peace Movement’ в: Grant & Ryan (eds.), Revisioning Stalin and Stalinism.

(обратно)

866

На русском языке есть предыдущее издание книги: Зеленов М. В., Бранденбергер Д. (сост.). Краткий курс истории ВКП(б). Текст и его история: в 2 ч. М.: РОССПЭН, 2014.

(обратно)

867

Русский перевод: Фицпатрик Ш. Команда Сталина: годы опасной жизни советских политиков. М.: Дело, 2024. Тж.: М.: Изд-во Института Гайдара, 2024.

(обратно)

868

Русский первоисточник: Хлевнюк О. В. Сталин. Жизнь одного вождя. М.: АСТ: Corpus (репринт: РОССПЭН), 2015.

(обратно)

869

Русский перевод: Коткин С. Сталин: в 3 т. М.: Институт Гайдара, 2022 (и последующие переиздания).

(обратно)

870

В основе американского издания – книги, ранее написанные о Сталине этими авторами на русском языке.

(обратно)

871

Реферат книги на русском языке в: Наука в СССР: современная зарубежная историография: сб. обзоров и рефератов. М.: ИНИОН РАН, 2014. С. 112–119.

(обратно)

872

Дональд Рейфилд. Сталин и его подручные. – Имеется в нескольких русских переизданиях начиная с 2008 года.

(обратно)

873

Русский перевод: Робертс Дж. Иосиф Сталин. От Второй мировой до «холодной» войны, 1939–1953. М.: АСТ, 2014.

(обратно)

874

Русский перевод: Рубинштейн Дж. Последние дни Сталина. М.: Альпина Диджитал, 2023.

(обратно)

875

Так у автора.

(обратно)

Оглавление

Введение «Кремлевский ученый»

Глава 1 Жестокий вождь – книгочей

  Читать во имя революции

  Книга – лучший подарок

  Книжная культура большевизма

  Библиотека Сталина

  Политическая паранойя

Глава 2 В поисках сталинской биографии

  Биография Сталина: поиск начинается

  Берия и Барбюс

  Собрания сочинений Сталина

Глава 3 Чтение, писательство и революция

  Прилежный Сосо

  Был ли Сталин православным?

  Интеллектуал-большевик

  Война и революция

  Комиссар Гражданской войны

  Генеральный секретарь

Глава 4 Жизнь и судьба библиотеки Сталина

  Библиотекарь Сталина

  Книги собственные и библиотечные

  Несчастливая семья

  Карты Сталина

  Жизнь и смерть на даче

  Обнаружение библиотеки Сталина

  Книги Сталина

  Переосмысляя образ Сталина

  Сталин возрожденный

Глава 5 Чепуха! Пометки Сталина

  Не разлей вода: Сталин, Ленин и Троцкий

  Сталинский террор

  Шпиономания

  Не Макиавелли, а Бисмарк

  Цезари и цари

  Реабилитация Ивана Грозного

  Наука и общество

  Был ли Сталин плагиатором?

  Мастера войны

  Воображая Америку

Глава 6 Обратная разработка: Сталин и советская литература

  От НЭПа до РАППа

  Социалистический реализм

  Сталин и кино

  Ждановщина

  Достоевский и Гоголь

  Сталинские премии

Глава 7 Главный редактор СССР

  Чем проще, тем лучше: Краткий курс истории Коммунистической партии Советского Союза

  Больше наглядности: «История дипломатии»

  Чем меньше, тем лучше: Краткая биография

  Контролируя нарратив: «Фальсификаторы истории»

  К широкой публике: Учебник политической экономии

Заключение Вождь, который любил книги

Дополнительная литература

Благодарности

Иллюстрации