Библиотека :)

Я – Товарищ Сталин 9 803K - Андрей Цуцаев (скачать epub) (скачать mobi) (скачать fb2)

Андрей Цуцаев Я — Товарищ Сталин 9

Глава 1

Сергей сидел в своём кабинете, погружённый в размышления. Его мысли кружились вокруг событий, перевернувших политический ландшафт Европы. Смерть Гитлера, которую он так желал, произошла, но не по его плану. Он не организовывал покушений, не вмешивался напрямую в дела Германии. И всё же Гитлер был мёртв — погиб в результате взрыва, за которым, судя по всему, стоял Герман Геринг. Это было странно, почти необъяснимо. В той истории, которую знал Сергей, Геринг никогда не предпринимал попыток устранить Гитлера. Он был верным соратником, амбициозным, но не настолько, чтобы решиться на такой шаг. Что-то изменилось, и это изменение тревожило Сергея. Он понимал, что его действия в этом мире, его осторожные шаги по укреплению позиций СССР могли повлиять на ход событий, но чтобы в Германии возникла такая оппозиция среди ближайшего окружения Гитлера? Это казалось невероятным.

Сергей откинулся в кресле, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли. Его знание будущего, которое он считал своим главным преимуществом, теперь вызывало сомнения. История изменилась, и он не мог точно определить, какие события или чьи действия привели к такому исходу. Возможно, кто-то другой, о ком он не знал, вёл свою игру? Или это были последствия его собственных решений, которые, подобно кругам на воде, разошлись дальше, чем он мог предугадать? Мысли лезли в голову самые разные: от тайных заговоров иностранных держав до внутренних интриг в рейхе. Он пытался отогнать их, сосредоточиться, но тревога не отпускала. Он должен был разобраться, понять, что стоит за этим переворотом и как это повлияет на будущее.

Сергей вызвал Вячеслава Молотова, наркома иностранных дел, и Павла Судоплатова, начальника иностранного отдела ОГПУ. Ему нужно было услышать их мнение, собрать информацию, которую могла предоставить разведка, и обсудить возможные причины произошедшего. Он хотел понять, почему Геринг решился на такой шаг и какие силы могли стоять за ним. Через час оба вошли в кабинет. Молотов, как всегда, был сдержан, его лицо выражало спокойную уверенность. Судоплатов, напротив, выглядел настороженным, словно предчувствовал, что разговор будет непростым.

— Товарищи, — начал Сергей, указав на стулья. — Ситуация в Германии требует нашего внимания. Смерть Гитлера — не просто случайность, и я хочу понять, что за ней стоит. Геринг захватил власть, обвиняя Гиммлера, но я не верю, что это только его инициатива. Вячеслав Михайлович, Павел Анатольевич, каковы ваши предположения? Почему это произошло и кто мог способствовать такому повороту?

Молотов поправил очки и заговорил первым, его тон был размеренным, но в словах чувствовалась глубокая озабоченность.

— Товарищ Сталин, я считаю, что за действиями Геринга могут стоять иностранные державы. Германия — ключевой игрок в Европе, и её внутренняя нестабильность выгодна многим. Британия и Соединённые Штаты, например, могли видеть в Гитлере угрозу своим интересам. Его агрессивная политика, милитаризация, имперские амбиции могли подтолкнуть Лондон или Вашингтон к поиску более удобного лидера. Геринг, несмотря на свою принадлежность к нацистской верхушке, известен как человек, склонный к переговорам. Он любит роскошь, имеет связи с западными элитами, и, возможно, кто-то из них решил, что он будет более предсказуемым, чем Гитлер. Не исключено, что британцы или американцы оказали ему поддержку — не напрямую, конечно, а через посредников. Это могло дать Герингу уверенность в том, что его план сработает.

Сергей кивнул, обдумывая слова Молотова. Идея о вмешательстве иностранных держав не была новой, но вызывала вопросы. Британия и США действительно могли стремиться ослабить Германию, но готовы ли они были пойти на такой риск? Организация переворота в рейхе требовала не только ресурсов, но и глубокого проникновения в немецкую элиту. Это было сложно, но не невозможно. Сергей вспомнил, как в его истории западные разведки иногда поддерживали внутренние конфликты в других странах, чтобы изменить их курс. Но в 1936 году? Это казалось слишком смелым шагом.

— Интересная мысль, Вячеслав Михайлович, — сказал Сергей. — Если за Герингом стоят иностранные силы, это меняет расклад. Но есть ли у нас доказательства? Павел Анатольевич, что говорит разведка? Есть ли данные, подтверждающие вмешательство Запада?

Судоплатов, до этого молчавший и внимательно слушавший, слегка наклонился вперёд. Его взгляд был сосредоточенным, а голос — спокойным, но с ноткой осторожности.

— Товарищ Сталин, на данный момент прямых доказательств причастности иностранных держав у нас нет. Наши агенты в Берлине работают, но информация поступает медленно. Геринг действует быстро, консолидируя власть, что затрудняет сбор данных. Однако я не исключаю версию товарища Молотова. Британская разведка, например, имеет давние связи в Германии, особенно среди промышленников и аристократии. Геринг, как человек, близкий к этим кругам, мог стать их кандидатом. Но я бы не сбрасывал со счетов и личные амбиции Геринга. Он всегда ставил свои интересы выше всего. Возможно, он увидел в смерти Гитлера шанс захватить власть и решил действовать самостоятельно. У нас есть сведения, что он давно конфликтовал с Гиммлером и Гессом. Взрывы могли быть его способом устранить конкурентов и одновременно обвинить Гиммлера, чтобы укрепить свои позиции.

Сергей задумался. Судоплатов был прав: Геринг, несмотря на кажущуюся лояльность Гитлеру, всегда был амбициозным. Его любовь к власти, богатству и влиянию делала его потенциальным игроком в любой интриге. Но что-то не сходилось. Сергей не мог избавиться от ощущения, что за этим стоит нечто большее, чем личные амбиции или даже поддержка Запада. Он знал, что история изменилась, и его собственные действия могли запустить цепную реакцию. Но чтобы эта реакция привела к такому исходу? Это было слишком неожиданно.

— Павел Анатольевич, — продолжил Сергей, — если Геринг действовал один, то как он смог организовать такой сложный план? Два взрыва, причём один в рейхсканцелярии — это не просто импровизация. Это требует ресурсов, людей, информации. Кто мог ему помочь? И почему именно сейчас?

Судоплатов слегка нахмурился, обдумывая вопрос.

— Организация такого масштаба действительно требует подготовки. Мы знаем, что Геринг имеет доступ к люфтваффе и их ресурсам, а также к определённым кругам в военной и промышленной элите. Возможно, он использовал свои связи в армии или даже в разведке. Но я согласен, товарищ Сталин, что это выглядит слишком сложным для одного человека. Если он действовал не один, то его союзники могли быть как внутри Германии, так и за её пределами. Мы проверяем возможные связи с британскими или американскими агентами, но пока ничего конкретного. Есть ещё одна версия: некоторые наши источники в Берлине упоминали, что в нацистской верхушке нарастало недовольство Гитлером. Его радикальные планы, особенно по милитаризации и антиеврейской политике, вызывали опасения у части элиты, боявшейся, что это приведёт к изоляции Германии. Возможно, Геринг стал инструментом этой оппозиции.

Сергей задумался. Идея о внутренней оппозиции в Германии была правдоподобной. Он знал, что в реальной истории такие настроения существовали, особенно среди старой аристократии и некоторых военных, но они никогда не приводили к столь радикальным действиям в 1936 году. Что-то изменилось, и это изменение могло быть связано с его действиями. Или же это был кто-то другой — неизвестный игрок, о котором он не знал.

— Вячеслав Михайлович, — обратился Сергей к Молотову, — если предположить, что за Герингом стоят Британия или США, как это меняет нашу стратегию? Что мы можем сделать, чтобы использовать ситуацию в нашу пользу?

Молотов задумался, его пальцы слегка касались папки с отчётами, лежавшей перед ним.

— Если за Герингом стоят западные державы, это означает, что они пытаются переформатировать Германию под свои интересы. Геринг, как человек, более склонный к переговорам, может быть для них удобным партнёром. Но это также делает его уязвимым. Если мы сможем посеять недоверие между ним и его предполагаемыми союзниками, это ослабит его позиции. Например, мы могли бы через наши каналы в Лондоне и Париже распространить слухи, что Геринг ведёт двойную игру, пытаясь договориться с нами. Это заставит Британию и Францию насторожиться. Одновременно мы можем предложить Герингу осторожный диалог, чтобы выяснить его намерения. Такой подход позволит нам держать инициативу и собирать информацию.

Сергей кивнул. Идея Молотова была разумной: использовать дипломатические каналы, чтобы держать все стороны в напряжении, не раскрывая своих планов. Но его всё ещё беспокоила неопределённость. Он не мог позволить себе действовать вслепую.

— Хорошо, — сказал он. — Подготовьте план для дипломатических контактов с Берлином. Мы должны показать, что готовы к диалогу. Павел Анатольевич, я хочу, чтобы разведка удвоила усилия. Нам нужны доказательства — кто помог Герингу, какие силы за ним стоят и как далеко он готов зайти. Если это Британия или США, мы должны знать, как они действовали и чего хотят. Если это внутренняя оппозиция, нам нужны имена и мотивы. И ещё: следите за Муссолини. Его реакция на смерть Гитлера может дать нам подсказки. Он слаб и паникует, и это нам на руку.

Судоплатов кивнул, делая заметки.

— Мы уже работаем над этим, товарищ Сталин. Наши агенты в Берлине и Риме получили указания собирать любую информацию о возможных связях Геринга. Мы также усилили наблюдение за британским и американским посольствами в Европе. Если есть след, мы его найдём.

Сергей посмотрел на обоих, его мысли всё ещё кружились вокруг вопроса: что он упустил? Его действия в этом мире были осторожными, направленными на укрепление СССР и предотвращение войны. Он усилил армию, улучшил разведку, начал дипломатические манёвры, чтобы изолировать потенциальных противников. Но он не вмешивался в дела Германии напрямую. Неужели его шаги создали такой эффект? Или это был кто-то другой — неизвестный фактор, который он не учёл?

— Ещё один момент, — добавил Сергей. — Мы должны рассмотреть возможность, что в Германии действует кто-то ещё, о ком мы не знаем. Может быть, это не только Геринг и не только Запад. Возможно, есть силы, которые мы пока не видим. Павел Анатольевич, проверьте, нет ли следов других игроков — например, внутри самой Германии или среди нейтральных стран. Швеция, Швейцария, кто-то ещё. Мы не можем позволить себе сюрпризы.

Судоплатов кивнул, его лицо стало ещё более серьёзным.

— Так точно, товарищ Сталин. Мы проверим все возможные направления. Если есть неизвестные игроки, мы выйдем на их след.

Молотов добавил:

— Я также предлагаю усилить контакты с нейтральными странами. Швеция, например, может быть полезна как площадка для наблюдения за Европой. Мы можем предложить им экономическое сотрудничество, чтобы укрепить доверие. Это даст нам возможность усилить наше присутствие и получить больше информации о том, что происходит в западных столицах.

Сергей согласился. Нейтральные страны могли стать ценным источником информации, особенно в такой нестабильной ситуации. Он чувствовал, что время работает против него. История изменилась, и он должен был действовать быстро, чтобы не потерять контроль.

— Хорошо, — сказал он. — Вячеслав Михайлович, подготовьте письма для Стокгольма и Берна. Выразите нашу готовность к сотрудничеству, но держите дистанцию. Павел Анатольевич, я жду отчётов о любых новых данных. И ещё: следите за Японией. Ситуация с Накамурой может быть связана с тем, что происходит в Германии. Если там тоже есть внешние силы, мы должны знать.

Молотов и Судоплатов кивнули, собирая свои бумаги. Когда они вышли, Сергей остался один. Его мысли вернулись к карте Европы, лежавшей перед ним. Он смотрел на границы Германии, пытаясь представить, что движет Герингом и кто мог стоять за ним. Тревога не отпускала, но он знал, что должен действовать. Его знание будущего было преимуществом, но теперь оно казалось хрупким. История изменилась, и он должен был найти способ управлять этими изменениями, чтобы защитить СССР и предотвратить новую катастрофу.

Он встал и подошёл к окну. Москва за окном была спокойной, но он знал, что этот покой обманчив. Мир балансировал на грани, и каждый его шаг мог либо спасти миллионы, либо привести к новой войне. Сергей глубоко вздохнул и вернулся к столу. Нужно было готовиться к следующему ходу. И этот ход должен был сделать он, чтобы быть впереди своих соперников.

* * *

Пока Сергей в Москве размышлял над изменившимся ходом истории, Герман Геринг, в Берлине, действовал с холодной решимостью. Взрыв, унёсший жизнь Гитлера, стал для него не только трагедией, которую он публично оплакивал, но и долгожданным шансом. Геринг, с его непомерными амбициями и тягой к роскоши, всегда мечтал о верховной власти, но до этого момента оставался в тени фюрера. Теперь, когда Гитлер исчез, он не собирался упускать момент. Он понимал: чтобы удержать власть, нужно не только устранить противников, но и выстроить новую систему лояльности, где каждый важный пост займёт его человек.

Геринг сидел в своём кабинете в рейхсканцелярии, где охрана была усилена после недавнего взрыва. Перед ним лежала стопка документов — списки имён и должностей. Геринг знал, что его главная задача — очистить партию и государство от тех, кто был слишком предан Гитлеру. Эти люди, связанные с памятью фюрера, могли стать угрозой. Они видели в Гитлере символ, почти божество, и их верность теперь была опасной непредсказуемостью. Геринг не собирался терпеть потенциальных предателей.

Он вызвал Эрхарда Мильха, своего давнего соратника из люфтваффе, которого только что назначил главой гестапо. Мильх, лояльный и дисциплинированный, был идеальным выбором: он был обязан Герингу своей карьерой и не имел амбиций претендовать на самостоятельную роль. Геринг посмотрел на вошедшего Мильха.

— Эрхард, — начал он. — Гестапо теперь под тобой. Я хочу, чтобы ты начал чистку. Все, кто был слишком близок к Гитлеру, должны исчезнуть из партии, из аппарата, из армии. Мне нужны списки тех, кто может стать проблемой: имена, связи, слабости. Ты понимаешь, что от этого зависит будущее рейха?

Мильх кивнул, его взгляд оставался холодным и сосредоточенным.

— Герр генерал-полковник, я уже отдал распоряжения. Мы начали аресты офицеров СС, близких к Гиммлеру. Некоторые из них слишком громко выражали недовольство. Также есть данные о партийных функционерах, которые продолжают говорить о Гитлере как о «вечном вожде». Это опасно для единства.

Геринг нахмурился. Упоминания о Гитлере как о символе раздражали его. Они напоминали, что его власть ещё не абсолютна, что тень фюрера всё ещё витает над Германией. Он должен был заменить этот образ своим собственным.

— Убери их, — коротко приказал он. — И найди людей, которые будут говорить обо мне. Я хочу, чтобы партия знала: новый лидер — это я. И никто другой.

Мильх кивнул и вышел, а Геринг вернулся к документам. Его план был ясен: заменить всех влиятельных фигур в партии своими сторонниками. Он уже начал расставлять лояльных людей в министерствах и региональных отделениях НСДАП. Следующим шагом станут спецслужбы и армия. Он знал, что власть держится не только на страхе, но и на преданности тех, кто управляет государством. Для этого нужны люди, которые видят в нём не временного лидера, а спасителя рейха.

В этот момент в кабинет вошёл Йозеф Геббельс. Министр пропаганды выглядел подтянутым, но в его глазах читалось беспокойство. Геббельс был мастером выживания, человеком, который умел подстраиваться под любую ситуацию. Он понимал, что его положение шатко: его карьера строилась на восхвалении Гитлера, и теперь ему нужно было доказать свою полезность новому лидеру. Он вошёл с лёгкой улыбкой, но его движения были осторожными, почти заискивающими.

— Герр генерал-полковник, — начал он. — Позвольте выразить моё восхищение вашим решительным руководством в этот трудный день. Немецкий народ видит в вас силу, способную вести рейх к величию.

Геринг посмотрел на Геббельса с лёгкой насмешкой. Он знал, что этот человек — мастер красивых слов, но его лесть была слишком очевидной. Тем не менее Геббельс был полезен. Его пропагандистская машина могла превратить Геринга в национального героя, и он собирался использовать это в своих интересах.

— Йозеф, — сказал Геринг, откидываясь в кресле. — Я ценю твою преданность. Но мне нужны не только слова. Мне нужно, чтобы народ видел во мне лидера, который спасёт Германию от смуты. Газеты, радио, кино — всё должно работать на это. Ты понимаешь?

Геббельс энергично кивнул, его глаза загорелись.

— Конечно, герр генерал-полковник! Я уже подготовил материалы. Мы начали кампанию, представляющую вас как человека, который взял на себя бремя лидерства в момент кризиса. Народ должен знать, что вы — единственный, кто сохранит единство рейха. Я лично прослежу, чтобы каждая статья, каждая передача подчёркивала вашу решительность и мудрость.

Геринг слегка улыбнулся. Геббельс был скользким, но его талант нельзя было недооценивать. Он знал, как манипулировать умами, и Геринг собирался использовать это в полной мере.

— Хорошо, — сказал он. — Но я хочу, чтобы ты также занялся теми, кто цепляется за прошлое. Если кто-то в прессе или партии продолжает говорить о Гитлере, это нужно прекратить. Немцы должны забыть о нём. Их вождь теперь я.

Геббельс кивнул, его лицо стало серьёзнее.

— Это будет сделано, герр генерал-полковник. Мы уже готовим новые лозунги и фильмы, которые прославляют ваше руководство.

Геринг удовлетворённо кивнул. Он знал, что Геббельс сделает всё, чтобы сохранить своё место, но его нужно держать под контролем. Этот человек был слишком умён, чтобы доверять ему полностью.

После ухода Геббельса Геринг вызвал Виктора Лютце, лидера СА.

— Виктор, — начал он. — Я хочу, чтобы СА полностью поддержали меня. Никаких сомнений, никаких разговоров о прошлом. Ты можешь это обеспечить?

Лютце кивнул.

— Мои люди сделают всё, что вы прикажете, герр генерал-полковник. Они верят в силу, а вы показали, что она у вас есть. Но… — он замялся, — есть некоторые, кто всё ещё говорят о Гитлере. Они считают, что его идеи нельзя забывать.

Геринг нахмурился. Это было именно то, чего он опасался. Идеи Гитлера, его харизма всё ещё держали умы многих в партии и за её пределами. Это нужно было искоренить.

— Разберись с ними, — холодно сказал он. — Если кто-то из твоих людей не готов следовать за мной, они не нужны рейху. Ты знаешь, как это делается.

Лютце кивнул. Он понимал, что его выживание зависит от преданности Герингу, и не собирался рисковать.

В тот же день Геринг продолжал укреплять свою власть. Аресты тех, кто был слишком тесно связан с Гитлером, шли полным ходом. Офицеры СС, партийные функционеры, даже некоторые генералы вермахта, выражавшие сомнения в новом лидере, были либо отправлены в тюрьмы, либо уволены. Геринг действовал безжалостно, но с умом: он не хотел создавать слишком много врагов сразу. Вместо этого он использовал гестапо под руководством Мильха, чтобы выявлять тех, кто мог стать угрозой, и устранять их тихо.

Одновременно он расставлял своих людей на ключевые должности. В министерстве авиации, которое он сам возглавлял, он уже заменил замов на лояльных офицеров люфтваффе. В партии он продвигал тех, кто был обязан ему карьерой — людей, которые видели в нём источник личной выгоды. Геринг знал, что преданность покупается не только страхом, но и наградами. Он щедро раздавал привилегии и обещания тем, кто демонстрировал лояльность.

Его амбиции шли дальше. Он понимал, что для полного контроля над рейхом нужно взять под управление спецслужбы. Гестапо, СД, абвер — все эти структуры были слишком независимыми, полными интриг. Геринг планировал поставить во главе каждой из них своих людей, но это требовало времени. Мильх был временной фигурой, но достаточно надёжной, чтобы начать чистку. Армия оставалась проблемой: вермахт, с его аристократической элитой, держался нейтрально, но Геринг знал, что лояльность многих нужно либо купить, либо устранить тех, кто недоволен изменениями в государстве.

Геббельс тем временем развернул пропагандистскую кампанию. К вечеру газеты вышли с заголовками о «новом вожде», который «спас рейх от смуты». Радио передавало речи Геринга, в которых он обещал продолжить дело Гитлера, но с «новой силой и мудростью». Кинохроника готовилась показать его на трибунах, в окружении люфтваффе, в роскошной форме, подчёркивающей его статус. Геббельс лично следил за тем, чтобы каждый материал был идеальным. Он знал, что его будущее зависит от того, насколько убедительно он представит Геринга как единственного лидера Германии.

К вечеру Геринг стоял у окна кабинета, глядя на ночной Берлин. Его власть укреплялась, но оставалась хрупкой. Слишком многие всё ещё помнили Гитлера, слишком многие сомневались в нём. Он должен был действовать быстро, чтобы никто не успел объединиться против него.

Его размышления прервал адъютант, вошедший с запечатанным конвертом.

— Герр генерал-полковник, — сказал он. — Срочное сообщение из Лондона. Наш человек сообщает, что британцы хотят встречи. Они выражают интерес к сотрудничеству.

Геринг взял конверт. Британцы? Это было неожиданно, но не удивительно. Он знал, что Лондон следит за событиями в Германии. Возможно, они видели в нём более удобного партнёра, чем Гитлер. Но он также понимал, что доверять им нельзя. Если британцы предлагают диалог, это значит, что они хотят чего-то взамен.

— Хорошо, — сказал он. — Подготовь ответ. Мы согласимся на встречу, но на наших условиях. И держи это в тайне.

Адъютант кивнул и вышел. Геринг открыл конверт, пробежал глазами текст. Британцы намекали на экономическую поддержку в обмен на «стабильность в Европе». Это было заманчиво, но опасно. Геринг понимал, что любой намёк на сотрудничество с Западом может быть использован его врагами внутри рейха. Но без внешней поддержки его положение будет уязвимым.

Он отложил письмо и вернулся к окну. Берлин спал, но Геринг чувствовал, что его игра только начинается. Он должен был укрепить власть внутри страны, нейтрализовать врагов и маневрировать на международной арене. Его амбиции были безграничны, но он знал, что один неверный шаг может стоить ему всего.

Глава 2

Кэндзи Ямада сидел за массивным столом в своём новом кабинете главного редактора «Асахи Симбун». Помещение, ещё недавно принадлежавшее Исикаве Таро, казалось слишком просторным, почти чужим. Тёмные деревянные панели на стенах поглощали свет, а высокие окна пропускали мягкое сияние токийского вечера, где огни Гиндзы мерцали, словно далёкие звёзды. Исикава ушёл внезапно, объявив, что переходит в издательство в Осаке, где ему якобы предложили спокойную должность с хорошим окладом. Кэндзи не верил в эту историю. В редакции шептались, что Исикава сбежал, почувствовав, как Токио становится опасным местом для тех, кто слишком много знает. Уход Исикавы сделал Кэндзи главным редактором — не из-за амбиций, а потому, что он оказался единственным, кто не вызывал подозрений у новых властей. Его молчание о Сато Харуки и статье, которую он так и не опубликовал, стало пропуском на эту должность. Кэндзи не чувствовал триумфа, но и страха перед генералом Накамурой у него не было — лишь осторожность, вызванная вниманием властей, которое теперь, с его новым положением, стало неизбежным.

Кабинет был тихим, лишь из общего зала доносился приглушённый стук пишущих машинок. На столе лежали кипы бумаг: репортажи о местных фестивалях, заметки о новых кафе в Гиндзе, письма читателей с жалобами на шум трамваев или похвалами за статьи о храмах. Кэндзи погружался в работу с удовольствием, редактируя тексты молодых журналистов, добавляя детали, чтобы оживить их сухие строки. Он писал заметки о постановках в театре или о рынках в Асакусе. Эти задачи, хоть и казались мелкими на фоне происходящего в стране, приносили ему удовлетворение. Он находил в них порядок, которого так не хватало в Токио. Взрывы в штабе Квантунской армии и Кэмпэйтай, о которых говорили шёпотом, изменили город. Улицы, прежде полные смеха и суеты, стали тише. Прохожие избегали долгих разговоров. Но Кэндзи был доволен своей ролью в новой Японии — он делал то, что умел, и делал это хорошо.

Он поручил одному из журналистов написать о фестивале фонарей в Уэно, где тысячи бумажных светильников озаряли ночь, создавая завораживающее зрелище. Другому дал задание описать открытие нового рынка в Синдзюку. Сам Кэндзи взялся за статью о театральной постановке в Гиндзе, где режиссёр переосмыслил классическую пьесу, добавив в неё современные нотки. Он описал, как актёры двигались по сцене с грацией, а зрители аплодировали, забыв о тревогах внешнего мира. Работа текла плавно, и Кэндзи чувствовал себя в своей стихии. Читатели присылали письма, хваля репортажи за их живость, и это укрепляло его уверенность. Он не хотел быть частью чьей-то игры, и его нейтральность была способом сохранить независимость.

Генерал Накамура, чьё имя теперь звучало повсюду, стал фигурой, нависшей над Японией. Его операция по устранению милитаристов, начавшаяся с тех кровавых взрывов, продолжалась с неумолимой силой. Аресты следовали один за другим: офицеров, заподозренных в радикальных взглядах, выдергивали из домов посреди ночи. Их семьи оставались в слезах, а документы, письма и дневники конфисковывались, чтобы найти доказательства их связей с кругами, выступавшими за войну с Китаем, СССР или США. Чёрные машины с рёвом моторов мчались по узким улицам, поднимая пыль и пугая прохожих. Кэмпэйтай, некогда внушавшая ужас, была обезглавлена. Новые офицеры, лояльные Накамуре, занимали ключевые посты, а те, кто поддерживал Тодзио или Кадзивару Сигэо, либо оказывались в тюрьмах, либо отправлялись в отдалённые гарнизоны, где их ждала незавидная судьба. Ходили слухи, что некоторые исчезали без следа. Накамура, обосновавшийся в здании Генерального штаба, выполнял грязную работу, очищая армию и военную полицию от тех, кто мог угрожать стабильности империи. Его действия поддерживал император, но даже в редакции Кэндзи слышал шёпот о том, что генерал балансирует на краю. Никто не знал, как долго он останется у власти и что будет, когда его миссия завершится.

Кэндзи держался в стороне, запретив своим журналистам писать о политике или армии. Он отдавал предпочтение нейтральным темам: школы, фестивали, цены на рис. Это был его способ оставаться незаметным для властей, чьего внимания он опасался. Не то чтобы он боялся Накамуру — генерал казался ему далёкой фигурой, занятой своими играми, — но Кэндзи знал, что любое лишнее слово может привлечь ненужные взгляды. Он хотел, чтобы «Асахи Симбун» оставалась просто газетой, рассказывающей о жизни Токио, а не инструментом чьих-то амбиций. Его работа приносила ему удовлетворение, и он не собирался позволить кому-то это изменить.

В тот вечер, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а Гиндза зажглась огнями, в дверь кабинета постучали. Кэндзи отложил ручку и поднял взгляд. Вошёл Такаги Рё. На нём был тот же тёмный костюм без галстука, а в руке — та же трость. Его появление не было неожиданностью — Кэндзи знал, что люди Накамуры рано или поздно придут. Он кивнул, приглашая Такаги сесть.

— Ямада-сан, — начал Такаги, устраиваясь в кресле, — поздравляю с новой должностью. Главный редактор «Асахи Симбун» — это большая ответственность.

Кэндзи кивнул, не торопясь отвечать. Он ждал, что скажет Такаги. Тот постучал тростью по полу, словно подчёркивая паузу, и продолжил:

— Генерал Накамура просил передать вам благодарность. Вы поступили мудро, не публикуя статью, которую хотел Сато Харуки. Это спасло не только вас, но и многих других. Япония сейчас на перепутье, Ямада-сан. И такие люди, как вы, помогают нам удерживать равновесие.

Кэндзи почувствовал лёгкое раздражение, но быстро подавил его. Он не считал себя спасителем. Он просто хотел остаться в стороне от опасных игр. Сато угрожал ему, и он писал статью, потому что у него не было выбора. После смерти Сато он уничтожил черновик, чтобы не привлекать внимания. Но Такаги видел в этом расчёт, словно Кэндзи был частью их плана. Он решил не спорить — это было бесполезно.

— Я делаю свою работу, — ответил Кэндзи, стараясь говорить спокойно. — Пишу о жизни Токио, о том, что волнует людей. Я не лезу в политику.

Такаги кивнул, его улыбка стала шире.

— Именно поэтому генерал ценит вас. Вы знаете, когда молчать. Мы просим лишь одного: продолжайте в том же духе. Пишите о стабильности, о процветании, о том, как Япония движется вперёд. Никаких упоминаний о милитаристах, о Кэмпэйтай, о взрывах. Это всё, что нужно.

Кэндзи понял. Это был не просто совет, а указание. Накамура, обосновавшийся в Генеральном штабе и ставший фактическим правителем Японии, хотел, чтобы пресса создавала образ спокойствия, пока он проводил свои чистки. Кэндзи кивнул, хотя внутри чувствовал лёгкую досаду. Он не хотел быть инструментом, но понимал, что отказ привлечёт внимание, которого он старался избегать.

— Я понимаю, — сказал он. — Мы будем писать о том, что нужно людям. О жизни, о культуре.

Такаги кивнул, довольный ответом. Он поднялся, постучал тростью по полу и добавил:

— Генерал доверяет вам, Ямада-сан. Продолжайте в том же духе.

Он вышел, оставив Кэндзи одного. Тот вернулся к работе, чувствуя, как груз ответственности стал чуть тяжелее. Он не боялся Накамуру, но понимал, что любое неверное движение может поставить его под прицел властей.

Он задержался в кабинете, редактируя статью о новом храме в Сибуе. Добавил несколько строк о красоте церемонии открытия, описав, как монахи в оранжевых одеждах двигались в ритме барабанов, а толпа затаила дыхание. Потом взялся за репортаж о кафе в Гиндзе, где подавали западные десерты, расписав вкус свежесваренного кофе и лёгкую сладость пирожных. Работа шла легко, и Кэндзи чувствовал себя в своей стихии. Закончив статью, аккуратно сложил бумаги и убрал их в ящик. Затем надел шляпу, взял портфель и вышел на улицу. Гиндза сверкала огнями, кафе манили тёплым светом, а торговцы выкрикивали цены на сладости. Кэндзи направился к трамвайной остановке, вдыхая тёплый воздух, полный ароматов лета. Звуки города — звон велосипедных колокольчиков, смех прохожих — успокаивали его.

Кэндзи решил зайти в небольшую забегаловку неподалёку, чтобы выпить саке. Заведение было тесным, с потемневшими деревянными стенами и низкими столами. Несколько рабочих пили пиво, старик в углу читал газету, а бармен протирал стойку. Кэндзи заказал саке и сел у окна, глядя на улицу. Саке было тёплым, с лёгким сладковатым привкусом. Он пил медленно, наслаждаясь моментом.

На следующий день Кэндзи вернулся в редакцию с новыми идеями. В редакции царила деловая атмосфера. Журналисты работали над своими текстами, печатные машинки стучали, а курьеры приносили свежие письма от читателей. Кэндзи ходил по залу, проверяя черновики, внося правки, подсказывая, как сделать текст ярче. Он решил расширить тематику газеты, добавив больше репортажей о жизни простых людей. Отправил журналиста в район Цукидзи, чтобы тот написал о рыбаках, которые каждое утро привозили свежий улов. Другому поручил статью о мастерах, изготавливающих бумажные фонари для фестивалей, описывая их кропотливую работу. Сам он начал работать над очерком о школьных учителях в Сибуе, которые организовали кружки каллиграфии для детей. Эти истории, простые и человеческие, делали газету ближе к читателям, и Кэндзи видел в этом свою миссию. Он хотел, чтобы «Асахи Симбун» была голосом Токио — не власти, а людей.

В здании Генерального штаба в Токио генерал Накамура стоял у окна своего кабинета, глядя на город. Здание, массивное и монументальное, стало его штабом после взрывов, которые потрясли страну. Токио казался спокойным, но Накамура знал, что это иллюзия. Его операция, начавшаяся с устранения Тодзио, Кадзивары Сигэо, Окамуры и Танабе, была далека от завершения. Каждый арест создавал новых врагов. Милитаристы, хоть и ослабленные, всё ещё имели сторонников, готовых мстить. Накамура понимал, что его время ограничено. Император доверял ему, но даже император не мог защитить его от всех. Он был человеком, делающим грязную работу, чтобы потом уступить место другим. Но пока он был здесь, в Генеральном штабе, и держал Японию в своих руках.

Его мысли прервал звонок телефона. Лейтенант Като, его адъютант, снял трубку и, выслушав, передал её Накамуре.

— Господин генерал, это из Вашингтона. Президент Рузвельт.

Накамура нахмурился, но взял трубку. Голос Рузвельта, спокойный и уверенный, зазвучал на другом конце линии, слегка искажённый помехами.

— Генерал Накамура, рад, что мы наконец говорим, — начал Рузвельт. — События в Токио вызвали много шума. Я слышал о ваших мерах. Надеюсь, это означает, что Япония выбирает путь мира, а не войны. Особенно с Китаем.

Накамура слегка улыбнулся. Он ожидал этого разговора. Рузвельт боялся, что Япония продолжит экспансию, угрожая интересам США на Тихом океане.

— Господин президент, — ответил Накамура, — я понимаю вашу озабоченность. Могу заверить, что в ближайший год Япония не планирует военных действий против Китая. Мы сосредоточены на внутренней стабильности. Но вы должны понимать, что Япония думает о своих интересах. Китай — часть нашего региона, и мы не можем его игнорировать.

Рузвельт помолчал, словно взвешивая слова.

— Я ценю вашу откровенность, генерал. Но война с Китаем может втянуть в конфликт другие страны. Мы не хотим этого. Я предлагаю вам приехать в Вашингтон. Мы могли бы обсудить всё лично, найти общий язык. Мир на Тихом океане в интересах всех.

Накамура задумался. Поездка в Вашингтон была рискованным шагом, но отказ мог быть воспринят как слабость. Он кивнул.

— Я согласен, господин президент. Назначьте время, и я приеду.

— Отлично, — голос Рузвельта стал теплее. — И ещё один вопрос, генерал. Я хотел бы знать о союзе Японии с Италией и Германией. Что вы думаете об этом?

Накамура нахмурился. Его приоритеты лежали в Азии, и он не видел смысла в союзе, который мог бы связать Японию обязательствами в Европе.

— Италия и Германия мне неинтересны, — ответил он. — Мой приоритет — Азия. Мы хотим стабильности в нашем регионе, и всё, что мы делаем, направлено на это.

Рузвельт хмыкнул, и в его голосе послышалось одобрение.

— Это разумно, генерал. Я рад, что мы понимаем друг друга. Жду вас в Вашингтоне.

Разговор закончился. Накамура положил трубку и вернулся к окну. Он знал, что поездка в Вашингтон будет испытанием. Рузвельт хотел мира, но не был готов уступать интересам США. Накамура же должен был балансировать между обещаниями мира и амбициями Японии. Год без войны — это максимум, что он мог гарантировать. После этого всё зависело от обстоятельств.

Накамура повернулся к карте Токио, висевшей на стене. Красные отметки указывали на дома, где прошли аресты. Его операция была успешной, но он знал, что каждый шаг увеличивал риск. Милитаристы, хоть и ослабленные, всё ещё могли нанести удар. Он вызвал Като.

— Удвойте охрану императорского дворца, — сказал он. — И прикажите усилить наблюдение за оставшимися офицерами. Мы не можем допустить ошибок.

Като кивнул и вышел. Накамура вернулся к карте, его пальцы скользили по красным отметкам. Он был в центре событий, и его задача была удержать Японию от падения в пропасть.

* * *

Бенито Муссолини стоял у окна своего кабинета в Палаццо Венеция, глядя на ночной Рим. Фонари на площади отбрасывали мягкий свет на брусчатку, а редкие прохожие торопились домой, исчезая в темноте. Тёплый ветер начала августа приносил ароматы цветущих деревьев, но разум Муссолини был полон тревоги, которая с каждым днём становилась всё тяжелее. Союз, выстраиваемый им годами, рушился. Смерть Гитлера оставила Германию под властью Германа Геринга, но от него не приходило ни телеграмм, ни звонков — ничего. Единственный звонок с расплывчатыми словами Геринга не напоминал отношения союзников. Япония, в лице генерала Накамуры, тоже молчала. Токио игнорировал его письма, а японский посол в Риме отделывался уклончивыми фразами. Ось Берлин-Рим-Токио, некогда казавшаяся несокрушимой, теперь практически не существовала.

Муссолини вернулся к столу, заваленному бумагами. Среди них лежала карта Балкан, на которой он карандашом обводил границы Югославии, Греции и Албании. Его мечта о новой итальянской империи, простирающейся до Адриатики, казалась теперь далёкой. Без Германии, способной втянуть Европу в хаос войны, и без Японии, которая могла бы отвлечь Британию и Францию в Азии, Италия оставалась одинокой. Лига Наций продолжала подрывать её экономику санкциями, введёнными после победы в Абиссинии. Тот триумф, когда итальянские войска вошли в Аддис-Абебу, а газеты пестрели заголовками о величии Рима, теперь выглядел пустым. Абиссиния поглощала ресурсы, а казна Италии трещала под давлением военных расходов и торговых ограничений.

Он опустился в кресло, чувствуя, как усталость накатывает волной. Муссолини не спал уже вторую ночь. Мысли о будущем не давали покоя. Гитлер был мёртв. Геринг, занявший его место, казался равнодушным к судьбе Италии. Муссолини не ждал от него многого: тот был слишком занят укреплением своей власти в Берлине, чтобы думать о союзе. А Накамура, судя по всему, вообще не считал Италию достойной внимания. Его молчание было красноречивее любых слов. Япония повернулась к Азии, к Китаю, к Тихому океану, оставив Рим наедине с его проблемами.

Дуче взял в руки старую речь, написанную, когда ось ещё казалась прочной. «Италия, Германия и Япония вместе изменят мир, — писал он тогда. — Мы создадим новый порядок, где Рим вновь станет сердцем цивилизации». Теперь эти слова звучали как насмешка. Он бросил лист на стол и вызвал своего секретаря, Луиджи Барзини, который вошёл, держа блокнот.

— Новости из Берлина? — спросил Муссолини, хотя уже знал ответ.

Барзини покачал головой.

— Ничего, Дуче. Посол сообщает, что Геринг занят внутренними делами. Он не отвечает на наши запросы. В Берлине говорят о реорганизации армии и чистках в партии, но никаких планов войны или сотрудничества с нами нет.

Муссолини кивнул, его лицо осталось бесстрастным, но внутри он чувствовал, как гнев смешивается с отчаянием. Он не стал просить Барзини связаться с Герингом. Это было бы унижением. Если Германия не хочет говорить, он не будет умолять. Но это молчание означало, что Италия осталась без главного союзника. Без немецкой военной машины, способной встряхнуть Европу, его планы на Балканы становились невыполнимыми.

— А Токио? — спросил он, хотя и здесь не ждал хороших новостей.

— Посол в Токио сообщает, что Накамура сосредоточен на внутренних проблемах, — ответил Барзини. — Чистки в армии, аресты милитаристов. Он не отвечает на наши письма. Похоже, Япония не заинтересована в Европе.

Муссолини стиснул зубы. Он отправил Накамуре письмо неделю назад, но ответа не последовало. Генерал, захвативший власть в Токио, явно видел в Италии лишь далёкого партнёра, не стоящего его времени. Дуче отмахнулся от Барзини.

— Идите. И прикажите Чиано явиться ко мне утром.

Барзини кивнул и вышел. Муссолини остался один. Он подошёл к карте Балкан, его пальцы скользили по линиям границ. Британия и Франция, хоть и ослабленные своими внутренними проблемами, не позволили бы Италии захватить Балканы без последствий. А санкции Лиги Наций истощали экономику, делая каждый шаг всё более рискованным.

Он вспомнил слова Галеаццо Чиано, своего зятя и министра иностранных дел, сказанные на прошлой неделе: «Бенито, мы не можем продолжать в одиночку. Без Германии и Японии мы станем мишенью для всех». Чиано предлагал искать компромисс с Британией, но Муссолини отверг эту идею. Переговоры с Лондоном означали бы капитуляцию, признание слабости. Он не мог этого допустить. Его народ ждал величия, а не унижения. Но без союзников величие оставалось лишь мечтой.

Ночь опустилась на Рим. Муссолини вышел на балкон, глядя на город, который он обещал сделать центром мира. Он чувствовал себя одиноким, несмотря на власть, которой обладал. Союзники исчезли, враги становились сильнее, а мечта о Балканах таяла, как утренний туман.

Глава 3

Августовское солнце заливало Аддис-Абебу, и город, казалось, изнывал под его лучами. Улицы, ещё недавно наполненные маршем итальянских сапог и рёвом грузовиков, теперь затихли, но в этой тишине чувствовалось напряжение, словно натянутая тетива. В центре города, в императорском дворце, Лоренцо, вице-король Абиссинии, назначенный Муссолини, обживал свои новые владения. Дворец, окружённый высокими стенами и охраняемый солдатами, стал символом его власти — зыбкой, построенной на страхе и лести.

Лоренцо сидел за массивным деревянным столом в зале приёмов. Его взгляд блуждал по комнате, задерживаясь то на резных потолочных балках, то на тяжёлых шторах, едва пропускавших свет. Зал был обставлен с помпой: трофейные ковры, вышитые золотыми нитями, покрывали пол, а на стенах висели картины, снятые с разрушенных эфиопских церквей. Итальянцы не стеснялись присваивать всё, что попадалось под руку, но сегодня Лоренцо ждал подношений от местных дворян — жеста покорности, который он считал необходимым для укрепления своей власти.

Слуга у входа объявил о прибытии первого гостя, и двери зала распахнулись. В помещение вошёл рас Абебе, вождь амхара, чьё лицо было непроницаемым, а движения — выверенными. За ним следовали двое слуг, несущих деревянный ларец, инкрустированный перламутром. Абебе поклонился, но не слишком низко, сохраняя достоинство.

— Ваше Превосходительство, — начал он на ломаном итальянском, — мой народ желает мира. Мы приносим вам дары в знак нашей дружбы.

Лоренцо кивнул, его губы растянулись в тонкой улыбке.

— Я ценю вашу щедрость, рас Абебе, — ответил он, делая знак слугам открыть ларец.

Молодой слуга осторожно поднял крышку. На алом бархате внутри сверкали золотые браслеты, усыпанные мелкими изумрудами, переливавшимися в лучах света. Рядом лежала пара серёг с крупными рубинами. В центре ларца покоилось ожерелье — массивное, золотое, с подвесками в форме крестов, украшенных мелкими бриллиантами. Лоренцо наклонился, чтобы рассмотреть подношения, и его пальцы слегка дрогнули — он знал цену таким вещам.

— Великолепно, — произнёс он, не отрывая взгляда от ожерелья. — Ваши мастера знают толк в красоте, рас Абебе. Эти вещи украсят мою коллекцию.

Абебе кивнул, но его лицо осталось неподвижным. Он знал, что каждое украшение — реликвия, переданная через поколения. Отдать их было больно, но он помнил слова, сказанные в ту ночь: «Мы будем кивать в знак согласия, но не забудем, кто мы». Эти дары были платой за время, за возможность копить силы, пока итальянцы упиваются мнимой победой.

— Мы рады, что вам понравилось, — сказал Абебе, отступая назад. Его слуги закрыли ларец и отошли, а он, поклонившись ещё раз, направился к выходу.

Лоренцо проводил его взглядом, затем откинулся в кресле, задумчиво глядя на ларец. Он знал, что эти подношения — не просто жест доброй воли. Это был расчёт, попытка местных вождей выиграть время, усыпить его бдительность. Но он был слишком опытен, чтобы поддаться.

— Они думают, что могут купить моё доверие золотом, — пробормотал он себе под нос. — Но каждая их реликвия делает нас богаче, а их — слабее.

Следующим вошёл рас Микаэль, вождь оромо. Его высокая фигура, закутанная в белую шамму с красной каймой, казалась внушительной в полумраке зала. Он двигался с достоинством, но в походке чувствовалась сдержанная сила, как у хищника, готового к прыжку. За ним следовала свита из трёх человек, несущих тяжёлый сундук, украшенный резьбой с изображением львов и орлов. Микаэль остановился перед Лоренцо, его тёмные глаза внимательно изучали его лицо.

— Ваше Превосходительство, — произнёс он, — народ оромо приносит вам дары в знак уважения к вашему порядку.

Лоренцо кивнул, его улыбка стала чуть шире. Он знал, что оромо — воинственный народ, и их покорность была лишь маской.

— Я благодарен, рас Микаэль. Покажите, что вы принесли.

Один из слуг открыл сундук, и зал наполнился мягким сиянием. Внутри лежали золотые кубки, украшенные гравировкой с изображением сцен охоты: львы, преследующие антилоп, и воины с копьями. Рядом находились пластины из слоновой кости, инкрустированные сапфирами, и несколько колец с крупными бриллиантами, огранёнными в форме звёзд. Самым впечатляющим был золотой нагрудник, массивный, с выгравированным орнаментом, изображавшим горы и реки Абиссинии. Лоренцо поднял нагрудник, рассматривая его в свете лампы.

— Это достойно королей, — сказал он. — Ваш народ умеет создавать вещи, которые говорят о его величии.

Микаэль слегка наклонил голову, но его взгляд оставался непроницаемым.

— Мы надеемся, что эти дары укрепят мир между нами, — сказал он, но в его тоне не было искренности.

Когда Микаэль и его свита удалились, Лоренцо потянулся за бокалом вина на столе.

— Они ненавидят меня, — сказал он, сделав глоток, словно размышляя вслух. — Это видно по их глазам. Они приносят золото, но их руки чешутся схватиться за кинжалы.

Третий гость, рас Зэудиту, вождь тиграи, вошёл с ещё большей свитой. Его люди несли два ларца, один побольше, другой поменьше, оба украшенные резьбой и инкрустацией из перламутра и слоновой кости. Зэудиту не стал тратить время на долгие речи.

— Ваше Превосходительство, — сказал он, кивая, — мой народ приносит вам дары в знак мира.

Лоренцо кивнул, его глаза внимательно следили за движениями Зэудиту. Слуги открыли больший ларец, и в нём оказалось несколько золотых диадем, украшенных бирюзой и гранатами, а также массивный перстень с чёрным ониксом, вырезанным в форме креста. Второй ларец содержал тонкие золотые цепи, переплетённые с жемчугом, и шкатулку, полную мелких бриллиантов, сиявших, как звёзды. Зэудиту наблюдал за реакцией Лоренцо, его лицо оставалось непроницаемым.

— Ваши дары впечатляют, рас Зэудиту, — сказал Лоренцо, взяв одну из цепей и пропустив её сквозь пальцы. — Они говорят о богатстве и мудрости вашего народа.

Зэудиту коротко кивнул.

— Мы хотим мира, — сказал он.

Четвёртым гостем был рас Кэбэдэ, дворянин из южных провинций, чья семья славилась кофейными плантациями. Его свита состояла из четырёх человек, несущих массивный сундук, покрытый чёрным лаком и украшенный золотыми пластинами. Кэбэдэ, молодой и энергичный, поклонился с явной неохотой.

— Ваше Превосходительство, — сказал он, его итальянский был лучше, чем у других, но в голосе звучала скрытая насмешка, — мой народ приносит вам дары, чтобы показать нашу преданность новому порядку.

Лоренцо приподнял бровь, уловив тон Кэбэдэ, но кивнул.

— Покажите, что вы принесли, рас Кэбэдэ.

Слуги открыли сундук, и Лоренцо невольно задержал дыхание. Внутри лежали золотые статуэтки, изображающие львов и леопардов, каждая с глазами из крупных изумрудов. Рядом находились браслеты из слоновой кости, украшенные чёрными жемчужинами, и несколько кинжалов с рукоятями, инкрустированными бриллиантами. Но самым поразительным был золотой поднос, на котором были выгравированы сцены сбора кофе — символ богатства южных земель. Лоренцо взял поднос, его пальцы скользнули по гладкой поверхности.

— Ваши дары говорят о процветании вашего народа, — сказал он. — Я ценю вашу щедрость.

Кэбэдэ кивнул, поклонился и удалился, оставив Лоренцо наедине с мыслями.

Когда последний гость покинул зал, Лоренцо остался один, окружённый сокровищами. Он прошёл вдоль стола, где громоздились ларцы и сундуки, и его пальцы скользили по золотым поверхностям. Эти дары были не просто украшениями — они были символами гордости, истории и боли народа Абиссинии. Каждый браслет, каждый кубок, каждый бриллиант нёс в себе память о прошлом, которое итальянцы пытались стереть. Лоренцо знал это и именно поэтому принимал их с такой жадностью. Каждое украшение, отобранное у вождей, ослабляло их дух, их связь с землёй, их решимость. Но он также понимал, что эта покорность — лишь маска, за которой скрывалась ненависть, готовая вспыхнуть в любой момент.

Он подошёл к окну, глядя на пыльные улицы Аддис-Абебы. Город казался спокойным, но Лоренцо знал, что это иллюзия. В тёмных переулках, за стенами дворца, Тадессе, бывший претендент на престол после бегства Хайле Селассие, встречался с Абебе, Микаэлем и Зэудиту. Они обсуждали, как долго ещё им придётся кланяться, сколько реликвий отдать, чтобы выиграть время для подготовки. Тадессе был их надеждой. Его слова, произнесённые в ту ночь в скромном доме старейшины, всё ещё звучали в их сердцах: «Мы будем ждать, но не простим». Он знал, что итальянцы не вечны, что их власть — мираж, который скоро развеется.

Лоренцо, стоя у окна, думал о том же. Он знал, что его время ограничено. Британцы и американцы, ждущие своего часа, не позволят Муссолини удержать Африку.

— Этот придурок Дуче не вечно будет корчить из себя императора, — пробормотал он сам себе. — Британцы и американцы уже точат зубы на его империю. Через год, может, два, они выгонят нас отсюда. Но пока я здесь, я должен взять всё, что можно: золото, бриллианты, власть — всё.

Он повернулся к столу, где лежали дары, и его губы растянулись в холодной улыбке. Он был вице-королём и знал, как извлечь выгоду из этой хрупкой власти. Но его мысли не ограничивались золотом и бриллиантами. Он понимал, что удержать Абиссинию — значит не только собирать подношения, но и контролировать её народ. Его солдаты патрулировали улицы, его шпионы следили за каждым движением вождей, его инженеры строили дороги, чтобы быстрее перебрасывать войска. Лоренцо был не просто сборщиком сокровищ — он был стратегом, который видел дальше, чем его господин в Риме.

Он вызвал своего адъютанта, молодого итальянца по имени Альберто. Альберто вошёл, держа в руках папку с отчётами.

— Ваше Превосходительство, — сказал он, кланяясь, — новые отчёты из провинций. В Годжаме замечены небольшие группы вооружённых людей, прячущихся в горах. В Шоа крестьяне отказываются сдавать урожай.

Лоренцо нахмурился, но его тон остался спокойным.

— Увеличьте патрули в Годжаме, — сказал он. — А в Шоа отправьте отряд, чтобы напомнить им, кто здесь правит. Но действуйте осторожно. Мы не можем позволить им объединиться. Пусть думают, что мы принимаем их покорность за чистую монету.

Альберто кивнул и удалился, оставив Лоренцо наедине с мыслями. Он вернулся к столу, взял золотой кубок из даров Микаэля и медленно повернул его в руках. Он знал, что каждый такой дар — это не только сокровище, но и вызов. Вожди приносили свои реликвии, чтобы выиграть время, но Лоренцо использовал их, чтобы укрепить свою власть. Он приказал усилить гарнизоны, построить новые склады для оружия, установить наблюдение за домами вождей. Он знал, что Тадессе — ключевая фигура, тот, кто мог сплотить сопротивление. Его шпионы уже доносили о тайных встречах.

Лоренцо вышел из зала приёмов и направился в свои покои, расположенные в западном крыле дворца. Там, в небольшой комнате, он хранил личные записи — карты, отчёты, списки имён. Он сел за стол, развернул карту Абиссинии и начал отмечать места, где, по данным шпионов, могли скрываться повстанцы. Горы Годжама, леса Шоа, пустыни Харара — он знал, что эти земли никогда не покорятся полностью. Но он мог держать их под контролем, если будет действовать быстро и решительно.

Его мысли прервал стук в дверь. Вошёл другой адъютант, неся письмо от итальянского командования в Асмаре. Лоренцо вскрыл конверт и пробежал глазами текст. Муссолини требовал увеличить поставки кофе и золота в Италию, укрепить позиции в провинциях и подавить любое сопротивление. Лоренцо усмехнулся. Дуче, сидя в своём римском дворце, не понимал, как хрупка его власть в Африке. Лоренцо знал, что британцы и американцы следят за каждым его шагом, ждут ошибки, чтобы вмешаться. Он должен был быть осторожнее, чем его господин.

Он отложил письмо и вернулся к карте. Его пальцы скользнули по линиям, обозначающим горные хребты. Он знал, что Тадессе и его союзники прячут оружие в пещерах, обучают молодых воинов, ищут пути к британским агентам в Судане. Но Лоренцо не собирался давать им шанс. Он вызвал ещё одного адъютанта и отдал приказ усилить разведку в горах, установить блокпосты на дорогах и обыскивать дома бывших повстанцев.

Когда адъютант ушёл, Лоренцо вернулся в зал приёмов. Сундуки и ларцы всё ещё стояли на столе, их содержимое сияло в свете ламп. Он взял золотой крест из даров Зэудиту и сжал его в руке. Эти подношения были не просто украшениями — они были символами его власти, его способности заставить вождей кланяться. Но он знал, что эта власть временна. Он должен был использовать каждый день, чтобы укрепить свои позиции, собрать как можно больше богатств, подготовиться к неизбежному.

Вечер опустился на Аддис-Абебу, и город погрузился в темноту, пронизанную редкими огоньками факелов. Лоренцо стоял у окна и думал о том же. Он знал, что где-то там Тадессе и его союзники плетут свои интриги. Но он был готов. Он возьмёт всё, что они принесут, и, когда придёт время, раздавит их. Его губы растянулись в холодной улыбке. Он был вице-королём и знал, как удержать эту землю — пока она принадлежала ему.

* * *

Бригадный генерал Витторио Руджеро ди Санголетто обосновался в роскошной резиденции бывшего губернатора Аддис-Абебы. Здание, окружённое пальмами и украшенное резными каменными арками, сохраняло великолепие абиссинской знати. Залы с высокими потолками, отделанные мрамором и редким деревом, отражали былое богатство, хотя теперь над входом развевались итальянские флаги, а во дворе стояли грузовики, окружённые солдатами в пыльных мундирах.

Он сидел в кабинете за широким столом, заваленным картами, списками и донесениями. Перед ним лежал недописанный отчёт о положении в провинции, но мысли его были заняты другим. Власть в Абиссинии была хрупкой, словно песчаный замок, готовый рухнуть под напором внутреннего сопротивления или внешних сил. Витторио знал, что его время здесь ограничено. Его цель была ясна: накопить богатство, обеспечить себе будущее и уйти живым, когда ситуация изменится. Для этого нужно было действовать быстро, хитро и без ошибок, оставаясь в рамках своей роли, не переступая через вышестоящее руководство.

Карта Абиссинии, лежавшая перед ним, была помечена красными чернилами: гарнизоны, склады оружия, дороги, связывающие Аддис-Абебу с провинциями. Он изучал её, отмечая уязвимые точки — мосты, перевалы, деревни, где, по слухам, скрывались повстанцы. Народ оромо, воинственный и непокорный, представлял главную угрозу. Их вождь, рас Микаэль, и тень Тадессе, бывшего претендента на престол, маячили за каждым отчётом его шпионов. Витторио понимал: чтобы сохранить влияние, нужно не только оружие, но и информация, а ещё лучше — возможность обернуть любую угрозу в свою пользу. Он мысленно прокручивал варианты: усилить патрули, подкупить местных старейшин или использовать страх, чтобы заставить вождей подчиниться.

Его размышления прервал стук в дверь. Вошёл капитан Бьянки, державший папку с отчётами.

— Господин генерал, — начал он, — мы поймали трёх повстанцев. Они готовили взрыв недалеко от вашего дворца. Их схватили час назад, они в городской тюрьме.

Витторио кивнул, сохраняя непроницаемое выражение лица. Внутри его мысли стремительно сменяли друг друга. Повстанцы были не просто угрозой — они были возможностью. Народ оромо не подчинялся легко, и их арест мог стать рычагом для давления на вождей или для сделки. Если за этими людьми стоял рас Микаэль, это открывало простор для манёвров: публичное наказание укрепило бы его репутацию среди итальянских офицеров, а тайные переговоры могли принести золото, кофе или сведения, которые ценнее любых богатств.

— Подготовьте машину, — сказал он, поднимаясь из кресла. — И найдите переводчика. Я хочу их видеть.

Через полчаса Витторио стоял в сыром подвале городской тюрьмы, пропахшем плесенью. Каменные стены, покрытые трещинами, едва пропускали свет через узкие зарешечённые окна. Перед ним в кандалах стояли трое оромо. Их лица были суровыми, взгляды — полными решимости, словно они не боялись ни цепей, ни солдат, подталкивавших их прикладами. Рядом стоял переводчик, худощавый абиссинец, нервно переминавшийся с ноги на ногу.

Витторио внимательно осмотрел повстанцев. Один, постарше, с сединой в волосах, выглядел как старейшина — его спокойствие выдавало опыт и авторитет. Двое других, молодые и крепкие, с мозолистыми руками, говорили о привычке к тяжёлому труду или к обращению с оружием. Эти люди не были случайными бунтарями.

— Спроси, кто они, — сказал он переводчику, кивая на старейшину. — И что они собирались взорвать.

Переводчик заговорил на языке оромо. Старейшина ответил медленно, но уверенно, его глаза не отрывались от Витторио. Переводчик повернулся к генералу.

— Он говорит, что они защищают свою землю. Вы не первый, кто пришёл с оружием, и не последний, кто уйдёт.

Витторио слегка улыбнулся. Он повернулся к капитану Бьянки, стоявшему рядом.

— Что нашли при них?

— Динамит, спрятанный в корзинах с зерном, — ответил капитан, протягивая свёрток с грубо сделанными взрывателями. — Они планировали подорвать мост через реку Аваш, рядом с вашим дворцом. Это нарушило бы снабжение наших войск.

Витторио кивнул, задумчиво глядя на свёрток. Мост через Аваш был жизненно важной артерией для итальянских гарнизонов. Его разрушение могло бы задержать войска на дни, если не на недели, и дать повстанцам шанс для новых атак. Но Витторио не спешил с выводами. Он хотел использовать ситуацию, чтобы укрепить своё положение, а возможно, и перехитрить тех, кто считал себя хозяевами города.

— Оставьте нас, — сказал он солдатам и капитану, но переводчика оставил. Солдаты, поколебавшись, вышли, закрыв за собой тяжёлую железную дверь.

Витторио подошёл ближе к повстанцам. Он остановился перед старейшиной, глядя ему в глаза.

— Скажи им, — обратился он к переводчику, — я знаю, что они не одни. Их народ силён, но не глуп. Рас Микаэль мог послать их, или кто-то другой. Назови имена, и я подумаю, как сохранить им жизнь.

Переводчик передал слова. Молодой оромо, стоявший слева, дёрнулся вперёд, насколько позволили цепи, его лицо исказилось от гнева, но он промолчал. Старейшина поднял руку, призывая к спокойствию, и ответил. Переводчик перевёл:

— Они не продают своих братьев. Делай, что хочешь, итальянец. Их земля переживёт тебя.

Витторио кивнул, словно ожидал этого. Он не собирался их ломать — пока. Угрозы и насилие были не в его стиле. Он предпочитал тонкие ходы, зная, что оромо ценят семью и честь. Если найти их родственников или вождей, можно договориться о выкупе — золотом, кофе или сведениями о планах повстанцев. Но нужно было действовать осторожно, чтобы никто из итальянских офицеров не перехватил эту возможность, особенно те, кто мог доложить вышестоящему руководству.

— Передай, — сказал он переводчику, — они останутся здесь. Но их смерть ничего не изменит. Их семьи могут заплатить за их свободу. Я даю им время.

Он вышел из камеры, оставив повстанцев в полумраке. На улице его ждал капитан Бьянки с машиной. Витторио сел на заднее сиденье, глядя на тёмные улицы Аддис-Абебы, освещённые редкими фонарями.

Вернувшись в резиденцию, он вызвал лейтенанта Марко, своего доверенного человека, отвечавшего за связь с местными информаторами. Марко был ловок, умел находить подход к людям — от итальянских солдат до абиссинских торговцев. Его умение добывать сведения делало его незаменимым.

— Найди, кто связан с этими оромо, — сказал Витторио, вручая лист с именами, полученными от капитана. — Семьи, друзья, вожди. Узнай, что они могут предложить за их жизни. И делай это тихо, чтобы никто из офицеров не узнал.

Марко кивнул и быстро исчез, привычный к таким поручениям. Витторио вернулся к столу, где лежала карта Абиссинии. Он знал, что время работает против него. В провинциях нарастало недовольство: в некоторых районах люди отказывались сотрудничать с итальянцами, а шпионы доносили о растущем влиянии Тадессе. Витторио должен был укрепить свои позиции, пока ситуация не изменилась.

Он начал писать отчёт для себя, фиксируя арест повстанцев как плюс для себя. Он решил усилить гарнизоны в отдалённых районах, где, по слухам, Тадессе набирал сторонников. Это был отвлекающий манёвр: пока другие сосредоточатся на провинциях, Витторио сможет тихо договориться с оромо или их вождями. Он знал, что публичное наказание повстанцев может разжечь сопротивление, но сделка — если она удастся — принесёт ему богатство и, возможно, сведения, которые укрепят его положение.

Закончив отчёт, Витторио отложил перо и прошёлся по кабинету. Его мысли вернулись к повстанцам. Он представлял, как их семьи, возможно, уже собирают золото или кофе, чтобы выкупить их. Или, может быть, рас Микаэль сам явится с предложением, надеясь сохранить своих людей. Витторио был готов к любому исходу. Он не верил в лояльность оромо, но верил в их прагматизм. Если они увидят выгоду в сделке, они пойдут на неё. А если нет, он найдёт другой способ использовать арест — например, устроить показательный суд, чтобы запугать другие племена.

Он вызвал ещё одного адъютанта, молодого офицера по имени Паоло, и поручил усилить охрану тюрьмы. Если повстанцы окажутся важными фигурами, их союзники могут попытаться их освободить. Витторио не собирался рисковать. Он также велел Паоло отправить патрули к мосту через Аваш, чтобы проверить, не готовятся ли другие атаки. Каждая деталь имела значение, и он не мог позволить себе упустить ни одной.

Когда Паоло ушёл, Витторио вернулся к карте. Его пальцы скользили по линиям, обозначающим дороги и реки. Он знал, что повстанцы готовят новые планы, и его шпионы должны были выяснить, где и когда они ударят. Он решил усилить разведку в окрестностях города, установить дополнительные посты на дорогах и следить за подозрительными лицами. Его мысли прервал стук в дверь.

Вошёл сержант, неся донесение от патрулей в городе. Витторио просмотрел текст: на рынках замечены подозрительные лица, возможно, связанные с оромо. Он усмехнулся. Аддис-Абеба была котлом, готовым взорваться. Рынки, переулки, даже церкви были полны слухов о сопротивлении. Он не мог доверять никому, даже своим людям, но Марко и Паоло были проверены временем. Они знали, что их будущее зависит от успеха Витторио, и это делало их лояльными — по крайней мере, пока.

Он вызвал ещё одного офицера и поручил ему подготовить отчёт о настроениях в городе, чтобы лучше понимать, где могут вспыхнуть новые очаги сопротивления. Витторио знал, что каждая мелочь важна: каждое слово на рынке, каждый подозрительный взгляд, каждый слух. Он долго шёл к высокой должности, к деньгам, к открывающимся возможностям, и никто не должен был ему помешать.

Глава 4

Сергей сидел в своём кабинете, погружённый в размышления о стремительно меняющемся мире. Его мысли кружились вокруг Испании, где гражданская война становилась всё более запутанной, и недавних событий в Германии, где переворот Геринга перевернул политический ландшафт Европы. История изменилась, и Испания стала новым испытанием. Этот конфликт был важным — ареной, где сталкивались идеологии и интересы великих держав, а его исход мог повлиять на баланс сил в Европе. Он вызвал наркома обороны Бориса Шапошникова, начальника иностранного отдела ОГПУ Павла Судоплатова и наркома иностранных дел Вячеслава Молотова. Ему нужно было понять, как развивается ситуация в Испании, какие силы вмешиваются и как Советский Союз может сохранить своё влияние, не попав в ловушку, расставленную Западом.

Шапошников, Судоплатов и Молотов вошли в кабинет и заняли места за столом.

— Товарищи, — начал он, — Испания становится перекрёстком, где пересекаются интересы великих держав. Нам нужно разобраться в раскладе сил, понять, как действует блокада Британии и Франции, и найти способы поддержать республиканцев, не теряя контроля над ситуацией. Борис Михайлович, начните вы. Что доносят наши военные советники? Каковы позиции сторон?

Шапошников открыл папку с отчётами и заговорил. Его тон был спокойным, но в словах чувствовалась озабоченность.

— Товарищ Сталин, в Испании сложился неустойчивый паритет. Республиканцы расколоты: коммунисты, социалисты, анархисты — каждая группа преследует свои цели. Наши советники пытаются наладить координацию, но это крайне сложно. Коммунисты настаивают на централизованном руководстве, социалисты требуют большей автономии, а анархисты отвергают любую иерархию. Каждый отряд действует самостоятельно, что делает их уязвимыми перед националистами. Например, в Каталонии анархисты контролируют значительную часть территории, но отказываются сотрудничать с коммунистами, что приводит к конфликтам даже внутри республиканского лагеря. Националисты под руководством Франко тоже не могут добиться решающего перевеса. Франко остался единственным выжившим из ключевых командиров националистов, но его армия ослаблена. После смерти Гитлера Германия под руководством Геринга прекратила поставки оружия и инструкторов. Люфтваффе больше не предоставляет самолёты, а немецкие военные советники покинули Испанию. Итальянцы Муссолини также отошли от активной поддержки — их корабли перестали прикрывать грузы для националистов. Без внешней помощи Франко теряет инициативу, и война превратилась в затяжной конфликт, где ни одна сторона не может взять верх. Обе стороны истощены, но республиканцы страдают больше из-за внутреннего разлада.

Сергей задумался, его пальцы слегка касались края стола. Испанская война была для него ключевым моментом. В его исторической памяти она стала полигоном, где Германия и Италия отрабатывали свои военные стратегии, а СССР поддерживал республиканцев, чтобы укрепить влияние коммунизма в Европе. Но теперь, с изменением истории, всё шло иначе. Геринг, захвативший власть в Германии, явно не хотел ввязываться в испанский конфликт, а Муссолини, напуганный нестабильностью после смерти Гитлера, стал осторожнее. Это создавало новые угрозы, но и открывало возможности. Сергей знал, что должен использовать этот момент, чтобы поддержать республиканцев и не дать Западу полностью взять Испанию под контроль. Он понимал, что исход войны в Испании не определит судьбу мира, но может серьёзно повлиять на репутацию СССР и его позиции в Европе. Он повернулся к Молотову.

— Вячеслав Михайлович, что говорят наши дипломатические каналы? Как другие державы реагируют на ситуацию в Испании?

Молотов положил на стол стопку телеграмм и начал доклад.

— Товарищ Сталин, я только что завершил переговоры с Энтони Иденом, министром иностранных дел Великобритании. Британия и Франция приняли решение о полной блокаде поставок в Испанию — как для республиканцев, так и для националистов. Они называют это политикой невмешательства, но их цель — не допустить победы ни одной из сторон. Иден ясно дал понять, что Лондон и Париж опасаются усиления левых сил в случае победы республиканцев, но также не хотят видеть Франко у власти, так как он может стать слишком независимым или искать новых союзников в Германии. Блокада строгая: британский и французский флоты патрулируют Средиземное море, перехватывая любые суда с оружием или припасами. Они уже перехватили несколько грузов, направленных в Испанию, и усилили контроль над портами. Турция и Португалия отказываются сотрудничать в обходе блокады даже за деньги. Салазар в Португалии боится испортить отношения с Британией, а Турция стремится сохранить нейтралитет. Это делает поставки практически невозможными, и республиканцы, как и националисты, остаются без ресурсов. Иден также намекнул, что Британия и Франция готовы усилить контроль, если кто-то попытается нарушить блокаду, что создаёт дополнительное давление на нас. Они явно хотят заморозить конфликт, чтобы ни одна сторона не получила преимущества.

Сергей нахмурился. Блокада серьёзно осложняла ситуацию. СССР поддерживал республиканцев, отправляя советников и оружие, но без возможности доставлять грузы эта поддержка могла стать номинальной. В его истории Советский Союз находил способы обойти ограничения, но теперь, с усиленным контролем Британии и Франции, это было почти невыполнимо. Он понимал, что блокада — это не просто попытка предотвратить эскалацию, а стратегический ход Запада, чтобы ослабить всех участников конфликта и сохранить своё влияние в Европе. Он посмотрел на Судоплатова. — Павел Анатольевич, что думает Франко? Как он реагирует на блокаду и отсутствие поддержки Германии и Италии?

Судоплатов достал несколько листов с донесениями и ответил. — Товарищ Сталин, наши источники в окружении Франко сообщают, что он в трудном положении. Он пытается настаивать на своём, утверждая, что националисты ещё могут победить, но понимает, что без внешней помощи шансы минимальны. Франко рассчитывал на поддержку Геринга, но тот сосредоточился на укреплении своей власти в Германии. Муссолини также отступил, и Франко чувствует себя брошенным. Есть сведения, что он рассматривает возможность покинуть Испанию и уехать в Португалию к Салазару, если ситуация станет безнадёжной. Салазар готов предоставить ему убежище, но это будет означать конец его амбиций в Испании. Франко пока держится, но его окружение расколото: часть генералов хочет продолжать борьбу, другие склоняются к компромиссу или бегству. Наши агенты сообщают, что моральный дух в его армии падает, и без новых ресурсов он не сможет долго удерживать позиции. Некоторые из его офицеров уже начали тайные переговоры с республиканцами, надеясь на амнистию в случае поражения. Франко, похоже, понимает, что его единственный шанс — затянуть конфликт, но без внешней поддержки это почти невозможно.

Сергей откинулся в кресле, обдумывая услышанное. Франко, человек, который в его истории стал диктатором Испании на десятилетия, теперь оказался в ловушке. Без поддержки Германии и Италии его силы слабели, а блокада Британии и Франции лишала его последних ресурсов. Это был шанс для СССР усилить влияние на республиканцев, но раскол среди левых и жёсткий контроль Запада делали задачу сложной. Сергей понимал, что должен найти способ переломить ситуацию, чтобы не потерять Испанию как плацдарм для распространения советского влияния. Его знание будущего, которое он считал своим преимуществом, теперь казалось ненадёжным. История изменилась, и он должен был действовать, опираясь на текущую реальность.

— Товарищи, — сказал он, — мы не можем позволить Британии и Франции диктовать правила в Испании. Поражение республиканцев ослабит наше влияние в Европе. Нам нужно найти способ поддержать республиканцев, несмотря на блокаду. Вячеслав Михайлович, есть ли варианты обойти ограничения?

Молотов перелистал свои бумаги, задумавшись.

— Обойти блокаду будет крайне трудно, товарищ Сталин. Британский и французский флоты контролируют ключевые маршруты в Средиземном море. Португалия и Турция, как я упомянул, отказываются помогать. Другой путь — усилить пропаганду в Европе. Если мы мобилизуем левые силы и профсоюзы в Британии и Франции, это может создать давление на их правительства, чтобы ослабить блокаду. Мы могли бы через наши каналы в Париже и Лондоне распространять информацию о том, что блокада вредит не только Испании, но и европейской стабильности, вызывая протесты среди рабочих и левых движений. Это может вынудить Лондон и Париж пересмотреть свою политику, но эффект проявится не сразу.

Сергей кивнул, обдумывая слова Молотова. Пропаганда была хорошей идеей, но её эффект был бы отсроченным. Нужно было найти другие способы поддержки республиканцев, чтобы они могли продолжать борьбу. Он повернулся к Шапошникову. — Борис Михайлович, если поставки оружия ограничены, что мы можем сделать для республиканцев? Есть ли другие способы усилить их?

Шапошников задумался, его пальцы слегка касались папки с отчётами. — Без оружия и боеприпасов их возможности ограничены. Если республиканцы не могут побеждать в открытых боях, они могли бы изматывать националистов диверсиями, рейдами на тыловые базы и атаками на линии снабжения. Это позволило бы республиканцам затянуть конфликт и ослабить Франко даже без крупных поставок оружия.

Сергей задумался. Партизанская война была рискованным шагом, но в условиях блокады это могло стать единственным способом сохранить силы республиканцев. Он знал, что партизанские методы требовали подготовки, дисциплины и чёткой координации, но у СССР был опыт в этой области. Если правильно организовать, это могло дать республиканцам шанс продержаться до изменения ситуации. Он посмотрел на Судоплатова. — Павел Анатольевич, что разведка может сделать для поддержки республиканцев? Есть ли агенты, которые могли бы работать в Испании или в нейтральных странах, чтобы облегчить поставки или собрать информацию о планах Франко?

Судоплатов кивнул.

— У нас есть сеть агентов в Испании, товарищ Сталин, работающая среди республиканцев и в окружении Франко. Мы можем усилить их деятельность, чтобы собирать больше данных о передвижениях националистов, их планах и настроениях в их штабе. Например, мы могли бы сосредоточиться на выявлении слабых мест в их цепочке снабжения или на отслеживании переговоров Франко с Салазаром. Также мы можем попытаться завербовать кого-то из окружения Салазара в Португалии. Если Франко действительно решит бежать туда, нам нужно знать его планы заранее. Кроме того, мы можем усилить разведку в Германии, чтобы понять, почему Геринг отказался от поддержки Франко. Это может дать нам ключ к его намерениям и возможным альянсам. Наши агенты в Берлине уже отслеживают контакты Геринга с британскими представителями, и мы можем расширить эту работу, чтобы выявить их планы.

— Хорошо, — сказал Сергей. — Мы не можем потерять Испанию. Вячеслав Михайлович, начните пропагандистскую кампанию в Европе. Работайте с левыми силами и профсоюзами в Париже и Лондоне, чтобы поднять протест против блокады. Подчеркните, что политика невмешательства Британии и Франции ведёт к хаосу в Испании и угрожает интересам рабочих. Борис Михайлович, сосредоточьтесь на подготовке республиканцев к партизанской войне. Павел Анатольевич, усилите разведку. Мне нужны данные о планах Франко, о настроениях в его окружении и о том, что делает Геринг. Если он отказался от Испании, я хочу знать, почему и что он задумал.

Судоплатов кивнул, делая заметки, и добавил:

— Товарищ Сталин, наши источники в Берлине сообщают, что Геринг активно ведёт переговоры с Британией. Возможно, его отказ от поддержки Франко связан с желанием заручиться благосклонностью Лондона. Если это так, блокада Британии и Франции может быть частью их договорённости. Мы проверяем эту информацию, но если она подтвердится, это может означать, что Геринг готовится к новому альянсу, который изменит расклад сил в Европе.

Сергей задумался. Геринг, которого он знал как верного соратника Гитлера в своей истории, теперь действовал как самостоятельный игрок. Его отказ от Испании мог быть частью более крупной игры, возможно, связанной с Западом. Это делало его ещё более опасным. Сергей понимал, что должен держать Германию под контролем, но без прямого вмешательства.

— Это важная информация, Павел Анатольевич, — сказал он. — Если Геринг договаривается с Британией, нам нужны доказательства. Усильте разведку в Берлине и Лондоне. Выясните, о чём они говорят и какие у них планы. Вячеслав Михайлович, подготовьте осторожное письмо для Геринга. Выразите нашу готовность к диалогу, но без конкретных обязательств. Мы должны понять, что он задумал и как далеко готов зайти.

Молотов кивнул, записывая указания.

— Я также предлагаю усилить контакты с нейтральными странами. Например, Швейцария как финансовый центр может быть полезна для отслеживания денежных потоков, связанных с Германией или Британией.

— Согласен, — ответил Сергей. — Работайте в этом направлении. Но главное — Испания. Мы не можем допустить, чтобы республиканцы проиграли. Их победа укрепит наше положение в Европе, а поражение станет серьёзным ударом. Нам нужно найти способ поддержать левых, несмотря на блокаду.

Когда Шапошников, Судоплатов и Молотов вышли, Сергей остался один. Его мысли вернулись к Испании. Этот конфликт был важным. Это была борьба за влияние, за укрепление позиций СССР в Европе, за проверку сил великих держав. Его действия уже изменили историю, но последствия были непредсказуемыми. Геринг, Франко, Британия, Франция — все они были частью сложной партии, и каждый ход требовал осторожности. Сергей подошёл к карте Европы, висевшей на стене, и посмотрел на Испанию. Он начал обдумывать следующий шаг.

* * *

Франсиско Франко сидел в своём кабинете в Севилье, окружённый картами и отчётами, которые уже не внушали прежней уверенности. Сквозь открытые окна доносились звуки далёких выстрелов и гул грузовиков, перевозящих припасы для его войск. Воздух был тяжёлым от жары, а в комнате чувствовался запах табака. Его пальцы нервно постукивали по краю стола, пока он ждал соединения с Берлином. Телефонный аппарат, стоявший на углу стола, казался последней надеждой на внешнюю поддержку. Германия, которая ещё недавно обещала помощь, теперь молчала, и Франко ощущал, как его положение становится всё более шатким.

Связь с Берлином наконец установили. Молодой офицер-оператор передал трубку Франко.

— Генерал, вас соединили с рейхсканцелярией. Говорит адъютант генерал-полковника Геринга, — сообщил он.

Франко кивнул и прижал трубку к уху. После короткой паузы раздался голос Германа Геринга.

— Генерал Франко, рад вас слышать, — начал Геринг, но в его тоне не было тепла. — Как дела в Испании?

Франко помолчал, стараясь скрыть раздражение. Он понимал, что Геринг знает о ситуации в Испании.

— Ситуация сложная, генерал-полковник, — ответил он, стараясь говорить спокойно. — Мои войска держат позиции, но без внешней помощи мы теряем инициативу. Британская и французская блокада отрезает нас от поставок. Ваши самолёты, инструкторы, оружие — всё это было ключевым для наших успехов. Но теперь ваши люди уехали, и я не получаю новостей из Берлина. Что происходит? Германия всё ещё с нами?

На другом конце линии наступила пауза. Франко услышал, как Геринг откашлялся, словно подбирая слова.

— Генерал, — сказал Геринг, — Германия переживает непростые времена. После смерти фюрера я вынужден сосредоточиться на внутренних делах. У нас свои трудности, и я должен их решать. Поддержка иностранных держав, какой бы важной она ни была, сейчас не в приоритете. Мы не можем распылять ресурсы.

Франко почувствовал, как его пальцы сильнее сжали трубку. Он ожидал уклончивого ответа, но слова Геринга прозвучали как приговор.

— Генерал-полковник, — сказал он, стараясь не выдать разочарования, — я понимаю ваши трудности, но Испания — это не только наш конфликт. Это борьба против коммунизма, против Советов, которые поддерживают республиканцев. Если мы проиграем, это будет удар по всем, кто противостоит большевизму. Вы не можете просто оставить нас.

Геринг вздохнул, и Франко представил, как тот сидит, самодовольный и напыщенный, в своём кабинете в Берлине, окружённый собственными портретами и бумагами, далёкий от пыльных полей Испании.

— Генерал, я понимаю важность вашей борьбы, — ответил Геринг. — Германия всей душой надеется на вашу победу. Вы — человек решительный, и ваши люди — сила, способная сокрушить левых. Но сейчас я не могу обещать вам самолёты, танки или людей. Мы должны укрепить свои позиции здесь, в Германии. Как только ситуация стабилизируется, мы пересмотрим наши возможности. Вы должны держаться.

Франко стиснул зубы. Слова Геринга были пустыми, лишёнными конкретики. Он надеялся услышать хотя бы намёк на сроки, на поставки, на что угодно, что могло бы дать его армии шанс. Но вместо этого он получил лишь вежливые заверения, которые ничего не значили.

— Я понимаю, — сказал он холодно. — Но без поддержки мы не сможем долго удерживать фронт. Блокада душит нас, а республиканцы, несмотря на их раскол, всё ещё получают советскую помощь. Если Германия не вмешается, мы рискуем потерять всё.

— Генерал, — голос Геринга стал чуть резче, — я ценю вашу прямоту, но повторю: сейчас Германия не может выделить ресурсы. Мы не отказываемся от вас, но вам нужно найти способы продержаться самостоятельно. Ваша воля к победе — это то, что сделает вас сильнее. Мы верим в вас.

Франко молчал, чувствуя, как внутри нарастает гнев. Он понимал, что Геринг не собирается помогать. Германия, поглощённая своими внутренними проблемами, бросила его на произвол судьбы. Продолжать разговор было бессмысленно — дальнейшие просьбы выглядели бы как слабость.

— Хорошо, генерал-полковник, — сказал он наконец. — Я услышал вас. Мы будем продолжать борьбу. Но я надеюсь, что Германия вспомнит о своих союзниках, когда её дела наладятся.

— Конечно, генерал, — ответил Геринг, и его голос стал чуть мягче. — Мы не забудем Испанию. Держитесь, и да пребудет с вами удача.

Франко медленно положил трубку и откинулся в кресле. Его взгляд упал на карту Испании, лежащую на столе. Красные и синие линии обозначали позиции республиканцев и националистов, но теперь эти линии казались ему не стратегией, а напоминанием о хрупкости его положения. Германия, на которую он рассчитывал, отвернулась. Италия Муссолини, ещё один союзник, тоже отступила, ограничившись редкими поставками и пустыми обещаниями. Блокада Британии и Франции отрезала его от внешнего мира, а внутренние ресурсы таяли с каждым днём.

Он остался один в кабинете, и тишина давила на него. Франко не вызывал своих офицеров — он не хотел, чтобы кто-то видел его в момент слабости. Его мысли метались между гневом и отчаянием. Он вспоминал, как ещё недавно немецкие самолёты бомбили позиции республиканцев, а итальянские корабли доставляли грузы в порты, подконтрольные националистам. Теперь всё это осталось в прошлом. Его армия, лишённая ресурсов, слабела, а моральный дух солдат падал. Франко знал, что без внешней поддержки — без немецких самолётов, без итальянских кораблей, без оружия — его шансы на победу таяли.

Он встал и подошёл к окну. Улицы Севильи были оживлёнными, но эта суета не внушала оптимизма. Его солдаты ждали от него решительных действий, но он не мог дать им того, чего у него не было. Франко понимал, что его единственный шанс — затянуть войну, измотать республиканцев, надеясь, что их раскол станет их слабостью. Но без внешней поддержки это было почти невозможно.

Его мысли вернулись к Герингу. Тот говорил о внутренних проблемах Германии, но Франко подозревал, что дело не только в этом. Геринг, захвативший власть после смерти Гитлера, явно стремился к новым альянсам. Ходили слухи, что он ведёт переговоры с Британией, возможно, даже с Францией. Если это правда, то его отказ от поддержки Испании был не просто временной мерой, а частью более крупной стратегии. Франко чувствовал себя брошенным, но сдаваться не собирался. Он вернулся к столу и снова посмотрел на карту. Его взгляд остановился на Мадриде, который оставался в руках республиканцев. Захват столицы мог бы стать поворотным моментом, но без ресурсов это было недостижимо. Франко понимал, что должен пересмотреть стратегию. Если наступление невозможно, нужно сосредоточиться на обороне и диверсиях. Республиканцы, несмотря на советскую помощь, были разобщены — коммунисты, анархисты, социалисты постоянно конфликтовали между собой. Если его войска смогут измотать их, это даст шанс продержаться до изменения ситуации.

Франко достал карандаш и начал делать пометки на карте, обозначая ключевые точки в Арагоне и Андалусии, где его силы могли бы укрепить оборону. Он подумал о партизанской тактике — рейдах на тыловые базы республиканцев, атаках на их линии снабжения. Это не приведёт к быстрой победе, но позволит выиграть время. Он знал, что некоторые его офицеры уже говорят о переговорах с республиканцами, надеясь на амнистию, но Франко не собирался допускать предательства. Любой, кто заговорит о сдаче, будет сурово наказан.

Ещё одним вариантом была контрабанда. Франко знал, что некоторые порты на севере Испании всё ещё оставались вне полного контроля британского и французского флотов. Если удастся наладить поставки через посредников, это даст его армии шанс продержаться. Но это был рискованный шаг — британцы и французы усиливали блокаду, и любой промах мог привести к ещё большим ограничениям. Франко решил, что свяжется с доверенными людьми в Бильбао и Лиссабоне, чтобы изучить возможности контрабанды, но действовать нужно было тихо.

Его мысли прервал стук в дверь. Франко не ответил — он не хотел, чтобы его беспокоили. Он вернулся к карте, обдумывая, как вдохновить своих солдат. Моральный дух был так же важен, как оружие. Если солдаты потеряют веру в победу, армия развалится. Франко решил, что нужно объявить о новом плане, который покажет, что он всё ещё контролирует ситуацию. Он мог бы обратиться к войскам, подчеркнув, что борьба за Испанию — это борьба за их будущее, за их веру, за их страну.

Франко откинулся в кресле, глядя на карту. Он знал, что его положение ухудшается с каждым днём, но сдаваться не собирался. Разговор с Герингом подтвердил его худшие опасения: он был брошен. Германия, Италия, даже Португалия Салазара — все они оставили его один на один с врагом. Но Франко был человеком упрямым. Он верил, что воля и дисциплина могут переломить ход войны. Он начал обдумывать, как организовать партизанские операции, как укрепить ключевые позиции, как найти ресурсы, несмотря на блокаду.

Вечер опустился на Севилью. Франко сидел за столом, обдумывая свои следующие шаги. Его решимость оставалась непоколебимой. Испания была его целью, и он не собирался отступать, даже если весь мир от него отвернулся.

Глава 5

Солнце заливало Аддис-Абебу золотистым светом, пробиваясь сквозь густую листву пальм, окружавших резиденцию бригадного генерала Витторио Руджеро ди Санголетто. Лёгкий ветер шевелил тонкие занавеси в высоких окнах кабинета, где генерал сидел за широким столом, заваленным картами, списками и донесениями. Фарфоровая чашка с кофе, поданная на серебряном подносе, давно остыла, пока он изучал отчёт о ночных патрулях. Город казался спокойным, но это было затишье перед бурей: рынки, переулки и церкви бурлили слухами о мятежниках, хотя пока всё оставалось под контролем. Мысли Витторио возвращались к трём оромо в тюрьме, к их дерзкому старейшине и к возможностям, которые они открывали.

Стук в дверь прервал его размышления. Вошёл лейтенант Марко в выглаженном мундире, но круги под глазами выдавали ночь, проведённую в поисках связей с оромо.

— Господин генерал, — начал Марко, — я нашёл человека. Важного. Его зовут Абебе Келеле, богатый торговец из народа оромо. У него несколько лавок на рынке и два кафе в Аддис-Абебе. Он знает тех троих, что сидят в тюрьме.

Витторио отложил перо и откинулся в кресле, внимательно глядя на лейтенанта.

— Что он говорит о них? — спросил генерал, прищурившись.

— Они из бедных семей, — ответил Марко. — Никто не станет платить выкуп. Их родня едва сводит концы с концами, а вожди, похоже, не считают их достаточно важными, чтобы вмешиваться. Но Абебе хочет встретиться с вами. У него есть предложение.

Витторио кивнул, его губы тронула едва заметная улыбка. Бедняки в тюрьме могли быть бесполезны для выкупа, но этот Абебе Келеле, богатый оромо, был ниточкой, которую стоило потянуть. Если он действительно влиятелен, его предложение могло принести деньги, связи или даже влияние на местных вождей. Генерал знал, что в Абиссинии всё строилось на сделках, и тот, кто умел их заключать, держал в руках настоящую власть.

— Пригласи его сюда, — сказал Витторио, поднимаясь и поправляя мундир. — Но сначала обыщи его. Тщательно. Никаких ошибок, Марко. Раз он из оромо, он может быть связан с мятежниками.

Марко кивнул и вышел, оставив генерала одного. Витторио подошёл к окну, глядя на двор, где солдаты чинили грузовики, а несколько местных слуг в белых одеждах подметали дорожки, выложенные потрескавшимся камнем.

Через час Марко вернулся, сопровождая Абебе Келеле. Торговец оказался невысоким, но крепко сбитым мужчиной лет пятидесяти с аккуратно подстриженной бородой и проницательными тёмными глазами. Его одежда — белая туника с тонкой вышивкой по краям и лёгкие хлопковые брюки — была удобной для знойного дня и выдавала достаток. Двое солдат, стоявших у входа, доложили, что обыскали гостя: оружия не нашли, лишь небольшой кожаный кошель с монетами и несколько свёрнутых бумаг, которые Марко забрал для проверки. Витторио жестом указал Абебе на стул напротив стола, а сам остался стоять, сохраняя дистанцию.

— Господин генерал, — начал Абебе на ломаном итальянском, — я благодарю за возможность говорить с вами. Я знаю тех людей в вашей тюрьме. Они… никто. Бедняки, без семьи, без имени. Их никто не выкупит.

Витторио внимательно слушал, скрестив руки на груди. Он заметил, как Абебе слегка сжал пальцы, когда упомянул мятежников, — едва уловимый жест, но достаточный, чтобы генерал насторожился. Этот человек был не так прост, как хотел казаться.

— Если они никто, зачем ты здесь? — спросил Витторио, медленно обходя стол и останавливаясь у карты Абиссинии, висевшей на стене. Его пальцы скользнули по красным линиям, отмечавшим гарнизоны и дороги.

Абебе улыбнулся, обнажив белые зубы, но его глаза остались серьёзными. Он наклонился чуть ближе, словно собираясь поделиться секретом. — Я торговец, господин генерал. У меня лавки на рынке — ткани, специи, зерно. Два кафе в центре города, где собираются люди. Я знаю, что нужно, чтобы дела шли хорошо. Но в Аддис-Абебе всё непросто. Мне нужен покровитель, кто-то, кто защитит мои дела от проблем: от мятежников, от других итальянцев, от налогов. Я готов платить. Часть прибыли — каждый месяц. И ещё я предлагаю свои услуги.

Витторио поднял бровь, не отрывая взгляда от Абебе. Предложение было заманчивым, но он знал, что в таких сделках всегда есть подвох. Оромо, даже богатые, редко предлагали сотрудничество без скрытых мотивов. Возможно, Абебе хотел защитить свои дела, но не исключено, что он играл на стороне мятежников, пытаясь заручиться доверием итальянцев.

— Какие услуги? — спросил Витторио, садясь за стол и придвигая к себе чистый лист бумаги. — И сколько ты готов платить?

Абебе выдержал паузу, словно взвешивая слова. Затем он достал из кармана туники небольшой свёрток, завёрнутый в ткань, и положил его на стол. Витторио кивнул Марко, который подошёл, развернул ткань и обнаружил несколько золотых монет и маленький мешочек с кофейными зёрнами высшего сорта.

— Это только начало, — сказал Абебе. — Мои кафе приносят хорошую прибыль. Мои лавки торгуют с севера до юга. Я могу дать вам десять процентов от всего.

— Десять процентов? — переспросил Витторио, его тон оставался спокойным, но в нём чувствовалась заинтересованность. Он взял одну из монет, повертел её в пальцах, затем положил обратно. — И что ещё ты можешь предложить, кроме денег?

Абебе кивнул, словно ожидал этого вопроса, и откинулся на стуле. — Информация, господин генерал. Я слышу многое. Люди говорят в моих кафе — о делах, о мятежниках, о вождях. Я могу рассказать вам, кто планирует атаки, где находятся их склады. Я знаю, как думают оромо. Это стоит больше, чем золото.

Витторио задумался. Информация была ценнее любых монет. Если Абебе действительно мог указать на склады оружия или планы мятежников, это могло укрепить позиции итальянцев в городе. Но доверять ему полностью было бы ошибкой. Генерал знал, что такие люди — мастера выжидать и манипулировать. Абебе мог играть на обе стороны, донося мятежникам о действиях итальянцев. Однако отказываться от сделки было бы глупо — даже если он лгал, его связи и богатство могли принести пользу.

— Хорошо, — сказал Витторио, постукивая пальцами по столу. — Я согласен. Десять процентов от твоей прибыли — каждый месяц. И сведения, которые я смогу проверить. Если ты обманешь, Абебе, тюрьма станет твоим новым домом. А теперь расскажи, что знаешь о тех троих.

Абебе пожал плечами, его лицо осталось непроницаемым. — Они из деревни недалеко от реки Аваш. Старейшина — их дядя, но он не вождь, просто уважаемый человек. Они хотели подорвать мост, чтобы остановить ваши грузовики. Но они действовали одни. Рас Микаэль не знает их лично. Это всё, что я знаю.

Витторио кивнул, обдумывая слова торговца. Если мятежники действовали самостоятельно, это упрощало дело — меньше риска, что за ними стоят крупные силы. Но он не исключал, что Абебе утаивал часть правды. Генерал решил проверить его слова через своих шпионов, а пока использовать торговца как источник дохода и информации.

— Марко, — сказал Витторио, повернувшись к лейтенанту, — проводи нашего гостя. И проследи, чтобы его лавки и кафе были под наблюдением.

Марко кивнул и жестом указал Абебе на выход. Торговец встал, поклонился с лёгкой улыбкой и вышел, сопровождаемый солдатами. Витторио остался в кабинете, глядя на карту Абиссинии. Сделка с Абебе была первым шагом, но он знал, что это лишь начало. Город кипел, как котёл, и каждый день приносил новые угрозы. Он вызвал Паоло и поручил усилить патрули на рынке, где находились лавки Абебе. Если торговец был честен, его прибыль станет приятным дополнением к казне Витторио. Если нет, генерал найдёт способ обернуть это в свою пользу.

К полудню Витторио решил лично осмотреть мост через реку Аваш, который мятежники планировали взорвать. Мост, массивная конструкция из камня и железа, возвышался над мутными водами Аваша, соединяя город с южными провинциями. Витторио вышел из машины. Следов динамита не было, но он заметил, как рыбаки у реки быстро отвели глаза, заметив итальянцев.

— Проверьте каждую опору, — приказал он Паоло. — И установите пост наблюдения. Если они попробуют снова, я хочу знать первым.

Паоло кивнул и начал раздавать команды солдатам.

К вечеру Марко вернулся с первыми результатами. Он доложил, что лавки Абебе процветают: ткани и специи шли нарасхват, а кафе были полны местных купцов и даже нескольких итальянских офицеров, любивших местный кофе. Марко также упомянул, что в одном из кафе слышали разговор о Тадессе, который, по слухам, набирал людей в южных провинциях. Витторио кивнул, записывая имена, упомянутые Марко. Это была ценная информация, но её нужно было проверить.

— Продолжай следить за Абебе, — сказал Витторио. — И за его клиентами. Если он играет на две стороны, я хочу знать об этом до того, как он сделает ход.

Марко ушёл, а Витторио подошёл к окну. Сделка с Абебе была лишь началом, но она уже открывала двери к новым возможностям. Он вернулся к столу, взял лист бумаги и начал писать план на следующий день: усилить разведку, проверить слова Абебе, отправить шпионов в южные провинции, где, по слухам, набирал силу Тадессе. Каждый шаг был важен, и Витторио не хотел ничего упустить.

* * *

Вечер окутал бывшую резиденцию императора Селассие, где обосновался вице-король, генерал армии Лоренцо Адриано ди Монтальто. В просторной гостиной с мраморным полом и тяжёлыми бархатными шторами Лоренцо сидел за длинным столом из тёмного дерева, уставленным бутылками тосканского вина, графинами с граппой и серебряными подносами с фруктами и сыром. На нём был тёмно-зелёный мундир с золотыми пуговицами, расстёгнутый у ворота, рукава слегка закатаны, открывая загорелые запястья. Хрустальная люстра отбрасывала блики на его бокал с рубиново-красным вином, которое он неспешно покачивал в руке.

Лоренцо ждал Десту Алемайеху. Их связывали годы сотрудничества, нить доверия, сплетённая из взаимной выгоды. Стук в дверь раздался тихо, но Лоренцо тут же поднял голову. Адъютант в выглаженной форме с начищенными пуговицами доложил: — Ваше превосходительство, Деста Алемайеху прибыл.

— Пусть войдёт, — сказал Лоренцо, ставя бокал на стол и поправляя мундир.

Деста вошёл, одетый в белую льняную рубашку с вышивкой на манжетах и тёмные хлопковые брюки, подпоясанные узким кожаным ремнём. В руках он держал небольшой кожаный саквояж, который передал адъютанту с вежливым кивком.

— Генерал, — начал Деста на беглом итальянском, — благодарю за приглашение. Я привёз вам кое-что.

Он указал на саквояж, который адъютант уже проверял. Внутри оказалась бутылка тэджа — медового напитка — и свёрток со специями. Лоренцо кивнул, жестом приглашая гостя сесть.

— Тэдж? — спросил он, отодвигая бокал с вином. — Вы решили угостить меня чем-то особенным, Деста.

Деста опустился в кресло. Адъютант поставил бутылку тэджа на стол, достал два глиняных кувшина из саквояжа и удалился, тихо прикрыв дверь. Деста открыл бутылку, наполняя воздух сладковатым ароматом.

— Прошу, попробуйте, — сказал он, разливая тэдж в кувшины. — Это из Гондэра. Лучший сорт.

Лоренцо взял кувшин, сделал глоток и одобрительно кивнул, ощутив крепкий, но мягкий вкус.

— Хорошо, — признал он, — но своё вино я не оставлю. Скажите, Деста, что привело вас? Не поверю, что вы пришли только ради ужина.

Деста слегка улыбнулся.

— Вы правы, генерал. Но сначала позвольте поблагодарить вас за доверие, которое вы мне оказываете. Я ценю наши встречи. И всё же есть дела. Что слышно о вашем человеке в Аддис-Абебе, Витторио Руджеро?

Лоренцо сделал ещё глоток тэджа, задумчиво глядя на Десту поверх кувшина.

— Витторио? — переспросил он, отставляя кувшин. — Он хорош в деле. Держит город под контролем, насколько это возможно. Мятежники, торговцы, вожди — он умеет с ними управляться. Если он говорит, что всё в порядке, я ему верю. А почему вы спрашиваете?

Деста кивнул.

— Я спрашиваю, потому что юг неспокоен, и мне важно знать, кто там держит порядок.

Лоренцо усмехнулся, поправляя расстёгнутый ворот мундира.

— Юг всегда неспокоен, — сказал он. — Но давайте не только о мятежниках. Расскажите, Деста, как идут ваши торговые дела? Помню, вы говорили о караванах в Дыре-Дауа.

Деста слегка расслабился, его речь оставалась почтительной, но стала чуть более открытой.

— Караваны идут, генерал, — ответил он. — Но рынок нынче не тот, что раньше. Мои люди торгуют, но без вашей поддержки было бы сложнее. А вы? Как дела в Риме? Я слышал, тамошние приёмы — настоящее зрелище.

Лоренцо рассмеялся, хлопнув по столу, отчего бокалы звякнули.

— Рим? Сплошные интриги и хвастовство, — сказал он. — Но я скучаю по тамошней еде. Паста, вино — не то что здешняя еда и пойло, хорошо хоть часть привозят из Италии. А вы, Деста, всё ещё едите вашу инджеру?

Деста улыбнулся.

— Инджера — пища нашего народа, генерал, — ответил он. — Но я уважаю вашу пасту. Может, однажды попробую её в Риме.

— Знаете, Деста, — сказал Лоренцо, когда бутылка тэджа опустела наполовину, — иногда я думаю, как было бы проще без всех этих мятежников и отчётов. Но без них я бы не сидел тут с вами. Вы хитрый, но честный. Это редкость.

Деста склонил голову.

— Благодарю, генерал, — ответил он. — Ваше доверие — честь для меня. Но позвольте перейти к делу. Южные провинции. Тадессе. Он собирает людей, и это не просто бандиты. У него оружие из Судана, деньги и планы. Я знаю, как его нейтрализовать. Мои люди могут сделать это тихо.

Лоренцо нахмурился, потирая подбородок.

— Тадессе? — переспросил он, отставляя кувшин. — Слухи о нём доходят и до меня, но он пока мне нужен. Живым. Он держит юг в напряжении, отвлекает других вождей. Убрать его сейчас — значит дать шанс кому-то похуже. Но я хочу знать больше. Где он берёт оружие? Кто платит?

Деста кивнул.

— Оружие идёт через караваны из Судана. Кто платит, я пока не знаю, но могу выяснить. Дайте мне солдат для охраны моих караванов, и я принесу вам больше информации.

Лоренцо задумался, глядя на Десту. Предложение было ценным, но Деста, при всём уважении, всегда держал свои карты близко к груди. Его помощь в прошлом была безупречной, но всякая лояльность имела цену.

— Хорошо, — сказал Лоренцо после паузы. — Я дам вам солдат для караванов. Но вы будете сообщать мне всё: имена, места, планы. Если я увижу, что вы работаете на две стороны, Деста, вы пожалеете, что пришли.

Деста склонил голову.

— Вы не пожалеете, генерал, — сказал он. — Моя благодарность безгранична. Но давайте не будем портить вечер. Ещё тэджа?

Лоренцо рассмеялся, жар напитка и доверие к Десте разгоняли сомнения.

— Давайте, — кивнул он, поправляя рукава мундира. — Но если я напьюсь, вы за это ответите.

Они продолжали пить, и разговор стал легче. Деста рассказывал о торговле в южных провинциях, о том, как купцы спорили за специи. Лоренцо вспоминал свои первые дни в армии, когда он, молодой офицер, пытался не опозориться перед старшими. Они шутили о еде — итальянская паста против эфиопской инджеры. К полуночи бутылка тэджа опустела, и Деста достал вторую, его белая рубашка была чуть влажной от жары и выпитого.

— Генерал, — сказал Деста, — вы один из немногих, с кем я могу говорить открыто. Но будьте осторожны с югом. Тадессе — не простой мятежник. Он знает, как вести дела.

Лоренцо кивнул, его мундир был расстёгнут почти полностью, обнажая белую рубашку.

— Тадессе пока мне нужен, — ответил он. — Но против меня он никто. А вы, Деста, не забывайте, кто я. Друг, но вице-король.

Деста склонил голову, поднимая кувшин.

— За доверие, генерал, — сказал он. — И за порядок в Абиссинии.

Они выпили снова, но вскоре Деста взглянул на часы, аккуратно отставил кувшин и поднялся, поправляя белую рубашку.

— Благодарю за вечер, генерал, — сказал он. — Мне пора. Мои караваны ждут, а ночь не терпит промедления. Я пришлю вам сведения о Тадессе, как обещал.

Лоренцо кивнул.

— Идите, Деста, — сказал он. — Но помните наш уговор. Я жду ваши отчёты.

Деста поклонился, взял свой саквояж и направился к двери. Адъютант, ожидавший снаружи, проводил его до выхода. Лоренцо остался в гостиной, глядя на опустевший стол, где стояли бутылки и кувшины. Ночь текла дальше, но теперь она была тише, наполненная мыслями о юге, Тадессе и хрупком доверии, которое связывало его с Дестой.

Глава 6

Вашингтон в конце лета 1936 года был городом, полным жизни и энергии. Пенсильвания-авеню, главная улица столицы, оживала с первыми лучами солнца: автомобили с блестящими хромированными бамперами медленно двигались в утреннем потоке, клерки в строгих костюмах с кожаными портфелями спешили по широким тротуарам, а женщины в лёгких платьях с цветочными узорами прогуливались под тенью высоких вязов, чьи ветви мягко покачивались на тёплом ветру. Уличные торговцы раскладывали свои лотки, предлагая прохожим свежие газеты, яблоки и прохладительные напитки, а курьеры с пачками документов пробирались сквозь толпу, направляясь к правительственным зданиям. Белый дом, возвышавшийся в центре города, окружённый аккуратно подстриженными газонами и коваными оградами, выглядел символом американской мощи и стабильности. Его белоснежные стены сияли в солнечном свете, а флаги над парадным входом слегка колыхались, напоминая о значимости этого места. На улицах вокруг здания царила деловая атмосфера: газетчики выкрикивали заголовки о восстановлении экономики, о новых рабочих местах, созданных благодаря Новому курсу, и о предстоящих выборах. Прохожие — от молодых юристов до пожилых сенаторов — обсуждали успехи президента Рузвельта, его планы по дальнейшему укреплению страны и слухи о том, как Америка должна позиционировать себя на мировой арене. Вашингтон был сердцем политической жизни Соединённых Штатов, и в воздухе витало ощущение, что страна стоит на пороге важных решений, которые определят её будущее.

Внутри Белого дома всё было организовано с продуманной эффективностью. Коридоры с высокими потолками и полированными деревянными полами наполнял мягкий свет, лившийся из широких окон с тяжёлыми бархатными шторами. Служащие в строгих костюмах и секретарши с аккуратными причёсками шли по коридорам, неся папки с отчётами, письма и телеграммы. Охрана в тёмных пиджаках стояла у входов в ключевые кабинеты, внимательно следя за каждым движением, но их присутствие оставалось ненавязчивым, почти незаметным. В Овальном кабинете Франклин Делано Рузвельт, президент Соединённых Штатов, сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, газетами и записками от советников. Его кресло, специально приспособленное для человека с ограниченной подвижностью, стояло чуть ближе к окну, откуда открывался вид на южную лужайку, покрытую изумрудной травой и окаймлённую цветочными клумбами с яркими георгинами. Рузвельт, несмотря на физические ограничения, излучал уверенность: его взгляд был живым, а жесты рук — энергичными. Он просматривал отчёт о состоянии экономики, отмечая успехи Нового курса в борьбе с безработицей, восстановлении промышленности и поддержке фермеров. Но его мысли были заняты более широкими вопросами — ролью Америки в мире, её позицией в условиях нарастающих международных напряжений и необходимостью балансировать между внутренними приоритетами, такими как социальные реформы, и внешними вызовами, которые требовали внимания.

Стук в дверь прервал его размышления.

— Войдите, — сказал Рузвельт, отложив бумаги и выпрямившись в кресле.

В кабинет вошёл Генри Стимсон, бывший государственный секретарь и один из самых опытных политиков страны, высокий, с прямой осанкой, в строгом сером костюме с безупречно повязанным галстуком. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны, а лицо выражало лёгкую озабоченность. Стимсон нёс под мышкой кожаную папку, в которой, судя по всему, лежали его заметки и предложения. Он поздоровался с президентом лёгким кивком и занял место в кресле напротив стола, положив папку на колени.

— Добрый день, господин президент, — начал Стимсон. — Благодарю, что нашли время. Я пришёл, чтобы обсудить будущее Америки. Наша страна восстанавливается после депрессии, и Новый курс даёт результаты, но мир вокруг нас меняется, и я убеждён, что политика нейтралитета, которая защищала нас в прошлом, теперь может стать препятствием для наших интересов. Америка должна начать устанавливать своё влияние в Европе и Азии, пока другие державы не заняли наше место.

Рузвельт внимательно посмотрел на Стимсона, слегка улыбнувшись. Он ценил его за прямоту и стратегическое мышление, хотя их взгляды нередко расходились. Стимсон был сторонником активной внешней политики, тогда как Рузвельт предпочитал осторожность, учитывая настроения американской общественности, всё ещё сосредоточенной на внутренних проблемах — восстановлении экономики, создании рабочих мест, укреплении социальной стабильности.

— Генри, я всегда рад вашим идеям, — сказал он. — Вы говорите о нейтралитете. Что вас беспокоит? И какие шаги вы предлагаете, чтобы Америка могла усилить своё влияние?

Стимсон наклонился вперёд.

— Господин президент, Америка не может оставаться в стороне, пока мир движется к новым конфликтам. Наша экономика укрепляется, но наше влияние в мире ещё не соответствует нашему потенциалу. Начнём с Испании. Гражданская война там — это не просто местный конфликт, а борьба, где пересекаются интересы великих держав. Советы поддерживают республиканцев, среди которых сильны коммунисты, а Франко опирается на националистов, ищущих союзников в Германии и Италии. Обе стороны опасны: коммунисты несут угрозу радикальных идей, которые могут распространиться в Европе, а Франко, если победит, создаст авторитарный режим, который может стать марионеткой Германии. Ни один из этих исходов нам не выгоден. Я предлагаю надавить на Британию и Францию, чтобы они поддержали нейтральную фигуру в Испании — умеренного политика, не связанного ни с коммунистами, ни с Франко. Это может быть либерал или социалист, способный стабилизировать ситуацию и предотвратить усиление крайних сил.

Рузвельт задумался. Предложение Стимсона о нейтральной фигуре в Испании было неожиданным и амбициозным. Он понимал, что гражданская война в Испании — это не только местная борьба, но и арена, где проверяются интересы великих держав. Однако идея продвижения нейтрального лидера вызывала у него сомнения. Американская общественность, всё ещё озабоченная внутренними проблемами, не хотела ввязываться в заграничные дела, а Конгресс ревниво оберегал политику нейтралитета, закреплённую в законах 1935 года.

— Генри, — сказал он, — идея нейтральной фигуры в Испании звучит заманчиво, но её сложно реализовать. Британия и Франция ввели блокаду, чтобы заморозить конфликт, и они вряд ли согласятся поддерживать третью сторону. К тому же найти в Испании лидера, который мог бы объединить враждующие фракции, почти невозможно. Коммунисты и националисты слишком поляризованы. И если мы начнём вмешиваться, даже дипломатически, нас обвинят в нарушении нейтралитета. Что конкретно вы предлагаете для продвижения этой идеи?

Стимсон открыл папку и достал несколько листов с записями, аккуратно разложив их перед собой.

— Господин президент, я не призываю к прямому вмешательству — это было бы ошибкой. Но мы можем использовать дипломатические рычаги. Через наших послов в Лондоне и Париже мы могли бы предложить идею переговоров между испанскими фракциями под эгидой нейтрального посредника. Например, поддержать умеренных социалистов или либералов, таких как лидеры из числа каталонских или баскских политиков, не связанных с крайними идеологиями. Мы можем также убедить Британию и Францию ослабить блокаду для поставок гуманитарной помощи — продовольствия, медикаментов, одежды — под предлогом предотвращения гуманитарной катастрофы. Это покажет, что Америка заинтересована в мире в Европе, не втягиваясь в войну. Если мы не сделаем ничего, исход определят Советы или Германия, и ни один из этих вариантов не служит нашим интересам.

Рузвельт нахмурился, обдумывая слова Стимсона. Идея нейтрального посредника была привлекательной, но он знал, что Британия и Франция неохотно пойдут на изменения в своей политике. Их блокада была направлена на то, чтобы ни одна сторона в Испании не получила решающего преимущества, и любое вмешательство Америки могло вызвать раздражение союзников. К тому же американская общественность скептически относилась к любому участию в европейских делах.

— Вы предлагаете тонкую игру, Генри, — сказал он. — Продвижение нейтральной фигуры может быть воспринято как поддержка одной из сторон. Советы увидят в этом попытку ослабить их влияние, а Франко и его союзники обвинят нас в подыгрывании левым. К тому же Конгресс не поддержит даже дипломатическое вмешательство без чётких доказательств, что это в интересах Америки. Как вы планируете убедить Лондон и Париж?

Стимсон кивнул, продолжая говорить уверенным тоном.

— Мы можем представить это как гуманитарную инициативу, господин президент. Американская общественность поддержит помощь голодающим и раненым, если мы подчеркнём, что это не военная поддержка. Через наших послов мы можем предложить Британии и Франции план, который позволит направить гуманитарные грузы через нейтральные порты, например в Португалии или Швейцарии. Это ослабит напряжённость в Испании и создаст условия для переговоров. Если мы найдём умеренного лидера, способного выступить посредником, это даст нам рычаг влияния. Мы не выбираем сторону, а предлагаем путь к миру, который предотвратит победу крайних сил.

Рузвельт откинулся в кресле, его взгляд скользнул к окну, где виднелись аккуратные газоны и цветочные клумбы с яркими георгинами. Вашингтон за окном жил своей жизнью: клерки спешили в офисы, автомобили двигались по Пенсильвания-авеню, курьеры доставляли свежие газеты с заголовками о восстановлении экономики и успехах Нового курса. Но президент знал, что за этой повседневной суетой скрывается мир, полный неопределённости. Предложение Стимсона было смелым, но рискованным. Он понимал, что Америка не может вечно оставаться в стороне, но любое действие должно быть тщательно продумано.

— Хорошо, Генри, — сказал он. — Допустим, мы попробуем продвинуть идею нейтральной фигуры в Испании. Но это только часть вашей стратегии. Что ещё вы видите в качестве приоритетов?

Стимсон перелистал свои заметки, его лицо стало серьёзнее.

— Абиссиния, господин президент. Муссолини закрепился там, игнорируя протесты Лиги Наций. Его агрессия — это вызов международным нормам, и, если мы не отреагируем, это вдохновит других агрессоров. Я предлагаю ввести экономические санкции против Италии: ограничить поставки нефти, угля, металлов. Это ударит по их военной машине и покажет, что Америка не будет молчать, когда кто-то нарушает порядок. Муссолини зависит от импорта, и санкции ослабят его быстрее, чем он ожидает.

Рузвельт задумался, его пальцы слегка касались подлокотников кресла. Санкции против Италии были амбициозным шагом, но он знал, что Конгресс не поддержит их без веских причин. Американские компании, торгующие с Италией, поднимут протест, а общественность, всё ещё озабоченная экономическим восстановлением, не захочет новых внешних обязательств.

— Генри, санкции — это риск, — сказал он. — Муссолини может ответить усилением своей активности в Средиземном море, что создаст проблемы для Британии и Франции. Лига Наций уже показала свою слабость в Абиссинии. Почему вы думаете, что наши меры изменят ситуацию?

— Потому что Америка — не Лига Наций, — ответил Стимсон. — Наше экономическое влияние значительно. Ограничение поставок нефти заставит Муссолини пересмотреть свои планы. Он не решится на конфликт с нами — его экономика слишком уязвима. Это также пошлёт сигнал другим державам, что Америка готова защищать свои интересы. И это подводит меня к Японии.

Рузвельт поднял бровь, ожидая продолжения. Япония всё чаще упоминалась в его разговорах с советниками, и её действия в Азии вызывали беспокойство, особенно в свете американских интересов на Филиппинах и в Китае.

— Продолжайте, Генри, — сказал он. — Что с Японией?

— Их присутствие в Маньчжурии становится всё более вызывающим, — сказал Стимсон. — Они укрепляют Маньчжоу-Го, игнорируя международные протесты. Мы должны ясно дать понять, что не потерпим их экспансии. Я предлагаю надавить на Японию через дипломатические каналы и, возможно, ограничить поставки стали и нефти. Это их слабое место. Без ресурсов их армия не сможет продолжать вынашивать агрессивные и экспансионистские планы. Мы должны показать, что Америка следит за Азией так же внимательно, как за Европой.

Рузвельт задумался, его взгляд вернулся к карте мира, висевшей на стене кабинета. Япония была далёкой, но реальной угрозой. Американские интересы на Тихом океане требовали защиты, но открытый конфликт был немыслим. Флот США ещё не оправился от сокращений, а общественность не поддержала бы агрессивные меры.

— Генри, — сказал он, — давление на Японию — сложный вопрос. Если мы ограничим поставки, они могут укрепить свои позиции в Азии, чтобы показать, что их не запугать. Наш флот на Тихом океане не готов к серьёзному противостоянию. Вы уверены, что санкции сработают, не спровоцировав ответной реакции?

Стимсон кивнул.

— Господин президент, я не предлагаю военных действий. Дипломатическое давление, подкреплённое экономическими мерами, может заставить Японию пересмотреть свои планы. Мы должны показать, что Америка — сила, с которой нужно считаться. Если мы будем бездействовать, Япония продолжит захватывать территории, и это затронет наши интересы в Азии.

Рузвельт посмотрел на карту, его мысли вертелись вокруг баланса между активностью и осторожностью. Стимсон предлагал амбициозный план, который мог бы вывести Америку на новый уровень влияния, но каждый шаг был связан с рисками.

— Хорошо, Генри, — сказал он. — Теперь о Германии. Сейчас там у власти Геринг. Что вы думаете о его планах?

Стимсон перелистал свои заметки.

— Геринг — прагматик, господин президент. После смерти Гитлера он стал главным игроком в Германии, но его намерения неясны. Наши источники сообщают, что он ведёт переговоры с Британией, возможно, чтобы заручиться их поддержкой. Если это так, он может попытаться расширить влияние Германии — в Австрии или Судетах. Мы не можем позволить ему начать экспансию. Я предлагаю использовать дипломатические каналы, чтобы дать понять Герингу: Америка следит за его действиями. Мы могли бы также работать через Британию и Францию, чтобы усилить давление, если он начнёт агрессивные шаги.

Рузвельт покачал головой, его лицо выражало сомнение.

— Генри, Геринг — не Гитлер, но он всё ещё опасен. Если он договаривается с Британией, наши предупреждения могут быть проигнорированы. Давление на Германию может подтолкнуть её к союзу с другими державами. Мы должны быть осторожны, чтобы не создать новых угроз.

Стимсон кивнул, признавая вес аргументов президента.

— Вы правы, господин президент. Но осторожность не должна означать бездействие. Мы можем действовать через посредников — наших послов в Лондоне, Париже, Берлине. Если мы покажем, что Америка готова играть активную роль, это изменит расклад сил. Геринг, Муссолини, японцы — все они должны знать, что Соединённые Штаты не останутся в стороне, если их действия угрожают мировому порядку.

Рузвельт знал, что Стимсон предлагал амбициозный план, который мог бы вывести Америку на новый уровень влияния, но каждый шаг был связан с рисками.

— Генри, — сказал он наконец, — ваши предложения требуют серьёзного обсуждения. Я согласен, что мы не можем вечно оставаться в стороне. По Испании я поручу Государственному департаменту изучить возможность продвижения нейтральной фигуры через дипломатические каналы. По Италии и Японии — подготовьте подробный отчёт о возможных санкциях. Нам нужно понять, как это скажется на нашей экономике и отношениях с союзниками. По Германии — я хочу больше информации о планах Геринга.

Стимсон кивнул, его лицо выражало удовлетворение.

— Это разумный подход, господин президент. Я подготовлю рекомендации и координирую работу с Государственным департаментом. Мы должны действовать быстро, но с умом.

Рузвельт улыбнулся, его взгляд стал чуть мягче.

— Генри, вы всегда были человеком действия. Я ценю вашу решимость. Но помните, что мы идём по тонкому льду. Американцы хотят восстановления экономики, а не новых обязательств за океаном. Нам нужно найти баланс.

Стимсон встал, аккуратно собрав свои бумаги.

— Понимаю, господин президент. Но я верю, что Америка может стать лидером, который направит мир к стабильности. Мы не можем позволить другим диктовать правила.

— Хорошо сказано, — ответил Рузвельт. — Держите меня в курсе, Генри. И спасибо за вашу прямоту.

Стимсон кивнул и направился к двери. Когда он вышел, Рузвельт остался один. Он посмотрел на бумаги на столе, затем на карту мира на стене. Точки, обозначавшие Испанию, Абиссинию, Маньчжурию, Германию, были связаны невидимыми нитями, и он знал, что его решения могут повлиять на их судьбу. Вашингтон за окном продолжал жить своей жизнью, но Рузвельт чувствовал, что Америка стоит на пороге новой эры. Он начал обдумывать следующий шаг, понимая, что каждый его выбор будет иметь последствия далеко за пределами Белого дома.

Глава 7

Нью-Йорк в конце августа 1936 года был городом, где Манхэттен сиял как центр восстановления Америки после Великой депрессии, с роскошью, соседствующей с бедностью в других районах. Пятая авеню оживала рано: солнце заливало улицу светом, отражаясь в хромированных бамперах автомобилей. Жёлтые такси Йеллоу Кэб с шашечками на бортах двигались в потоке, водители в кепках сигналили, пропуская лимузины Паккард с шофёрами в униформе. Клерки в летних костюмах с портфелями и газетами спешили к небоскрёбам — Эмпайр-стейт-билдинг. Женщины в платьях с подплечниками, шляпках с вуалями и перчатках прогуливались по тротуарам, заходя в Бергдорф Гудман за туфлями или Lord Taylor за чулками. Торговцы раскладывали лотки с розами из Нью-Джерси, кренделями, бутылками Кока-Колы в ведёрках со льдом и газетами — «Нью-Йорк Таймс», «Геральд Трибьюн» — с заголовками: «Программа общественных работ даёт восемь миллионов рабочих мест!», «Безработица в Нью-Йорке двенадцать процентов!», «Рузвельт строит мосты и дороги!».

На перекрёстках полицейские в белых перчатках направляли движение свистками, а у входов в метро толпы спускались по лестницам за жетон. Магазины на Мэдисон-авеню предлагали радиоприёмники Филко с деревянными корпусами, холодильники Дженерал Электрик и пылесосы Гувер, которые семьи покупали в рассрочку благодаря кредитам от банков. В парках на скамейках сидели мужчины в костюмах, обсуждая акции, а женщины с колясками болтали о новых фильмах с Кларком Гейблом или Кэтрин Хепбёрн.

Воздух Манхэттена наполняли ароматы возрождения: свежезаваренный кофе из кафе Чилдс на каждом углу, где официантки в крахмальных фартуках подавали яйца бенедикт с голландским соусом, круассаны и датские булочки из французских пекарен на 57-й улице, бриз с Гудзона, несущий прохладу и лёгкий запах рыбы от рынков Фултон, и ноты дорогих духов от дам высшего света, идущих на ланч в «Плаза».

Центральный парк, раскинувшийся на сотни акров от 59-й до 110-й улицы, служил лёгкими города и местом отдыха для всех слоёв: няни в униформе толкали серебристые коляски Silver Cross по асфальтовым аллеям под кронами вязов, платанов и американских каштанов, джентльмены в панамах и лёгких костюмах из льна сидели на скамейках, читая финансовые отчёты или «Нью-Йоркер» с карикатурами, дети из обеспеченных семей катались на новых велосипедах Schwinn с звонками или играли в бейсбол на лужайках с мячами Spalding. На Большом пруду гребцы в белых рубашках и шортах арендовали деревянные лодки, а в зоопарке семьи кормили слонов арахисом, наблюдали за медведями в вольерах или мартышками в клетках, обновлённых благодаря грантам от города. Роскошь проявлялась в деталях повседневности: консьержи в отелях «Уолдорф-Астория» на Парк-авеню или «Плаза» на 59-й в ливреях с золотыми пуговицами открывали двери Роллс-Ройс Фантомам или Дюзенбергам, лифтеры в униформе поднимали гостей в пентхаусы с террасами и видом на весь город, рестораны вроде «21 Клаб» на 52-й улице предлагали лобстеров, филе миньон и шампанское Dom Pérignon.

Манхэттен процветал на фоне национального подъёма: Уолл-стрит в Нижнем Манхэттене гудела от суеты в здании Нью-Йоркской фондовой биржи, где маклеры в подтяжках и с галстуками кричали котировки акций United States Steel, выросших на сорок процентов с минимума 1933 года, General Electric с новыми лампами и моторами, или Radio Corporation of America благодаря спросу на приёмники; банки вроде Chase Manhattan или Bank of America выдавали кредиты на жильё и бизнес, стройки моста Триборо, соединяющего Манхэттен, Бронкс и Квинс, или туннеля Линкольна под Гудзоном создавали тысячи рабочих мест по программам общественных работ. По вечерам огни Бродвея отражались в лужах после дождя, а джаз из клубов смешивался с гулом толпы, создавая ощущение, что Манхэттен — центр мира, где всё возможно.

Но за мостами и туннелями, в Бронксе, Бруклине, Квинсе депрессия всё ещё держалась крепко, создавая контраст, который подчёркивал социальное расслоение. В Бронксе очереди за супом от Армии Спасения или католических миссий тянулись на кварталы у церквей, люди в потрёпанных пальто и шляпах получали миску бобов с хлебом; Гувервилли — самодельные хижины из жести, картона и досок — стояли в парках вроде Ван Кортландт, где семьи из пяти-семи человек ютились без электричества и воды, готовили на кострах из собранного мусора. Безработица достигала двадцати пяти процентов, мужчины стояли у ворот фабрик Форд в Эджуотере или пивоварен Schaefer в Уильямсбурге, надеясь получить работу. В Бруклине многоквартирные дома на Нижнем Ист-Сайде или в Ред-Хуке набивались иммигрантами — итальянцами, ирландцами, евреями — по десять-двенадцать человек в трёх комнатах без горячей воды, дети ходили босиком по улицам, играли в стикбол палками от ящиков, женщины шили одежду дома по заказам. Фабрики в Квинсе — текстильные или авиационные вроде Grumman — работали вполсилы, конвейеры останавливались из-за нехватки заказов, рабочие в комбинезонах разгружали мешки с мукой по программам помощи. Дети продавали газеты на углах или чистили обувь, ветераны Первой мировой с табличками «Нужна работа» сидели у метро. Контраст был виден с моста Джорджа Вашингтона или Бруклинского: с одной стороны небоскрёбы Манхэттена с огнями, с другой — дым от угольных печей над лачугами, крики детей в пыли и очереди за хлебом.

На севере Манхэттена, в квартале, где Пятая авеню переходила в элитные особняки с видом на парк, стоял дом Джона Д. Рокфеллера-младшего — вершина манхэттенской роскоши и символ семейного наследия. Занимая весь блок между Вест 54-й и 55-й улицами, недалеко от Шестой авеню, особняк был построен в 1913 году по проекту архитектора Чарльза Платта и представлял собой шедевр неоготики с элементами ренессанса: фасад из тёмного индианского известняка с резными гаргульями на карнизах, высокими арками над окнами, витражами с изображениями библейских сцен вроде «Добрый самаритянин» и семейных гербов с девизом Deo et Humanitati, башней с курантами, отбивающими часы мелодией Вестминстер, и массивными дубовыми дверями с бронзовыми ручками в форме львов, отлитыми в Бостоне. Кованая ограда с позолоченными пиками и воротами, увитыми английским плющом и плетистыми розами сорта New Dawn, охранялась швейцаром в ливрее с золотыми эполетами и фуражкой, который знал в лицо каждого гостя и салютовал при въезде лимузинов. За оградой раскинулся сад в английском стиле на пол-акра, спроектированный Фредериком Лоу Олмстедом-младшим: газоны, подстриженные садовниками в униформе до идеальной ровности с помощью механических косилок, клумбы с розами American Beauty в красных тонах, белыми гортензиями Annabelle, синими лилиями и жёлтыми ирисами, гравиевые аллеи с бордюрами из кирпича, центральный фонтан с мраморной статуей Меркурия на пьедестале, чьи струи воды создавали маленькие радуги в солнечных лучах и плескались в бассейн с золотыми рыбками, скамейки из тикового дерева под тенью магнолий и дубов, привезённых саженцами из Вирджинии. Летом садовники в соломенных шляпках и перчатках поливали цветы из медных леек, подрезали кусты серебряными секаторами, собирали опавшие листья в корзины, пчёлы жужжали над клумбами лаванды и тимьяна, а в беседке из кованого железа, увитой глицинией, стояли столик и стулья для чаепитий. В саду также имелись статуи — копия «Давида» Микеланджело в нише, бронзовые фигурки путти с фруктами, — дорожки из плитняка вели к оранжерее с орхидеями и папоротниками, а вечером включались фонари в викторианском стиле с газовыми лампами, имитирующими старину. Сад был не просто украшением, а местом размышлений: Рокфеллер часто прогуливался по аллеям рано утром, наблюдая за птицами или читая газету на скамейке.

Внутри особняк поражал масштабом и утончённой роскошью. Вестибюль с полом из итальянского мрамора в шахматную мозаику с инкрустацией из оникса, лазурита и малахита, стены, обшитые панелями из орехового дерева с резьбой ручной работы флорентийских мастеров в виде виноградных лоз и акантов, грандиозная лестница с перилами из красного дерева, вырезанными в сценах из Библии, и хрустальная люстра на 72 лампы от Баккара, отбрасывающая радужные блики на портреты Джона Д. Рокфеллера-старшего в строгом костюме и его жены Лоры Спелман в платье с кружевами. На втором этаже спальни с балдахинами над кроватями из дамасского шёлка, гардеробными с кедровыми шкафами, ванными комнатами с позолоченными кранами от Kohler и мраморными ваннами на львиных лапах, наполняемыми горячей водой из бойлеров в подвале. Столовая с длинным столом из махагони на 30 персон, сервированным серебром от Tiffany с гравировкой монограммы и фарфором от Wedgwood с узором Florentina, хрустальными бокалами от Баккара для вина и воды. Бальный зал с паркетом из дуба и клёна в узоре версаль, роялем Steinway гранд с перламутровой инкрустацией, стенами в шёлковых обоях и зеркалами в золочёных рамах для иллюзии пространства. Гостевые комнаты с индивидуальными каминами из мрамора, картинами импрессионистов — Моне и Ренуар, купленными в Париже, — персидскими коврами и кроватями с ортопедическими матрасами. Кухня на нижнем уровне с медной посудой от Moffat, плитами на газе, холодильниками Frigidaire и поварами в белых колпаках, готовящими по рецептам из Франции — суфле, консоме, ростбиф. Подвал включал винный погреб с тысячами бутылок из Бордо, Бургундии и Калифорнии, хранимых при постоянной температуре, прачечную с машинами Thor и комнаты для прислуги — двадцать человек, включая горничных, лакеев и садовников. Библиотека, выбранная для встречи, была центром дома: комната 15 на 10 метров с потолком высотой 4 метра, украшенным лепниной в виде акантовых листьев и ангелов с книгами, стенами, полностью занятыми шкафами из красного дерева с бронзовыми ручками и стеклянными дверцами, содержащими 12 000 томов в сафьяновых и телячьих переплётах — полное собрание сочинений Шекспира в издании Фолио, труды Адама Смита «Богатство народов» и Джона Мейнарда Кейнса «Общая теория занятости», Библия Гутенберга в стеклянном футляре с замком, отчёты Рокфеллеровского фонда о вакцинации против жёлтой лихорадки в Китае и строительстве больниц в Рокфеллеровском медицинском институте, книги по искусству с репродукциями Рембрандта, Ван Гога и Пикассо, исторические тома о Гражданской войне и индустриализации. Массивный камин из итальянского мрамора серого оттенка с резьбой сцен из «Потерянного рая» Мильтона, хотя в летнюю жару потухший, с берёзовыми поленьями на чугунной решётке и инструментами из латуни. Кожаные кресла с подлокотниками в форме львов от Baker Furniture, низкий столик из розового дерева с инкрустацией перламутром и слоновой костью, на нём серебряный сервиз для кофе с гравировкой 1890 года и монограммой JDR, хрустальный графин с фильтрованной водой из родника в Адирондаках, ваза с свежими орхидеями каттлея из собственной оранжереи, пепельница из оникса для сигар Havana. Широкие окна с тяжёлыми шторами из дамасского шёлка цвета бордо на подхватах с кистями выходили на сад, где тени от деревьев отражались на персидском ковре ручной работы из Кашмира с узором «древо жизни», полки дополняли глобусы XVIII века, модели парусных кораблей в бутылках, коллекцию минералов — кварц, аметист, малахит — в витринах. Аромат старых книг, пчелиного воска от полировки мебели и лилий создавал атмосферу интеллектуальной роскоши, спокойствия и власти.

Джон Д. Рокфеллер-младший сидел в одном из кресел, просматривая стопку корреспонденции на столе — письма от партнёров по Standard Oil New Jersey о поставках в Латинскую Америку, телеграммы из Каракаса о новых скважинах в бассейне Маракайбо с дебетом тысяч баррелей в день, отчёты о дивидендах, которые хоть и сократились в кризис, начали расти благодаря экспорту в Европу и Азию. Высокий и худощавый, с седеющими волосами, зачёсанными назад, он носил тёмно-синий костюм-тройку от Brooks Brothers в Нью-Йорке, сшитый на заказ с учётом фигуры, белоснежную рубашку с запонками из платины с сапфирами, галстук с узором пейсли из шёлка и карманные часы-луковицу на золотой цепочке — подарок отца, основателя империи. Его лицо с острыми скулами, проницательными голубыми глазами и аккуратными усами отражало годы размышлений о богатстве, ответственности перед Богом и обществом — он был убеждённым баптистом, жертвующим миллионы на Чикагский университет для медицинских исследований, музеи вроде Метрополитен для приобретения экспонатов, реставрацию Колониального Вильямсбурга в Вирджинии как исторического парка. Рокфеллер-младший не просто управлял состоянием в миллиард долларов; он расширял бизнес стратегически: инвестиции в нефть Венесуэлы для обхода европейских тарифов, в бразильский кофе и каучук для диверсификации, в европейские рынки для сбыта бензина, керосина и машин через дочерние компании. В кризис он сократил личные расходы до минимума — никаких яхт или скачек, — но видел в активной внешней политике США ключ к экспансии: стабильность в Европе и Азии означала новые контракты, рынки сбыта, прибыль для акционеров и рабочие места в Америке. Утром он гулял в саду по гравиевым дорожкам, наблюдая за работой садовников, читал главу из Библии в личном кабинете, планировал день с секретарём — встречи, письма, звонки по важным вопросам.

Дворецкий мистер Харрис, пожилой англичанин с седыми бакенбардами, в чёрном фраке с серебряными пуговицами и белыми перчатками, вошёл с поклоном, держа серебряный поднос с почтой.

— Мистер Стимсон прибыл, сэр. Ждёт в вестибюле.

Рокфеллер отложил бумаги, встал, поправил манжеты и галстук.

— Проводите его в библиотеку. И принесите кофе — колумбийский, свежемолотый из зёрен, что привезли на прошлой неделе, с бисквитами от кухни, теми с изюмом и миндалём. Никакого сахара для меня, только сливки.

Харрис поклонился и вышел бесшумно. Через минуту дверь библиотеки открылась, и в комнату вошёл Генри Л. Стимсон в сером костюме-тройке от вашингтонских портных, белой рубашке с отложным воротничком, галстуке с узлом Виндзор и начищенных до блеска оксфордах от Peal. Под мышкой у него была потрёпанная кожаная папка с тиснением Госдеп США, полная заметок, карт, телеграмм и меморандумов.

— Джон, добрый день. Спасибо, что принял так быстро — дела не ждут, — сказал Стимсон, протягивая руку для крепкого рукопожатия и улыбаясь уголком рта.

— Генри, рад тебя видеть в Нью-Йорке. Присаживайся вот в это кресло, оно удобнее. Кофе сейчас будет. Как дорога из Вашингтона? Поезд не опоздал, надеюсь? 20th Century Limited всё ещё лучший вариант, — Рокфеллер пожал руку, указал на кресло напротив камина и сел сам, скрестив ноги.

Харрис вернулся с подносом, на котором были: серебряный кофейник с гравировкой 1890 года и семейным гербом, фарфоровые чашки от Limoges с тонкой золотой каймой и монограммой, сахарница с кубиками, молочник с жирными сливками из фермы в Вермонте и тарелка с свежими бисквитами — хрустящими снаружи, мягкими внутри, с изюмом и кусочками миндаля. Он налил кофе обоим — чёрный для Рокфеллера, с молоком для Стимсона, — поставил поднос на столик, поклонился и вышел, закрыв дверь с мягким щелчком замка.

Стимсон взял чашку, отхлебнул, одобрительно кивнул и поставил на блюдце.

— Кофе отменный, как всегда у тебя. Поезд пришёл вовремя, спальный вагон удобный — даже успел вздремнуть пару часов. Но Вашингтон не отпускает меня до сих пор — слишком много на повестке дня.

Рокфеллер взял свою чашку, отхлебнул кофе и сразу перешёл к делу, отставив светские разговоры.

— Давай без предисловий, Генри, время дорого. Мои знакомые — Пьер Дюпон, Генри Форд, ребята из Standard Oil по нефти и мои банкиры из J. P. Morgan — все твердят одно и то же: нам нужна экспансия бизнеса за океан. Депрессия отступает здесь, на Манхэттене: стройки идут полным ходом, офисы заполнены, торговля оживает благодаря Новому курсу. Но без стабильных рынков в Европе и Азии наши заводы в Нью-Джерси, Огайо и Пенсильвании скоро встанут — сырье есть, рабочие готовы, а сбыта нет. Standard Oil экспортирует сорок процентов продукции за границу. Если там всё рухнет от войн и хаоса, мы потеряем триста миллионов долларов в год чистыми. Что говорит Рузвельт на этот счёт? Готов ли он перейти к более активной роли для США в мире? Я только что вышел с совета директоров — они готовы вложить серьёзные деньги в его кампанию по переизбранию, но с гарантиями защиты наших интересов за рубежом.

Стимсон поставил чашку, открыл папку и разложил на столике большую карту мира с красными пометками чернилами вокруг Испании, Абиссинии, Маньчжурии и Германии, рядом была толстая пачка отчётов с графиками экспорта, импорта, потерь и прогнозов от Министерства торговли.

— Я был у президента в Овальном кабинете, просидели три часа за закрытыми дверями — только он, я и записная книжка. Рузвельт в отличной форме, курит свою сигарету в мундштуке, улыбается, но осторожничает, как всегда перед выборами. Он думает о переизбрании в ноябре — Лэндон от республиканцев обвиняет его в социализме и чрезмерных расходах. Я сказал ему прямо, без обиняков: нейтралитет тридцать пятого года — это самообман и цепи на руках Америки. Мир меняется быстро, и если мы будем сидеть сложа руки, потеряем рынки, влияние и в итоге рабочие места здесь. Я привёл примеры: если Европа погрузится в хаос, наши продажи упадут на двадцать пять процентов, заводы закроются, миллионы рабочих на улицу — и привет, новый виток депрессии. Плюс, это ударит по фермерам — куда девать хлопок, зерно, если порты закроют?

Рокфеллер взял бисквит, откусил кусочек и кивнул.

— Точно подмечено, и фермеры — важный аргумент для него. Начнём с Испании — это пороховая бочка прямо сейчас. Эта гражданская война — не просто местная заварушка между генералами. У нас пятьдесят миллионов долларов вложено в рудники меди и железа на юге — ключевые для кабеля и стали. Если Франко победит с помощью немцев и итальянцев — а они уже шлют танки и самолёты, — концессии либо национализируют под националистическими лозунками, либо отдадут Берлину как плату за помощь. Если республиканцы с коммунистами возьмут верх — Советы заберут контроль через своих агентов, и наш экспорт нефти в Барселону и Валенсию встанет колом, порты закроют. Ты предлагал нейтральную фигуру как посредника для переговоров? Расскажи подробнее, как это провернуть на практике, кто подойдёт и как убедить стороны сесть за стол.

Стимсон кивнул энергично, ткнул пальцем в карту, где были отмечены Мадрид красным кружком, Барселона синим, Бильбао зелёным, и линии поставок.

— Да, именно так, и это может сработать, если действовать умно. Нужен умеренный политик с репутацией, не связанный с крайностями — скажем, Хуан Негрин, финансист и социалист, или Индалесио Прието, бывший министр, оба без коммунистических ярлыков, или каталонец Луис Компанис с местным авторитетом. Через наших послов можно надавить на Болдуина и французского премьера Блюма, чтобы ослабили политику невмешательства хотя бы для гуманитарной помощи. Конкретно: американская мука из Канзаса, медикаменты от Parke-Davis в Детройте, одежда и консервы от фабрик Среднего Запада пойдут в Испанию. Это стабилизирует экономику, откроет порты Бильбао и Валенсия для нашего экспорта. Я предложил Рузвельту начать с малого, но заметного: отправить корабль под флагом Красного Креста с десятью тысячами тоннами пшеницы, чтобы протестировать реакцию Франко и республиканцев, посмотреть, кто первым схватится за помощь. Он уже поручил Корделлу Халлу в Госдепе подготовить дипломатические ноты и согласовать с Конгрессом бюджет на помощь — скажем, пять миллионов под гуманитарку, чтобы не пугать изоляционистов. Но он опасается Конгресса — сенатор Най и Борра кричат о чужих войнах и трате денег налогоплательщиков. Я сказал президенту, что это не война, это бизнес и гуманитарка в одном флаконе — спасём жизни, сохраним рынки, создадим рабочие места в портах Нью-Йорка и Нового Орлеана, плюс фермеры избавятся от излишков зерна.

Рокфеллер отхлебнул кофе, поставил чашку и продолжил, жестикулируя рукой.

— Гуманитарная помощь — отличное прикрытие, публично не придраться, и пресса это съест. Но бизнесу нужно больше, Генри, гораздо больше, и ты знаешь это лучше меня. Перейдём к Абиссинии — там Муссолини уже аннексировал страну, а Лига Наций только руками разводит и накладывает бесполезные санкции на уголь. Наша нефть из Техаса и Луизианы — шестьдесят пять процентов всего итальянского импорта, они зависят от нас как от воздуха. Если ввести жёсткие санкции и перекрыть поставки через Standard Oil Italia в Генуе и Неаполе, его танки и грузовики в Африке встанут через пару месяцев — бензин кончится, армия ослабеет. Это откроет Абиссинию для наших концессий на золото в долине Омо, кофе с плантаций в Кэффе, плюс рынки всей Восточной Африки для грузовиков General Motors и тракторов International Harvester. А Дюпоны добавят свой интерес: без американского хлопка из Миссисипи у дуче не будет пороха и взрывчатки для армии — фабрики встанут, производство упадёт. Как Рузвельт отреагировал на идею полного эмбарго? Он же понимает экономический рычаг, особенно после твоего опыта на Филиппинах.

Стимсон перевернул страницу отчёта с детальными графиками — кривые нефтяного экспорта в Италию за 1935–1936, прогнозы на год вперёд, расчёты потерь.

— Я предложил полный пакет: эмбарго на нефть, уголь, сталь, железный лом и хлопок — всё, от чего зависит итальянская военная машина, без чего дуче не продержится. Италия импортирует семьдесят процентов ресурсов — без этого их экономика рухнет за полгода, армия в Ливии и Абиссинии сдаст позиции, возможно, даже внутренние бунты. Рузвельт видит риски, конечно: Муссолини может в отместку ударить по британскому флоту в Суэце или Средиземноморье, косвенно втянуть нас в конфликт через союзников, или переориентироваться на румынскую нефть. Но я привёл точные цифры из наших источников — наши потери от нестабильности в регионе: сто пятьдесят миллионов в год по страховкам судов, фрахту и задержкам поставок, плюс рост пиратства у берегов. Плюс, если Италия ослабнет, Британия и Франция получат передышку, а мы — новые контракты в Африке, скважины в Ливии, плантации в Кении. Он попросил Министерство торговли срочно проанализировать влияние на внутренние дела — чтобы не разозлить избирателей ростом цен на бензин или хлопок для одежды. Я думаю, если анализ покажет минимальный эффект — а он покажет, запасы большие, — он даст добро. Это даст нам рычаг не только в Африке, но и в переговорах с дуче по другим рынкам, заставит его пойти на уступки.

Рокфеллер встал, подошёл к окну, посмотрел на сад, где садовник подрезал розы серебряными ножницами, аккуратно складывая срезанные бутоны в корзину.

— Япония — это наш главный вызов в Азии, Генри, и здесь нельзя медлить ни дня, иначе потеряем весь Дальний Восток. Их марионеточное Маньчжоу-Го душит наш экспорт в Китай уже пятый год. Standard Oil теряет двадцать процентов продаж керосина в Шанхае и Тяньцзине — местные отказываются покупать американское, Форд закрывает сборочный завод в Кобе из-за протестов и саботажа. Введём санкции на лом, нефть и станки — и их армия парализуется, снабжение встанет, возможное наступление захлебнётся. Это откроет двери для американских инвестиций в Шанхай, Тяньцзинь, даже на Формозе: нефтехранилища, автозаводы, текстильные фабрики, порты под нашим контролем. Что ты сказал президенту по Японии? Он же помнит твою доктрину Стимсона о непризнании захватов, это твой козырь.

Стимсон вытащил телеграмму из посольства в Токио с грифом «Секретно».

— Я аргументировал так же, опираясь на факты: Япония импортирует восемьдесят процентов нефти и девяносто процентов железа из США, без нас их флот и армия просто груда металла. Ограничения — и их экспансия остановится без единого выстрела, Китай вздохнёт свободнее, наши торговцы вернутся. Рузвельт беспокоится о флоте: наш Тихоокеанский в Перл-Харборе не в лучшей форме после сокращений бюджета на тридцать процентов, корабли старые, экипажи недоукомплектованы. Япония может ответить захватом голландской нефти в Борнео или британского Сингапура, расширить зону влияния. Но я предложил постепенный подход, чтобы не спугнуть: сначала дипломатические ноты по доктрине непризнания Маньчжоу-Го, напомнить миру, что мы не признаём аннексии, потом торговые квоты на лом и сталь. Он согласен изучить это с Морским министерством, попросил адмирала Стэнди подготовить отчёт о готовности флота. Если мы начнём с лома — это ударит по их верфям в Йокосуке, но не сразу по нефти, чтобы не провоцировать прямой конфликт, дать им время одуматься.

Рокфеллер вернулся к креслу, сел и положил руки на подлокотники.

— А Германия под Герингом? После того инцидента с Гитлером он укрепляет позиции, консолидирует власть. Наши источники в Берлине — через Chase Bank — докладывают о переговорах с Чемберленом о займах и пакте о ненападении, чтобы усыпить Британию. Если случится захват Австрии или Судет, если чешские заводы Škoda начнут штамповать танки для немцев в промышленных масштабах, а наши рынки в Центральной Европе закроются тарифами и барьерами. Нужно давление через посла Додда: чёткие предупреждения, что экспансия ударит по американским кредитам и инвестициям, банки заморозят счета. Что Рузвельт думает о Геринге лично? Он прагматик или фанатик?

Стимсон достал меморандум на десять страниц с детальными анализами.

— Геринг из шайки Гитлера, сейчас он хочет показаться прагматиком, но нуждается в сырье и деньгах. Я предложил координацию с Британией и Францией через Лигу, но на деле — двусторонние предупреждения через послов, чтобы не дать ему иллюзий. Рузвельт хочет больше разведданных от нашего военного атташе в Берлине, просит ежедневные отчёты о передвижениях войск. Он понимает: бездействие позволит немцам доминировать и закроет сорок процентов нашего экспорта в Европу, от автомобилей до нефти. Я добавил: если мы поддержим Британию займами под низкий процент, это даст нам влияние без прямого вмешательства, плюс рынки для стали и машин. Он кивнул, сказал, что поговорит с Моргентау в казначействе.

Рокфеллер откинулся в кресле.

— Бизнес — это мотор Америки, Генри. Нам нужна экспансия, иначе будет стагнация. Я организую давление: письма в «Таймс» от пятидесяти главных исполнительных директоров, встречи с сенаторами Бором и Ванденбергом в их офисах, пожертвования на кампанию Рузвельта, но с условиями, чёткими как контракт. Ты будешь нашим голосом в Белом доме, передай ему лично. Скажи: активная политика — это не война, а рост, десять процентов валового продукта от экспорта, миллионы рабочих мест по стране, от Детройта до Техаса. Промышленники хотят, чтобы США были активны в Европе, применяя дипломатию, санкции, займы союзникам, всё, что откроет рынки и защитит инвестиции.

Стимсон встал, протянул руку и улыбнулся.

— Я уезжаю в Вашингтон послезавтра утром первым поездом. Подготовлю меморандум с твоими цифрами, аргументами и картами для президента и Халла, добавлю свои рекомендации. Мы его убедим — Америка должна вести мир к стабильности и открывать двери для бизнеса, иначе конкуренты заберут у нас всё. Я позвоню тебе сразу, как только будет ответ.

Они пожали руки крепко, как старые союзники. Харрис проводил Стимсона к выходу, где его ждал чёрный Кадиллак с шофёром в униформе. Рокфеллер остался в библиотеке один, взял перо с золотым наконечником и начал писать письмо Форду — первое в цепочке писем и звонков, которая изменит внешнюю политику страны.

Глава 8

Варшава в начале осени 1936 года раскинулась под ясным небом: старые особняки соседствовали с новыми фасадами. Улицы центра — Новый Свет, Краковское Предместье — заполнялись людьми, спешащими по делам под тёплым солнцем. Мужчины в рубашках с короткими рукавами или лёгких костюмах без пиджаков шагали на встречи в банки и министерства с портфелями и папками в руках, иногда останавливаясь, чтобы перекинуться словом с знакомым. Женщины в блузках и юбках до колен или простых платьях шли на работу, неся сумки с блокнотами или портфелями; звук каблуков стуком отдавался по тротуарам, где уже собирались очереди у трамвайных остановок. Трамваи с деревянными сиденьями и металлическими поручнями звенели по рельсам, увозя служащих с окраин в центр. На остановках у зданий с вывесками банков и торговых домов толпа высыпала, обмениваясь приветствиями и спеша к дверям, где швейцары в униформе открывали тяжёлые створки. Автомобили — в основном импортные Opel или Chevrolet — ползли по узким улочкам; пешеходы пересекали дорогу под сигналами водителей, высовывавшихся из окон в рубашках, чтобы крикнуть или помахать рукой. На рынках торговцы расхваливали свежий хлеб, копчёные колбасы, яблоки и овощи на деревянных прилавках под навесами. Покупатели — домохозяйки в фартуках, рабочие в перерыве, офисные служащие — торговались, взвешивая товары на старых весах, складывая покупки в корзины или сетки и обсуждая качество и цены с соседями по очереди. Кафе на тротуарах заполнялись посетителями, рассаживавшимися за столиками под зонтиками: студенты университета в рубашках с галстуками спорили о лекциях за кофе, записывая в тетради ключевые мысли; журналисты из «Курьер Варшавский» или «Речьпосполита» делились заметками за столами, куря сигареты и допивая пиво из высоких кружек; бизнесмены в рубашках с расстёгнутым воротником вели переговоры о поставках, разложив бумаги, иногда отвлекаясь, чтобы заказать ещё порцию. Город дышал полной грудью: новые здания в стиле модерн вырастали рядом с барочными дворцами; рабочие в комбинезонах укладывали кирпичи на лесах, перекрикиваясь над вёдрами с раствором. На Висле катера тащили грузы и пассажиров; матросы в тельняшках закрепляли канаты, отдавая команды громкими голосами. Варшава казалась уверенной в своих силах, несмотря на недавние экономические трудности, которые ещё витали в разговорах за чашкой кофе. Погода держалась тёплой — около двадцати пяти градусов; люди наслаждались солнцем на скамейках в парках или аллеях, где дети в шортах гоняли мяч по траве или катались на велосипедах по дорожкам, а уличные музыканты наигрывали на гармошке или скрипке, собирая монеты в шляпы и кивая благодарно прохожим. В воздухе стоял запах выпечки из пекарен, где пекари в белых колпаках вынимали подносы с булками.

Виктор Рябинин прибыл в Варшаву несколько дней назад под видом английского бизнесмена Виктора Рейнольдса — владельца небольшой фирмы по импорту текстиля из Манчестера. Легенда была незамысловатой и убедительной: расширение бизнеса в Польше, где он видел перспективный рынок для британских тканей и готовой одежды — рубашек, костюмов, платьев из качественной шерсти и хлопка. За эти дни он обошёл несколько магазинов в центре, поговорил с владельцами о текущем спросе на импортные товары, разослал письма с коммерческими предложениями потенциальным партнёрам, заглянул на небольшую ярмарку на одной из площадей, где торговцы раскладывали рулоны под навесами, и даже купил образцы местных тканей для тщательного сравнения качества и цен. Остановился он в отеле «Бристоль» на Краковском Предместье — элегантном здании с номерами, где высокие потолки и лёгкие шторы создавали ощущение комфорта для иностранных гостей. В холле по утрам подавали свежие газеты на разных языках и ароматный кофе в серебряных кофейниках. Рябинин носил лёгкий хлопковый костюм, белую рубашку с серебряными запонками и галстук в тонкую полоску — образ типичного британского коммерсанта, всегда с кожаным портфелем, набитым каталогами, свёртками образцов и аккуратным блокнотом для записей. Его документы были в полном порядке, а на польском он говорил с лёгким английским акцентом. День обещал быть плотным и продуктивным: было запланировано пять встреч, чтобы укрепить легенду, собрать детальные данные о рынке и навести мосты для будущих поставок, которые могли бы стать основой долгосрочного партнёрства.

Утро для него началось ровно в семь часов: Рябинин проснулся от уличного гула, проникавшего сквозь приоткрытое окно. Он принял душ в ванной с белой плиткой и фарфоровой раковиной, оделся и спустился в ресторан отеля на первый этаж. Там уже завтракали гости: семьи с детьми ели овсяную кашу с молоком, бизнесмены в рубашках пили кофе за газетами, перелистывая страницы с финансовыми новостями. Рябинин, заказав омлет с ветчиной, тосты с джемом, свежие фрукты и крепкий эспрессо, сел за столик у окна с видом на улицу. Пока он ел, он просмотрел утренние газеты, отметив объявления о предстоящих текстильных ярмарках в Познани, текущие цены на египетский хлопок и рекламу местных фабрик с фотографиями рулонов ткани. Доев последний кусок тоста, он взял портфель с каталогами, аккуратно сложенными свёртками образцов и блокнотом с чистыми страницами и вышел из отеля в восемь тридцать. Краковское Предместье уже оживало под солнцем: уборщики в серых комбинезонах мели тротуары, официанты в белых фартуках расставляли столики у кафе с плетёными стульями, трамваи увозили первых рабочих на фабрики.

Первая встреча была назначена на девять часов в кафе «Под Самоваром» на Новом Свете — уютном заведении с деревянными столами и мягким светом от ламп. Рябинин пришёл за пятнадцать минут, заказал капучино с пенкой и свежий круассан, занял столик у окна с видом на проходящих пешеходов. Кафе постепенно заполнялось: за соседними столиками мужчины в рубашках обсуждали заказы на материалы, иногда разворачивая чертежи или счёта. Он разложил на столе каталог с яркими страницами образцов шерсти и хлопка, подготовив вопросы о объёмах и логистике. В дверь вошёл Станислав Ковальский — владелец текстильной фабрики в районе Прага — в сопровождении молодого секретаря с блокнотом. Ковальский был одет в рубашку с короткими рукавами и брюки на подтяжках и нёс кожаный портфель, полный бумаг. Он поздоровался по-английски, сел напротив и открыл портфель, доставая папку с отчётами.

— Мистер Рейнольдс, очень рад личной встрече. Ваши предложения по поставкам шерсти из Англии пришли как нельзя вовремя. Наши фабрики нуждаются в качественных материалах; производство набирает обороты с каждым месяцем.

Рябинин открыл каталог на странице с плотными образцами серой и синей шерсти.

— Британия предлагает действительно конкурентные цены, особенно после недавнего снижения тарифов. В Польше я вижу заметный рост спроса на готовую одежду для мужчин и женщин. Ваша фабрика могла бы стать надёжным партнёром. Вот образцы: плотная шерсть для пиджаков и костюмов, лёгкий хлопок в полоску для рубашек, а также смесовые ткани для женских платьев с хорошей драпировкой.

Они начали с детального обсуждения цен: Рябинин называл стоимость в фунтах за метр для разных типов ткани, Ковальский быстро переводил в злотые и сравнивал с предложениями местных поставщиков из Силезии или чешских конкурентов. Секретарь фиксировал каждую цифру в блокноте, иногда задавая уточняющие вопросы о минимальном объёме партии. Рябинин расспросил о мощностях фабрики: сколько станков стоит в цехах, как организованы смены, какие месячные объёмы производства в метрах, какие цвета и текстуры в приоритете у заказчиков.

Они перешли к логистике: доставка через порт в Данциге с разгрузкой и транспортом в Варшаву, таможенные пошлины в размере пяти процентов, возможные скидки за регулярные поставки — до десяти процентов за партию свыше тысячи метров. Рябинин предложил пробную партию в пятьсот метров шерсти по сниженной цене в восемь фунтов за метр, чтобы Ковальский мог протестировать материал на своих станках и получить отзывы от швей и технологов. Ковальский внимательно осмотрел образцы на свету от окна, проверил плотность пальцами, оценил цветопередачу, попросил дополнительные свёртки по десять метров каждого типа для лаборатории. Они обменялись визитками и договорились о визите Рябинина на производство на следующей неделе для осмотра цехов и оборудования, а также о предварительном контракте на словах с подписью после успешной пробы. Рябинин отметил в своём блокноте текущих поставщиков Ковальского — местных производителей и импортеров из Чехословакии, его планы по экспорту готовых костюмов в соседние страны и проблемы с качеством красителей. Встреча растянулась на полтора часа. Ковальский ушёл, унося с собой каталоги и образцы, обещая телеграмму с подтверждением в ближайшие дни.

Рябинин остался за столиком ещё на несколько минут, допил остывший капучино, сделал подробные заметки об объёмах производства, конкурентных ценах и предпочтениях в материалах, оплатил счёт и вышел на улицу в одиннадцать часов. Солнце пригревало сильнее, воздух наполнился теплом; он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и вытер лоб платком. Вторая встреча ждала в одиннадцать тридцать в здании торговой палаты на Маршалковской улице — современном строении с мраморными ступенями и большой табличкой у входа.

По пути он миновал оживлённый рынок на небольшой площади: женщины в лёгких платьях торговались за свежие овощи и фрукты, взвешивая яблоки на медных весах; мужчины грузили ящики с картофелем в грузовики Opel, ругаясь на водителей, которые сигналили в пробке. Рябинин заглянул в небольшой магазин тканей на углу улицы: владелец — пожилой мужчина в жилете поверх рубашки — с энтузиазмом показал рулоны местного хлопка и шерсти из Белостока. Рябинин купил метр простого материала для вида, потрогал текстуру, спросил о месячных продажах и записал цены в блокнот, сравнивая с британскими. Продолжил путь, отмечая вывески других магазинов с платьями и костюмами в ярких витринах, где манекены демонстрировали последние модели.

В торговой палате он поднялся на второй этаж по широкой лестнице; секретарша провела его в кабинет с ковром и картами на стенах. Казимеж Новак — чиновник, отвечающий за импорт — сидел за массивным столом с пачками документов, в рубашке с галстуком и золотыми часами на цепочке.

— Мистер Рейнольдс, добро пожаловать. Ваше письмо с предложениями заинтересовало нас сразу. Импорт текстиля в Польшу растёт, и мы ищем надёжных партнёров.

Рябинин сел на стул напротив, разложил образцы на столе — свёртки шерсти, хлопка и смесовых тканей в разных цветах.

— Спасибо за приглашение. Я предлагаю поставки напрямую из Манчестера для местных производителей и магазинов. Вот полные спецификации: качество по британским стандартам, широкий выбор цветов от пастельных до тёмных, цены от шести до десяти фунтов за метр в зависимости от плотности и обработки.

Они разобрали процедуры импорта шаг за шагом: необходимые сертификаты качества от британской торговой палаты, переводы документов на польский язык, оплата таможенных пошлин в злотых по текущему курсу. Новак поделился официальной статистикой из отчётов: общий импорт текстиля составлял около двадцати миллионов метров в год с ростом на десять процентов за последний квартал; лидировали поставки из Германии, но Британия могла занять нишу в премиум-сегменте с высококачественной шерстью. Логистика заняла отдельный разговор: поезда из Лондона через Берлин с пересадкой в Познани — время в пути пять дней — или морем в Данциг с разгрузкой на причале и доставкой грузовиками в Варшаву за дополнительную неделю. Рябинин предложил открыть временный склад в Варшаве для быстрого распределения партий по фабрикам и магазинам, чтобы сократить сроки и снизить затраты. Новак одобрил идею, вручил пачку бланков для заявки на аренду и контакты складских компаний в районе Прага. Они вместе рассчитали примерный контракт на тысячу метров смешанной ткани: цена за метр, стоимость транспорта, пошлины, итоговая сумма для конечного покупателя с учётом маржи. Рябинин отметил бюрократические нюансы, но и реальные возможности для ускорения через личные связи. Встреча заняла ровно час; в середине секретарша принесла кофе в фарфоровых чашках с блюдцами, и они сделали короткую паузу, обсуждая погоду и город. Рябинин унёс с собой копии статистических отчётов, визитки и обещание помощи с разрешительными документами.

Третья встреча началась в два часа в отеле «Полония» на Алеях Иерусалимских — это был деловой ланч, организованный ассоциацией торговцев текстилем. В большом зале с высокими потолками и хрустальными люстрами стояли круглые столы под белыми скатертями; официанты в белых рубашках разносили блюда на серебряных подносах. Рябинин нашёл стол номер пять, где уже собрались четверо партнёров: Ян Зелинский — владелец сети магазинов одежды в центре Варшавы; Тадеуш Войцик — представитель швейной фабрики с несколькими цехами; Михал Коваль — банкир из местного филиала с опытом финансирования импорта; Анджей Новак — специалист по логистике с связями в портах. Все были в рубашках с галстуками, обменивались рукопожатиями и визитками. Ланч открылся холодными закусками — ветчиной, сырами, маринованными огурцами на больших тарелках; затем подали грибной суп в мисках, жареную курицу с овощами и картофелем, а на десерт — яблочный пирог с ванильным соусом и кофе в чашках.

Один из присутствующих заговорил:

— Мистер Рейнольдс, мы ждали ваших предложений с нетерпением. Расскажите подробнее о тканях из Манчестера.

Рябинин разложил каталоги и образцы между тарелками. Ян Зелинский сразу заинтересовался розничными аспектами — ценами на готовые галстуки, рубашки и аксессуары, спрашивая о размерах, цветовых гаммах и упаковке для витрин в его магазинах. Тадеуш Войцик фокусировался на оптовых партиях ткани для пошива — ширине рулонов, обработке от усадки, совместимости с автоматическими станками на его фабрике. Михал Коваль предлагал варианты кредитования под импорт: ставки в восемь процентов годовых, залог в виде контракта, сроки до года с возможностью пролонгации. Анджей Новак делился тарифами на транспорт: грузовики из Данцига за два дня, стоимость фрахта за тонну с учётом страхования. Они считали, сколько метров хлопка нужно на партию из тысячи рубашек, общая стоимость с доставкой и пошлинами, маржа прибыли для каждого звена цепочки. Зелинский заказал пробные пятьдесят готовых галстуков в разных цветах и узорах для теста в магазинах; Войцик — двести метров полосатого хлопка для летней коллекции рубашек. Коваль вручил формы для открытия кредитной линии, Новак — детальные тарифы на склад и транспорт по Польше. Рябинин отвечал на все вопросы, демонстрировал текстуру образцов на свету люстр, обсуждал условия оплаты — тридцать процентов авансом, остаток по факту прибытия груза. Он собрал ценную информацию о сети Зелинского с филиалами в Варшаве и провинции, сезонном спросе на зимнюю шерсть и летний хлопок, предпочтительных кредитных ставках и стоимости логистики по Висле. Ланч длился два с половиной часа.

После ланча Рябинин вышел из отеля в четыре тридцать; солнце клонилось к западу, но тепло держалось. Он прогулялся по аллеям Саксонского сада, где семьи кормили уток в пруду хлебом, пары гуляли по тенистым дорожкам, а рабочие ели бутерброды на скамейках. Сел на свободную лавочку, открыл блокнот и подвёл промежуточные итоги дня. Отдохнув десять минут, направился на четвёртую встречу в пять тридцать в редакцию экономической газеты на Маршалковской.

Редакция занимала старое здание с типографией в подвале. Редактор Антоний Слонский ждал в своём кабинете с пишущей машинкой Royal, стопками бумаг и пепельницей, в рубашке с закатанными рукавами.

Когда Рябинин зашёл и поздоровался, Слонский сказал:

— Мистер Рейнольдс, реклама ваших тканей — это выгодное вложение. Наши читатели — это потенциальные покупатели и партнёры.

Рябинин показал подготовленные макеты объявлений с фотографиями рулонов и готовой одежды. Обсудили формат: четверть страницы в экономическом разделе, возможность полного цвета за доплату, тираж в сто тысяч экземпляров с распределением по Варшаве и провинции. Слонский открыл прошлые номера, показал примеры успешной рекламы фабрик, рассчитал стоимость — пятьсот злотых за месяц с возможностью продления. Рябинин спросил об аудитории — фабрикантах, владельцах магазинов, частных покупателях — и о типичном отклике в виде писем или звонков. Слонский рассказал о десятках запросов после подобных публикаций и о росте интереса к импорту из Англии. Они выбрали даты первых вставок, подписали договор на пробный месяц с предоплатой чеком.

Пятая встреча началась в семь часов на приёме в особняке торговой ассоциации на Новом Свете. Зал с персидскими коврами и высокими окнами был украшен цветами; столы ломились от закусок — ветчины, сыров, колбас, пирожных, бутылок пива и вина. Около двадцати гостей в рубашках обменивались идеями у буфета; оркестр играл лёгкую музыку в углу. Рябинин общался с владельцами складов, экспортёрами тканей в Литву и Чехословакию, раздавал образцы из портфеля, записывал просьбы о визитах на предприятия и дополнительных каталогах. Один владелец склада предложил партнёрство по хранению, другой — контакты с ярмаркой в Познани. Приём тянулся до девяти с разговорами за бокалами и обменом визитками.

Рябинин вернулся в отель к десяти вечера и подвёл итог дня: пять продуктивных встреч, пробные заказы на галстуки и ткани, новые контакты в палате, банке, редакции и на приёме. Легенда укреплялась, рынок раскрывался с каждым разговором, обещая солидные перспективы для бизнеса и знакомств.

Глава 9

Вечер в Варшаве выдался мягким, с лёгким ветерком, который шевелил листья на каштанах вдоль Нового Света. Фонари уже зажглись, отбрасывая золотистые блики на мокрый после недавнего дождя асфальт. Капли воды ещё висели на ветвях деревьев, иногда срываясь и падая на тротуар с тихим шлепком. Улица постепенно пустела: последние трамваи увозили служащих домой. Рябинин вышел из отеля «Бристоль» ровно в семь часов, накинув лёгкий плащ поверх костюма. Портфель он оставил в номере — сегодня взял только небольшой кожаный футляр с визитками, парой образцов ткани и блокнотом для записей. За последние дни его легенда как английского коммерсанта Виктора Рейнольдса укрепилась основательно: пробные партии шерсти и хлопка уже обсуждались в телеграммах и письмах, визит на фабрику Станислава Ковальского в районе Прага прошёл без сучка без задоринки — он осмотрел цеха с гудящими станками, где рабочие в синих комбинезонах перекладывали рулоны, попробовал чай с печеньем в кабинете владельца, а потом обменялся рукопожатиями с технологами. Контакты множились: от чиновников торговой палаты до владельцев магазинов на Маршалковской. Варшава открывала новые двери одну за другой, и Рябинин чувствовал, как город принимает его за своего.

Он направился к улице Мазовецкой, идя по тротуару, где ещё оставались лужицы от дневного дождя. Рябинин миновал кафе с плетёными стульями на улице, где официанты убирали последние столики, складывая их стопкой у стены. Запах жареного мяса и кофе витал в воздухе. Заведение, куда он держал путь, называлось «У Пана Тадеуша» и располагалось в подвале старого дома с лепниной на фасаде — здание с высокими окнами, коваными решётками и табличкой у входа, выгравированной золотыми буквами. Это было не простое кафе для случайных посетителей, а место, где собирались люди с влиянием в городе: владельцы фабрик и складов, чиновники из министерств, журналисты со связями в редакциях, иногда офицеры в штатском костюмах. Здесь заключались сделки за рюмкой водки, обменивались новостями о ярмарках и тарифах, заводились знакомства, которые потом перерастали в партнёрства.

Дверь из тёмного дерева с медной ручкой открывалась в просторный зал с низкими потолками, поддерживаемыми толстыми колоннами, обшитыми панелями из ореха. Пол был выложен плиткой в шахматном узоре, потемневшей от времени, но чисто вымытой. В воздухе стоял аромат жареного мяса с чесноком, свежезаваренного чая в больших чайниках, сигарного дыма от трубок и лёгкий запах полированного дерева от барной стойки. Столы были расставлены широко, чтобы гости могли разговаривать без помех: круглые и прямоугольные, покрытые белыми скатертями в мелкую клетку, с серебряными приборами, хрустальными рюмками и вазами с свежими цветами — гвоздиками и хризантемами. На стенах висели картины в тяжёлых рамах: виды старой Варшавы — королевский замок с башнями, Висла с парусными лодками, рыночная площадь с торговцами под навесами. В углу стоял рояль, но сегодня музыканта не было — был слышен только тихий гул разговоров и звяканье посуды. Официанты в чёрных жилетах поверх белых рубашек и с бабочками на шее двигались между столами бесшумно, неся подносы с кружками пива в стекле с толстым дном, рюмками водки на серебряных подставках и тарелками с закусками: копчёной рыбой на ломтиках хлеба, маринованными грибами в уксусе, колбасой, нарезанной тонкими кружками, и свежими овощами — помидорами и огурцами.

Рябинин спустился по широким ступеням, покрытым ковровой дорожкой, кивнул швейцару в униформе с золотыми пуговицами — тот открыл дверь и пропустил его внутрь. Зал был заполнен наполовину: за одним из центральных столов группа из пяти мужчин в костюмах с галстуками обсуждала что-то над бумагами, разложенными поверх салфеток — один тыкал пальцем в столбцы цифр, другой кивал, делая пометки карандашом; в дальнем углу двое пожилых господ в жилетах играли в карты, перекладывая фишки и иногда поднимая брови в знак согласия или разочарования; у барной стойки из полированного дерева с медными кранами стояли несколько человек — один в рубашке с расстёгнутым воротником держал бокал с вином, другой курил сигарету, пуская дым к потолку. Рябинин выбрал столик сбоку, у стены с большим зеркалом в резной раме из золочёного дерева, где отражался весь зал. Он сел на стул с мягкой спинкой, положил футляр рядом и подозвал официанта.

— Кружку пива, пожалуйста, и тарелку холодных закусок — ветчину, сыр, огурцы.

Официант кивнул, записал в блокнот и ушёл. Пока ждал, Рябинин оглядел зал подробнее, отмечая лица и жесты: вот владелец склада из района Прага, с которым он обменялся визитками на приёме в особняке торговой ассоциации — тот сидел с партнёром, разворачивая рулон бумаги с чертежами; там, у окна с тяжёлыми шторами, журналист из экономической газеты на Маршалковской, куривший сигарету и листавший свежий номер своей газеты, иногда подчёркивая строки карандашом. Дверь открывалась часто: входили пары в плащах, группы по трое-четверо с портфелями, одиночки, снимающие шляпы и вешающие их на крючки у входа. Один из них, мужчина средних лет в сером костюме с галстуком в мелкую клетку и с аккуратной бородкой, остановился у барной стойки, заказал рюмку водки и оглядел зал. Его взгляд задержался на Рябинине — видимо, узнал по предыдущим встречам, — и он подошёл ближе, неся рюмку в руке, с лёгкой улыбкой.

— Добрый вечер. Вы, случайно, не господин Рейнольдс из Манчестера? Мы, кажется, пересекались на деловом ланче в отеле «Полония» на прошлой неделе. Ян Зелинский из сети магазинов упоминал о ваших образцах тканей — шерсть и хлопок для костюмов.

Рябинин отложил салфетку, которую только что развернул, встал и протянул руку для рукопожатия — крепкого, но не слишком долгого.

— Да, именно так. Виктор Рейнольдс. Рад видеть знакомое лицо в таком уютном месте. Присаживайтесь, если есть время и желание разделить столик.

Мужчина сел напротив, аккуратно поставил рюмку на подставку и представился, снимая перчатки и кладя их в карман:

— Станислав Гурский. Я из парламента, депутат от центрального округа, но сегодня здесь не по долгу службы, а просто чтобы расслабиться после долгого дня в сейме. Сессия затянулась до вечера — обсуждали бюджет на дороги.

Гурский был известен в определённых кругах: Рябинин вспомнил его по упоминаниям в газетах — статьи о тарифах на импорт, речи в сейме о поддержке промышленности, фото с открытия фабрики в Лодзи. Но сейчас он выглядел обычным гостем: костюм серый, хорошо сидящий, галстук в клетку, часы на цепочке в кармане жилета. Разговор начался с простого, без спешки: Гурский спросил о первых впечатлениях от Варшавы, о том, как продвигается бизнес с тканями.

— Город полон энергии и движения, — ответил Рябинин, беря вилку и накалывая кусок ветчины с тарелки, которую только что принёс официант. Ветчина была розовой, с тонким слоем жира по краю, нарезанной ровными ломтиками; сыр твёрдый, с мелкими дырочками, пахнущий молоком; огурцы маринованные, хрустящие, с укропом.

— За эти дни я обошёл столько фабрик, магазинов и складов, что ноги ещё помнят каждый шаг по брусчатке. А вы, наверное, знаете все уголки Варшавы — от центра до окраин.

Гурский улыбнулся, отпил глоток водки — рюмка была маленькой, хрустальной, с тонким ободком — и подозвал официанта, чтобы заказать ещё одну рюмку для себя и кружку пива.

— Варшава — как большой рынок под открытым небом: всё на виду, но нужно уметь торговаться и выбирать момент. Ваш импорт текстиля пришёлся вовремя — рынок растёт с каждым месяцем, фабрики в Праге и на Жолибоже расширяются. Я слышал от коллег в торговой палате, что британские ткани сейчас в цене, особенно шерсть для зимних костюмов.

Официант принёс напитки быстро: водку в той же хрустальной рюмке, пиво в высокой стеклянной кружке с толстым дном и ручкой, с шапкой пены, которая медленно оседала, оставляя следы на стенках. Гурский поднял рюмку, чокнулся с кружкой Рябинина — звякнуло стекло о стекло.

— За успешные сделки и новые поставки.

Рябинин отпил пива, почувствовав прохладу и лёгкую горечь хмеля, с ноткой солода.

— За партнёрство и добрые знакомства. Кстати, на фабрике Ковальского я видел их станки в действии — старые модели, но надёжные, как часы. А вы, наверное, часто бываете на таких предприятиях — открываете новые линии или инспектируете?

Гурский кивнул, откусил от маринованного огурца — тот хрустнул под зубами — и вытер губы салфеткой.

— Бываю регулярно. В прошлом месяце открывал новую линию по переработке хлопка в Лодзи — там египетское сырьё идёт на рубашки и платья. Цены на хлопок стабильны, но транспорт всегда доставляет хлопоты: поезда из порта в Данциге иногда опаздывают на день-два, грузовики ломаются на дорогах. А ваши планы по логистике? Склад в Варшаве — это была хорошая идея.

Они перешли к деталям тканей: Рябинин открыл футляр, достал пару образцов — небольшой кусок плотной серой шерсти для пиджаков и полосатый хлопок для рубашек — и положил их на скатерть между тарелками. Гурский взял шерсть в руки, потрогал пальцами, проверил на просвет, держа у лампы на столе.

— Хорошая плотность, не мнётся. У нас в Силезии свои фабрики по шерсти, но импорт добавляет разнообразия в цвета и текстуры. Особенно для экспорта — готовые костюмы в Чехословакию или Венгрию уходят партиями по тысяче штук.

Рябинин кивнул, отрезая кусок сыра ножом — сыр был твёрдым и слегка крошился.

— Именно. Я предлагаю партии от пятисот метров, с доставкой через Данциг или по железной дороге из Лондона. Таможня теперь проще — после соглашений тарифы снизили.

Они заказали горячие закуски, чтобы продолжить разговор за едой: жареные сосиски с горчицей в маленькой фарфоровой мисочке, картофель фри, посыпанный солью, и хлебные гренки с чесноком. Официант расставил тарелки посреди стола, добавил приборы — вилки с серебряными ручками и ножи. Рябинин наколол сосиску, макнул в горчицу — острую, с зернышками.

— Вкусно здесь готовят. В Манчестере такого не найти — там больше рыба с картофелем. А еда в Польше, кажется, часть любого дела. За столом договариваются лучше, чем в кабинетах.

Гурский рассмеялся тихо, жуя картофель — хрустящий снаружи и мягкий внутри.

— Точно подмечено. На ланчах в сейме то же самое — суп, мясо, и вот уже контракт на подпись. А политика… она помогает бизнесу, когда законы в пользу торговли. Для текстиля сейчас зелёный свет: субсидии на оборудование, льготы на импорт сырья.

В это время в зал вошла группа из четырёх человек: двое мужчин в тёмных костюмах с портфелями, один в форме офицера и женщина средних лет в элегантном платье тёмно-синего цвета с брошью в виде цветка на груди. Они заняли стол неподалёку, у колонны, заказали бутылку вина — красного, в графине с пробкой — и начали разговор, разложив салфетки. Рябинин отметил, как Гурский кивнул им коротко. Один из мужчин в костюме поднял руку в ответ, но не подошёл.

— Варшава полна таких мест, как это, — продолжил Гурский, наливая себе немного вина из графина, который официант принёс по его знаку. — Здесь обсуждают всё: от цен на уголь в Силезии до предстоящих ярмарок в Познани. В октябре будет большой текстильный павильон — тысячи метров тканей, экспоненты из всей Европы.

Рябинин отпил пива и поставил кружку на подставку.

— Я планирую посетить ярмарку. Там, наверное, соберутся все ключевые игроки — фабриканты, торговцы, чиновники.

— Обязательно приезжайте. Я буду открывать павильон — речь короткая, потом осмотр. Приходите, познакомлю вас с министром промышленности лично. Он заинтересован в британских поставках.

Они поговорили о ярмарке подробнее: какие павильоны запланированы, сколько экспонентов ожидается. Гурский достал из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот в кожаной обложке, открыл его и записал пару имён карандашом — организаторы ярмарки, контакты в Познани.

— Вот, позвоните им по телефону или отправьте телеграмму. Скажете, что от меня — Станислава Гурского. Они выделят место для вашего стенда, если нужно.

Рябинин взял записку, сложил аккуратно и убрал в футляр рядом с образцами.

— Большое спасибо. Это ускорит дело. А в парламенте сейчас что на повестке дня? Торговля, дороги, фабрики?

Гурский пожал плечами, отложил вилку и взял рюмку с остатками водки.

— Многое накапливается: бюджет на следующий год, строительство новых железных дорог до портов, поддержка фабрик в провинции. Но детали скучны для такого прекрасного вечера — лучше говорить о городе. Вы уже катались на катере по Висле? Вечером виды прекрасные — огни на мостах, старый город прекрасно смотрится с другой стороны.

— Ещё нет, но планирую на этих днях. Рекомендуете какое-то место для старта?

— От причала у замка. Катера ходят до девяти, с остановками. Возьмите билет на час — увидите всё сами.

Разговор плавно скользнул по повседневным темам: о лучших ресторанах в старом городе, где подают гуся с яблоками и пиво из местных пивоварен; о театрах на Новом Свете, где сейчас ставят новую пьесу о жизни в провинции с декорациями из тканей; о рынках по утрам, где торговцы раскладывают свежую рыбу на льду, овощи в ящиках и хлеб из пекарен. Гурский заказал десерт для двоих — яблочный штрудель с корицей, ванильным соусом и взбитыми сливками в отдельной мисочке. Официант принёс тарелки: тесто было слоёное, хрустящее по краям, начинка из яблок с изюмом и орехами, соус тёплый, сливки воздушные. Рябинин взял ложку, зачерпнул кусок.

— Отлично приготовлено. Тесто тает во рту. В Польше еда действительно часть культуры — за таким столом любые переговоры идут легче.

Гурский кивнул, пробуя штрудель.

— Верно. Многие сделки заключаются именно здесь или в подобных местах. Без спешки и с хорошей едой.

В это время зал начал заполняться: зашли ещё гости — владелец банка Михал Коваль, с которым Рябинин обсуждал кредитные линии на ланче, в сопровождении двух партнёров; пара экспортёров тканей в Литву, которых он встречал на приёме. Коваль заметил их стол, подошёл с улыбкой и пожал руки обоим.

— Господин Рейнольдс, рад видеть. Ваш контракт на временный склад в Праге готов — бумаги у меня, подпишем на днях в офисе. А это господин Гурский? Знакомы по сейму.

Гурский встал, пожал руку.

— Михал, давно не виделись. Как банк? Кредиты на импорт идут?

Они поговорили минуту о ставках и о залогах под контракты. Коваль ушёл к своему столу, где его ждали с вином, а Гурский продолжил:

— Хорошие связи у вас уже есть. Бизнес в Варшаве строится на людях — один рекомендует другого.

Рябинин согласился, доедая десерт.

— Именно. А если нужен офис в центре — для встреч и хранения каталогов?

— Помогу найти. Есть здание на Маршалковской — аренда разумная, комнаты с мебелью.

Они заказали чай, чтобы завершить вечер: он был в большом серебряном чайнике с ситечком для заварки, с отдельными чашками фарфоровыми, с золотой каёмкой по краю, лимоном нарезанным дольками на блюдце и сахаром в кубиках с щипцами. Официант налил кипяток, пар поднялся столбиком. Рябинин добавил дольку лимона, размешал ложкой.

— Чай крепкий, как люблю. С польским акцентом — тут больше заварки.

Гурский размешал два кубика сахара.

— Мы предпочитаем так. А экономика сейчас на подъёме — фабрики работают в две смены, экспорт растёт.

Они коснулись цен на сырьё: Рябинин упомянул египетский хлопок по текущим котировкам, Гурский — поставки из Индии через посредников.

— Конкуренция есть, но ниша для качественной шерсти открыта.

Время приближалось к десяти: зал был почти полон, официанты сновали с подносами, неся новые тарелки — бигос в горшочках, пироги с мясом. Рябинин отметил, как Гурский обменивается короткими кивками с другими гостями — сеть связей была видна в мелочах. Они поговорили о жилье в Варшаве: аренда квартир растёт, но для бизнеса всё равно было выгодно снимать помещение в центре. Гурский сказал:

— Если будете расширяться — подскажу агентство, которое поможет найти помещение.

Они допили чай, и официанты убрали тарелки. Гурский посмотрел на карманные часы.

— Пора домой. Семья ждёт. Рад знакомству и приятной беседе.

Они обменялись визитками: у Гурского она была с гербом сейма и адресом кабинета, у Рябинина с манчестерским адресом фирмы. Рябинин подозвал официанта и оплатил счёт. Они встали и пожали руки ещё раз. Гурский сказал:

— До свидания. Звоните, если будут вопросы по ярмарке или чему-то ещё. Увидимся на павильоне.

Гурский надел плащ и пошёл к двери, где его ждала машина с шофёром. Рябинин задержался на минуту, собрал футляр и вышел на улицу. Ночь была тихой, с запахом выпечки из ближайшей пекарни, где пекари уже месили тесто для утренних булок. Он пошёл пешком к отелю, идя по тротуару, освещённому фонарями, обдумывая новые контакты и возможности, которые открывала эта случайная, но плодотворная встреча.

Глава 10

Середина сентября в Берлине выдалась особенно приятной: температура держалась около двадцати градусов, солнце днём заливало улицы мягким золотым светом, а вечерами лёгкий ветерок приносил свежесть с Шпрее. Листья на липах вдоль Унтер-ден-Линден только начинали желтеть по краям, но ещё сохраняли летнюю зелень. Мария Лебедева, известная здесь как Хельга Шварц, тщательно подготовилась к встрече. Она выбрала платье из лёгкого кремового шифона с короткими рукавами и вырезом лодочкой, подчёркнутое узкой атласной лентой цвета слоновой кости на талии. Ткань мягко облегала фигуру, не сковывая движений, и идеально подходила для тёплого вечера. Поверх платья она накинула тонкий шерстяной жакет того же оттенка, чтобы защититься от вечерней прохлады. Тёмные волосы лежали свободными волнами на плечах, слегка подхваченные с одной стороны серебряной заколкой с жемчужиной. Скромные жемчужные серьги и тонкая цепочка на шее завершали образ — элегантный, но не кричащий, подходящий для дорогого ресторана в центре столицы.

Мария вышла из такси у входа в «Адлон» ровно в назначенное время. Здание ресторана, построенное в неоклассическом стиле с высокими мраморными колоннами и широкими окнами, сияло в сумерках. Фасад подсвечивали фонари, отражаясь в полированных латунных дверях. Внутри царила атмосфера утончённой роскоши: хрустальные люстры с сотнями подвесок излучали тёплый свет, отражаясь в зеркалах и полированных панелях из тёмного ореха на стенах. Полы устилали толстые ковры с восточными узорами в бордовых и золотых тонах, заглушавшие шаги гостей. Стены были обиты тёмно-красным бархатом, а между ними висели картины в тяжёлых позолоченных рамах — пейзажи Рейна, портреты прусских генералов, натюрморты с фруктами и вином. В воздухе витали ароматы жареного мяса, свежей выпечки, дорогих сигар и рейнского вина. Официанты в чёрных фраках и белых перчатках бесшумно скользили между столиками, разнося серебряные подносы с устрицами на льду, фуа-гра с инжирным джемом, бутылки шампанского в ведёрках со льдом.

В дальнем углу зала, у большого окна с видом на бульвар, играл струнный квартет: две скрипки, альт и виолончель исполняли тихий вальс Штрауса. Несколько пар уже кружились в центре зала на маленькой танцевальной площадке, выложенной паркетом в шахматном узоре. За барной стойкой из полированного махагони мужчины в смокингах обсуждали биржевые котировки и новые поставки стали из Рура, женщины в вечерних платьях из шёлка и бархата смеялись над анекдотами, потягивая коктейли с вишней. Ресторан был полон: дипломаты, промышленники, офицеры в гражданском — все наслаждались вечером в одном из лучших заведений Берлина.

Эрих фон Манштейн уже ждал за столиком у окна. Он встал, чтобы поприветствовать Марию, в безупречном тёмно-сером костюме-тройке с белоснежной рубашкой и узким шёлковым галстуком в тонкую полоску. Пиджак был расстёгнут, открывая жилет с серебряными пуговицами, на лацкане поблёскивала маленькая булавка в виде прусского орла. Его обувь из мягкой кожи блестела, а манжеты рубашки украшали запонки с гравировкой инициалов. Манштейн улыбнулся широко, протягивая руку для рукопожатия, но с лёгким поклоном, как подобает джентльмену.

— Хельга, ты выглядишь восхитительно, — сказал он, помогая ей сесть. — Рад, что ты согласилась. Я уже заказал аперитив — «Моэт э Шандон» 1928 года. Надеюсь, подойдёт.

Мария села напротив, аккуратно снимая жакет и вешая его на спинку стула с высокой резной спинкой. Официант немедленно подошёл, разливая шампанское в высокие фужеры на тонких ножках. Пузырьки искрились в свете люстр, а на столе уже стоял серебряный поднос с меню в кожаной обложке с золотым тиснением герба ресторана.

— Спасибо, Эрих, — ответила Мария, поднимая бокал. — Ты всегда выбираешь лучшее. «Адлон» — это как маленький остров роскоши в нашем суматошном городе. За вечер!

Они чокнулись, и лёгкий звон хрусталя разнёсся над столом. Шампанское было прохладным, с нотками яблок и бриоши. Разговор начался с повседневных тем, чтобы разрядить атмосферу. Манштейн рассказал о своей недавней поездке в Потсдам: он инспектировал новые казармы для офицерского состава, построенные в стиле прусского классицизма с белыми фасадами и колоннами. Он описал, как молодые лейтенанты маршировали по плацу под звуки военного оркестра, трубы и барабаны эхом разносились по аллеям, а осенние листья кружились в воздухе. Солнце садилось за рекой Шпрее, окрашивая воду в оттенки оранжевого и розового, а офицеры после учений собирались в столовой, обсуждая тактику и новые модели танков.

— Представь, Хельга, — сказал он, отпивая шампанское, — один из них, совсем юнец, предложил идею о мобильных дивизиях с полной механизацией. Смело для лейтенанта. Я отметил его в отчёте.

Мария улыбнулась, кивая. Она поделилась своими впечатлениями от дня: прогулка по Тиргартену, где она сидела на скамейке у пруда, наблюдая, как дети бросают хлеб уткам. Вода была спокойной, лилии ещё цвели по краям, а на аллеях гуляли пары, держась за руки. Она упомянула, как купила свежие претцели у уличного торговца — хрустящие, с крупной солью, — и съела один по пути в секретариат.

— Работа как всегда: бумаги, звонки, встречи, — сказала она. — Но сегодня выдался тихий день. Даже кофе с коллегами пили без спешки.

Официант принёс закуски: тонко нарезанную пармскую ветчину, уложенную веером на фарфоровой тарелке, с ломтиками спелой дыни; свежий багет с хрустящей корочкой и сливочным маслом в серебряной маслёнке; оливки каламата в маленькой вазочке; салат из рукколы с ломтиками пармезана и бальзамическим кремом. Мария взяла кусочек дыни с ветчиной — сладость фрукта идеально сочеталась с солёностью мяса.

— А как дела в Вермахте? — спросила она, переводя разговор на интересующую тему. — С тех пор, как Геринг взял на себя больше власти в вооружённых силах, наверняка многое меняется. Ты упоминал в прошлый раз о каких-то сдвигах.

Манштейн кивнул, отрезая кусочек хлеба и намазывая его маслом.

— Меняется, но пока не так радикально, как все ожидали, Хельга. Геринг любит громкие заявления на митингах — обещает золотые горы, новые дивизии, современное вооружение. Но на практике армия остаётся под контролем старых кадров, тех, кто прошёл ещё Великую войну или академии в Веймаре. Изменений мало: пара новых инструкций по снабжению, реорганизация некоторых отделов в штабах. Например, теперь отчёты по логистике нужно дублировать в его министерство. Но все ждут настоящих перетрясок. Геринг не из тех, кто довольствуется вторыми ролями. Его люди начинают просачиваться в структуру — офицеры из его ближайшего окружения занимают посты в планировании, в кадрах, в финансовых отделах. Сегодня один назначен на должность в Берлине, завтра другой в Мюнхене. Постепенно армия будет заполняться людьми Геринга. Это как река, которая медленно разливается: сначала ручеёк, потом поток.

Мария отложила вилку, глядя на него с интересом. За окном по бульвару проезжали автомобили, фары мелькали в сумерках, а пешеходы спешили по делам.

— Просачиваться в планирование и кадры? — переспросила она. — Звучит серьёзно. А как это влияет на вас, на генералов и полевых командиров? Не мешает ли повседневной работе?

Манштейн усмехнулся, запивая шампанским.

— Мешает, конечно. Его люди лояльны прежде всего ему лично, а не традициям Вермахта или присяге. Они приносят новые идеи — о координации родов войск, о приоритетах в бюджете, — но и новые проблемы. Армия всегда была консервативной организацией с чёткой иерархией, выстроенной десятилетиями. А теперь в неё вливают амбициозных карьеристов, которые думают о личной выгоде. Пока это не критично: изменений мало, но слухи ходят по всем казармам и штабам. В Потсдаме на прошлой неделе один полковник из танковых войск жаловался за ужином, что его отчёт по новым моделям Panzer III вернули с требованием «согласовать с представителем Геринга». Смешно, но показательно. Офицеры обсуждают это в курилках, за картами в офицерских собраниях. Никто не знает, кто останется на своём посту через год, кто уйдёт в отставку или будет переведён на второстепенные должности.

Они заказали основное блюдо. Официант подошёл с блокнотом, и Мария выбрала филе морского окуня, запечённое с лимонным соусом, подаваемое со шпинатом на пару, молодым картофелем в травах и соусом из белого вина. Манштейн остановился на ростбифе средней прожарки с грибным рагу из шампиньонов и белых грибов, жареной спаржей и картофельным пюре с трюфельным маслом. Пока ждали еду, разговор продолжился. Мария описала свой маршрут на работу: трамвай по Фридрихштрассе, где витрины магазинов уже украшены осенними коллекциями — пальто из шерсти, шляпки с перьями, кожаные перчатки. Она упомянула, как видела плакаты с портретом Геринга на фоне фабрик и заводов, с лозунгами о мощи рейха.

— Он везде сейчас, — сказала она. — На радио каждое утро, в «Фолькишер беобахтер» на первой полосе. А в армии это ощущается сильнее?

Манштейн кивнул, когда официант принёс блюда на больших фарфоровых тарелках с золотой каймой.

— Ощущается, Хельга. Его портреты висят всюду, его приказы приходят по форме с личной печатью. Но пока изменений мало — рутина продолжается. Учения, инспекции, отчёты. Перетряски ждут все: когда Геринг решит перестроить структуру под себя, поставить своих на все ключевые посты. В разведке тоже появляются новые лица. Офицеры старой школы боятся, что традиции уйдут, что армия превратится в придаток его амбиций.

Мария попробовала рыбу — филе было нежным, корочка хрустящей, соус добавлял лёгкую кислинку. Она отрезала кусочек картофеля, запивая рислингом из долины Мозеля — лёгким вином, с фруктовыми нотками.

— А будущее Вермахта при таком раскладе? — спросила она, вытирая губы салфеткой. — Через год-два, с Герингом во главе, армия станет сильнее или, наоборот, разобщённой из-за этих назначенцев?

Манштейн отложил нож и вилку на минуту, глядя в окно, где Унтер-ден-Линден оживала вечерними огнями. Фонари отражались в лужах после недавнего дождя, автомобили сигналили, проезжая мимо.

— Будущее туманное, Хельга. Геринг — человек амбициозный, но не стратег в полном смысле. Он любит парады на площадях, охоту в своих угодьях, коллекционирование картин и охотничьих трофеев. Армия для него — инструмент блеска, а не основа мощи. Нуждается она в чём-то большем: в единстве, в профессионализме. И честно говоря, он плохой человек, как и Гитлер. Геринг тратит рейхсмарки на виллы в Каринхалле, на бриллианты для жены, пока дивизии ждут новых орудий и обмундирования. Германии нужен другой лидер. Кто-то прагматичный, кто ставит страну выше личных прихотей. Солдат с опытом, понимающий баланс сил.

Мария кивнула медленно, пробуя шпинат — свежий, с лёгким масляным вкусом.

— Другой лидер, — повторила она тихо. — Это смелые слова за ужином в «Адлоне», Эрих. Но ты прав: власть — не только в речах и плакатах. Кто мог бы им стать? В Вермахте много достойных генералов, но не все готовы к такой роли.

Манштейн продолжил есть ростбиф — мясо было сочным, рагу ароматным от грибов.

— Смелые или нет, но необходимые. Геринг заполнит армию своими людьми, и это ослабит нас изнутри. Без его фаворитов в штабах, без их интриг, Вермахт был бы сплочённее, эффективнее. Но пока мы терпим: изменений мало, перетряски только на горизонте. Все ждут, когда он сделает решительный шаг — реорганизует командование, введёт новые уставы. Тогда и проявится, кто с ним, кто против. Армия должна быть готова к единству. Нужен лидер из наших рядов, уважаемый всеми. Не политик вроде него, а настоящий солдат. Кто-то вроде Людвига Бека — он видит стратегическую картину, знает экономику, политику. Армия ему доверяет полностью.

Они доели основное блюдо, и официант унёс тарелки, предложив десертное меню. Ужин был в полном разгаре: струнный квартет перешёл к «Голубому Дунаю», и несколько пар вышли танцевать — дамы в платьях с пышными юбками кружились, каблуки стучали по паркету. За соседним столиком группа промышленников обсуждала поставки угля из Силезии, другой столик занимали дипломаты с женами, потягивающие коньяк. Мария заказала яблочный штрудель с ванильным кремом, шариком ванильного мороженого и карамельным соусом; Манштейн — двойной эспрессо с ликёром «Куантро» и плиткой горького шоколада.

Десерт принесли быстро: штрудель был горячим, корочка хрустящей, начинка из яблок с корицей и изюмом — сочной, крем воздушным, мороженое медленно таяло.

— Ты упомянул Бека, — сказала Мария, отрезая кусочек штруделя. — Он ведь всегда подчёркивал верность присяге. Согласится ли он на лидерство в случае… перемен? Это большая ответственность.

Манштейн размешал сахар в эспрессо, отпивая ликёр.

— Бек верен долгу, а не слепому подчинению. Он видит ошибки — в темпах перевооружения, в внешней политике. Недавно говорил с Клюге: он обеспокоен рисками, экономическим давлением. Если обстоятельства потребуют, он не отступит. Он стратег, думает на годы вперёд. Без Геринга и его свиты армия была бы чище, сильнее. Его люди приносят коррупцию — контракты на поставки идут через их фирмы, бюджеты раздуваются.

Разговор плавно перешёл на личные темы, чтобы дать передышку. Манштейн спросил о «семье» Хельги в Мюнхене — она придумала историю о письме от матери с рецептом баварского яблочного пирога и новостями о соседях. Мария в ответ поинтересовалась его детьми: старший сын, Отто, учится в кадетском корпусе в Лихтерфельде, отрабатывает строевой шаг и фехтование; младшая дочь, Гизела, обожает лошадей и недавно выиграла детский конкурс по верховой езде в Потсдаме.

— Представь, Хельга, — сказал он с улыбкой, — мы поехали в леса вокруг Ванзее. Тропинки узкие, между соснами, воздух свежий, полный хвои. Гизела скакала впереди, смеялась, когда лошадь переступала через корни. Я еле поспевал. Она растёт смелой, как ты.

Мария рассмеялась, допивая кофе, который заказала к десерту.

— Смелость — полезное качество, но в наши времена нужна и осторожность. Ты говоришь, изменений мало, но перетряски близко. Что будет с офицерами вроде тебя? Останетесь ли на постах?

— Выживем и адаптируемся, — ответил Манштейн. — Армия — это не один человек, а система. Геринг может назначить своих в Берлине, но полевые командиры, дивизии в гарнизонах — это наша основа.

Ресторан постепенно пустел: музыканты играли финальную мелодию, официанты убирали столы, складывая салфетки. Мария вернулась к главной теме осторожно.

— А если лидер действительно сменится? — спросила она, ставя чашку. — Без Гитлера и Геринга, с кем-то из Вермахта у руля — Германия станет другой? Спокойнее, стабильнее?

Манштейн кивнул, допивая ликёр и оставляя шоколад на тарелке.

— Станет лучше, Хельга. Армия заполнится профессионалами, а не карьеристами.

Официант принёс счёт. Манштейн оплатил его, добавив чаевые. Они встали; он помог Марии надеть жакет.

— Ты всегда умеешь задать правильные вопросы, Хельга, — сказал он у выхода. — Заставляешь задуматься о главном. Пойдём, провожу до такси.

На улице было прохладно, но приятно: ветерок шевелил листву, фонари освещали бульвар золотым светом, редкие прохожие спешили по тротуарам. Такси подъехало. Мария села на заднее сиденье, опустив стекло.

— Спасибо за чудесный вечер, Эрих, — сказала она, махнув рукой. — Было интересно и вкусно.

— И тебе спасибо, — ответил он, закрывая дверь. — Увидимся скоро. Будь осторожна.

Машина тронулась, увозя Марию в ночь по освещённым улицам. Она откинулась на сиденье, прокручивая в уме разговор: детали о Геринге, его людях, настроениях в армии, упоминание Бека. Всё это было ценной информацией для отчёта. Берлин спал, но её миссия продолжалась, полная новых загадок и возможностей.

Глава 11

Утро в Кремле начиналось тихо. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна кабинета, ложась золотистыми полосами на массивный стол. На столешнице лежала развернутая карта Европы — с аккуратно нанесенными границами, флажками и пометками красным карандашом. Рядом была стопка папок с грифом «Совершенно секретно», свежие сводки из Берлина, Парижа, Варшавы. Сергей сидел в кресле, откинувшись назад.

Дверь открылась. Вошел Павел Анатольевич Судоплатов. Под мышкой у него была толстая папка, набитая бумагами до отказа. Он прошел через комнату и остановился у стола.

— Доброе утро, товарищ Сталин. Как вы просили, я собрал свежие материалы по Германии. Разрешите начать?

Сергей поднял взгляд, чуть прищурился, потом махнул рукой в сторону стула напротив, приглашая сесть.

— Садитесь, Павел Анатольевич. Конечно, приступайте. Меня интересует армия. Высший генералитет. Как они воспринимают нового лидера?

Судоплатов сел и положил папку на стол. Он открыл ее аккуратно, как человек, привыкший к порядку даже в мелочах. Вытащил пачку машинописных листов — это была сводка за последнюю неделю, с печатью и подписью резидента. Он положил верхний лист перед Сергеем, рядом — пару фотографий и схему командования.

— Генералитет принимает Геринга с трудом, товарищ Сталин, — начал Судоплатов. — Геринг для них — чужак из люфтваффе. Обещает танки, экспансию, но в приватных беседах генералы вздыхают: рейхсмарки уходят на дворцы, на приемы, на картины, а казармы стоят полупустые, техника недоукомплектована. Бломберг особенно откровенен. Жалуется, что Геринг лезет в дела сухопутных войск, назначает своих летчиков на посты, а сам в пехоте никогда не служил.

Сергей взял лист, пробежал глазами строки. Там были имена, даты, точные выдержки из перехваченных разговоров — все записано резидентом в Берлине, с подтверждениями от нескольких независимых источников. Он кивнул, не отрываясь от чтения, но задал вопрос, не поднимая глаз.

— Бломберг — старый лис, да. Он всегда осторожен. Что конкретно он говорит? Приведите пример, Павел Анатольевич.

Судоплатов перелистнул страницу, нашел нужную запись, пододвинул лист ближе, указал пальцем на строку.

— Вот, пожалуйста, товарищ Сталин. 12 сентября, ужин в загородном доме под Потсдамом. Небольшая компания — Бломберг с двумя доверенными офицерами, оба из старой прусской гвардии. Один из них потом передал дословно: Бломберг сказал: «Новый фюрер думает, что армия — это его личная игрушка. Назначает летчиков на пехотные посты. Это не дисциплина, это бардак». Но дальше слов дело не идет. Боится.

Сергей отложил лист, взял фотографию — парад в Нюрнберге, 8 сентября. Геринг стоит в центре, с орденами, Бломберг слева, Фрич справа, Бек чуть позади, в тени.

— А Фрич? Командующий армией. Он молчит на публике или тоже ворчит в узком кругу?

— Фрич держится нейтрально на публике, товарищ Сталин. На парадах улыбается, когда нужно. Но в приватных встречах — другое дело. Его адъютант передает, что тот встречается с Беком регулярно. По вечерам, в загородных домах под Берлином, подальше от любопытных глаз. Бек особенно зол. Говорит: Геринг разрушает прусскую школу. Вот на этом фото с парада — видите Бека? Стоит в стороне, лицо каменное, как будто на похоронах, а не на празднике.

Сергей прищурился, рассмотрел лица генералов под лупой. Геринг сияет, Бломберг нейтрален, Фрич напряжен, Бек — да, отстранен, взгляд в никуда.

— Бек не улыбается. Это заметно даже на снимке. А разговоры — дальше приватных ужинов идут?

Судоплатов покачал головой.

— Пока нет, товарищ Сталин. Все ограничивается беседами в кулуарах, за закрытыми дверями, в загородных домах или клубах. Но реальных шагов нет. Генералы боятся — и есть чего. Гестапо везде: в штабах, на полигонах, в канцеляриях, даже в офицерских столовых. Любой намек на заговор — и арест на следующий день, без суда.

Сергей постучал пальцами по столу.

— Присяга держит их, конечно. И страх. После смерти Гитлера они видели, как партия давит любые попытки проявить недовольство. Геринг использует это умело. Но ведь недовольство растет? Бломберг на той встрече 12 сентября что-то еще сказал, кроме упоминания бардака?

— Да, добавил, товарищ Сталин: «Если так пойдет дальше, армия потеряет лицо перед Европой, перед всем миром». Фрич кивнул, но промолчал. Он вообще осторожнее — слова на ветер не бросает.

— Расскажите теперь о Беке подробнее.

— Бек, начальник генштаба сухопутных войск. Наш человек в штабе сухопутных войск передает: Бек собирает единомышленников. Проводит неформальные встречи, обмен мнениями за ужином. Говорит о «восстановлении чести армии», о том, что Геринг разрушает дисциплину своими фаворитами. Вот слова от 16 сентября: Бек говорит Фричу — «нужен порядок, а не бардак». Фрич отвечает коротко: «ждем подходящего момента». Но пока только ожидание.

Сергей нахмурился.

— Момент… Какой момент они имеют в виду, Павел Анатольевич? Экономический провал? Внешнеполитический? Или просто ошибка Геринга?

— Ждут, когда Геринг сам споткнется, товарищ Сталин. Если он даст слабину, генералы могут стать активнее. Но пока инерция их держит: присяга, страх перед Гестапо, отсутствие явного лидера. Бломберг слишком осторожен, Фрич выжидает, Бек — самый активный, но один не потянет всю армию, нужны союзники.

Сергей откинулся в кресле, потер подбородок.

— Канарис? Абвер? Он с ними или с Герингом? Что передает источник?

— Канарис нейтрален, но следит за всеми сторонами. Его люди доносят Герингу о каждом подозрительном разговоре, о каждой встрече. Генералы знают об этом — говорят намеками, эвфемизмами, чтобы не подставиться. Но Канарис и сам недоволен — Геринг хочет поставить своего человека в Абвер, сделать его подконтрольным.

Судоплатов положил на стол схему — это была структура высшего командования вермахта. Три имени в центре, обведенные красным: Бломберг, Фрич, Бек. Стрелки показывали связи, встречи, влияние.

— Бломберг — формально выше всех. Но влияние падает — Геринг оттирает его постепенно. Фрич — командующий армией, отвечает за сухопутные войска, за людей. Бек — генштаб, мозг операций, планы. Они трое — главное ядро немецкой армии. Если один прибегнет к активным действиям, остальные могут поддержать. Но пока — это только разговоры за закрытыми дверями, в загородных домах.

Сергей кивнул, взял досье на Бломберга — толстое, с фотографиями, биографией от Первой войны, выдержками из личных писем.

— Бломберг. Он с Гитлером был близок, вместе строили вермахт после Версаля. Почему же молчит теперь? Что его держит?

— Боится, товарищ Сталин. Говорят, что у Геринга есть на него компромат в кармане, который он может пустить в ход в любой момент. Но в узком кругу откровенен. На встрече с промышленниками 10 сентября жаловался: деньги идут на дворцы, на охоту, только не на армию. Фрич был рядом — молчал, но кивнул. Бломберг добавил: «Армия создана не для личных амбиций фюрера, она для Германии».

— Фрич. Что он за человек? Расскажите подробнее, Павел Анатольевич.

— Прусак чистой воды, старая школа, товарищ Сталин. Дисциплина, порядок, традиции кайзеровской армии. Геринга — тихо презирает.

Сергей отложил досье, взял следующее — на Бека, еще толще, с меморандумами, схемами.

— Бек. Самый активный, говорите? Что он делает конкретно?

— Да. Пишет меморандумы, распространяет среди десяти-пятнадцати доверенных генералов. Критикует стратегию Геринга — слишком много авиации, мало пехоты, танков. Говорит: «Мы не можем воевать одним небом, нужна наземная мощь, сухопутная сила». Встречается с Фричем, с Бломбергом. Но осторожно — только в загородных домах, без секретарей, без лишних ушей, чтобы никто не знал содержание разговоров.

— Учения. «Восток» в октябре — это их проверка? Что там планируется?

— Пятьдесят тысяч солдат, задействованы танки, авиация. Симуляция удара на восток, полный размах. Бек саботирует учения: задерживает приказы, сокращает масштабы, ссылается на нехватку ресурсов, на погоду. Геринг требует полного размаха, но терпит пока — не хочет конфликта перед Европой, перед иностранными наблюдателями. Фрич поддерживает Бека — молчит на совещаниях, но не вмешивается. Бломберг на совещании 17 сентября сказал: «Учения — это хорошо, но без подготовки — это пустая трата денег и времени, а новому фюреру нужно только шоу».

Сергей встал, подошел к карте на стене, ткнул пальцем в Берлин, потом в район Потсдама, провел линию до Нюрнберга.

— Бломберг, Фрич, Бек. Подтолкнуть их как-то можно? Компромат, слухи, что-то еще?

Судоплатов поморщился, подумал секунду.

— Рискованно, товарищ Сталин. Провал — и Гестапо всех вырежет за одну ночь, как в 34-м. Генералы это помнят, боятся. Лучше дать компромат на Геринга — растраты, морфий, коллекции картин. Передать Фричу через адъютанта. Пусть сам решит, как это использовать. Или пустить слухи в Абвере — о том, что Геринг хочет устроить чистку, убрать старых агентов.

— Сделайте это, Павел Анатольевич. Тихо, без шума, чтобы никого не спугнуть. И вербовку в их окружении надо ускорить. Адъютанты, секретари — это люди, через которых все проходит.

— Уже работаем, товарищ Сталин.

Сергей вернулся к столу, сел, налил воды из графина в стакан, отпил глоток.

— Планы Геринга. Что он задумал в ближайшее время? Кроме дворцов и охоты, что у него на уме?

Судоплатов перелистнул страницу и перешел к новому.

— Пока расставляет своих людей повсюду, товарищ Сталин. В люфтваффе — уже все под контролем, свои летчики на всех постах, от командиров до штабистов. В сухопутных войсках — медленно, но верно, шаг за шагом. Назначает лояльных на второстепенные посты, чтобы не спугнуть генералитет сразу, не вызвать открытого бунта. Но главное — Абвер. Хочет сменить руководство. Канарис ему мешает, слишком независимый, знает слишком много. Наш человек в Абвере передает: Геринг недоволен, планирует поставить своего. Пока непонятно, кого именно. Решение примет в октябре, перед учениями «Восток», чтобы укрепить тыл.

Судоплатов продолжал, перелистывая страницы, показывая схемы, даты:

— Геринг также планирует чистку в генштабе. Не сразу — после учений, в ноябре, когда пыль осядет. Хочет убрать двух-трех человек из окружения Бека. Под предлогом «неэффективности», «старых методов», «непонимания новой войны». Бек знает об этом. Он готовит ответ: меморандум с подписями генералов. Если Фрич подпишет — то вес меморандума будет огромный, пол-армии за ним.

Сергей задумался и посмотрел на карту.

— Бломберг подпишет такой меморандум? Или струсит?

— Не уверен пока. Боится компромата, боится за семью. Но если Фрич подпишет первым — он может решиться. Они уважают друг друга.

— Фрич подпишет, если Бек убедит?

— Если Бек убедит на очередной встрече, да. Они близки, доверяют друг другу полностью.

Они продолжали разговаривать почти два часа.

Наконец Судоплатов закрыл папку.

Сергей встал, подошел к окну, посмотрел на Кремль, на осенние деревья.

— Отслеживайте информацию ежедневно, Павел Анатольевич. Если будут новости, то докладывайте немедленно.

— Так точно, товарищ Сталин. Все будет сделано.

Судоплатов вышел. Сергей остался один со своими мыслями. Он должен был придумать, как повлиять на Германию, чтобы обратить это в пользу СССР. И действовать надо было быстро.

* * *

Пивная «Кайзерхоф» на Лейпцигерштрассе встречала вечерних гостей тёплым светом ламп и приглушённым гулом голосов. Деревянные панели стен, тщательно отполированные, отражали блики от зелёных абажуров, а за стойкой ровными рядами стояли бутылки с золотистым пивом, рядом с которыми поблёскивали чистые бокалы для шнапса. Официанты в белых фартуках проворно скользили между столами, неся подносы с кружками, увенчанными шапкой пены, и тарелками, где были сосиски с кислой капустой. Запах жареного мяса переплетался с ароматом свежеиспечённого хлеба и лёгким дымом от трубок, которые неторопливо раскуривали посетители. За одним из столов компания мужчин громко хохотала над анекдотом, за другим двое стариков сосредоточенно перекладывали карты, хлопая колодой по потемневшему дереву.

Полковник Хансен занял место за угловым столиком в дальнем конце зала. На нём был тёмный костюм, рубашка расстёгнута у ворота, пиджак небрежно перекинут через спинку стула. Перед ним стояла почти допитая кружка «Пилснера», и он медленно вертел её в пальцах, наблюдая, как остатки пены оседают на стекле. Когда дверь скрипнула и в зал вошёл Ханс фон Зейдлиц, стряхивая с пальто капли сентябрьского дождя, Хансен поднял голову и коротко кивнул, указывая на стул напротив.

— Садитесь, Зейдлиц. Я заказал вам «Берлинер киндл». Знаю, он вам по вкусу.

Ханс опустился на стул, аккуратно снял шляпу и положил её рядом с солонкой. Официант подошёл бесшумно, поставил перед ним кружку с тёмным пивом, где пузырьки лениво поднимались к поверхности, и удалился, вытирая руки о фартук. Зейдлиц сделал первый глоток — пиво оказалось прохладным, с богатым солодовым привкусом и тонкой горчинкой, которая приятно обволакивала язык. Он поставил кружку на деревянную подставку и посмотрел на Хансена.

— Благодарю, что нашли время встретиться здесь, герр полковник. В офисе об этом говорить не хотелось.

Хансен кивнул, отхлебнул из своей кружки и вытер пену с лица тыльной стороной ладони.

— Здесь спокойнее. Говорите, Зейдлиц. Что вас беспокоит?

Ханс помолчал мгновение, глядя на свои руки, сложенные на столе. За соседним столиком трое мужчин подозвали официанта и заказали ещё пива с копчёной колбасой; вскоре деревянная доска с нарезанными ломтиками, свежим хлебом и баночкой горчицы оказалась перед ними. Зейдлиц наклонился чуть ближе, чтобы голос не тонул в общем гуле.

— Помните нашу рыбалку в июне, герр полковник? На озере под Бранденбургом. Вы тогда сказали, что скоро многое изменится. Что грядут события, которые потребуют полной отдачи. И что я должен быть готов. Эти слова не выходят у меня из головы. Особенно после всего, что произошло летом.

Хансен поставил кружку, обхватив ручку пальцами, но не пил. Он смотрел на Зейдлица прямо, без улыбки.

— Помню. Продолжайте.

— Вы имели в виду, что к власти придёт Геринг? — спросил Ханс тихо. — Что фюрер уйдёт так внезапно, и всё перевернётся?

Полковник вздохнул, откинулся на спинку стула и оглядел зал. У стойки бармен ловко наливал пиво из медного крана, пена шипела, заполняя кружку доверху. Рядом прошла официантка с подносом жареной картошки и свиных рёбрышек, и запах чеснока на миг заполнил воздух. Хансен снова подался вперёд, опершись локтями о стол.

— Нет, Зейдлиц. Я не имел в виду Геринга. Это было совсем неожиданно. Для меня, для всех. Я хотел совсем другого.

Ханс сделал ещё глоток, чувствуя, как прохлада пива разливается по горлу и снимает усталость долгого дня. Он поставил кружку и вытер губы салфеткой из стопки на столе.

— Другого? Что вы имеете в виду, герр полковник? Вы знали о каких-то планах? О тех взрывах в пивной и в канцелярии?

Хансен покачал головой, взгляд его скользнул по старой гравюре на стене — вид Берлина с конными экипажами и дамами в длинных платьях. Он жестом подозвал официанта.

— Ещё две кружки. И тарелку с копчёной колбасой — с хлебом и горчицей.

Официант кивнул и ушёл, а Хансен продолжил, понизив голос:

— Не о взрывах. Я говорил о переменах внутри. О том, что всё шло к какому-то сдвигу, но не к этому. Геринг пришёл внезапно. После тех событий — пивная, канцелярия — он просто взял всё в руки. Но это не то, чего я ждал. Совсем не то.

Зейдлиц кивнул, вспоминая июньское озеро: склонённые ивы, шелест камышей, неподвижные поплавки на зеркальной воде. Тогда слова Хансена казались намёком на крупную операцию. Теперь же Берлин изменился — новые плакаты с Герингом на улицах, тихий ропот в казармах, в Абвере бумаги теперь проходят через чужие руки.

— Я думал, вы намекаете на что-то в Абвере, — сказал Ханс. — На новую директиву или перестановки. А потом взрывы. Гесс мёртв, фюрер… И Геринг у власти. Вы говорите, неожиданно? Но вы близки к верхам. И ничего не предвидели?

Хансен усмехнулся уголком рта и взял кусок хлеба. Он взял ломтик колбасы, намазал горчицей и отправил в рот, жуя его неторопливо.

— Предвидеть такое? Нет, Зейдлиц. Никто не ждал. Я хотел другого пути. Более разумного. Геринг — это приёмы, коллекции, безумные траты. На той рыбалке я просто проверял вас. Убедиться, что вы надёжны. А теперь правила меняются каждый день.

Официант принёс новые кружки, пена в них стояла высоко, почти переливаясь через край, и унёс пустые. Ханс взял свою и тихо чокнулся с Хансеном.

— За Германию, герр полковник.

— За неё, — отозвался Хансен и отпил.

Зейдлиц взял кусок колбасы, положил на хлеб и съел, ощущая, как копчёный вкус смешивается с остротой горчицы. В пивной потеплело — зашли новые посетители, группа в потрёпанных куртках, заказали пиво и уселись неподалёку, обсуждая цены на уголь.

— Вы говорите «хотел другого», — продолжил Ханс, вытирая нож салфеткой. — Что именно? Более плавный переход? Без взрывов?

Хансен кивнул, нарезая огурец.

— Да. Плавный. Без этой суматохи. Взрывы — дело чужих рук. Британцы, может, или кто-то ещё. Но Геринг использует момент. Назначает своих повсюду. В люфтваффе — всё и так было под его контролем. А в Абвере… присматривается. На рыбалке я думал о лояльности. О людях вроде вас. Теперь это вопрос выживания.

Ханс отхлебнул пива, глядя в кружку, где пузырьки поднимались цепочкой вверх.

— Я при любой власти с Германией, герр полковник. Как и вы. Но после июня… всё сильно изменилось. Вы проверяли меня тогда. А теперь? Что от меня нужно сегодня?

Хансен улыбнулся впервые, кладя огурец на хлеб.

— То же. Надёжность. Работайте как раньше. Восточный отдел — ваш. Следите за донесениями. Докладывайте мне, если заметите что-то необычное. Геринг меняет людей, но мы пока держимся. Помните ту рыбу, что вы поймали? Маленькую, но бойкую. Так и мы, боремся до последнего.

Ханс улыбнулся в ответ, поднимая кружку.

— Помню. Я её не упустил.

Они ели и пили, разговор стал легче. Хансен рассказал о недавней поездке в Мюнхен, где его ждал старый товарищ по академии на пивном фестивале, хоть в этом году всё прошло скромнее, без былого размаха. Зейдлиц упомянул семью — дети подросли, Клара перешивает старое платье, чтобы сэкономить ткань.

Позже речь зашла о новых людях в Абвере: в офисе появились новые секретари с рекомендациями от люфтваффе, бумаги теперь лежат иначе, взгляды стали внимательнее.

— Будьте осторожны с отчётами, Зейдлиц. Некоторые теперь читают между строк.

— Понимаю, герр полковник.

Пиво убывало, стол пустел. В углу заиграл аккордеон — старая баварская мелодия, посетители хлопали в ладоши, кто-то подхватил припев.

— Ещё по одной? — спросил Хансен.

— Нет, спасибо. Завтра рано вставать.

Они рассчитались — Хансен заплатил за обоих. Встали, надели пальто. На улице сентябрьская ночь была свежей, листья шуршали под ногами, фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый тротуар.

— Хороший был вечер, Зейдлиц. Держите связь.

— Да, будем на связи, герр полковник.

Они пожали руки и разошлись в разные стороны. Ханс шёл по Лейпцигерштрассе, ветер трепал пальто, а в голове звучали слова Хансена. Неожиданно. Хотел другого.

Пивная осталась позади с её теплом и ароматами, а впереди ждал дом, Клара и завтрашний день в Абвере.

Дома Клара ждала с ужином. Дети уже спали.

— Как встреча? — спросила она, наливая чай.

— Узнал то, что хотел и о чём так долго думал. А пиво было отменное.

Он поцеловал её и сел за стол. Это был редкий момент, когда он мог отвлечься от всех забот и на время забыть о странных событиях, которые могли напрямую отразиться на его жизни.

Глава 12

Когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая фасады Рамблы в тёплые тона оранжевого и розового, Франсиско Ларго Кабальеро поднялся по широкой лестнице старого особняка, который когда-то принадлежал богатому торговцу тканями, а теперь служил одним из штабов республиканских сил в Каталонии, и толкнул тяжёлую деревянную дверь, ведущую в комнату на втором этаже, где его уже ждали двое других лидеров.

Долорес Ибаррури, сидевшая напротив входа в своём строгом чёрном платье с кожаным ремнём и волосами, собранными в аккуратный пучок, отложила папку с телеграммами из Мадрида, налила себе стакан воды из одной из бутылок, отпила глоток и поставила его обратно на стол с тихим стуком, после чего повернулась к вошедшему Кабальеро.

Буэнавентура Дуррути, устроившийся на табурете сбоку в своей неизменной кожаной куртке, покрытой дорожной пылью, и с бородой, подстриженной ровно, как у человека, привыкшего к дисциплине в малом, но отвергающего её в большом, как раз чистил ножом яблоко, срезая кожуру длинной спиралью, и, откусив кусок, прожевал его медленно, прежде чем вытереть рот тыльной стороной ладони и кивнуть Кабальеро в знак приветствия.

— Ну что ж, товарищи, давайте наконец перейдём к делу без лишних предисловий, потому что время не ждёт, а ситуация на фронте становится всё более отчаянной, — начал Кабальеро, усаживаясь во главе стола и разворачивая перед собой большую карту Арагона, где красные и синие линии обозначали позиции республиканцев и националистов, и проводя пальцем по одной из них, чтобы подчеркнуть свои слова. — Я только что вернулся из Валенсии, где наши ребята на передовой буквально на нервах, потому что патронов осталось на пару дней интенсивных боёв, после чего им придётся отбиваться штыками или даже камнями и палками, а в это же время перебежчики от Франко рассказывают, что у него дела обстоят не лучше — склады пустые, солдаты голодают, а офицеры дерутся за последние крохи. Блокада, наложенная британцами и французами, бьёт по всем сторонам одинаково сильно, но если мы сейчас не найдём способ объединить усилия и ударить единым кулаком, то Франко просто переждёт бурю, пока мы здесь будем тратить силы на взаимные упрёки и разногласия.

Ибаррури поставила стакан с водой обратно на стол и наклонилась вперёд, опершись локтями о поверхность, покрытую слоем пыли и чернильными пятнами, и заговорила спокойным, но твёрдым голосом, в котором слышалась убеждённость человека, прошедшего через множество митингов и речей перед толпами рабочих.

— Ты абсолютно прав, Франсиско, в том, что блокада стала настоящим ножом у горла для всего республиканского лагеря, потому что наши советские товарищи, рискуя жизнью и пробираясь через все возможные препятствия, шлют нам советников и пытаются организовать поставки, но британские и французские крейсеры патрулируют Средиземное море так плотно, что перехватывают каждое подозрительное судно, не давая пройти ни одному грузу с оружием или боеприпасами. Я вчера получила свежую телеграмму из Мадрида, где подробно описывается, как Франко в панике стягивает свои последние резервы к Гранаде, оставляя фланги полностью оголёнными, а его солдаты начинают бунтовать из-за нехватки еды и обещанной оплаты, что открывает перед нами уникальный шанс нанести решающий удар, но какой в этом толк, если анархисты в Каталонии продолжают держать все заводы под своим контролем, производя патроны в огромных количествах, но отказываясь делиться ими с другими регионами? Коммунисты настаивают на создании настоящей народной армии с чёткой дисциплиной и центральным командованием, где приказы будут выполняться без вопросов и задержек, иначе Франко, несмотря на все свои проблемы, просто дождётся момента, когда наш внутренний разлад ослабит нас окончательно.

Дуррути отложил нож на стол рядом с огрызком яблока, встал с табурета и прошёлся по комнате, останавливаясь у одного из открытых окон, чтобы бросить взгляд на улицу внизу, где группа женщин развешивала бельё на балконах, а члены народной милиции в потрёпанных куртках курили сигареты, опершись о стену, прежде чем вернуться к столу, сесть обратно и отломить кусок хлеба из корзины.

— Вы оба говорите о дисциплине, центральном командовании и приказах, как будто это какое-то волшебное средство, которое решит все проблемы сразу, но на деле мои люди в горах Арагона давно доказали, что могут обходиться без всей этой бюрократии, потому что они знают каждую тропинку, каждую пещеру и каждое укрытие лучше, чем любой генерал, сидящий в Барселоне или Мадриде за картами. На прошлой неделе они устроили засаду на один из конвоев Франко у реки Эбро, захватив целые ящики с консервами, винтовками и даже парой пулемётов, после чего поделились трофеями с крестьянами в ближайшей деревне, и теперь те сами помогают нам патрулировать местность и предупреждать о передвижениях врага. Блокада, конечно, создаёт трудности, и мы не можем получать большие поставки морем, но мы находим способы тянуть необходимое через Пиренеи мелкими партиями по ночам с помощью местных проводников, которые знают все обходные пути, а Франко в это время буквально на последнем издыхании, потому что его солдаты дезертируют целыми отрядами, приходя к нам и рассказывая, как в их лагерях нет ни хлеба, ни боеприпасов, а офицеры заняты только тем, что дерутся между собой за остатки ресурсов. Зачем нам навязывать эту вашу иерархию с центрами и приказами, которая только породит новых бюрократов, раздающих команды из безопасных кабинетов, когда мы можем бить врага малыми мобильными отрядами повсюду — от Галисии на севере до Эстремадуры на юге, — где каждый отряд сам решает, где и когда нанести удар, основываясь на местной обстановке?

Кабальеро закурил сигарету, затянулся глубоко, выпустил дым в сторону потолка, где он медленно рассеивался под лепниной, и ткнул карандашом в точку на карте недалеко от Сарагосы, чтобы привлечь внимание к конкретному участку фронта.

— Буэнавентура, никто не отрицает храбрости и эффективности твоих отрядов в партизанских налётах, потому что я сам читал подробные отчёты о ваших операциях, и они действительно впечатляют, но давайте вспомним, что произошло в Теруэле всего месяц назад, когда ваши группы полезли в атаку без предварительного согласования с нами, социалистами, и в результате националисты смогли отбросить вас с большими потерями только потому, что мы не знали о ваших планах и не смогли подоспеть с фланга для поддержки. Если бы мы делились разведывательной информацией — о передвижениях войск Франко, о слабых местах в его конвоях и линиях снабжения — то такие ошибки можно было бы избежать, и мы нанесли бы ему гораздо больший урон. Сейчас Франко находится в полной панике, перебрасывая свои скудные резервы с Андалусии на север, чтобы заткнуть дыры, в то время как его порты стоят пустыми, а техника ржавеет без топлива и запчастей. У социалистов есть надёжные пути снабжения по суше из Валенсии, где мы можем организовать доставку зерна, медикаментов и других необходимых вещей, но для этого требуются общие склады и распределение, чтобы ваши патроны, производимые на барселонских заводах в огромных количествах, доходили не только до Каталонии, но и до наших отрядов в центре, в обмен на продукты с наших полей. Только так мы сможем создать сплошную линию обороны, через которую Франко не сможет прорваться даже с остатками своей армии.

Ибаррури открыла свою папку, вытащила оттуда свежую телеграмму на нескольких листах и разложила её на столе перед собой и собеседниками, чтобы все могли видеть печати и подписи, и продолжила, указывая пальцем на ключевые строки в тексте.

— Вот, давайте посмотрим на эту депешу, которая пришла из Мадрида буквально вчера вечером, где наши товарищи подробно описывают, как Франко в отчаянии стягивает все доступные силы к Гранаде, полностью оголяя фланги на других участках фронта, а моральный дух в его войсках упал до критической точки, потому что солдаты начали открыто бунтовать из-за хронической нехватки продовольствия и обещанных выплат, и это создаёт идеальные условия для нашего наступления, особенно с учётом того, что интернациональные бригады уже начинают формироваться. Добровольцы из Франции, Польши, Италии и других стран перебираются через Пиренеи пешком, неся на спинах всё, что могут унести, и скоро их число достигнет нескольких тысяч. Но без боеприпасов эти храбрые люди станут просто лёгкой мишенью для врага, поэтому коммунисты предлагают создать совместный комитет с представителями от каждой группы, где решения будут приниматься большинством голосов и выполняться немедленно, без проволочек, а также запустить широкую пропагандистскую кампанию с листовками, которые мы будем разбрасывать над позициями националистов, обещая солдатам Франко хлеб, землю и полную амнистию в случае перехода на нашу сторону, потому что мы уже знаем от источников, что многие его офицеры ведут тайные переговоры о сдаче. Блокада работает на нас, давя Франко гораздо сильнее, чем нас, если только мы не растратим это преимущество на бесконечные внутренние споры и взаимные обвинения.

Дуррути встал снова, подошёл к окну, чтобы вдохнуть свежий вечерний воздух, и, повернувшись обратно к столу, отломил ещё кусок хлеба, макнув его в воду и жуя медленно, пока обдумывал ответ.

— Все эти ваши комитеты, голосования большинством и листовки с обещаниями амнистии звучат очень красиво на бумаге и в речах на митингах, но на практике мои отряды уже давно распространяют свои собственные призывы, простые и понятные любому крестьянину или рабочему: «Земля принадлежит тем, кто на ней работает, фабрики — тем, кто на них трудится, бросьте оружие Франко и присоединяйтесь к нам, чтобы построить новый мир без хозяев», и это работает гораздо лучше, потому что целые деревни в Каталонии переходят на нашу сторону, предоставляя нам укрытие, еду и даже добровольцев для патрулей. Франко, конечно, пытается организовать контрабанду через Португалию, чтобы пополнить запасы, но Салазар смертельно боится рассердить британцев и пропускает только крохи, которые мы легко можем перехватывать в горах с помощью местных жителей, знающих все тропы, поэтому давайте оставим в стороне разговоры о центральной власти и сосредоточимся на реальном деле — организуем большой совместный рейд на Кордову, где мои люди, знакомые с местностью как свои пять пальцев, поведут основной удар ночью по складам, вы, социалисты, прикроете левый фланг своими отрядами из Валенсии, а коммунисты с интербригадами обеспечат правый фланг и отвлечение, после чего всю добычу — оружие, продовольствие, боеприпасы — разделим прямо на месте поровну, без каких-либо печатей, протоколов или бюрократических задержек.

Кабальеро потушил сигарету в переполненной пепельнице, взял из корзины грушу, надкусил её с громким хрустом, позволяя соку стечь по пальцам, которые он потом вытер носовым платком, и ответил, разворачивая карту ещё шире, чтобы показать возможные пути подхода к Кордове.

— Идея с рейдом на Кордову действительно заманчивая, Буэнавентура, потому что наша разведка в Андалусии подтверждает, что там сосредоточены основные склады Франко с минимальной охраной, а дороги для конвоев слабозащищены, так что социалисты могут предоставить не только прикрытие фланга, но и подробные карты с отмеченными слабыми точками. Однако после успешного захвата трофеев мы не можем позволить допустить ситуации, когда каждый отряд уйдёт со своей долей в свой угол, оставив других ни с чем, поэтому нужно заранее договориться о том, что вся добыча поступает в общий котёл и распределяется по реальным нуждам разных участков фронта, причём на захваченной территории не объявляются никакие «свободные коммуны» или автономные зоны, а всё остаётся под общим республиканским контролем до полной победы над националистами, иначе такой рейд превратится не в стратегический успех, а в обычный грабёж, который только усилит недоверие между нами.

Ибаррури налила себе ещё стакан воды и продолжила, не отрывая взгляда от телеграммы, чтобы подчеркнуть важность приведённых в ней фактов.

— Коммунисты полностью поддерживают идею рейда на Кордову, но только в том случае, если он будет вписан в общий стратегический план, где все действия координируются из одного центра, потому что наши последние данные показывают, что Франко значительно ослабил позиции в Арагоне, перебрасывая силы на юг, чтобы защитить Гранаду, и интернациональные бригады могут сыграть ключевую роль в отвлекающем манёвре, подойдя с севера и заставив его разделить внимание, но без единого командования на период операции весь план рискует развалиться, если отряды начнут действовать независимо. Анархисты должны собрать свои рассеянные группы хотя бы временно под общим знаменем. Надо понять, что дисциплина в такие моменты — это не средство угнетения, а единственный способ обеспечить выживание и успех, особенно учитывая, что Франко остался совершенно одиноким после отказа Геринга и Муссолини от дальнейшей поддержки, и мы можем использовать это, подкупая его офицеров через надёжных посредников с обещаниями амнистии и безопасного ухода, в результате чего значительная часть его армии может перейти на нашу сторону без единого выстрела.

Дуррути отложил хлеб, встал в третий раз, прошёлся по комнате, останавливаясь у карты на стене, где была изображена вся Испания с отмеченными портами и границами, и, повернувшись к собеседникам, заговорил с возрастающей страстью, жестикулируя руками.

— Все эти разговоры о подкупах, отвлекающих манёврах и временном объединении под общим знаменем звучат как типичные политические игры, в которые вы, коммунисты и социалисты, любите играть, но мои люди предпочитают бить врага честно и открыто, лицом к лицу, без всяких закулисных сделок, и интернациональные бригады, конечно, приветствуются с их энтузиазмом и свежими силами, но они не должны пытаться командовать теми, кто уже месяцами держит фронт в горах. Автономия отрядов — это не прихоть, а наша главная сила, позволяющая действовать быстро и эффективно, поэтому мы готовы сотрудничать в конкретном бою, делить добычу поровну прямо на поле, но после этого каждый отряд возвращается к своей территории и продолжает борьбу своим способом. Франко действительно слаб, и его генералы сейчас ссорятся между собой гораздо сильнее, чем мы, — один настаивает на продолжении наступления, другой уже пакует чемоданы для бегства в Португалию, — и если мы навяжем насильственное единство с центрами и приказами, то рискуем превратиться в точную копию его режима с той же иерархией и подавлением инициативы.

Спор продолжался часами, переходя от общей стратегии к конкретным деталям, пока солнце полностью не скрылось за горизонтом, и в комнату внесли керосиновые лампы, свет которых мерцал на картах и отбрасывал длинные тени на стены, а они продолжали есть фрукты из корзины, отламывать куски хлеба и сыра, допивать воду и чернить новые схемы на бумаге, стирая предыдущие резинкой, но так и не придя к полному согласию, потому что каждый отстаивал своё видение будущего республиканской Испании.

Все разошлись глубокой ночью, а Барселона за окнами постепенно затихала. Разлад в лагере республиканцев оставался таким же глубоким, давая Франко в далёкой Севилье лишний шанс на выживание.

Глава 13

Первые числа октября в Токио принесли с собой лёгкую, едва уловимую прохладу, которая мягко обволакивала улицы после изнуряющей летней жары. Солнце садилось рано, а когда сумерки опускались на город, фонари на Гиндзе зажигались один за другим, создавая цепочку мерцающих огней, похожих на жемчужины на чёрном бархате. Улицы заполнялись людьми: торговцы у лотков выкрикивали цены на свежие фрукты — сочные груши с капельками росы на кожуре, хрустящие яблоки с красными боками и спелые хурму, мягкие и оранжевые, как маленькие солнца; их голоса смешивались с гулом трамваев, которые медленно ползли по рельсам, звеня колокольчиками, и звоном велосипедных звонков от курьеров, мчащихся с посылками. Женщины в ярких кимоно с узорами из хризантем, листьев клёна и волн прогуливались парами или группами, держа в руках маленькие сумочки из шёлка или лакированные шкатулки, их деревянные сандалии цокали по тротуару в ритме шагов. Мужчины в строгих костюмах европейского покроя — тёмные пиджаки, белые рубашки, галстуки — спешили после работы в кафе или забегаловки, чтобы снять усталость дня за чашкой зелёного чая, кружкой пива или графинчиком саке. Воздух был наполнен ароматами: жареного мяса от уличных жаровен, где повара переворачивали кусочки курицы или говядины на решётках, поливая их соусом из сои и мирина; сладкого дыма от печёных бататов, которые торговцы доставали из углей щипцами; лёгкого цветочного запаха от духов проходящих мимо дам, смешанного с ароматом свежей выпечки из булочных, где пекли булочки с анко или европейские пирожные с кремом.

Кэндзи Ямада шёл по тротуару главной улицы Гиндзы, его шаги были размеренными и неторопливыми, портфель в правой руке слегка покачивался в такт движению, а левая рука поправляла шляпу, чтобы не сдуло ветром. День в редакции «Асахи Симбун» выдался особенно насыщенным и плодотворным: утро он провёл за правкой статей молодых журналистов, которые только начинали свой путь в газете. Одна статья была о фестивале фонарей в парке Уэно — автор описывал, как тысячи бумажных светильников, расписанных узорами цветов и птиц, плавают по пруду Синобадзу, отражаясь в тёмной воде как настоящее звёздное небо, а зрители стоят на берегах, затаив дыхание, дети тянутся руками к свету, а старики вспоминают былые времена. Кэндзи добавил деталей: как лёгкий ветерок колышет фонарики, создавая волны света. Другая статья — о новом рынке в Синдзюку, где с первыми лучами солнца собираются торговцы: прилавки ломятся от свежих овощей — пучки зелёного лука с землёй на корнях, корзины с баклажанами фиолетовыми и блестящими, мешки с рисом нового урожая; рыбаки из Цукидзи привозят улов — тунец с красной мякотью, макрель с серебристой чешуёй, ещё трепещущую от свежести, кальмары и осьминоги в корзинах со льдом. Кэндзи подсказал журналисту описать звуки: крики торговцев, перебирающих монеты; шорох ножей, разрезающих рыбу; смех покупательниц, торгующихся за цену. После обеда он сам взялся за очерк о театральной постановке в одном из небольших залов Гиндзы — это была классическая пьеса о самураях и чести, но режиссёр добавил современные элементы: актёры в традиционных хаори и хакама говорили о повседневной жизни, о семьях, работе в офисах, о ценах на рис и трамвайных билетах; зрители в зале — семьи, клерки, студенты — аплодировали громко, забывая на два часа о тревогах внешнего мира. Кэндзи расписал сцены: как свет софитов падает на лица актёров, подчёркивая эмоции; как занавес из тяжёлого шёлка опускается под овации; как в антракте зрители пьют чай из термосов и едят онигири, принесённые из дома.

Вечером в редакцию пришло несколько писем от читателей, доставленных курьерами на велосипедах: одна женщина из района Асакуса, домохозяйка с тремя детьми, благодарила за статью о местных ремесленниках, которые плетут корзины из бамбука и вырезают деревянные игрушки — она написала, что её сын теперь мечтает стать мастером; другой читатель, пожилой мужчина из Сибуи, жаловался на шум от новых трамваев, которые теперь ходят чаще и громче, но в конце добавил, что статьи о храмах помогают ему успокоиться; третье письмо — от молодой учительницы из школы в Уэно, хвалившей репортаж о кружках каллиграфии, где дети учатся писать иероглифы кисточками на рисовой бумаге. Кэндзи читал эти письма с улыбкой, складывая их в папку — это было доказательством, что газета жива, что она касается сердец людей. Он чувствовал удовлетворение от работы: эти маленькие, повседневные истории о жизни Токио были его способом сохранить нормальность в городе, где всё менялось слишком быстро после тех взрывов, о которых теперь говорили только шёпотом.

Он завернул в узкую боковую улочку, освещённую одним-единственным фонарём, где располагалась его любимая забегаловка — «Угрюмый лис». Это было небольшое, но уютное заведение, известное среди местных жителей и клерков из окрестных офисов: деревянная вывеска над входом с вырезанным лисом, потемневшая от времени и дождей, с иероглифами, написанными каллиграфическим почерком; скрипучая дверь из бамбука и тонких досок, которая открывалась с характерным звуком; внутри — низкие столы из тёмного дерева, циновки татами на полу для тех, кто предпочитал сидеть по-японски, скрестив ноги, и полки вдоль стен с керамическими бутылками разных размеров, чашками с узорами сакуры и маленькими вазочками с веточками бамбука или сезонными цветами для декора. Бумажные фонари на потолке, сделанные из рисовой бумаги и бамбуковых каркасов, отбрасывали тёплый жёлтый свет, делая помещение уютным, словно это старая комната в семейном доме.

Внутри уже было многолюдно, но не шумно — посетители разговаривали тихо, чтобы не мешать друг другу: несколько рабочих в потрёпанных рубашках с закатанными рукавами и рабочих брюках из грубой ткани сидели у окна, выходящего на улочку, потягивая пиво из больших керамических кружек с пеной наверху и обсуждая цены на рис вполголоса — «Слишком дорого стало в этом году, а урожай в префектуре Ниигата был обильный, говорят, рис белый и ароматный»; старик в углу, в традиционном хаори тёмно-синего цвета с семейным гербом на спине, листал свежий номер газеты, иногда кивая сам себе или поправляя очки на носу; пара молодых клерков в очках с тонкой оправой и с портфелями у ног делили большую миску лапши соба, холодной, с соусом цую и кусочками темпура сверху, тихо разговаривая о работе в банке — о кредитах, процентах и новых клиентах из торговых домов. Кэндзи выбрал столик в дальнем углу, у стены с полками, где стояли стопки чистых чашек разных размеров — от крошечных для саке до больших для чая, — блюда с солёными орехами арахиса в шелухе и маленькие вазочки с веточками бамбука, которые бармен менял каждое утро. Он снял шляпу, положил её на соседний стул, поставил портфель у ног на пол и сел на толстую подушку, скрестив ноги по-японски, чтобы было удобнее. Танака, бармен и хозяин заведения — коренастый мужчина средних лет в белом фартуке, с седеющими висками, доброй улыбкой и руками, покрытыми мелкими шрамами от ножей и горячего масла, — подошёл сразу, вытирая руки о полотенце.

— Ямада-сан, добрый вечер! Рад вас видеть снова. Давно не заглядывали — неделя прошла, наверное. Как всегда, саке подогретое? И закуски к нему? У меня сегодня свежий тофу из мастерской в Асакусе, овощи маринованные только утром сделали, рыба на гриле — тунец с утра из Цукидзи.

— Да, Танака-сан, — ответил Кэндзи с теплой улыбкой, расслабляясь на подушке. — Графинчик подогретого саке, среднего размера, и закуски на ваш выбор. Начнём с тофу и овощей, а рыбу потом. Спасибо.

Танака кивнул головой, привычно и уважительно, и ушёл за стойку, где стояли большие чаны с саке разных сортов — от дешёвого повседневного до премиум из префектуры Хего. Через минуту он вернулся с маленьким глиняным кувшином для саке — округлым, с узким горлышком, тёплым на ощупь от подогрева в горячей воде, жидкость внутри была прозрачной, с лёгким золотистым оттенком от тепла, и от неё шёл тёплый парок, несущий чистый аромат ферментированного риса, сладкий и мягкий, с намёком на фруктовые нотки от долгого брожения. Рядом он поставил две маленькие чашки из белой керамики с синим ободком — одну для Кэндзи, вторую на случай, если придёт компания. Кэндзи взял кувшин, налил себе первую чашку: саке лилось плавно, без пены и брызг, заполняя чашку до краёв ровно, без перелива. Он поднёс её к губам, сделал маленький глоток — тепло скользнуло по языку мягко, раскрываясь слоями вкуса: сначала лёгкая сладость спелого риса, потом намёк на кислинку от естественного брожения, затем мягкая округлость, которая оставалась на нёбе долго, согревая горло и распространяясь по груди приятным, расслабляющим теплом. Это было хорошее саке, не слишком крепкое, из местного завода в пригороде Токио, где рис полировали вручную до нужной степени, чтобы вкус был чистым и сбалансированным, без горечи.

Закуски пришли следом на большом деревянном подносе, который Танака поставил посередине стола: большая миска с маринованными овощами — хрустящие ломтики огурца, нарезанные тонко и ровно, чтобы каждый кусочек хрустел одинаково; толстые кружки редьки дайкон, белые и сочные; тонкие полоски моркови, оранжевые и яркие; даже несколько кусочков корня лотоса с дырочками, как у пчелиных сот; всё это в соусе из сои, рисового уксуса и кунжутного масла, с капельками масла, и посыпанное семенами кунжута для аромата; рядом — тарелка с жареным тофу, кубики которого были обжарены в глубоком масле до золотистой корочки снаружи, но оставались мягкими, почти кремовыми внутри, как свежий сыр, посыпанные мелко нарезанным зелёным луком, тёртым свежим имбирём и щепоткой морской соли, чтобы подчеркнуть натуральный вкус сои и добавить свежести; ещё одна тарелка — с кусочками рыбы на гриле, филе свежего тунца, нарезанное на ровные брусочки толщиной в палец, с хрустящей корочкой от открытого огня на углях и сочной, розовой мякотью внутри, которая сохранила весь морской вкус, политой соусом терияки — густым, сладковато-солёным, приготовленным из сои, мирина, сахара и имбиря, который варился до карамелизации и впитывался в рыбу, делая каждый кусочек настоящим лакомством, с ароматом, который заполнял ноздри.

Кэндзи взял деревянные палочки, отломил кусочек тофу — корочка хрустнула тихо под зубами; он обмакнул в маленький соусник с понзу — цитрусовым соусом из юзу и сои — и съел: вкус был насыщенным, с лёгкой кислинкой от цитруса, имбирь добавлял остроты и тепла, а зелёный лук — хрустящей свежести, которая очищала нёбо. Запил второй чашкой саке — жидкость текла ещё легче, тепло накапливалось в животе, расслабляя мышцы спины и плеч после долгого дня за столом в редакции.

Он сидел так минут двадцать или тридцать, медленно смакуя еду и напиток, наблюдая за посетителями и жизнью заведения. Старик в углу сложил газету аккуратной стопкой, отодвинул её в сторону и заказал себе миску супа мисо — густой бульон из пасты мисо, с плавающими кубиками тофу, полосками водорослей вакамэ, которые разбухали в горячей воде, и мелко нарезанным зелёным луком сверху; пар от миски поднимался к потолку, неся аромат ферментированной сои и моря, и старик хлебал суп медленно, с удовольствием, закрывая глаза на каждом глотке. Рабочие у окна доели свои закуски — они заказали якитори и пиво — и теперь потягивали пенящееся пиво из кружек, смеясь над какой-то шуткой про начальника на фабрике. Кэндзи налил себе третью чашку саке, взял ломтик маринованного огурца из миски — хруст был громким в тихом помещении забегаловки, огурец был хрустящим, с идеальным балансом кислоты от уксуса.

Рыба на гриле манила своим ароматом: он взял один брусочек палочками, поднёс ко рту, откусил половину. Мякоть внутри была нежной, почти тающей на языке, с чистым морским привкусом тунца, усиленным сладостью терияки, сок слегка стекал по палочкам на тарелку, оставляя блестящий след. Он доел кусочек, запил саке — это была четвёртая чашка, тепло теперь разливалось по всему телу, делая вечер ещё приятнее.

Дверь забегаловки открылась с привычным скрипом бамбуковых петель, впуская прохладный вечерний воздух с улицы и фигуру в тёмном костюме европейского покроя, сшитом из хорошей шерсти. Это был Мураками Хироши — старый университетский товарищ Кэндзи. Они вместе посещали лекции по классической японской поэзии, писали эссе о хайку Басё и танка эпохи Хэйан, спорили до поздней ночи в общежитии о будущем прессы в Японии. Хироши теперь работал секретарём в аппарате премьер-министра Хироты Коки, занимаясь бумагами, расписаниями встреч, протоколами и всем, что требовало аккуратности, молчания и внимания к деталям. Он был чуть полнее, чем в студенческие годы, когда бегал по кампусу с тетрадями под мышкой, с аккуратно зачёсанными чёрными волосами, в очках с тонкой металлической оправой, которые слегка сползали на нос, и с небольшим свёртком в руках — наверное, документы из офиса или маленький подарок, завёрнутый в бумагу с узором. Увидев Кэндзи за столиком, его лицо осветилось широкой, искренней улыбкой, обнажившей ровные зубы, он снял шляпу, повесил её на крючок у входа и подошёл быстрым, энергичным шагом, несмотря на усталость после рабочего дня.

— Ямада! Кэндзи Ямада, старый друг! — воскликнул Хироши, садясь напротив на подушку и кладя свёрток рядом с портфелем Кэндзи. — Сколько лет, сколько зим мы не сидели вот так за саке! Хотя нет, виделись пару месяцев назад в кафе у станции. Но новости-то какие! Слышал по всему Токио, ты теперь главный редактор «Асахи Симбун». Поздравляю от всего сердца, друг мой! Это же настоящая победа, большой шаг вверх. Исикава уехал в Осаку на спокойную должность, а ты на его месте — заслуженно, между прочим. Ты всегда был лучшим в редактуре текстов, помнишь, как мы в университете правили друг другу статьи для стенгазеты?

Кэндзи улыбнулся широко, чувствуя, как тепло саке и встреча с другом сливаются в одно приятное ощущение, налил саке во вторую чашку — кувшин был ещё наполовину полон, парок поднимался от жидкости, приглашая к первому глотку. Он подвинул чашку Хироши через стол.

— Спасибо, Мураками, рад тебя видеть в добром здравии. Не ожидал такого поворота с должностью так быстро, но работа есть работа, и кто-то должен её делать. Исикава ушёл внезапно, а я оказался подходящим кандидатом — не вызывал вопросов у новых людей. А ты? Всё в аппарате у Хироты-сан? Садись удобнее, пей. Саке сегодня отличное, Танака-сан подогрел идеально, и закуски свежие. Я уже начал без тебя, но тут на двоих хватит.

Хироши взял чашку обеими руками, поднёс к носу, вдохнул аромат — чистый, рисовый, с тёплыми нотками, — и отпил первый глоток. Саке скользнуло по языку мягко, как шёлк, раскрываясь слоями: сначала сладость от риса, потом лёгкая ферментация, которая оставила приятное тепло в горле, распространившееся по груди и животу, снимая усталость от долгого дня в офисе с бумагами и встречами. Он поставил чашку на стол, вытер губы бумажной салфеткой из стопки на подносе и махнул рукой Танаке, который уже подходил, предугадывая заказ.

— Танака-сан, добрый вечер! Для нас двоих ещё закусок, побольше и разнообразнее! Большую порцию темпура — креветки крупные, если есть, баклажаны ломтиками, сладкий картофель кружками, может, грибы шиитаке тоже. Всё свежее, в горячем масле. И якитори — куриные шашлычки с луком-пореем, говядину если есть, штук двадцать. Сашими обязательно — тунец, лосось, может, желтохвост если свежий. И ещё один кувшин саке, подогретый, такого же качества. И миски для риса.

Танака кивнул несколько раз, улыбаясь — он знал этих двоих уже годы, — и ушёл за стойку выполнять заказ, где уже слышалось шипение масла в котле.

Хироши повернулся к Кэндзи, беря палочки и пробуя маринованные овощи с общей миски — он взял кружок редьки дайкон, толстый и белый, хрустнул громко, вкус был острым от уксуса, с глубиной сои и лёгкой сладостью, которая идеально сочеталась с саке.

— Да, всё в аппарате премьера Хироты-сан, — ответил он, жуя и проглатывая еду. — Бумаг горы, встречи с утра до вечера, протоколы всё время приходится писать, да расписания согласовывать. Хирота-сан занят по горло — внутренние дела, экономика, переговоры с министерствами. Но ходят слухи, и вполне серьёзные, что меня скоро повысят. Может, стану старшим секретарём в его личном кабинете, или переведут в отдел внешних связей, где больше дипломатии. Ценят тех, кто работает тихо, без лишних слов, и допоздна остаётся. А ты? Расскажи подробнее о газете теперь, когда ты главный. Это же империя настоящая под твоим началом — журналисты, типография, читатели. Что печатаете в эти дни? Я видел последний номер — статья о рынке в Цукидзи была отличная, с описанием рыбы, аж слюнки потекли.

Кэндзи взял кусочек рыбы на гриле с тарелки, откусил — мякоть была сочной, розовой, терияки добавлял сладости и глубины, корочка хрустела приятно между зубами, сок капнул на тарелку. Он запил пятой чашкой саке — первый кувшин опустошался очень быстро.

— Империя маленькая, но зато своя, и я ею доволен. Молодые журналисты приносят черновики, я правлю, добавляю детали, чтобы текст ожил. Сейчас всё нейтральное, о жизни Токио. Читатели пишут письма с благодарностями — одна учительница хвалила статью о детях, другая домохозяйка — о рецептах. Это приносит радость, Мураками. Лучше писать о таком, чем лезть в опасные темы.

Танака принёс заказ на двух больших подносах, расставляя тарелки по столу аккуратно, чтобы всё поместилось: огромную тарелку темпура, ещё дымящуюся, где были крупные креветки в тонком панцире, но очищенные от жилок, в хрустящем тесте золотистого цвета, пузырящемся от горячего масла, с паром, несущим аромат кунжутного семени и овощей; толстые ломтики баклажана, мягкие и впитавшие масло; кружки сладкого картофеля; шляпки грибов шиитаке, мясистые и ароматные; соус для макания в маленькой пиале — густой, тёмный, с тёртым дайконом, который добавлял свежести и хруста. Рядом — большая миска якитори: больше двадцати шашлычков на бамбуковых палочках, куриное мясо нарезано ровными кубиками, чередующимися с кусочками лука-порея, маринад из сои.

Сашими на отдельной охлаждённой тарелке из фарфора: тонкие, почти прозрачные ломтики тунца, ярко-красные и жирные, с мраморными прожилками; лосось оранжевый, блестящий от свежести, нарезанный под углом; несколько кусочков желтохвоста, белого и нежного; всё с маленькой кучкой зелёного васаби, свеженатёртого, острого; пиалой соевого соуса и горкой тёртого дайкона, белого и хрустящего. Второй кувшин саке — такой же тёплый, ароматный, с паром поднимающимся из горлышка.

Хироши взял креветку темпура палочками, обмакнул в соус с дайконом — тесто хрустнуло громко, как сухая ветка, креветка внутри была упругой, сладкой, а масло добавляло насыщенности и хруста. Он съел целиком, не откусывая, запил полной чашкой саке — тепло усилилось, расслабление пришло волной.

— Звучит спокойно и правильно, Ямада. Времена сейчас такие — лучше о фонарях, рыбе и детских кружках писать, чем о том, что происходит в штабах. Город затих после тех взрывов, люди ходят по улицам тише, говорят меньше, оглядываются чаще. Но работа в аппарате идёт своим чередом. Хирота-сан старается держать всё в равновесии — экономику, торговлю, фестивали даже организуют, чтобы народ отвлечь.

Кэндзи кивнул, беря шашлычок якитори. Он налил Хироши полную чашку, себе тоже — второй кувшин пустел с той же скоростью, как первый, а Танака уже нёс третий по молчаливому знаку.

— Да, нейтральность — это мой осознанный выбор. Держу журналистов подальше от политики. А ты близко к центру всего. Расскажи, что Хирота-сан думает о новых правителях? О генерале Накамуре лично, о чистках в армии, о всей этой ситуации с арестами?

Хироши откусил от второго шашлычка якитори, прожевал тщательно, запил саке — чашка была полной до краёв, жидкость плескалась при движении, оставляя след на деревянном столе. Он вытер губы салфеткой, наклонился чуть ближе через стол.

— Хирота-сан всегда осторожен — это его стиль. Он премьер-министр, но Накамура сейчас — настоящая сила в стране. Генерал делает то, что необходимо для стабильности: убирает тех офицеров, кто тянет Японию в ненужные войны, в авантюры. Аресты проходят ночью, тихо — чёрные машины подъезжают к домам, офицеров забирают, документы конфискуют. Некоторые отправляются в дальние гарнизоны на Хоккайдо или в Маньчжурию, где условия суровые. Хирота-сан одобряет это всё, говорит на совещаниях, что это очищение армии нужно для мира, для процветания. Но сам держится в стороне от военных дел, сосредотачивается на дипломатии, экономике, торговле с соседями.

Кэндзи кивнул медленно, беря маринованный кусочек лотоса из миски овощей — хрустящий, с дырочками. Он налил саке Хироши до краёв, потом себе — третий кувшин был почти пуст, и Танака принёс четвёртый с свежим и ароматом.

— Понятно. Стабильность — слово, которое теперь везде. А слухи в аппарате какие ходят? Что-нибудь интересное болтают секретари за чаем или в курилках?

Хироши улыбнулся, обнажив зубы, беря ещё ломтик сашими. Он отхлебнул саке и поставил чашку.

— Слухи всегда ходят, в аппарате без них не бывает. Говорят, что Накамура ведёт разговоры с американцами. О чём именно — детали не просачиваются, но говорят о мире в Азии, о ситуации в Китае, чтобы не было эскалации. Никаких бумаг официальных пока я не видел, но есть разговор среди нас, секретарей: в следующем месяце, в ноябре, готовят большую совместную поездку. Накамура и Хирота-сан вместе едут в Вашингтон, на встречу с президентом Рузвельтом. Обсудить всё лицом к лицу, договоры, гарантии, чтобы не было недоразумений и напряжённости на Тихом океане.

Кэндзи замер на миг с чашкой саке в руке, потом отпил медленно — жидкость была особенно вкусной в этот момент, сладкой, согревающей, с рисовым послевкусием. Новость была ценной. Он поставил чашку, взял кусочек жареного тофу с основной тарелки.

— Поездка в Вашингтон с Хиротой и Накамурой? Это серьёзно.

Хироши рассмеялся тихо, но искренне, наливая саке в обе чашки.

— Осторожно с такой информацией — времена не те, чтобы болтать громко. А теперь давай чокнемся за твою новую должность главного редактора! И за мою будущую — старший секретарь, которая не за горами. За здоровье, за Токио, за хорошее саке!

Часы тянулись незаметно, забегаловка постепенно пустела. Они говорили о книгах, о театре, о планах на будущее.

Наконец, когда за окном Гиндза уже мерцала редкими огнями, а часы показывали за полночь, они подозвали Танаку для расчёта. Кэндзи настоял платить за всё.

Они вышли на улицу, воздух был прохладным. Кэндзи шёл домой пешком, новость о поездке крутилась в голове ясно, несмотря на выпитое саке. Он передаст её завтра советской стороне — осторожно, через проверенные каналы. А пока Токио жил своей жизнью, полной простых радостей, еды, друзей и тихих вечеров в забегаловках.

Глава 14

Солнце висело высоко над Аддис-Абебой, заливая улицы золотистым светом. В резиденции вице-короля, бывшем дворце императора, царила суета: слуги в белых туниках сновали по коридорам, неся подносы с фруктами и кофе, а офицеры в мундирах обсуждали последние донесения. Лоренцо Адриано ди Монтальто стоял посреди своей гостиной, поправляя новый мундир маршала Италии. Ткань была плотной, темно-зеленой, с золотыми эполетами, которые блестели под лучами, проникающими сквозь высокие окна. На груди красовались новые ордена, а пояс с пряжкой в виде орла подчеркивал фигуру. Он повернулся к зеркалу, разглядывая себя: мундир сидел идеально, подчеркивая плечи и талию, а фуражка с золотым шнуром завершала образ.

Адъютант вошел с пачкой бумаг и замер, отдавая честь.

— Ваше превосходительство, поздравляю с повышением. Ваше звание Маршала Италии — это честь для всей армии.

Лоренцо кивнул, не отрываясь от зеркала. Он взял фуражку, надел ее и сделал шаг назад, оценивая, как он смотрится. Новый мундир был не просто одеждой — это был символ власти, полученный из Рима за успехи в Абиссинии. Он прошелся по комнате, каблуки сапог стучали по мраморному полу, и остановился у стола, где лежали карты и телеграммы. Одна из них, с печатью дуче, подтверждала звание. Лоренцо улыбнулся: теперь он был не просто вице-королем, а маршалом, равным великим полководцам.

— Приготовьте машину, — сказал он адъютанту. — Я хочу проехать по городу. Пусть все видят.

Машина выехала из ворот резиденции, и Лоренцо сел на заднее сиденье, рядом с офицером охраны. Улицы Аддис-Абебы были полны людьми: местные торговцы раскладывали товары на рынках, итальянские солдаты патрулировали перекрестки, а дети бегали между телегами. Лоренцо опустил стекло, и теплый ветер коснулся лица. Прохожие оборачивались, замечая маршальский мундир: некоторые снимали шляпы в знак уважения, другие шептались, указывая на машину. Он кивнул нескольким офицерам, стоявшим у постов, и те отдали честь. Новый мундир придавал уверенности — он чувствовал себя хозяином этой земли.

В это время в южных провинциях, в землях оромо, разгорелся бунт. Группа молодых воинов, недовольных налогами и реквизициями, собралась в деревне у реки Аваш. Они не слушали старейшин и уж тем более Рас Микаэля, который пытался удержать народ в повиновении. Вожди оромо, включая Микаэля, вели переговоры с итальянцами, получая привилегии за лояльность, но эти партизаны действовали сами. Ночью они напали на итальянский пост у дороги, ведущей к Дыре-Дауа.

Новости дошли до Аддис-Абебы быстро. Лоренцо, вернувшись в резиденцию, собрал штаб. Офицеры докладывали: бунт охватил несколько деревень, партизаны грабили караваны и нападали на патрули. Но это не была организованная война — просто вспышка гнева, неподконтрольная вождям.

— Микаэль не при чем, — сказал один из разведчиков. — Его люди даже помогли нам выследить двоих.

Лоренцо кивнул, разглядывая карту на столе.

— Высылайте отряды. Ловите их по одному. И никакой пощады.

Итальянские войска двинулись в южные земли. Солдаты прочесывали деревни, обыскивая хижины и допрашивая жителей. Партизаны прятались в горах и лесах, но итальянцы знали местность. В одной из засад у реки отряд капитана Бернарди окружил группу из десяти оромо. Пятеро погибли на месте, трое ранеными сдались, двоих добили штыками. Тела оставили на дороге как предупреждение для других повстанцев. Другие отряды ловили беглецов: нашли двоих, спрятавшихся в пещере, — их расстреляли без суда. К вечеру бунт угас — оставшиеся разбежались по домам, а вожди оромо, включая Микаэля, прислали послания с заверениями в лояльности.

Лоренцо получил донесения в резиденции. Он сидел за столом и читал рапорты. Бунт был подавлен, потери минимальны — несколько солдат были ранены, но партизаны уничтожены. Он отложил бумаги и налил себе вина из графина. Новый мундир напоминал о победе: звание маршала пришло вовремя, подкрепленное такими успехами.

* * *

В Аддис-Абебе, в резиденции бригадного генерала Витторио Руджеро ди Санголетто, день начинался спокойно. Витторио сидел за столом, просматривая списки патрулей и отчеты о рынке. Абебе Келеле исправно платил десять процентов — монеты приходили в кожаном мешке, сопровождаемом запиской с новыми слухами. Торговец упоминал о караванах в сомалийских землях, о торговле с Дыре-Дауа. Витторио кивнул Марко, который вошел с очередной пачкой бумаг.

— Господин генерал, — сказал Марко, — срочное донесение из сомалийских земель. Караван ограблен. Крупный, с тканями, специями и золотом. Это бандиты из местных племен. Они взяли все, включая людей в плен.

Витторио отложил перо и взял бумагу. Донесение было подробным: караван шел из Дыре-Дауа в Огаден, охрана перебита, товары разграблены. Среди пленных — важный человек, абиссинский торговец. Имя: Деста Алемайеху.

Витторио замер, перечитывая строку. Деста Алемайеху. Он помнил его: встреча в Асмэре, у старого маяка на холме. Ночь, ветер с моря, Деста в капюшоне. Они говорили о планах генерала Де Боно. А теперь Деста в плену у бандитов в сомали.

— Кто еще знает? — спросил Витторио, глядя на Марко.

— Только наш отряд в сомали. Они ждут приказов. Говорят, этот пленный очень ценный.

Витторио задумался. Деста был связан с Лоренцо — вице-королем, теперь маршалом. Если бандиты его допросят, или если он заговорит под пытками… Нет, лучше держать в тайне.

— Не говори пока маршалу Лоренцо, — сказал Витторио твердо. — Это наша операция. Высылай отряд. Вытащи Десту тихо. Если он жив, приведи сюда. Никаких докладов наверх.

Марко кивнул и вышел. Витторио подошел к карте на стене, проводя пальцем по линии от Аддис-Абебы к сомалийским землям. Караван ограблен — это удар по торговле, но Деста… Он мог быть полезен. Или опасен. Витторио решил действовать сам: отправить Паоло с солдатами, перехватить бандитов до того, как они уйдут в пустыню.

Марко вернулся через час, когда солнце уже клонилось к западу, окрашивая двор резиденции в оранжевые тона. Он вошёл без стука, в руке была новая телеграмма. Витторио поднял взгляд от карты, где красным карандашом отмечал возможные тропы бандитов.

— Господин генерал, — сказал Марко, — весточка от майора Рицци. Вождь сомалийцев, что взял караван, требует встречи. С вами лично. Говорит, что пленный — Деста Алемайеху — будет жив только если вы приедете. Один. Без солдат. Завтра на рассвете у развалин старого форта в Огадене.

Витторио взял бумагу. Текст был кратким, но ясным: вождь называл себя Абди Валид, из клана марехан. Он знал, кто такой Деста — «друг больших людей», — и намекал, что у него есть «товар», который заинтересует лично бригадного генерала. Никаких условий, кроме встречи. Один на один.

Витторио отложил телеграмму. Требование было дерзким, но в нём чувствовался расчёт. Абди Валид не просто грабитель — он вождь, контролирующий колодцы и тропы в пустыне. Такие люди не действуют без плана. Если он знает о Десте и Лоренцо, значит, у него есть уши в Аддис-Абебе. Или в Дыре-Дауа. Или в самом караване.

Солнце, уже перевалившее за полдень и висевшее над пустыней как раскалённый медный диск, заливало развалины старого форта ослепительным светом, от которого каменные стены, обветшалые и изъеденные веками песчаных бурь, казались ещё более древними и мрачными, а тени от обрушенных башен ложились на песок длинными, изломанными полосами, словно следы гигантских когтей. Вокруг форта раскинулся лагерь сомалийских кочевников: шатры из грубой верблюжьей шерсти, потемневшей от дыма костров и пыли, стояли полукругом, защищаясь от ветра, который, поднимаясь с горизонта, нёс с собой мелкий песок, хрустевший под ногами и оседавший на одежде; верблюды, привязанные к деревянным кольям, лениво жевали колючку, изредка фыркая и мотая головами, а над котлами, подвешенными на треногах, поднимался ароматный пар от варившегося кофе.

В центре этого временного поселения, под навесом из пальмовых листьев, сплетённых так плотно, что они отбрасывали густую тень, стоял Абди Валид — вождь клана марехан, высокий и худой, с лицом, изборождённым морщинами от солнца и ветров, в белом тюрбане, перетянутом кожаным шнуром, и с винтовкой «маузер» немецкого производства, перекинутой через плечо на потрёпанном ремне; его глаза, тёмные и проницательные, следили за приближающимся джипом с той смесью любопытства и хищной уверенности, которая присуща людям, привыкшим диктовать условия на этой безжалостной земле.

Витторио вышел из машины один, оставив за спиной, в сотнях метров от форта, свой отряд под командованием капитана Паоло — двадцать пять отборных солдат, укрывшихся за гребнями дюн, с двумя пулемётами «бредa», и четырьмя снайперами, вооружёнными винтовками «каркано» с оптическими прицелами, которые уже взяли лагерь в кольцо, готовые в любой момент открыть огонь, если переговоры, на которые настаивал сомалийский вождь, обернутся ловушкой.

Абди Валид вышел навстречу, его шаги были размеренными, почти церемонными, и когда он остановился в нескольких метрах от итальянца, его улыбка, обнажившая белые зубы на фоне загорелого лица, показалась Витторио хищной и неискренней. За спиной вождя стояли два телохранителя — крепкие молодые сомалийцы в потрёпанных плащах, с винтовками на изготовку, — а чуть поодаль, у главного шатра, привязанный к столбу верёвками, которые врезались в кожу запястий, стоял Деста Алемайеху, чья белая льняная рубашка, некогда безупречная и выглаженная, теперь висела грязными клочьями, а лицо, осунувшееся от жажды и страха, всё ещё сохраняло следы былого достоинства, хотя глаза его, тёмные и выразительные, метались от Витторио к Абди и обратно, ища в генерале спасение.

— Генерал Руджеро ди Санголетто, — произнёс Абди медленно, растягивая каждое слово, будто пробуя его на вкус, как горький кофе, который варился в котле неподалёку, — вы пришли один, как и было обещано, и это достойно уважения, ибо в этих землях слово — закон.

— Где мои люди из каравана? — спросил Витторио, не тратя времени на пустые любезности.

— Мертвы, — ответил Абди без сожаления, разводя руками в жесте, который должен был показать неизбежность судьбы, — охрана каравана сражалась храбро, но мои воины были быстрее, и теперь их тела кормят стервятников где-то у колодца в трёх днях пути отсюда; караван же, с его тканями, специями и золотом, стал моей добычей, как и положено в этих краях, где сильный берёт то, что может удержать.

— Но этот человек, — продолжал вождь, поворачиваясь к Десте и указывая на него пальцем, украшенным серебряным кольцом с бирюзой, — этот абиссинец особенный, он не просто торговец, а друг вашего вице-короля, маршала Лоренцо ди Монтальто.

Витторио сделал шаг ближе, его сапоги оставляли глубокие следы в песке, и он увидел, как Деста поднял голову, в его глазах вспыхнула искра надежды.

— Назови свою цену, — сказал Витторио, не отводя взгляда от Абди.

Абди Валид улыбнулся шире, и он начал перечислять условия медленно, с паузами, будто наслаждаясь каждым словом: десять тысяч лир сразу, в золоте или банкнотах — без разницы, — и ежемесячный пропуск для его караванов через итальянские посты без досмотра, без налогов, без вопросов.

Витторио кивнул, будто соглашаясь, и его рука медленно поднялась вверх, два пальца — сигнал, который был условлен ещё в резиденции, когда он обсуждал план с Паоло за картой. И в этот момент пустыня, до того молчаливая, взорвалась звуками: первый выстрел снайпера с дюны разорвал воздух, пуля вошла в висок одного из телохранителей Абди, вышла через глаз, и тело рухнуло в песок, как мешок; второй выстрел — в пулемётчика у шатра, который даже не успел схватиться за оружие; третий — в самого вождя, пуля Паоло, выпущенная из винтовки с оптикой, вошла в спину Абди, пробила лёгкое и вышла через грудь, и вождь, ещё мгновение назад диктовавший условия, упал лицом в песок, его тело дёрнулось в агонии, а тюрбан откатился в сторону, как белый шар.

Грузовики отряда Паоло вырвались из-за дюн с рёвом моторов, поднимая облака пыли, которые смешались с пороховым дымом, и пулемёты «бредa» застучали мерно и беспощадно, посылая очереди в сомалийцев, которые, схватившись за свои старые винтовки и крича что-то на своём языке, пытались организовать оборону, но итальянцы шли цепью, стреляя на ходу, и пули рвали шатры, поднимая фонтаны песка, сбивая котлы с треног, где кофе выплёскивался на землю; один из бандитов пытался бежать к верблюдам, надеясь ускакать в пустыню, но снайпер с гребня дюны снял его выстрелом в затылок, и тело рухнуло, запутавшись в поводьях; другой спрятался за ящиком с награбленным золотом, но граната, брошенная солдатом Паоло, разорвала его вместе с ящиком, и монеты разлетелись по песку, блестя на солнце.

В разгар этой внезапной и яростной атаки, когда воздух наполнился звуком выстрелов и криками умирающих, Витторио, стоявший у джипа и наблюдавший за развитием событий с холодным спокойствием, выхватил свой револьвер и, будто случайно, в суматохе боя, повернулся к Десте, который только что был развязан одним из солдат и стоял, прижимаясь к шатру, пытаясь укрыться от пуль; выстрел прогремел, пуля, выпущенная генералом под видом случайного движения в сторону бандита, вошла в бок абиссинца, разрывая ткани рубашки и проникая в тело, и Деста, схватившись за рану, откуда хлынула кровь, упал на колени в песок, его глаза расширились от боли и удивления, а руки прижались к боку, пытаясь остановить поток, который окрашивал белую ткань в тёмно-красный цвет.

— Витторио… — прохрипел Деста, ползя по песку ближе к генералу, его пальцы тянулись вперёд, оставляя кровавые следы, — помоги… я ранен… вытащи меня отсюда…

Но Витторио, не подходя ближе, лишь отступил на шаг назад, его лицо оставалось бесстрастным, как маска, и он сделал вид, что смотрит в сторону оставшихся бандитов, хотя бой уже угасал, последние сомалийцы падали под пулями, а солдаты Паоло добивали раненых штыками; Деста, корчась в песке, пытался встать, но силы уходили с кровью, его дыхание становилось прерывистым, глаза стекленели, и он, протягивая руку в последний раз, прошептал имя генерала, прежде чем тело его обмякло, голова упала в пыль, а жизнь угасла в этой пустыне, где смерть была обыденностью, как восход солнца.

Бой завершился через несколько минут, лагерь превратился в поле мертвецов, где двадцать восемь сомалийцев лежали в неестественных позах, с ранами, из которых сочилась кровь, впитываясь в песок; пятерых раненых добили, чтобы не оставлять свидетелей. Солдаты Паоло, не теряя времени, обыскали шатры: они забрали мешки с золотом, тяжёлые и звенящие, ящики со специями, от которых шёл острый аромат корицы и гвоздики, тюки ткани, всё ещё пахнущие далёкими рынками Дыре-Дауа; тела бандитов свалили в одну кучу у развалин форта, оставив их стервятникам, которые уже кружили в небе, предчувствуя пир, а верблюдов перегнали в сторону, чтобы использовать для транспортировки добычи обратно в Аддис-Абебу; тело Десты, лежавшее отдельно у шатра, с раной в боку и глазами, уставившимися в небо, завернули в плащ одного из убитых сомалийцев и погрузили в кузов грузовика. Витторио отдал приказ закопать тело Десты в безымянной могиле за городом, в пустыре у реки, где песок быстро скроет следы, и солдаты выполнили это без промедления, выкопав яму под покровом ночи, опустив тело и засыпав землёй, без креста или молитвы.

Колонна въехала в ворота резиденции в Аддис-Абебе, где пальмы шевелили листвой под лёгким ветром, а слуги в белых туниках сновали по двору.

Маршал Лоренцо ди Монтальто в это время ужинал в своей гостиной, окружённый офицерами в парадных мундирах, стол был уставлен серебром и хрусталём, тосканское вино лилось в бокалы, поднимаемые за его новое звание, за победы над мятежниками оромо, за будущее Италии в Африке, и он улыбался, шутил, спрашивая о Десте, но Витторио, явившийся позже с рапортом, лишь пожал плечами, сказав, что абиссинец погиб в перестрелке, спасая караван, и маршал, хотя и опечалился, поднял бокал за память друга, не зная, что пуля, оборвавшая жизнь Десты, была выпущена рукой того, кого он считал верным союзником.

Ночь опустилась на Аддис-Абебу тяжёлым покрывалом, звёзды мерцали над пальмами, ветер шевелил листву, а в пустыне стервятники уже клевали мёртвых, в то время как Витторио, лёжа в своей постели, обдумывал следующий шаг в этой игре, где секреты умирали вместе с их носителями, а юг, с его Тадессе и тайными тропами, уже готовил новый удар, и генерал знал, что эта ночь — лишь пауза перед бурей, в которой выживут только те, кто умеет стрелять первым.

Глава 15

Конец октября 1936 года в Германии выдался на редкость ясным и бодрящим, с лёгким утренним морозцем, который покрывал крыши домов, мостовые и газоны в городских парках тонким слоем инея, похожим на сахарную пудру, но уже к девяти часам солнце полностью разогнало облака, заливая улицы и площади мягким золотистым светом, подчёркивающим осенние краски листвы на каштанах, клёнах и липах вдоль главных аллей.

28 октября, день, тщательно выбранный для проведения всенародного плебисцита, стал моментом, когда весь рейх пришёл в организованное движение: миллионы граждан, от жителей шумных промышленных кварталов Берлина и Рура до обитателей тихих сельских поселений в Баварии, Восточной Пруссии и на побережье Северного моря, выходили из своих домов, квартир и ферм, чтобы направиться к ближайшим избирательным участкам, расположенным в школьных зданиях с высокими окнами и паркетными полами, в ратушах с готическими фасадами и сводчатыми потолками, в общинных залах с деревянными балками и соломенными ковриками, где за длинными столами из полированного дуба сидели чиновники в строгой гражданской одежде — мужчины в костюмах с галстуками и женщины в блузках с брошами, — ведущие аккуратные журналы учёта с графами для имён, адресов и отметок о явке, раздающие чистые белые бюллетени с напечатанным вопросом и двумя кружками для галочки. Рядом стояли кабинки для тайного голосования, отгороженные зелёными тканевыми занавесками или деревянными перегородками с дверцами на петлях, и урны из тёмного дерева или металла на ножках, запертые на висячие замки с восковыми пломбами, несущими официальные печати областей и рейха.

Подготовка к этому дню велась с тщательностью, достойной крупной национальной кампании: за две недели до плебисцита по всей стране были развешаны тысячи плакатов на стенах домов, фонарных столбах и витринах магазинов, изображающих Германа Геринга в форме воздушных сил с уверенным взглядом и с надписями крупным готическим шрифтом ' Скажем Да новому канцлеру рейха!'

Радио с раннего утра и до позднего вечера транслировало специальные передачи со спокойными голосами дикторов, объясняющими простоту процедуры и важность участия каждого гражданина старше двадцати лет.

В школах на уроках патриотического воспитания учителя показывали детям карты рейха с отмеченными участками и раздавали маленькие значки с орлом, на предприятиях профсоюзные делегаты проводили короткие собрания в обеденные перерывы, где рабочие в синих комбинезонах и кепках получали информационные листки с текстом вопроса и инструкциями по заполнению бюллетеня, а в газетах вроде «Народного наблюдателя» и региональных изданий публиковались статьи с фотографиями очередей на пробных голосованиях и заголовками о единстве нации.

Участки открывались ровно в семь часов утра и работали до восьми вечера, с перерывами на короткий обед для чиновников избирательной комиссии, и повсюду — в городах и деревнях — стояли полевые кухни под брезентовыми навесами, где в огромных котлах на газовых горелках варился густой гороховый или чечевичный суп с кусочками колбасы или ветчины, подавался с ломтями свежего ржаного хлеба из ближайших пекарен, кружками разбавленного пива или фруктового компота для утоления жажды, и люди, проголосовавшие, получали талоны на эту еду, садясь за длинные деревянные столы и скамьи на свежем воздухе или в залах, чтобы поесть в компании соседей, коллег или членов семьи, обмениваясь тихими замечаниями о погоде, о том, как быстро двигалась очередь, или о детях, бегающих рядом с бумажными флажками в руках.

К восьми вечера участки закрылись по всей стране. Урны запечатали цепями и пломбами, увезли на грузовиках и телегах в центры областей под охраной местных организаций, где члены комиссии в освещённых лампами залах считали бюллетени всю ночь, складывая их в стопки «Да» и «Нет», проверяя подписи и отметки, заполняя протоколы с точными цифрами для каждого участка, деревни, города и региона.

К утру 29 октября данные по итогам плебисцита подвели в Берлине, где по радио и в экстренных выпусках газет объявили официальные результаты: явка составила 98 процентов от всех зарегистрированных избирателей старше двадцати лет, а за утверждение Германа Геринга главой государства и правительства с должностью канцлера рейха проголосовало 92 процента участников, что было воспринято как триумф единства и мандат доверия новому лидеру.

Вечером того же дня, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а Берлин зажёгся тысячами огней, в Большом зале дворца на улице Вильгельмштрассе, бывшей резиденции прусских королей с её высокими потолками, расписанными фресками мифологических сцен, хрустальными люстрами на сотнях свечей, хотя теперь уже с электрическими лампами в бронзовых оправах, полированными паркетными полами из инкрустированного дуба и стенами, увешанными гобеленами с охотничьими мотивами и портретами великих монархов, собралась элита рейха на торжественный приём, который должен был отметить не только итоги плебисцита, но и начало новой эры под руководством Геринга.

Зал украсили с королевской роскошью: по периметру стояли вазы с осенними цветами — белыми хризантемами, жёлтыми георгинами и ветками дуба с желудями, символизирующими силу и долговечность. Длинные столы, покрытые белыми льняными скатертями с вышитыми орлами, ломились от изысканных угощений, приготовленных лучшими поварами из отелей «Адлон» и «Кайзерхоф» — серебряные подносы с тонко нарезанной копчёной ветчиной из Вестфалии, фазаньими паштетами в желе с трюфелями, чёрной икрой на хрустящих тостах из белого хлеба, ассорти сыров из Баварии и Швейцарии с гроздьями винограда и инжиром, рулетами из лосося с укропом, пирожными с кремом и малиной, штруделями с яблоками и корицей, а в центре — фонтаны с пуншем и шампанским; бутылки рейнского рислинга 1934 года, мозельского шардоне из лучших виноградников, французского шампанского «Моэт» из конфискованных запасов и крепких шнапсов в хрустальных графинах стояли рядами, обслуживаемые лакеями в белых перчатках и чёрных фраках.

Оркестр из тридцати музыкантов в углу зала, под управлением дирижёра в смокинге, играл классические вальсы Иоганна Штрауса, торжественные марши Рихарда Вагнера, лёгкие фокстроты и танго из американских фильмов, создавая атмосферу праздника и величия, а воздух наполнялся ароматом дорогих сигар гаванских марок, французских духов от «Шанель» и «Герлен», жареного мяса и свежей выпечки.

В назначенный час двери зала распахнулись, и вошёл Герман Геринг, но не в привычном военном мундире воздушных сил с орденами и нашивками, который он носил на публичных появлениях последние месяцы, а в элегантном гражданском костюме тёмно-синего цвета из тончайшей английской шерсти, сшитом на заказ у знаменитого берлинского портного с улицы Курфюрстендамм: пиджак с острыми лацканами и тремя пуговицами, идеально облегающий его полную, но властную фигуру, жилет в тон с часовой цепочкой из белого золота, брюки с идеальными стрелками, белоснежная рубашка с отложным воротничком и перламутровыми запонками в форме орлов, серебристый шёлковый галстук с тонким узором в диагональную полоску, завязанный совершенным виндзорским узлом, платок из того же шёлка в нагрудном кармане, сложенный острым треугольником, и чёрные оксфордские туфли из мягкой телячьей кожи, начищенные до зеркального блеска слугами в его резиденции Каринхалл.

На лацкане пиджака — единственный значок с миниатюрным орлом воздушных сил из платины с бриллиантовым глазом, подчёркивающий его происхождение, но не доминирующий над гражданским обликом. Геринг выглядел как хозяин империи — уверенный в каждом движении, с лёгкой улыбкой на полных губах, румянцем на щеках от возбуждения и глазами, сверкающими от счастья.

Зал взорвался продолжительными аплодисментами, эхом отдающимися от сводов потолка, когда сотни гостей — около трёхсот человек, тщательно отобранных из высших слоёв общества, — встали со своих мест, поднимая бокалы и приветствуя нового канцлера рейха.

Первым к Герингу подошёл Вернер фон Бломберг, аристократ с седеющими висками, в парадном чёрном мундире сухопутных сил с золотыми погонами, орденом «За заслуги» на шее и множеством медалей на груди, отражающих службу от Вердена до нынешних дней; он пожал руку Герингу крепко, по-военному, и произнёс тост, поднимая бокал с шампанским:

— Герр рейхсканцлер, армия стоит за вами, как скала. Ваши приказы святы для нас.

Геринг кивнул, хлопнул Бломберга по плечу и ответил:

— Армия — это хребет рейха, Вернер. Мы вместе укрепим её.

За Бломбергом выстроились адмиралы флота, далее подошли генералы воздушных сил, старые соратники Геринга.

Политики партии подошли организованной группой. Каждый держал отчёт о явке в своём регионе — 99 % в Баварии, 97 % в Пруссии, — и Геринг пожимал руки, обещая визиты, награды, новые посты.

Промышленники, магнаты стали и угля, подошли следующими: Густав Крупп, высокий седой аристократ в смокинге с орденом на шее, владелец заводов в Эссене, поднял бокал:

— Сталь для ваших самолётов и танков, герр рейхсканцлер, будет в неограниченном количестве.

Фриц Тиссен, с сигарой, глава Объединённых сталелитейных заводов, добавил о кредитах от банков и инвестициях в автобаны; Альфред Крупп, сын Густава, молодой и энергичный, говорил о новых пушках; Эмиль Кирдорф, старейшина угольных баронов Рура, с дрожащей рукой, обещал топливо для заводов. Геринг обнял каждого, сказал о контрактах, рассмеялся с Тиссеном о старых временах в Мюнхене.

Геринг переходил от группы к группе весь вечер: с Йозефом Геббельсом, министром пропаганды, он обсуждал кинохронику плебисцита и новые фильмы с ним в главной роли; с архитекторами вроде Альберта Шпеера — о грандиозных проектах перестройки Берлина с новыми бульварами и зданиями; с актёрами и режиссёрами — о съёмках документальных фильмов о рейхе; с дипломатами — о возможных переговорах с Лондоном и Парижем; с жёнами и дочерьми магнатов, в вечерних платьях из шёлка и бархата с бриллиантовыми ожерельями, он шутил, целовал руки, дарил цветы из ваз на столах, танцевал вальс под музыку оркестра, кружил дам в вихре юбок и фраков.

К полуночи подали десерт — штрудель с яблоками и корицей, мороженое с малиной и взбитыми сливками, кофе в серебряных кофейниках с фарфоровыми чашками, ликёры в хрустальных рюмках, и гости расселись по диванам и креслам вдоль стен, куря сигары и обсуждая детали дня, пока Геринг стоял у камина, где горел огонь, отбрасывая тени на гобелены, и поднял последний бокал перед рассветом:

— Сегодня народ сказал своё слово. Завтра мы все вместе начнём строить новую Германию!

Зал ответил аплодисментами, музыка заиграла гимн, и праздник продолжался до утра, открывая новую страницу истории.

* * *

В конференц-зале на шестьдесят пятом этаже Крайслер-билдинга, арендованном через подставную фирму по торговле зерном из далёкого Канзаса, чтобы ни один репортёр из «Нью-Йорк таймс» или «Геральд трибьюн» не смог связать это место с именами четырёх промышленных магнатов, царила сосредоточенная тишина, прерываемая лишь отдалённым гулом уличного движения внизу и редким скрипом лифта Otis, поднимающегося к верхним этажам.

Зал был обставлен с той утончённостью, которая говорила о власти больше, чем любая показная роскошь: длинный стол из орехового дерева, отполированный до зеркального блеска руками мастеров из Новой Англии, четыре кресла с высокими спинками, обитые тёмно-зелёной кожей, выделанной в Бостоне, серебряный кофейник от Tiffany с гравировкой в стиле 1920-х годов, фарфоровые чашки от Lenox с тонкой золотой каймой, тарелки с бутербродами из свежего ростбифа на ржаном хлебе, с острой дижонской горчицей и ломтиками маринованных огурцов, стопки блокнотов с тиснёными логотипами Standard Oil, Ford Motor Company, General Motors и DuPont de Nemours, а также остро заточенные карандаши Dixon Ticonderoga.

Джон Д. Рокфеллер-младший прибыл первым в своём чёрном Паккарде Twelve с хромированными бамперами и белыми шинами, который остановился у главного входа здания. Шофёр в серой униформе с фуражкой, украшенной серебряной эмблемой семьи Рокфеллеров, открыл заднюю дверь, а швейцар в ливрее с золотыми пуговицами и белыми перчатками отдал честь и проводил гостя к экспресс-лифту Otis, который очень быстро поднял его на шестьдесят пятый этаж в сопровождении личного секретаря, несущего тяжёлый кожаный портфель с замками из чистой латуни. Рокфеллер сел во главе стола, аккуратно разложил свои бумаги на белой льняной скатерти, ожидая прибытия остальных участников.

Через пятнадцать минут подъехал Генри Форд на своём строгом Lincoln K, который остановился у подъезда. Шофёр в униформе открыл заднюю дверь, и Форд вышел в простом тёмном костюме-тройке, сшитом у местного портного в Дирборне без лишних изысков, неся под мышкой папку с чертежами новых тракторов модели Fordson, предназначенных для экспорта в Европу, а также статистикой сборочных линий на заводе в Ривер-Руж. Форд пожал руку Рокфеллеру крепко, как старому партнёру, и сел справа от него.

Ещё через десять минут появился Альфред П. Слоун-младший из General Motors на своём новеньком Buick Century с номерными знаками штата Мичиган. Шофёр открыл дверь, и Слоун вышел в элегантном костюме-тройке от Brooks Brothers с галстуком в тонкую синюю полоску и карманными часами Elgin на золотой цепочке, неся портфель с бумагами. Слоун сел слева от Рокфеллера.

Завершил квартет Пьер С. Дюпон, прибывший в роскошном Кадиллаке V-16 с кузовом от мастерской Fleetwood в Филадельфии. Шофёр в ливрее открыл дверь, и Дюпон вышел в сером костюме с жилетом и запонками из платины с сапфирами, с портфелем, набитым формулами по производству синтетического каучука и нейлона в лабораториях Уилмингтона, а также отчётами о поставках хлопка и взрывчатых веществ в Испанию, где гражданская война между республиканцами и националистами Франко прерывала цепочки поставок на месяцы, вызывая убытки в десять миллионов долларов ежегодно. Дюпон сел напротив Рокфеллера и разложил свои графики на столе. Только теперь, когда все четверо собрались за столом, Рокфеллер кивнул секретарю, и тот разлил кофе по чашкам и подал тарелки с бутербродами. Форд взял один, откусил кусок и медленно прожевал. Слоун добавил сливки в кофе, размешал его ложкой. Дюпон отхлебнул чёрный кофе, одобрительно кивнув качеству колумбийских зёрен.

Рокфеллер постучал карандашом по столу три раза, привлекая внимание, и начал встречу с той прямолинейностью, которая была присуща всем их беседам, где каждое слово весило миллионы долларов.

— Господа, мы четверо контролируем более сорока процентов всего американского экспорта в Европу и Азию, и если мы не возьмём эти рынки под полный контроль через контракты, кредиты, санкции и дипломатическое давление, то через год наши заводы в Огайо, Мичигане, Нью-Джерси и Пенсильвании встанут полностью, склады забьются миллионами тонн товаров, которые никто не купит из-за хаоса за океаном.

При этом без американских поставок Европа и Азия погрузятся в полный коллапс, поскольку Италия без нашей нефти и хлопка потеряет армию в Абиссинии за три месяца, Германия без лома и станков остановит танковые заводы в Эссене, Япония без керосина и стали парализует флот в Жёлтом море, а Китай без тракторов и грузовиков не соберёт урожай риса в Хунани.

Но главная преграда не в Риме, Берлине или Токио, а в Вашингтоне, где сенаторы-изоляционисты вроде Джеральда Ная, Уильяма Борры, Хирама Джонсона и Артура Ванденберга блокируют каждый законопроект о санкциях и кредитах в комитетах по иностранным делам, торговле и банкам, крича о чужих войнах и трате денег налогоплательщиков, поэтому большая часть нашего плана — это тщательный, многоуровневый лоббизм в Конгрессе и Белом доме с использованием всех законных инструментов от организованных делегаций рабочих и фермеров до целенаправленных публикаций в прессе, спонсированных радиопередач, значительных пожертвований на кампании и персональных туров по заводам, чтобы нейтрализовать этих сенаторов и заставить президента Рузвельта перейти к активной внешней политике, открывающей двери для американского бизнеса.

Он открыл свою папку с подробным досье на двадцать ключевых сенаторов-изоляционистов, где для каждого были указаны штат, комитет, история голосований, суммы предыдущих пожертвований и слабые места в избирательных округах. Он начал с сенатора Джеральда Ная от Северной Дакоты, который занимал пост председателя подкомитета по банкам и валюте и последовательно блокировал расширение полномочий Export-Import Bank, аргументируя это рисками для фермеров Среднего Запада.

— Для Ная мы организуем делегацию из рабочих с завода Ford в Фарго, которые приедут в его офис в Капитолии с петицией, собранной на тысячу подписей среди сотрудников и их семей, где будет подробно изложено, как экспорт тракторов Fordson в Польшу и Румынию сохраняет восемь тысяч рабочих мест в Мичигане и обеспечивает рынок для зерна из Дакоты, которое перевозится на наших грузовиках, а без этих кредитов заводы встанут, фермеры потеряют доходы, и весь штат погрузится в новую волну безработицы.

Параллельно мы запускаем серию радиопередач на местной станции WDAY в Фарго каждую субботу вечером в прайм-тайм, где приглашённые экономисты из университета Нотр-Дам будут объяснять слушателям, что политика изоляции равносильна закрытию ферм и фабрик, с прямым упоминанием роли сенатора Ная как препятствия для процветания региона, и Ford Motor Company выделит на эти передачи пятьдесят тысяч долларов через подставной фонд поддержки сельского хозяйства Среднего Запада, чтобы избежать прямой связи с компанией, а ответственным за координацию назначим нашего лоббиста в Бисмарке, который уже имеет контакты с местными профсоюзами и газетами.

Форд, отложив недоеденный бутерброд и открыв свою папку с картой Айдахо и Мичигана, начал говорить про сенатора Уильяма Борру от Айдахо, который сидел в комитете по сельскому хозяйству и выступал против любых эмбарго, опасаясь потери рынков для картофеля и пшеницы штата.

— Для Борры мы подготовим персональный тур на завод в Ривер-Руж, куда он приедет с помощниками на специальном поезде из Чикаго, и там он лично увидит конвейер в действии, поговорит с лидерами профсоюза о двенадцати тысячах рабочих, зависящих от экспорта тракторов в Румынию и Югославию, а также посетит склады готовой продукции, где менеджеры покажут, как простаивающие линии уже привели к сокращению смен. По возвращении в Айдахо мы организуем серию писем в газету Boise Statesman от местных фермеров, которые объяснят, что без американских тракторов в Европе не будет спроса на айдахское зерно, и это напрямую ударит по их доходам, с копиями этих писем в офис Борры в Вашингтоне. На рекламу в местных газетах Айдахо и соседних штатах мы выделим двадцать тысяч долларов через ассоциацию фермеров, а ответственным назначим нашего представителя в Бойсе, который уже координировал подобные кампании во время выборов 1934 года.

Слоун, аккуратно сложив свои графики и налив себе вторую чашку кофе, перешёл к сенатору Артуру Ванденбергу от Мичигана, который занимал ключевую позицию в комитете по иностранным делам и последовательно голосовал против любых санкций в отношении Японии, ссылаясь на риск эскалации конфликта в Тихом океане.

— Для Ванденберга мы организуем прямую делегацию из рабочих General Motors из Лансинга, которые приедут в его офис в Гранд-Рапидс с подробными графиками, демонстрирующими, как блокада японцами порта Тяньцзинь уже привела к потере двенадцати тысяч рабочих мест на фабриках в Мичигане из-за падения экспорта запчастей для грузовиков Chevrolet, и покажут, как без квот на сталь и керосин японские верфи продолжат доминировать в Азии. Одновременно мы купим полную полосу в газете Detroit Free Press для серии из пяти статей с фотографиями семей рабочих и цитатами Ванденберга как сторонника изоляции, подчёркивая, что его позиция угрожает зарплатам в Мичигане, а General Motors выделит на эту кампанию семьдесят пять тысяч долларов через Американскую ассоциацию автопроизводителей. Кроме того, мы нанимаем профессионального лоббиста с К-стрит, бывшего конгрессмена от Мичигана, который будет проводить ежедневные встречи с помощниками Ванденберга в Капитолии, предоставляя меморандумы с расчётами, показывающими, что экспорт автомобилей составляет десять процентов валового продукта штата, и ответственным за эту линию назначим нашего вице-президента по связям с правительством в Детройте.

Дюпон, отхлебнув кофе и разложив отчёты о хлопковых плантациях, взял слово по сенатору Хираму Джонсону от Калифорнии, который блокировал эмбарго на хлопок в комитете по торговле, опасаясь конкуренции с египетским и индийским хлопком на мировом рынке.

— Для Джонсона мы соберём делегацию из фермеров из долины Сан-Хоакин и Империал-Вэлли, которые приедут в его офис в Сан-Франциско с отчётами DuPont, доказывающими, что санкции против Италии и Испании откроют новые рынки в Африке для американского хлопка после ослабления позиций Муссолини, сохранив пятнадцать тысяч рабочих мест на плантациях Калифорнии и Миссисипи. Параллельно мы организуем серию писем в Los Angeles Times от пятидесяти крупных владельцев ферм с копиями в офис Джонсона в Вашингтоне, а также спонсируем публикации в журнале California Farmer о преимуществах эмбарго для местных производителей, выделив на это сорок тысяч долларов через фонд поддержки текстильной промышленности Запада. Лоббист из Сакраменто, бывший член ассамблеи штата, будет ежедневно работать в комитете по торговле, предоставляя данные о портах Окленда и Лонг-Бич, где простаивают грузы хлопка, и ответственным назначим нашего директора по сельскохозяйственным поставкам в Уилмингтоне.

Рокфеллер, подводя итог и открывая общий бюджетный план на месяц, добавил детали центральной координации.

— Я лично координирую всю кампанию через Рокфеллеровский фонд, перечислив двести тысяч долларов в Национальный комитет демократов на кампанию Рузвельта с чётко прописанным меморандумом для передачи Стимсону о необходимости активной внешней политики в обмен на поддержку. Кроме того, мы подготовим коллективное обращение в «Нью-Йорк таймс» от пятидесяти ведущих исполнительных директоров крупных компаний с подписями и расчётами, показывающими, что экспорт составляет десять процентов валового национального продукта и обеспечивает миллионы рабочих мест по всей стране, с копиями этого обращения всем сенаторам-изоляционистам. Мы нанимаем десять профессиональных лоббистов для постоянной работы в Капитолии, где они будут ежедневно встречаться с помощниками Ная, Борры, Джонсона и Ванденберга, предоставляя индивидуальные отчёты о влиянии изоляции на рабочие места в их штатах; организуем туры для двадцати конгрессменов на нефтехранилища Standard Oil в Байонне, Нью-Джерси, где они увидят огромные склады готовой продукции, поговорят с рабочими и их семьями о зависимости от экспорта в Латинскую Америку и Европу. Наконец, мы покупаем эфирное время на радиосети NBC для еженедельных передач с приглашёнными экономистами из Чикагского университета, которые будут объяснять национальной аудитории, как политика изоляции душит экономику Америки, и ответственным за эту часть назначим нашего директора по связям с общественностью в Нью-Йорке.

Они детализировали этот план на протяжении трёх часов, не отвлекаясь на второстепенное, переходя от сенатора к сенатору.

Когда солнце скрылось за Гудзоном, окрасив небо в пурпурные тона, они встали из-за стола, пожали руки и разошлись по лимузинам. Их планы были запущены: от залов Капитолия до далёких портов Шанхая мир должен был оказаться под контролем американского крупного бизнеса.

Глава 16

Ночь первого ноября 1936 года опустилась на холмы Арагона тяжёлым покрывалом из низких туч, которые полностью закрыли луну и звёзды, оставив лишь слабый, рассеянный отблеск на поверхности реки Эбро, где вода казалась чёрной лентой, извивающейся между скалистыми берегами и редкими зарослями оливковых деревьев. Буэнавентура Дуррути сидел в кабине старого грузовика «Форд», захваченного у националистов две недели назад во время налёта на конвой под Леридой. Машина была покрыта толстым слоем дорожной пыли и ржавчины, с несколькими пробоинами в бортах от предыдущих стычек и треснувшим ветровым стеклом, которое искажало вид на дорогу. Мотор урчал неровно, с периодическими перебоями, передавая вибрацию через жёсткое сиденье прямо в тело Дуррути, который держал в руках самокрутку из грубого табака, собранного с полей Каталонии. Рядом с ним за рулём сидел Хуан Гарсия, двадцатилетний парень из барселонских доков, чьи мозолистые пальцы крепко сжимали баранку, а глаза, привыкшие к ночным сменам у причалов, внимательно следили за каждым поворотом грунтовой дороги, чтобы не налететь на острый камень или не свалиться в глубокий кювет, заполненный сухой травой и кустарником.

В кузове грузовика, под брезентом, лежали ящики с патронами калибра 7,92 миллиметра, консервами из трофейных запасов, ручными гранатами типа «лафитт» и двумя пулемётами «гочкис», которые анархисты захватили в последнем бою у реки Сегре. Отряд насчитывал сто два человека, собранных из разных слоёв республиканского лагеря в Каталонии. Среди них были рабочие с металлургических заводов Барселоны, которые ещё недавно ковали детали для тракторов, а теперь ковали победу в бою, крестьяне из окрестных деревень вроде Бинефара и Фраги, знавшие каждую тропинку, каждый овраг и каждое укрытие в этих холмах, и несколько французских добровольцев, перешедших Пиренеи пешком с рюкзаками за спиной, полными идеалов свободы и равенства, вдохновлённых речами о революции. За грузовиком следовали два легких автомобиля «Ситроен», на крышах которых были установлены пулемёты на треногах. Пешие бойцы шли колонной по двое вдоль дороги, винтовки «маузер» были перекинуты через плечо, рюкзаки были набиты сухарями из ячменной муки, флягами с водой из местных источников и запасными обоймами, завёрнутыми в тряпки, чтобы не греметь.

Впереди отряда шёл проводник Мигель Альварес, старый пастух с морщинистым лицом, обветренным солнцем и ветрами, с посохом в руках, сделанным из оливкового дерева, и с знанием местности, которое он накопил за шестьдесят лет хождения за овцами по этим склонам, где каждый камень и каждая ложбина могли стать укрытием или ловушкой.

Дуррути курил самокрутку, глядя вперёд на дорогу, которая петляла между холмами, покрытыми редкой растительностью. Он думал о недавнем споре в старом особняке на Рамбле в Барселоне с Франсиско Ларго Кабальеро и Долорес Ибаррури. Социалисты и коммунисты настаивали на создании комитетов, строгих приказах и центральном командовании из Мадрида или Валенсии. А он, Дуррути, знал из опыта бесчисленных налётов и партизанских операций, что настоящая сила анархистов заключалась в свободе действий, в инициативе на местах, где каждый отряд мог решать сам, основываясь на обстановке. Этот рейд на небольшой склад националистов у моста через Эбро должен был стать ярким доказательством его правоты. По словам Мигеля, националисты оставили там лишь двадцать человек охраны, которые ожидали конвой с боеприпасами из Сарагосы, но конвой задерживался из-за проливных дождей на севере, размывших дороги. Он хотел захватить склад, забрать боеприпасы, продовольствие и медикаменты, поделить всё поровну с местными крестьянами в ближайших деревнях — и тем самым ударить по Франко в его слабом месте, без всяких отчётов в Барселону и без распределений по квотам, навязанным из центра.

Когда грунтовая дорога начала плавно спускаться к реке, где воздух стал прохладнее и влажнее от близости воды, Дуррути поднял руку в перчатке, и весь отряд остановился как по команде. Грузовик замер с тихим урчанием мотора, которое эхом отразилось от холмов, автомобили притормозили позади с лёгким скрипом тормозов. Дуррути вылез из кабины, его ботинки коснулись прохладной земли, покрытой мелким гравием, сухой травой и редкими камнями, которые хрустнули под подошвой. Он взял бинокль из деревянного ящика под сиденьем, поднёс его к глазам и тщательно осмотрел местность впереди. Мост через Эбро представлял собой старое каменное сооружение с тремя высокими арками, построенное ещё в мавританские времена, когда эти земли принадлежали эмирам, и теперь служившее ключевым пунктом на пути снабжения националистов. На той стороне реки, примерно в двухстах метрах от моста, виднелись очертания склада: несколько низких зданий с плоскими крышами из черепицы, окружённых деревянным забором высотой в человеческий рост, несколькими сараями для хранения и вышкой у главных ворот, где обычно стоял часовой. Ни одного огонька в окнах зданий, ни движения патрулей на дороге или у забора.

Мигель подошёл ближе к Дуррути, опираясь на посох, и сказал тихо, но с уверенностью человека, знающего каждую пядь этой земли:

— Всё в порядке, Буэнавентура. Националисты оставили там немного охраны, человек двадцать, может меньше. Они ждут конвой из Сарагосы с боеприпасами и продовольствием, но он опаздывает из-за дождей на севере, которые размыли дороги у Памплоны. Мы пройдём легко, если двинемся быстро и тихо.

Дуррути кивнул, опустил бинокль и повернулся к отряду, который замер в ожидании. Он разделил людей: пятьдесят бойцов под командой Антонио Руиса, своего надёжного заместителя, крепкого мужчины тридцати пяти лет с густой бородой, винтовкой на плече и опытом уличных боёв в Барселоне, пойдут по левому берегу реки, чтобы отвлечь внимание националистов и ударить с фланга гранатами и винтовочным огнём. Основная группа с Дуррути, включая грузовик и автомобили, двинется прямо по мосту к складу, чтобы ворваться внутрь и захватить запасы. Два пулемёта «гочкис» следовало установить на холме слева от дороги, откуда открывался отличный обзор на подходы к мосту, на противоположный берег и на весь складской комплекс.

Грузовик тронулся первым, медленно перекатываясь по мосту, деревянные доски настила скрипели под весом колёс и ящиков. За ним следовали автомобили, моторы работали на самых низких оборотах, чтобы не привлечь внимание. Пешие бойцы шли по бокам колонны.

Когда головной грузовик достиг середины моста, примерно на полпути к противоположному берегу, раздался первый выстрел, одиночный и резкий, пришедший с вышки у забора склада. Пуля ударила в кузов грузовика с громким звоном, выбив искры из металла и отскочив рикошетом. Хуан Гарсия инстинктивно нажал на педаль тормоза, машина встала поперёк дороги с визгом шин. Дуррути выпрыгнул из кабины мгновенно, держа револьвер «астар» в правой руке, и крикнул громко, чтобы все услышали:

— Всем в укрытие! Это засада! Залегайте и открывайте огонь по вышке и холмам!

В тот же самый момент националисты открыли огонь со всех сторон одновременно. Это не была малочисленная охрана из двадцати человек, как предполагал Мигель. Разведка Франко получила точную информацию от перебежчика из каталонских милиций, который сдал планы рейда, и склад был усилен двумя сотнями хорошо вооружённых солдат, включая марокканских таборитов в красных фесках с кривыми ножами на поясах, фалангистов в синих рубашках с нашивками йока и регулярную пехоту в форме цвета хаки с касками. Пулемёты «максим» на треногах застрочили с холмов по обе стороны дороги, длинные очереди пуль прошили воздух с характерным свистом, выбивая фонтаны пыли, щебня и осколков камня из земли и моста. Один из бойцов в кузове грузовика, крестьянин по имени Пабло, получил пулю прямо в грудь, он упал назад на ящики с консервами, кровь залила металлические банки и начала капать на доски настила. Хуан Гарсия выскочил из кабины, пытаясь добраться до укрытия за колесом, но вторая пуля задела его плечо, разорвав ткань куртки и мышцу, он споткнулся, рухнул на колени на мосту и прижал руку к ране, пытаясь остановить хлынувшую кровь пальцами.

Дуррути нырнул за переднее колесо грузовика, прижался спиной к резине, которая ещё была тёплой от мотора, и выстрелил несколько раз из револьвера в сторону вышки, где мелькнул силуэт стрелка. Рядом с ним взорвалась первая граната, брошенная с окопа у правого берега реки — взрыв разметал двоих анархистов, стоявших у борта грузовика, их тела отбросило в разные стороны.

Антонио Руис на левом берегу реки услышал начавшуюся стрельбу и мгновенно развернул свою группу из пятидесяти человек. Они залегли за большими камнями у воды, где берег был усеян валунами и кустами, и открыли ответный огонь из винтовок. Выстрелы затрещали один за другим, пули полетели в окопы националистов на противоположном берегу, где один солдат в красной феске дёрнулся от попадания, схватился за бок и упал лицом в траншею.

Но националисты подготовились к засаде тщательно и профессионально, используя преимущество местности и численного превосходства. Их пулемёт «максим» на правом холме, установленный за мешками с песком, дал длинную, непрерывную очередь, которая косила цепь анархистов у моста. Первый легковой автомобиль отряда, «Ситроен» с пулемётом на крыше, попытался развернуться для манёвра и поддержки огнём, водитель по имени Рафаэль крутанул руль резко влево, но в этот момент мина, выпущенная из 81-миллиметрового миномёта, спрятанного за складом в сарае, упала точно рядом с машиной. Взрыв подбросил автомобиль в воздух на несколько метров, он перевернулся на бок с громким скрежетом металла, бензин из разорванного бака вытек и мгновенно загорелся ярким пламенем, которое осветило всю округу оранжевыми отблесками, отбрасывая длинные тени на мост и реку.

Дуррути пополз вдоль грузовика к реке, потащив за собой двоих бойцов из своей группы. Один из них, молодой рабочий по имени Карлос Мендес из Барселоны, получил ранение в ногу — пуля прошла навылет через бедро, разорвав мышцу, кровь текла по брюкам тёмной струёй, оставляя след на досках моста. Дуррути сорвал свой кожаный ремень, обмотал им бедро Карлоса выше раны и затянул узел крепко, чтобы пережать артерию.

— Держись, Карлос, ползи к арке моста, там укрытие за камнем, не вставай, — сказал он и толкнул парня вперёд, помогая ему двигаться.

Они добрались до первой каменной арки моста, прижались к холодному, влажному камню, покрытому тонким слоем мха и речными отложениями. Оттуда Дуррути смог осмотреть всё поле боя в бинокль, который успел схватить из кабины. Националисты выходили из укрытий массово, цепью продвигались к мосту с трёх направлений: марокканские табориты с кривыми ножами на поясах и винтовками, фалангисты в синих рубашках с эмблемами йока и стрел на груди, регулярные солдаты в хаки с касками и подсумками. Офицер в фуражке с золотым галуном махал рукой, указывая на горящий автомобиль, и крикнул приказы на испанском с сильным андалусским акцентом, чтобы подтянуть резервы и добить прорвавшихся.

Анархисты отбивались с отчаянной яростью, используя каждое укрытие. Мария Родригес, женщина двадцати восьми лет из Барселоны, бывшая ткачиха на текстильной фабрике, установила один из пулемётов «гочкис» на холме слева от дороги. Она легла за большой валун, прицелилась через прорезь прицела и дала длинную очередь по наступающей цепи. Пули прошли низко над землёй, трое националистов упали сразу — один схватился за живот, где пуля разорвала внутренности, другой за голову, где каска слетела от удара, третий остался лежать неподвижно с простреленной ногой. Но ответный огонь националистов пришёл мгновенно и точно: их миномёт за складом прицелился по вспышкам пулемёта и выпустил серию из трёх мин подряд. Первая мина упала недалеко от холма, земля вздыбилась фонтаном, засыпав Марию осколками металла, камней и грунта. Пулемёт замолк навсегда, тело женщины осталось лежать у валуна, рука всё ещё сжимала рукоятку, а кровь стекала по камням в траву.

Дуррути крикнул остаткам своей основной группы у моста, где уже лежало несколько тел:

— Всем к реке! Переправляемся вплавь, рассредоточиваемся по берегу и отходим в горы!

Несколько бойцов, услышав приказ, бросились к воде, срывая на бегу рюкзаки и тяжёлые кожаные куртки, чтобы не утонуть под их весом. Они прыгнули в реку с разбегу и попытались плыть к противоположному берегу, где были кусты и камни для укрытия. Но пулемёт националистов, установленный на другой стороне реки за мешками, открыл по пловцам прицельный огонь — вода забурлила от десятков попаданий, один пловец дёрнулся в воде, получил пулю в спину и пошёл ко дну лицом вниз, другой поплыл дальше против течения, но вторая пуля настигла его в шею.

Бой разгорелся. Антонио Руис повёл свою половину отряда в отчаянную контратаку с левого берега. Они выскочили из-за камней у воды, где берег был крутым и усеянным валунами, и побежали к ближайшему окопу националистов, бросая на ходу ручные гранаты «лафитт». Одна граната упала точно в траншею, взорвалась с громким хлопком, разметав солдат в разные стороны. Анархисты ворвались в окоп с криками и вступили в рукопашный бой. Антонио заколол марокканского таборита штыком в грудь, вырвал его винтовку из рук и выстрелил в другого солдата, попав в плечо, где пуля разорвала сустав. Его люди дрались с яростью: один рабочий из Барселоны ударил фалангиста прикладом по голове с такой силой, что тот осел без звука на дно траншеи, другой крестьянин метнул нож в офицера, попав в бедро, и тот упал, крича от боли. Но националисты подтянули подкрепления с фланга — свежая группа из тридцати человек вышла из кустов на холме и открыла огонь с трёх сторон одновременно. Пули срезали анархистов одного за другим в окопе. Антонио получил ранение в руку, кровь потекла по рукаву куртки, но он продолжал стрелять из захваченной винтовки левой рукой, пока длинная очередь из пулемёта не ударила ему в грудь. Он упал на колени в траншею, а потом упал лицом в землю, его винтовка выпала из рук, а тело осталось лежать среди своих и врагов.

Дуррути с оставшимися двадцатью бойцами из основной группы держался у моста, используя грузовик и перевернутый автомобиль как баррикаду. Они перетащили второй пулемёт «гочкис» за дымящиеся обломки «Ситроена», где пламя уже угасало, оставляя только тлеющие куски резины и запах горелого металла. Педро Мартин, крепкий каталонец тридцати лет с завода в Барселоне, лёг за металл перевернутой машины и зарядил ленту патронов. Он дал длинную очередь по наступающей цепи националистов — пули легли веером, заставив их залечь за камнями и кустами, несколько человек остались лежать на открытой земле с простреленными конечностями. Дуррути подполз к Педро по земле, помог вставить новую ленту из ящика, который вытащил из кузова.

— Держи их здесь любой ценой, Педро, я возьму десяток бойцов и обойду склад с тыла через кусты, — сказал он и махнул рукой своим ближайшим людям, отбирая самых ловких.

Десять бойцов поползли вдоль реки, прячась за густыми кустами. Пули свистели над головами, срывая листья с веток и поднимая пыль. Один анархист, французский доброволец по имени Жак, встал на колено за кустом, чтобы выстрелить из винтовки в приближающегося марокканца, но пуля националиста попала ему прямо в шею, разорвав артерию, он схватился за горло обеими руками, кровь хлынула между пальцами фонтаном, и он упал лицом в траву, и его тело дёрнулось несколько раз. Дуррути тащил другого бойца, раненого в бедро пулей, которая вошла сбоку — парень хромал очень сильно, но он полз вперёд на локтях, оставляя за собой кровавый след на земле.

Они добрались до деревянного забора склада. Дуррути вытащил из кармана ручную гранату, выдернул чеку зубами и бросил её под главные ворота. Взрыв разнёс замок и часть забора на куски, обломки дерева полетели в разные стороны. Анархисты ворвались внутрь через пролом: склад был полон деревянных ящиков с патронами, мешков с мукой и рисом, консервов в жестяных банках и бочек с водой и вином. Но националисты, прятавшиеся внутри зданий, открыли огонь из окон и дверей с близкого расстояния. Перестрелка завязалась в упор внутри помещений — Дуррути выстрелил из револьвера в солдата у двери склада, пуля попала в грудь, пробив лёгкое, тот упал, хватаясь за стену и кашляя кровью. Рядом его боец заколол другого националиста штыком, вонзив в бок под рёбра, и вырвал у него винтовку из рук.

Но их было слишком мало — всего десять против нескольких десятков внутри и снаружи. Националисты подтянули резервы из сараев и задних зданий, окружая склад с трёх сторон плотным кольцом. Дуррути увидел это через разбитое окно, где стекло осыпалось от пуль, и крикнул своим:

— Всем к заднему выходу! Прорываемся к реке и отходим вниз по течению!

Они выскочили через разбитую дверь склада, стреляя на бегу из всего, что осталось — револьверов, винтовок и кидая последние гранаты. Дуррути бежал первым, револьвер был в правой руке, левая сжимала раненое плечо, где пуля задела мышцу ещё у моста, вызвав острую боль, которая отдавала в руку при каждом движении. Двое бойцов рядом с ним получили ранения на выходе и упали — одному пуля в спину пробила позвоночник, другому в голову, разнеся череп. Дуррути добежал до берега реки, где вода плескалась о камни, и прыгнул в реку с разбегу. Река была холодной. Течение подхватило его и понесло вниз.

За ним прыгнули ещё трое выживших из группы. Дуррути схватился за обломок деревянной доски от разрушенного забора, которая плыла рядом, он плыл, держась за неё одной рукой, пытаясь направить тело к берегу. Националисты на берегу открыли огонь по пловцам с близкого расстояния, пули поднимали фонтанчики воды. Первая пуля ударила Дуррути в спину. Она вошла между лопаток с глухим ударом, он дёрнулся от внезапной боли, вода вокруг окрасилась красным. Он попытался плыть дальше, перехватывая доску крепче правой рукой, но вторая пуля попала в голову, пробив висок. Тело обмякло, доска выскользнула из ослабевших пальцев, и течение унесло его вниз по реке, где тело кружилось в водоворотах у крупных камней, задевая коряги, ветки и уходя под воду в глубоких местах.

Педро Мартин у второго пулемёта держался дольше всех на позиции у моста. Лента патронов кончилась, он вставил последнюю из ящика, дал финальную очередь по наступающим националистам, которые уже подходили цепью на сто метров. Они приближались уверенно, стреляя на ходу. Миномёт националистов прицелился точно по вспышкам и мина упала прямо у перевернутого автомобиля. Взрыв разорвал Педро на части.

Последние анархисты у моста, склада и на холмах были полностью окружены. Националисты подошли близко и добивали раненых выстрелами в упор из винтовок или штыками в грудь. Крики раненых и умирающих стихали один за другим по всему полю. Те немногие, кто пытался бежать по холмам в темноте, были настигнуты пулями в спину или гранатами. Отряд, который пришёл сотней полных надежд на успешный рейд, таял на глазах: из ста двух осталось пятьдесят, потом двадцать, потом всего единицы. Несколько человек, увидев безнадёжность, сдались, подняв руки вверх, их обыскали, связали верёвками за спиной и увели на склад под конвоем марокканцев.

Националисты методично обыскали все тела на мосту, в окопах и внутри склада, собрали винтовки, патроны, документы из карманов, рюкзаки с сухарями и личные вещи. Склад уцелел почти полностью, большая часть запасов боеприпасов, продовольствия и медикаментов осталась нетронутой. Офицер роты, капитан по имени Хуан Мендоса, доложил по портативной рации в штаб в Сарагосу: засада удалась полностью, анархистский лидер Буэнавентура Дуррути устранён, весь отряд уничтожен, потери минимальные.

К утру, когда первые лучи солнца осветили холмы, река унесла десятки тел далеко вниз по течению, где они застряли в зарослях у берега, утонули в омутах или были вынесены на отмели. Новости о гибели Дуррути и всего его отряда дойдут до Барселоны только через выжившего проводника Мигеля, который спрятался в густых кустах на холме и видел весь конец боя от начала до финала. Это станет тяжёлым ударом для анархистов всей Каталонии и ослабит их позиции на фронте. Франко в далёкой Севилье получит ценную передышку, его позиции в Арагоне укрепятся на несколько критических недель, позволяя перегруппировать силы.

Засада у Эбро стала одной из тех ключевых операций, которые переломили ход борьбы в Арагоне, ослабив республиканский фланг и дав националистам время на перегруппировку и новые наступления в ближайшие недели.

Глава 17

Первые числа ноября 1936 года в Лондоне выдались особенно сырыми и холодными, когда густой туман, стелющийся по поверхности Темзы плотным покрывалом, скрывал от глаз редких прохожих силуэты барж, грузовых кораблей и пароходов, медленно продвигающихся к докам в нижнем течении реки, где разгружались товары из колоний — чай из Цейлона, каучук из Малайи, шерсть из Австралии.

Улицы финансового района Сити, обычно заполненные потоком клерков в строгих котелках и пальто, спешащих на биржу Ллойда или в банки на Ломбард-стрит, теперь казались затихшими под тяжелым серым небом, где редкие лучи солнца едва пробивались сквозь многослойные облака, отбрасывая длинные, размытые тени на мостовые. В таком неприветливом, почти мистическом окружении располагался неформальный клуб под названием «Имперская федерация бизнеса», занимавший старый особняк викторианской эпохи на углу Корнхилл и Ломбард-стрит, где фасад из красного кирпича с белыми карнизами и высокими окнами выглядел скромно и непритязательно, без каких-либо броских вывесок или рекламных щитов, лишь с небольшой медной табличкой у входа, на которой было выгравировано название клуба мелким, едва заметным шрифтом, доступным только для посвященных, кто знал, что за этими дверями решаются судьбы миллионов фунтов и тысяч рабочих мест по всей Британской империи.

Швейцар в строгой ливрее с золотыми пуговицами, стоявший у массивных дубовых дверей с кованой решеткой, знал в лицо каждого члена клуба и пропускал внутрь только тех, кто имел право входа, обеспечивая полную конфиденциальность собраний, где обсуждались не только биржевые котировки, но и политические интриги, способные изменить курс страны. Внутри особняка царила атмосфера старой Англии, где стены были обшиты дубовыми панелями темного цвета, отполированными до блеска поколениями слуг, а свет от каминов с потрескивающими дровами из шотландского торфа отражался в бронзовых канделябрах и хрустальных графинах. Тяжелые кожаные кресла вокруг длинных столов из красного дерева, инкрустированного перламутром, приглашали к долгим беседам о делах, способных повлиять на судьбу целых отраслей промышленности — от сталелитейной до химической. Полы были устланы толстыми коврами персидского производства со сложными орнаментами в красных и синих тонах, заглушавшими каждый шаг, а на стенах висели портреты бывших членов клуба — лорда Ротермира в молодости, сэра Альфреда Монда, основателя ICI, и других промышленников и банкиров, чьи имена были связаны с расцветом Британской империи в прошлом веке, когда Британия правила морями и рынками мира.

Здесь не подавали изысканных ужинов для развлечения или светских раутов; меню ограничивалось простыми, но добротными британскими блюдами вроде ростбифа с йоркширским пудингом, жареной баранины с мятным соусом или копченого лосося из Шотландии, а напитки — виски двенадцатилетней выдержки, портвейном из погребов клуба и бренди, которое хранилось в дубовых бочках десятилетиями. Официанты, нанятые со строгим условием абсолютного молчания и часто связанные семейными узами с членами клуба — сыновья или племянники магнатов, — двигались бесшумно по залу, пополняя графины и убирая пепельницы с монограммами, не вмешиваясь в разговоры и не обсуждая услышанное.

Вечером второго ноября 1936 года в главном зале клуба, освещенном настольными лампами с зелеными шелковыми абажурами, которые отбрасывали мягкий, приглушенный свет на лица собравшихся, создавая атмосферу доверия и заговора, за длинным столом из красного дерева с резными ножками в виде львиных лап собрались четверо влиятельных магнатов, чьи капиталы, связи и амбиции могли сдвинуть экономику всей страны в нужном направлении.

Во главе стола сидел Уир, сталелитейный магнат из Шеффилда, заводы которого в Йоркшире производили высококачественную сталь для королевского флота, для строительства мостов через Темзу и для железных дорог, протянувшихся от Лондона до Индии через Суэц, обеспечивая работой десятки тысяч человек в промышленном севере и принося ежегодный доход в миллионы фунтов. Его костюм-тройка от лучшего портного на Сэвил-Роу сидел безупречно, подчеркивая широкие плечи бывшего регбиста, а в петлице поблескивал значок с гербом Йоркшира — белая роза на синем поле, символизирующий его корни в промышленном сердце Англии.

Рядом с ним расположился Фредерик Сарваси, банкир с венгерскими корнями, эмигрировавший в Британию в молодости и построивший частный банк в Сити, который контролировал значительную часть финансовых потоков из британских колоний в Азии, Африке и Австралии, управляя кредитами на строительство плантаций, шахт и портов на суммы, исчисляемые десятками миллионов фунтов, с филиалами в Шанхае, Кейптауне и Сиднее. Он сидел с трубкой, периодически выпуская кольца дыма, которые медленно поднимались к высокому потолку с лепниной в виде виноградных лоз и поднимались выше, к люстре из богемского хрусталя.

Напротив него развалился в кресле Уильям Моррис, автомобильный король, чьи заводы в Оксфорде, Бирмингеме и Ковентри выпускали тысячи автомобилей ежегодно — от доступных моделей Morris Eight для среднего класса до роскошных лимузинов для махараджей и губернаторов колоний, с инновационной сборочной линией, скопированной с американских заводов Форда, но адаптированной под британские стандарты качества. В его руке был бокал с виски Glenfiddich, который он время от времени подносил к губам, наслаждаясь торфяным ароматом.

Завершал квартет Генри Монд второй, барон Мелчетт, наследник химической империи Imperial Chemical Industries. Его заводы в Биллингеме и Ранкорне производили удобрения для полей Австралии, красители для текстильных фабрик в Ланкашире, взрывчатые вещества для шахт в Южной Африке и даже компоненты для боеприпасов, с оборотом, превышающим двадцать миллионов фунтов в год и лабораториями, где работали лучшие химики Оксфорда и Кембриджа.

Эти четверо прибыли в клуб поодиночке, чтобы избежать лишнего внимания со стороны прессы или любопытных глаз репортеров из «Дейли Мейл», которые иногда караулили у входа в поисках сенсаций: Уир подъехал на своем черном «Роллс-Ройсе Фантом III» с номерами YORK 1, припаркованном в узком переулке за особняком под присмотром личного шофера; Сарваси предпочел обычное черное такси, смешавшись с потоком уличного движения на Флит-стрит; Моррис сам сел за руль одного из своих новейших прототипов — серебристого седана Morris Fourteen с шестицилиндровым двигателем, который он тестировал на дорогах от Оксфорда до Лондона; а Монд пришел пешком от ближайшего банка на Треднидл-стрит, где только что завершил встречу с партнерами по поводу новых инвестиций в алмазные шахты Де Бирс в Южной Африке.

На столе перед ними стояли серебряные графины с портвейном Taylor's 1927 года и бренди Courvoisier, коробки с кубинскими сигарами Romeo y Julieta, привезенными лично Сарваси из Гаваны через его связи, а также свежие номера газет — «The Times» с аналитикой по бюджету и речью Болдуина в парламенте, «Дейли Мейл» с сенсационными заголовками о визите Геринга в Лондон и фотографиями короля Эдуарда на яхте, «Financial Times» с котировками акций, где цены на сталь Vickers упали на три процента, а акции Morris Motors держались на уровне благодаря слухам о военных заказах, и «Morning Post» с редакционной статьей о кризисе в Испании и угрозе коммунизма для британских инвестиций.

Уир отложил свою сигару в тяжелую хрустальную пепельницу с гравировкой клуба и постучал пальцами по полированной поверхности стола, привлекая внимание собеседников, его слова прозвучали твердо и решительно, отражая накопившееся за месяцы раздражение от текущего положения дел в стране и в его собственной империи стали.

— Господа, мы собрались здесь не для того, чтобы просто обменяться любезностями по поводу урожая в Шотландии или обсудить последние котировки на бирже меди, а чтобы наконец-то принять решительные и скоординированные меры против той полной катастрофы, которую представляет собой правительство Стэнли Болдуина, этого слабого и нерешительного премьер-министра, чья политика бесконечных уступок, умиротворения и компромиссов с диктаторами вроде Геринга и Муссолини ставит под прямую и неминуемую угрозу не только безопасность и целостность Британской империи от Гибралтара до Сингапура, но и фундаментальные экономические интересы британского бизнеса. Сюда же я включаю наши собственные предприятия, которые страдают от хронического отсутствия государственных заказов на перевооружение, от чрезмерных налогов на прибыль и имущество, от растущей конкуренции со стороны более агрессивных и субсидируемых государством экономик, таких как немецкая, под руководством рейхсканцлера Геринга или японская с ее пока ещё не прекратившейся экспансией в Азию. Возьмем, к примеру, мои сталелитейные заводы в Шеффилде и Ротерхэме, которые еще десять лет назад работали на полную мощность круглосуточно, снабжая высококачественной броневой сталью королевский флот, строящий линкоры вроде King George V, экспортируя рельсы для железных дорог в Индию и Австралию и производя листы для мостов через Темзу, но сейчас эти заводы простаивают на двадцать пять процентов своих мощностей, тысячи квалифицированных рабочих сидят без дела или уходят на пособие, потому что флот сокращает заказы под предлогом бюджетных ограничений, навязанных Болдуином и его казначейством, а экспорт стали в колонии уходит к японским поставщикам из Йокогамы, предлагающим металл по демпинговым ценам благодаря огромным государственным дотациям и дешевому труду в Маньчжурии, которых у нас нет из-за трусливой и близорукой политики премьера, боящегося любого конфликта с иностранными державами, даже если это означает полную потерю традиционных рынков для британских производителей и рост безработицы в промышленном севере до уровня, которого не было со времен Великой депрессии.

Фредерик Сарваси кивнул в знак полного согласия, выпустив очередное идеальное кольцо дыма от своей трубки из бриара, которое медленно растворилось в воздухе зала под потолком с лепниной.

— Вы совершенно правы, дорогой Уир, и я могу подтвердить ваши горькие наблюдения на основе самых свежих данных моего банка, где мы наблюдаем, как финансовые потоки из британских колоний в Азии, Африке и на Тихом океане сокращаются уже третий квартал подряд на пятнадцать процентов из-за хронической нестабильности фунта стерлингов, который падает на валютных рынках в Нью-Йорке и Париже, потому что Болдуин и Чемберлен отказываются повышать процентные ставки Банка Англии или вводить протекционистские тарифы на импорт из Германии и Японии, чтобы защитить британских инвесторов от спекуляций со стороны иностранных банков вроде Deutsche Bank или Yokohama Specie Bank, в то время как в нацистской Германии рейхсканцлер Герман Геринг активно субсидирует тяжелую промышленность из государственного бюджета, строит тысячи километров автобанов, сотни новых заводов Krupp и IG Farben и целую инфраструктуру для экспансии немецкого бизнеса в Восточную Европу и на Балканы, привлекая инвестиции со всего мира и создавая условия, при которых немецкие товары вытесняют британские с рынков Румынии, Югославии и даже Турции.

Мои кредитные линии в Родезию для развития медных шахт, в Кению для кофейных плантаций и в Малайю для каучуковых могли бы удвоиться в объеме уже в следующем году, принеся прибыль в миллионы, если бы правительство Болдуина наконец-то разрешило полноценную экспансию без бесконечных бюрократических барьеров, без страха перед дипломатическими осложнениями с Лигой Наций и без этой позорной политики умиротворения, но вместо этого премьер тратит драгоценное время на бесплодные переговоры с немцами, которые не приносят ничего, кроме иллюзии мира на бумаге, в то время как наши конкуренты захватывают рынки сбыта один за другим, и нам срочно нужен лидер, который понимает механизмы большого бизнеса изнутри. Такой лидер, как Уинстон Черчилль, чьи пламенные речи в палате общин ясно и недвусмысленно показывают, что он выступает за сильную, неделимую империю, за немедленное перевооружение флота и армии до уровня, способного противостоять любой угрозе, за защиту экономических интересов Британии от иностранных хищников и за активную, агрессивную экспансию в колонии без оглядки на слабые и бесполезные международные соглашения, которые только связывают нам руки.

Уильям Моррис отхлебнул из своего бокала виски, поставил его на стол и присоединился к обсуждению. Его энтузиазм был понятен, поскольку он видел в текущей ситуации прямую и личную угрозу своему автомобильному бизнесу, построенному с нуля из маленькой мастерской в Оксфорде в гигантскую империю с тысячами рабочих.

— Черчилль — это именно тот человек, которого нам так отчаянно не хватает в Даунинг-стрит 10, потому что Болдуин с его бесконечными попытками умиротворить всех и вся, с его отказом от решительных действий только ослабляет позиции британской промышленности на мировых рынках, и мои автомобильные заводы в Оксфорде, Бирмингеме и Ковентри, выпускающие тысячи машин ежегодно от популярных и доступных моделей Morris Minor и Eight для среднего класса до роскошных лимузинов Morris Big Six для элиты и губернаторов колоний, могли бы полностью заполнить рынки в Канаде, Южной Африке, Австралии, Новой Зеландии и даже в Европе, если бы не драконовские таможенные тарифы, квоты на импорт и ограничения на экспорт, вводимые под давлением слабой и трусливой внешней политики Болдуина, в то время как японские производители Toyota и Datsun и немецкие Opel и Mercedes демпингуют свои автомобили повсюду, получая огромную государственную поддержку в виде субсидий и налоговых льгот.

Черчилль, с его богатым опытом, прекрасно понимает, что экспансия британского бизнеса — это ключ к процветанию нации, и он не боится громко требовать государственных субсидий для отечественных производителей, строительства новых дорог в колониях и заказов для армии, чтобы мы могли конкурировать на равных условиях и даже превосходить конкурентов. Представьте себе только, господа, если Черчилль наконец-то станет премьер-министром: он немедленно закажет десятки тысяч моих грузовиков и легковых автомобилей для нужд перевооружающейся армии и флота, расширит дорожную сеть в Кении, Родезии и Малайе для пассажирских моделей, введет протекционистские тарифы против японского импорта, и мои акции на Лондонской бирже взлетят вверх на пятьдесят процентов, а безработица в промышленных городах вроде Бирмингема, Оксфорда и Ковентри снизится до исторического минимума, потому что сейчас Болдуин и его кабинет душат нас избыточным регулированием, боязнью любого риска, который мог бы привести к конфликту, и полной неспособностью понять, что мир меняется и слабость только провоцирует агрессоров.

Генри Монд второй, барон Мелчетт, отложил свои бумаги с финансовыми отчетами ICI и оперся локтями на стол, внеся в разговор холодный аналитический подход, подкрепленный графиками и таблицами, которые он привез с собой в кожаном портфеле с золотой монограммой.

— Давайте посмотрим на всю эту ситуацию с фактами, цифрами и трезвым расчетом без лишних эмоций и сантиментов, уважаемые коллеги, потому что комбинированный капитал нас четверых приближается к ста миллионам фунтов стерлингов наличными и активами, с моими заводами Imperial Chemical Industries в Биллингеме, Ранкорне и Уилтоне, приносящими более двадцати миллионов ежегодно только от экспорта азотных удобрений в Австралию и Аргентину, синтетических красителей для текстильных фабрик в Ланкашире и Йоркшире, взрывчатых веществ для шахт в Южной Африке и даже компонентов для новых видов топлива для авиации, вашими сталелитейными мощностями, Уир, способными снабжать сталью весь королевский флот и строить мосты по всей империи от Лондона до Бомбея, банковскими потоками Сарваси, контролирующими кредиты в колонии на десятки миллионов через филиалы в Шанхае и Кейптауне, и автомобильным производством Морриса, которое может вырасти втрое при правильной государственной политике поддержки. Однако Болдуин и его правительство блокируют эту экспансию своими позорными уступками Германии в Рейнской области, Италии в Абиссинии и Японии в Маньчжурии, позволяя иностранным конкурентам вроде IG Farben и Mitsubishi вытеснять британские товары с традиционных рынков сбыта, и даже король Эдуард VIII добавляет масла в огонь своей расточительностью, тратя миллионы фунтов на личные прихоти, яхты, поездки в Америку и сомнительные знакомства, пока экономика страны страдает от слабости, инфляции и отсутствия решительных мер по перевооружению. Нам необходимо использовать наше огромное финансовое влияние, наши связи в Сити и наши ресурсы, чтобы изменить политический ландшафт в пользу сильного лидера вроде Черчилля, который понимает, что перевооружение, протекционизм и экспансия — это не угроза миру, а единственная гарантия процветания британского бизнеса в мире, где слабые пожираются сильными.

Уир улыбнулся уголком рта и взял новую сигару из коробки, аккуратно обрезав кончик серебряным ножом с гравировкой.

— Чтобы добиться реальных и быстрых перемен, мы должны действовать одновременно на нескольких фронтах через средства массовой информации, такие как «Дейли Мейл» под полным контролем лорда Ротермира, которая готова печатать любые материалы за соответствующее и щедрое финансирование, и мы можем запустить масштабную, координированную кампанию критики не только премьера Болдуина за его слабую экономическую политику, но и короля Эдуарда VIII, обвиняя его в готовности продать интересы Британской империи рейхсканцлеру Германии Герману Герингу в обмен на личные выгоды, инвестиции и привилегии, с конкретными статьями в газетах, где будет подробно описано, как король якобы обсуждает уступки в колониях, торговые соглашения и даже доступ к сырьевым ресурсам во время неофициальных встреч с немецкими представителями в Лондоне или во время своих поездок. И эти доводы будут приведены не по моральным причинам, связанным с его личной жизнью и романом с американкой Уоллис Симпсон, а строго по мотивам экономической слабости и предательства интересов бизнеса, показывающего, как монарх игнорирует нужды британского бизнеса, промышленности, рабочих и империи в целом.

Мы переводим первоначально пятьдесят тысяч фунтов в «Дейли Мейл» уже завтра для серии сенсационных статей с заголовками вроде «Король Эдуард и Геринг: тайная сделка, угрожающая британскому экспорту и десяткам тысяч рабочих мест в Шеффилде, Оксфорде и Биллингеме» или «Болдуин позволяет монарху предавать интересы промышленности ради иллюзорного мира с нацистской Германией, пока наши заводы закрываются», и это запустит настоящую волну публикаций в других газетах, таких как «Дейли Экспресс» Бивербрука, «Морнинг Пост» и даже в «Файненшл Таймс» для серьезного тона, с общим бюджетом на СМИ в два миллиона фунтов в течение ближайших трех месяцев, что для нашего совокупного капитала в сто миллионов — всего лишь небольшая, но крайне стратегическая инвестиция с потенциальной отдачей в десятки раз больше через новые государственные заказы и рост акций.

Сарваси вынул из внутреннего кармана пиджака толстую чековую книжку в кожаном переплете и положил ее на стол как символ немедленной готовности к действиям.

— Вся финансовая сторона кампании будет организована максимально анонимно через мои швейцарские счета в Credit Suisse в Цюрихе и Union Bank of Switzerland в Женеве, чтобы избежать любых следов, ведущих к нам или нашим компаниям, и я беру на себя полную координацию денежных потоков с помощью доверенных юристов: завтра же рано утром я переведу пятьдесят тысяч фунтов в «Дейли Мейл» через подставную компанию Imperial Investments Ltd, зарегистрированную на Каймановых островах специально для таких операций, еще двадцать тысяч распределю между «Дейли Экспресс» и «Морнинг Пост» для синхронизированных публикаций, которые выйдут в течение одной недели с одинаковыми обвинениями и фотографиями короля с Герингом, а для создания реального давления на консерваторов в палате лордов и палате общин мы подкупим от пятидесяти до ста влиятельных тори-членов парламента, предлагая каждому первоначально по одной тысяче фунтов наличными в конвертах с последующим увеличением до двух тысяч за полную лояльность, активное выступление в дебатах и поддержку вотума недоверия королю Эдуарду. У меня уже есть детальный и проверенный список надежных кандидатов, готовых к сотрудничеству: сэр Генри Кейзмент в палате общин, представляющий промышленный округ в Йоркшире и жалующийся на безработицу, лорд Дерби в палате лордов с его огромными связями в Ливерпуле и судостроении, лорд Астор, владеющий газетами и готовый усилить кампанию, лорд Бивербрук с его «Экспресс» — все они получат предложения через доверенных посредников и общая сумма на подкуп не превысит ста пятидесяти тысяч фунтов даже в худшем случае, что окупится сторицей при смене правительства и приходе Черчилля к власти с его программой перевооружения.

Моррис налил всем по новой порции виски из графина и предложил дополнения по публичным акциям.

— Помимо мощной и беспощадной кампании в прессе и целенаправленного подкупа членов парламента, мы должны организовать массовые публичные акции и митинги через наши компании, чтобы создать убедительную видимость широкого народного недовольства политикой Болдуина и короля среди рабочих и среднего класса, с десятками тысяч рабочих, марширующими по улицам крупных городов с плакатами «За сильную империю с Черчиллем против экономической слабости Болдуина и Эдуарда VIII, предающего нас Герингу», и мои автомобили и грузовики предоставят бесплатный транспорт для тысяч участников митингов из промышленных районов в Лондон, Манчестер и Глазго, а в прессе это будет выглядеть как спонтанный и искренний протест британского бизнеса и трудящихся против упадка промышленности, с речами, где Уинстон Черчилль сможет выступить в роли настоящего лидера нации, получая от нас прямые финансовые переводы в размере ста тысяч фунтов на старте для организации его собственной кампании, через его личного секретаря Брендана Бракена или через подставные благотворительные фонды вроде «Фонда империи», чтобы избежать любых подозрений со стороны налоговой или прессы. Представьте себе только заголовки в «Дейли Мейл» после первых митингов в Бирмингеме: «Пятьдесят тысяч рабочих из автомобильной отрасли требуют отставки короля за предательство британского экспорта рейхсканцлеру Герингу и за полное игнорирование нужд промышленности в пользу личных связей», и это создаст такой мощный общественный резонанс, что даже самые лояльные Болдуину тори в парламенте будут вынуждены переметнуться на нашу сторону под давлением своих избирателей и угрозой потери мест на следующих выборах.

Монд свернул свои графики с кривыми роста акций и положил их в портфель.

— С точки зрения холодного расчета возврата наших инвестиций, весь этот многослойный план представляется абсолютно идеальным и практически безрисковым в долгосрочной перспективе, потому что при Уинстоне Черчилле в роли премьер-министра мои химические заводы ICI немедленно получат государственные контракты на десятки миллионов фунтов для производства взрывчатых веществ, боеприпасов и синтетического топлива в рамках программы перевооружения, ваша сталь, Уир, пойдет на строительство новых линкоров, крейсеров и танков без каких-либо бюджетных задержек или парламентских дебатов, банковские потоки Сарваси потекут в колонии с государственными субсидиями, гарантиями и налоговыми льготами, а автомобили Морриса заполнят дороги от Кейптауна до Сиднея, от Оттавы до Веллингтона и от Бомбея до Карачи, с ростом акций всех наших компаний на двадцать-тридцать процентов уже в первый год после смены правительства, и чтобы полностью минимизировать риски разоблачения наших действий, мы должны параллельно запустить сложную дезинформационную кампанию, распространяя через подконтрольные газеты и анонимные источники слухи о внутренних конфликтах и коррупции в правительстве Болдуина, якобы сам премьер-министр в приватных разговорах с приближенными признает свою полную слабость и некомпетентность в экономических вопросах. Общий бюджет операции на первые три месяца: два миллиона фунтов на средства массовой информации и пропаганду, сто пятьдесят тысяч на подкуп членов парламента и лордов, двести тысяч ежегодно Черчиллю на его политическую деятельность и речи — всего менее трех миллионов из наших ста, с окупаемостью в десять-пятнадцать раз за счет новых государственных заказов, роста экспорта в колонии и подъема котировок на Лондонской бирже до уровней 1929 года.

Они продолжали обсуждение до глубокой ночи, уточняя каждую деталь.

К утру план был выверен до мелочей, бокалы были пусты, а туман за окнами начал рассеиваться. Лондон просыпался, готовый к новому дню, когда их заговор уже пустил корни.

Глава 18

Вашингтон в середине ноября 1936 года встречал высокопоставленных гостей из Японии ясным, но прохладным утром. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в бледно-розовые тона. Пенсильвания-авеню, широкая и прямая, служила главной артерией столицы Соединенных Штатов. Черные седаны Packard и Cadillac с хромированными бамперами, белыми шинами и фарами, похожими на глаза, медленно продвигались в утреннем потоке транспорта. Они останавливались у недавно установленных светофоров с мигающими желтыми и красными лампами. Клерки в серых или синих костюмах из шерсти, с галстуками в тонкую полоску или клетку и фетровыми шляпами Fedora на головах, шли по широким тротуарам. Они несли кожаные портфели с важными документами для офисов в Министерстве финансов или Государственном департаменте. Женщины в элегантных пальто с меховыми воротниками из лисы или норки, в шляпках с вуалью или перьями и перчатках из мягкой кожи прогуливались под кронами высоких вязов и кленов. Листья там уже полностью приобрели осенние оттенки — золотистый, оранжевый, красный и бордовый — и падали на асфальт.

Уличные торговцы расставили свои тележки и лотки на углах перекрестков. Один предлагал прохожим свежие номера газет The Washington Post и The New York Times с крупными заголовками о недавнем переизбрании президента Франклина Делано Рузвельта на второй срок. Республиканец Альф Лэндон потерпел сокрушительное поражение, собрав всего восемь электоральных голосов. Другой торговец жарил каштаны в большой железной сковороде на углях, отчего в воздухе витал сладковатый, ореховый аромат, который привлекал офисных работников на быстрый перекус. Третий продавал красные яблоки из долины Шенандоа в Вирджинии — блестящие и сочные, завернутые в коричневую бумагу по одному или в пакеты по полдюжины. Четвертый предлагал горячие пончики с сахарной пудрой из фургона с надписью Dunkin' Donuts, который только начинал свою экспансию по стране. Курьеры на велосипедах марки Schwinn или Raleigh с большими корзинами на переднем колесе и звонками на руле ловко пробирались сквозь толпу пешеходов и машины. Они доставляли срочные пакеты, конверты с телеграммами или стопки отчетов в правительственные здания из красного кирпича с белыми колоннами. Желтые такси Checker Cab сигналило клаксонами и маневрировало между автобусами и грузовиками, груженными ящиками с продуктами для рынков.

Белый дом, резиденция президента, возвышался в центре этой повседневной городской жизни. Его белоснежные стены и колонны в неоклассическом стиле сияли под утренним солнцем. Аккуратно подстриженные газоны простирались до кованых железных оград, а клумбы с поздними осенними цветами — хризантемами в желтых, белых и бордовых тонах, астры и георгинами — добавляли яркие акценты к зеленому ковру травы. Садовники в синих комбинезонах и кепках уже работали там с граблями и секаторами. Вокруг здания дежурили полицейские в темно-синих формах с блестящими значками и дубинками на поясе. Они направляли поток машин и пешеходов. Небольшая группа репортеров и фотографов с тяжелыми камерами Graflex или Leica на треногах и блокнотами в руках толпилась у главных ворот. Они надеялись запечатлеть момент прибытия японской делегации или получить эксклюзивный комментарий от пресс-секретаря Белого дома.

Японская делегация прибыла на вокзал Union Station ближе к девяти утра. Часы на башне с колоннами пробили девятый раз, и звук эхом разнесся по огромному сводчатому залу с мраморными полами и высокими арками. Специальный поезд из Нью-Йорка отправился накануне вечером с Пенсильванского вокзала на Манхэттене. Там премьер-министр Хирота Коки и генерал Накамура провели предыдущую ночь в роскошных апартаментах отеля Waldorf-Astoria на Парк-авеню. Апартаменты выходили на небоскребы Эмпайр-Стейт-Билдинг и Крайслер-Билдинг, освещенные ночью. Ужин состоял из стейков и лобстеров в ресторане отеля, а за бокалом саке гости обсудили повестку дня. Поезд подошел к перрону номер три точно по расписанию, без единой минуты опоздания, благодаря точной работе железнодорожной компании Pennsylvania Railroad.

Вагон первого класса специально зарезервировали и декорировали для высоких гостей. Стены обили красным деревом махагони, сиденья — мягкой кожей в кремовом цвете. На столиках стояли хрустальные вазы с свежими орхидеями. Стюарды в белых перчатках обслуживали пассажиров во время пути через Нью-Джерси и Мэриленд. Они подавали кофе, чай и легкие закуски. Вагон остановился плавно, с легким шипением тормозов и паром из-под колес. Двери открылись, и на перрон вышел оркестр морской пехоты Соединенных Штатов Америки. Музыканты уже выстроились в идеальные ряды. Они носили синие мундиры с золотыми пуговицами и эполетами, белые перчатки, ремни и фуражки с кокардами в виде орла. В руках они держали медные трубы, кларнеты, саксофоны и барабаны.

Оркестр заиграл сначала американский национальный гимн The Star-Spangled Banner. Мощные аккорды труб и ритмичные удары барабанов эхом отразились от сводов вокзала. Пассажиры на соседних перронах — семьи с чемоданами Samsonite, бизнесмены в костюмах с газетами под мышкой, солдаты в хаки, возвращающиеся с учений — остановились и повернулись в сторону делегации. Некоторые сняли шляпы в знак уважения. Затем, без паузы, оркестр перешел к японскому гимну Kimigayo. Он звучал более сдержанно и мелодично, с акцентом на струнные и деревянные духовые инструменты.

Хирота Коки вышел из вагона первым. За ним следовал генерал Накамура. Делегацию дополняли около дюжины японских дипломатов в темных костюмах-тройках с значками на лацканах в виде японского флага. Несколько военных офицеров были в униформе с саблями на поясе в ножнах с золотой отделкой. Адъютант Накамуры, лейтенант Като — молодой офицер с блокнотом и карандашом в руках, был в форме с нашивками и в фуражке.

Американскую сторону на перроне представлял посол Соединенных Штатов в Японии Джозеф Кларк Грю. Рядом стояла группа чиновников из Государственного департамента — мужчины средних лет в похожих костюмах, с папками и портфелями под мышкой. Один из них держал букет хризантем для приветствия.

Почетный эскорт впечатлял. Полная рота морской пехоты в парадной форме — синие мундиры, белые ремни, перекрещенные на груди, белые перчатки, винтовки M1903 Springfield с примкнутыми штыками на плече — выстроилась в две идеальные шеренги по двадцать пять человек в каждой. Они образовали коридор от вагона до выхода. Командир роты отдал честь, подняв руку к козырьку. Делегация прошла между рядами под продолжающиеся звуки оркестра. Теперь он играл бодрый марш «Semper Fidelis» Джона Филипа Сузы с акцентом на барабаны и трубы. Пассажиры вокзала аплодировали, дети махали маленькими флажками США и Японии, розданными заранее. Фотографы сделали первые снимки — вспышки осветили лица гостей.

У главного выхода с Union Station, где колонны и арки вокзала переходили в площадь с фонтаном и статуей Христофора Колумба, ждал моторный кортеж из шести черных лимузинов Lincoln Zephyr последней модели. Они имели удлиненные кузова, хромированные радиаторы в форме водопада, белые шины Goodyear и маленькие флажки Соединенных Штатов и Японии на капотах перед лобовым стеклом. Двери автомобилей открыли шоферы в униформе — на них были серые костюмы с фуражками и белыми перчатками. Делегация расселась по местам: Хирота Коки и генерал Накамура сели в первый лимузин на заднее сиденье с кожаной обивкой и откидными подлокотниками. Посол Грю сел рядом с Хиротой для перевода и беседы. Дипломаты и офицеры заняли следующие машины по рангам.

Кортеж тронулся под эскортом четырех мотоциклистов полиции на Harley-Davidson с синими мигалками — без сирен, чтобы не нарушать утреннюю тишину. Два мотоцикла спереди и два сзади прокладывали путь через город. Маршрут тщательно спланировали: они ехали от вокзала по Луизиана-авеню мимо Капитолия.

Величественный белый купол с статуей Свободы на вершине возвышался над горизонтом. Флаги штата трепетали на ветру на мачтах. Туристы фотографировались у ступеней. Затем проехали по Мэриленд-авеню, где здания в викторианском стиле из красного кирпича с белыми карнизами и балконами чередовались с небольшими скверами. По пути кортеж проехал мимо Национального молла. Вашингтонский монумент — высокий обелиск из белого мрамора — отбрасывал длинную тень и отражался в пруду с утками. Наконец кортеж повернул на Пенсильвания-авеню, где движение стало плотнее.

Люди на тротуарах и в окнах офисов останавливались, чтобы посмотреть на машины. Офисные клерки махали руками из окон второго этажа. Школьницы в форме католической школы улыбались и шептались. Мужчины снимали шляпы в знак уважения к иностранным гостям.

Кортеж сделал короткую остановку у отеля Willard на углу Пенсильвания-авеню и 14-й улицы. Это историческое здание в стиле боз-ар с колоннами, балконами с кованым железом и флагом на крыше. В прошлом здесь останавливались Авраам Линкольн, Улисс Грант и Марк Твен. Теперь оно было выбрано для японской делегации из-за близости к Белому дому и роскошных апартаментов. У входа в отель, украшенного гирляндами из осенних листьев дуба и клена, букетами хризантем в вазах и маленькими флагами США и Японии на стойках, стоял менеджер отеля мистер Джозеф Уиллард-младший, потомок основателя. Он носил смокинг с бабочкой и широко улыбался. Его окружали швейцары в ливреях с золотыми пуговицами и белыми перчатками, консьержи и горничные.

Он поклонился низко, когда двери лимузинов открылись, и лично проводил гостей в главный холл. Это было просторное помещение с мраморными полами в шахматном узоре, хрустальными люстрами Swarovski, свисающими с потолка высотой в три этажа, пальмами в медных горшках вдоль стен, мягкими диванами в стиле Людовика XV и портретами знаменитых постояльцев на стенах.

Апартаменты для премьер-министра Хироты и генерала Накамуры находились на втором этаже, в президентском номере и соседнем. Просторные комнаты были с высокими потолками, антикварной мебелью из красного дерева — кровати с балдахинами, комоды с мраморными столешницами, кресла с бархатной обивкой. Камины, где уже горел огонь из березовых поленьев, распространяли тепло и легкий аромат дыма. Большие окна с тяжелыми бархатными шторами в бордовом цвете выходили на Пенсильвания-авеню с видом на движение машин и пешеходов. В ванных комнатах были мраморные ванны с золотыми кранами, свежие полотенца с монограммой отеля и корзины с фруктами, шампанским Moёt Chandon и коробками шоколада Godiva как приветственный подарок.

Для остальной делегации подготовили номера поменьше, но не менее комфортные, с телефонами на прикроватных столиках и радиоприемниками Philco для новостей. Там их ждал завтрак в столовой на первом этаже, отделанной дубовыми панелями и с хрустальной посудой. Их ждали серебряные подносы с только что испеченным хлебом из местной пекарни — багетами, круассанами с маслом, рогаликами с маком. Свежие фрукты из Калифорнии и Флориды: яблоки Голден Делишес, груши Бартлетт, виноград Томпсон без косточек, бананы из Центральной Америки. Кофе в фарфоровых чашках от Lenox с золотой каймой, свежезаваренный из колумбийских зерен. Зеленый чай матча для японских гостей в керамических чашках. Омлеты с ветчиной, сыром чеддер и грибами. Тосты с маслом и джемом из клубники или апельсиновым мармеладом. Бекон хрустящий и сосиски.

Официанты в белых смокингах и перчатках обслуживали стол: наливали кофе или чай, убирали пустые тарелки, предлагали добавку. Хирота попробовал круассан, кивнул одобрительно и сказал что-то на японском Като, который записал. Накамура предпочел зеленый чай и рис с соевым соусом, специально приготовленный шеф-поваром отеля, знающим азиатскую кухню. За завтраком они обсудили расписание: короткий отдых в номерах для свежести после путешествия, просмотр газет с переводами, затем в 10:30 выезд в Белый дом. Посол Грю присоединился к столу и рассказал анекдот о предыдущих визитах японских делегаций в 1920-х.

После завтрака делегация поднялась в апартаменты для небольшого отдыха. Хирота просмотрел телеграммы из Токио, сидя за письменным столом с лампой Tiffany. Накамура поговорил по телефону с одним помощником в Японии через коммутатор отеля. Дипломаты проверили портфели с документами — договорами, статистикой торговли, картами Азии. В 10:30 кортеж снова ждал у входа в Willard — те же лимузины, те же шоферы — и направился к Белому дому.

Ворота Белого дома — кованые, черные с золотыми орлами — открылись автоматически охраной в форме и пропустили машины на подъездную дорожку с гравием. Газоны резиденции были идеально подстрижены, усыпаны опавшими листьями клена, которые садовники в синих комбинезонах и кепках сгребали в кучи деревянными граблями. Клумбы с хризантемами, мамами и сальвиями сияли в утреннем свете.

У северного портика, главного парадного входа с белыми колоннами и балконом наверху, стоял президент Франклин Делано Рузвельт в своем специальном инвалидном кресле с деревянными подлокотниками и кожаным сиденьем. Рядом с ним стояла первая леди Элеонор Рузвельт, государственный секретарь Корделл Халл, адмирал Уильям Д. Леги, несколько сенаторов — включая Кея Питтмана от Невады и Роберта Вагнера от Нью-Йорка. Группа чиновников Госдепа и пресс-атташе.

Оркестр морской пехоты, перемещенный с вокзала, заиграл приветственный марш для президента, затем перешел к японским мотивам. Рузвельт протянул руку Хироте, вышедшему из лимузина первым.

— Добро пожаловать в Белый дом, премьер-министр Хирота. Ваш визит — это исторический момент для наших стран. Надеюсь, путешествие было комфортным и приятным.

Хирота пожал руку и ответил на хорошем английском с легким акцентом:

— Благодарю вас от всего сердца, господин президент. Мы глубоко тронуты теплым приемом американского народа и правительства. Япония ценит эту возможность для диалога.

Затем Накамура пожал руку Рузвельту и кивнул остальным членам принимающей стороны. Элеонор Рузвельт подошла ближе и пожала руки гостям.

— Рада видеть представителей великой японской нации в нашем доме. Надеюсь, вы попробуете американскую кухню и увидите красоты Вашингтона.

Фотографы Белого дома и прессы сделали серию снимков — группу у портика, рукопожатия, улыбки, флаги на фоне.

Гостей провели внутрь через северный портик в главный холл с мраморным полом, портретами Джорджа Вашингтона и Авраама Линкольна в золотых рамах на стенах, хрустальными вазами с цветами на консолях и коврами в восточном стиле. Оттуда — в Восточный зал, самый большой и торжественный в Белом доме.

Зал подготовили для официальной церемонии приветствия. По периметру стояли флаги США и Японии на золотых стойках через каждые несколько метров. Гирлянды из осенних листьев — дубовых, кленовых, ясеневых — переплетены с лентами в цветах флагов. Столы с серебряными подносами и закусками — канапе с черной икрой на тостах, кубиками сыра чеддер и швейцарского, ветчиной на шпажках, фруктовыми тартами с клубникой и киви, мини-сэндвичами с индейкой.

Собралось около двухсот пятидесяти человек: дипломаты из посольств европейских стран и Латинской Америки в смокингах и фраках, журналисты от Associated Press, United Press и японских агентств с блокнотами и диктофонами, бизнесмены — представители Standard Oil, General Motors, U. S. Steel, члены Конгресса, сотрудники Белого дома. Официанты в белых смокингах с черными бабочками и перчатках разносили серебряные подносы с бокалами апельсинового сока в хрустале, газированной воды Perrier, шампанского Dom Pérignon для тостов и зеленого чая в фарфоровых чашках для японских гостей.

Рузвельт поднялся на небольшой подиум с микрофоном, улыбнулся аудитории и начал речь.

— Дамы и господа, уважаемые гости из Японии, друзья Америки! Сегодня Белый дом открывает двери для премьер-министра Хироты Коки и генерала Накамуры, представителей великой империи Восходящего Солнца. Наши страны разделены океаном, но объединены общими ценностями — стремлением к миру, торговле и процветанию народов. После Великой депрессии Америка восстанавливается благодаря Новому курсу, создавая миллионы рабочих мест, а Япония развивает свою промышленность с удивительной скоростью. Пусть этот визит укрепит наши экономические связи: американский хлопок для японских фабрик, японский шелк для американских магазинов, совместные проекты на Тихом океане. За дружбу между США и Японией!

Аплодисменты грянули, оркестр сыграл короткий фанфар. Хирота подошел к микрофону следующим.

— Господин президент, первая леди, дамы и господа! От имени его величества императора Хирохито и народа Японии благодарю за этот теплый, искренний прием. Мы прибыли сюда как партнеры. Япония видит в Америке друга и союзника в развитии Азии и Тихого океана. Наши экономики дополняют друг друга: ваши ресурсы — наше производство. Пусть торговля растет, принося пользу миллионам семей от Токио до Вашингтона. За вечную дружбу!

Снова аплодисменты, вспышки фотоаппаратов осветили зал. Затем гости обменивались рукопожатиями. Сенатор Питтман с Хиротой обсудил тарифы на хлопок из Миссисипи. Бизнесмен из Standard Oil подошел к Накамуре с предложением поставок нефти из Техаса. Элеонор Рузвельт поговорила с японским дипломатом о женском образовании.

После церемонии в Восточном зале, длившейся около сорока пяти минут, делегацию провели по коридорам Белого дома — с портретами бывших президентов, вазами с цветами, коврами — в Овальный кабинет для приватной рабочей встречи. Массивный дубовый стол Resolute был завален стопками бумаг, телеграммами из Госдепа, отчетами о торговле, картами Азии и Тихого океана. Кресла были с зеленой кожаной обивкой и стояли вокруг камина из мрамора, где потрескивали березовые поленья в решетке и распространяли тепло и легкий дымный аромат. На стенах были портрет Джорджа Вашингтона, карта мира с булавками в ключевых точках, книжные шкафы с томами по истории и экономике.

Рузвельт сидел за столом в своем кресле, напротив были удобные кресла для Хироты и Накамуры с мягкими подушками в полоску. С американской стороны присутствовали Корделл Халл с толстой папкой документов, Генри Л. Стимсон — бывший госсекретарь, теперь неофициальный советник, с блокнотом и ручкой Parker, адмирал Леги с морской картой, переводчик — опытный дипломат из Госдепа по имени Джонсон. С японской стороны: два старших дипломата с портфелями от Montblanc, лейтенант Като с записями в кожаной папке, еще один офицер с документами по экономике.

Дверь закрылась, официанты в белых перчатках принесли серебряный поднос с кофейником георгианского стиля, фарфоровыми чашками Limoges, сахарницей, молочником со сливками из Вермонта, тарелкой с печеньем — шоколадным, овсяным, с изюмом — и зеленым чаем в термосе, а затем вышли бесшумно.

Рузвельт отложил сигарету в хрустальную пепельницу, откинулся в кресле и начал встречу теплым тоном.

— Господа, премьер Хирота, генерал Накамура, добро пожаловать в этот кабинет, где принимаются решения, влияющие на миллионы жизней. Мы собрались не для формальностей, а для реального разговора о будущем. Япония и Соединенные Штаты — две ведущие нации Тихого океана, наши экономики могут расти вместе экспоненциально. Американские фермеры в Канзасе и Айове производят миллионы бушелей хлопка ежегодно, который идеально подходит для ваших текстильных фабрик в Осаке, Нагоя и Киото, создавая тысячи рабочих мест там и здесь. Ваши рыболовные флотилии в Японском море и у берегов Хоккайдо ловят тунец, сардины и лосось, которые заполняют прилавки рынков в Сан-Франциско и Сиэтле. Наши сталелитейные заводы в Питтсбурге и Бирмингеме могут поставлять листы стали для ваших верфей в Йокосуке и Курэ, где строятся торговые суда. Расширение торговли — это не абстракция: это новые фабрики в Детройте, производящие автомобили Ford Model 48 для улиц Токио и Осаки, это японский шелк и чай в магазинах Macy's в Нью-Йорке и Marshall Field's в Чикаго, это совместные инвестиции в порты и железные дороги. Представьте: американские краны в порту Кобе, японские инженеры на строительстве дамб в Калифорнии. Это принесет миллиарды долларов, снизит безработицу, повысит уровень жизни от фермеров в Айдахо до рабочих в Фукуоке.

Хирота отхлебнул чай из чашки, поставил на блюдце и кивнул.

— Господин президент, ваши слова точно отражают потенциал наших стран. Япония импортирует более двух миллионов тюков американского хлопка в год — это основа нашей текстильной промышленности, экспортирующей ткани в Азию и Европу. Наши компании в Киото ткут шелк высшего качества, который продается в американских универмагах по премиум-ценам. Мы можем расширить обмен значительно: увеличить поставки японского чая — зеленого сенча и черного — для американских чайных домов, фарфора из Ариты с ручной росписью для коллекционеров, жемчуга с ферм в заливе Аго для ювелиров в Бостоне. Взамен получать больше американских тракторов International Harvester для ферм на Хоккайдо, где почва идеальна для риса и сои, автомобилей Chevrolet для такси в Токио, холодильников Frigidaire для японских домов. Совместные проекты: модернизация порта Иокогама с американскими доками и подъемными кранами от Bethlehem Steel, строительство складов в Шанхае под совместным управлением. Это удвоит товарооборот за пять лет, создаст цепочки поставок от сырья до готовой продукции.

Накамура положил фуражку на колени, скрестил руки и добавил:

— Экономическое партнерство — это фундамент стабильности. Япония инвестировала миллиарды иен в инфраструктуру Азии: железные дороги от Пекина до моря, шахты в Корее, фабрики в Формозе. Американские компании могут присоединиться к нам. Нам нужны поставки оборудования и кредиты от банков в Чикаго и Нью-Йорке под низкие проценты. Взамен мы предоставим доступ к ресурсам: соя и уголь из Маньчжурии для американских заводов, резина из Малайи может идти через японские каналы. Совместные рыболовные экспедиции в Тихом океане: американские консервные заводы в Калифорнии перерабатывают улов японских траулеров, а прибыль делится. Это выгодно стратегически и экономически и укрепит позиции обеих стран.

Стимсон, сидевший в кресле сбоку с картой Азии на коленях, наклонился вперед и разложил дополнительные графики экспорта.

— Генерал Накамура, премьер Хирота, экономические преимущества неоспоримы, цифры говорят сами за себя — торговля между нами уже превышает полмиллиарда долларов в год. Но для максимального роста и доверия нужно устранить препятствия. Маньчжоу-Го создает барьеры для свободной торговли в Северном Китае: таможни, монополии, нестабильность отпугивают инвесторов. Американские торговцы в Тяньцзине и Даляне жалуются на потерю рынков — экспорт чая, шелка, сои упал на тридцать пять процентов за три года. Если Япония выведет войска, администрацию и передаст контроль местным китайским властям или международной комиссии под эгидой Лиги Наций, это откроет регион полностью. Представьте совместные предприятия: нефтепровод от полей в Дацине до порта с американскими насосами Halliburton и японскими трубами, автосборочный завод Ford в Харбине с местной рабочей силой, текстильные фабрики с американским хлопком и японским оборудованием. Прибыль — поровну, рынки для всех, стабильность для региона.

Рузвельт поддержал и указал пальцем на карту, где Маньчжурия была выделена красным.

— Мистер Стимсон абсолютно прав, господа. Уход из Маньчжоу-Го станет мощным сигналом доброй воли, снимет напряженность в Азии. Взамен Америка предложит конкретные льготы: снижение тарифов на японский шелк с сорока пяти процентов до двадцати пяти, на консервированную рыбу — до десяти, увеличение квот на импорт чая без пошлин. Наши банки — Chase National, Bank of America — предоставят кредиты на десять лет под четыре процента для японских проектов в Китае без Маньчжоу-Го: строительство дамб на Янцзы, железных дорог от Шанхая до Нанкина. Это миллиарды в обороте: фермеры в Техасе продадут больше нефти для японских танкеров, рабочие в Огайо — больше стали для мостов в Азии. Экономика выиграет, народы сблизятся.

Хирота задумчиво посмотрел на графики Стимсона и отхлебнул чай.

— Предложение заслуживает серьезного рассмотрения. Маньчжоу-Го изначально создавалось как буфер для безопасности границ и экономической стабильности после инцидентов 1931 года. Но если Соединенные Штаты гарантируют нейтралитет Китая, равный доступ к рынкам и защиту японских инвестиций через международные соглашения, мы можем обсудить поэтапный вывод. Первый шаг — сокращение гарнизонов на пятьдесят процентов в течение года, передача шахт и ферм местным кооперативам под наблюдением нейтральных инспекторов. Второй — полная передача администрации через два года.

Накамура кивнул и взял печенье с подноса.

— Я подумаю над деталями предложения. В Токио кабинет и военные имеют разные взгляды, но экономическая логика убедительна. Уход из Маньчжоу-Го создаст вакуум, но если заполнить его совместными проектами — это компенсирует потери. Я передам ваши аргументы императору лично по возвращении. Возможно, соглашение о переходном периоде с гарантиями.

Обсуждение углубилось в конкретику на следующие два часа. Рузвельт предложил черновик торгового соглашения на пять лет: фиксированные квоты — сто пятьдесят тысяч тонн хлопка в год без пошлин, семьдесят пять тысяч тонн японского шелка, увеличение экспорта нефти на двадцать процентов. Хирота описал планы модернизации порта Кобе. Накамура упомянул рыболовные зоны: совместные лицензии в центральном Тихом океане, раздел улова — шестьдесят процентов Японии, сорок Америке, переработка на заводах в Сиэтле. Стимсон добавил:

— Без Маньчжоу-Го Шанхай станет хабом: американские банки финансируют железную дорогу Пекин-Ханькоу длиной тысячу миль, японские инженеры строят тоннели, доход от грузов делится пятьдесят на пятьдесят. Это вернет американский экспорт в Китай к уровню 1929 года.

Переводчик Джонсон передавал каждую фразу точно, с паузами для уточнений, иногда повторяя ключевые цифры.

Рузвельт закурил еще одну сигарету Camel в мундштуке и продолжил:

— Дружба — это не только слова, но и действия. По Маньчжоу-Го — ваше согласие откроет новую эру в отношениях между нашими странами.

Хирота улыбнулся.

— Я согласен с выводом войск при определенных гарантиях.

Накамура подтвердил.

— Мы подумаем. Надеемся на договоренность с вами.

Встреча завершилась рукопожатиями и фото для архива. Рузвельт был доволен. Визит делегации заложил основу для американской экспансии в Азию.

Глава 19

Утро в Аддис-Абебе разливалось теплым золотистым светом по крышам глинобитных домов местных жителей, где соломенные навесы отбрасывали мягкие тени на узкие улочки, и по белокаменным фасадам итальянских зданий с колоннами и балконами, украшенными флагами империи, по пальмовым аллеям, ведущим к массивным чугунным воротам резиденции маршала Лоренцо ди Монтальто, где флаги с римским орлом и фасциями трепетали на легком утреннем ветру над караульными постами из красного кирпича. Часовые в парадных мундирах с начищенными касками и винтовками на плече отдавали честь каждому проезжающему автомобилю с офицерами высшего ранга, в то время как садовники в белых туниках с вышивкой уже поливали из медных леек, украшенных гравировкой, цветущие кусты гибискуса с алыми лепестками, жасмина с белоснежными соцветиями и бугенвиллеи с пурпурными гроздьями, расставленные вдоль извилистых дорожек из белого гравия, тщательно выровненного граблями, которые вели к мраморным фонтанам с круглыми чашами из полированного камня, откуда вода поднималась стройными, искрящимися струями под лучами восходящего солнца и падала обратно с тихим, мелодичным плеском.

Лоренцо вышел из центрального входа резиденции, украшенного резными дверями из тикового дерева и мозаикой с изображением римского волка, и решил начать день с неспешной прогулки по обширной территории резиденции, где ухоженный сад простирался на многие гектары, с пальмами, отбрасывающими длинные, изящные тени на идеально подстриженные газоны из густой травы, клумбами ярких цветов, раскрывающих лепестки навстречу солнцу в симфонии красок — красного, белого, пурпурного и желтого, — и беседками из резного дерева с куполообразными крышами, увитыми густым плющом и цветущими лианами. В то время как вдалеке на плацу отряд солдат в серо-зеленых мундирах с ремнями и патронташами маршировал под резкие, отрывистые команды сержанта, их шаги сливались в единый ритмичный гул, эхом разносящийся по саду, а за высокой каменной оградой с колючей проволокой сверху и сторожевыми вышками уже шумел город — телеги торговцев, запряженные мулами с колокольчиками или верблюдами с пестрыми попонами, скрипели по пыльным улицам, поднимая облачка красной земли, голоса местных жителей на рынках сливались в многоголосый хор предложений купить свежие специи в холщовых мешках, рулоны яркого шелка и хлопка из дальних караванов или золотые украшения ручной работы. Итальянские патрули на перекрестках в касках с перьями и с винтовками «каркано» на изготовку проверяли бумаги у проходящих караванов с грузами, а дети в белых одеждах с вышивкой бегали между лавками с корзинами спелых манго, бананов, авокадо и кофе в зернах, крича и смеясь под присмотром матерей в цветастых платках, в то время как аромат жареного мяса и свежей выпечки витал над всем этим живым ковром городской жизни.

Витторио ди Санголетто, бригадный генерал с орденами на кителе за кампании в Абиссинии, ремнем с пряжкой в виде фасций из позолоченной бронзы и сапогами, отполированными не хуже маршальских слугами его собственной резиденции, уже ждал у арки, увитой густым плющом с глянцевыми листьями и цветущими лианами с белыми бутонами, ведущей в глубь сада как в зеленый лабиринт, и, увидев Лоренцо, отдал честь, выпрямившись и приложив руку к козырьку фуражки, после чего они двинулись по главной аллее.

Слуги в белых туниках с золотой вышивкой расставляли под широким навесом у ближайшего фонтана столы для завтрака с серебряными приборами, отполированными до блеска, хрустальными бокалами на тонких ножках, фарфоровыми тарелками с гербом империи и блюдами, уже источающими аромат свежеиспеченного хлеба с хрустящей корочкой, жареного мяса ягненка с розмарином, салатов из местных овощей с оливковым маслом и эспрессо, приготовленного на кухне в боковом флигеле резиденции, где повара в белых колпаках и фартуках суетились у медных печей.

Лоренцо первым нарушил молчание, оглядывая сад с высоты своего роста и отмечая, как золотые рыбки в фонтане мелькают стайками в прозрачной воде, а пальмы шелестят листвой на ветру, приносящем с собой смешанные запахи экзотических цветов, ближайшего рынка с его специями и кофе, и легкий дым от кухонных труб.

— После той решительной и безупречной зачистки в землях оромо, где наши отряды полностью уничтожили группу мятежников, вся провинция теперь полностью спокойна и покорна. Рас Микаэль, этот расчетливый и дальновидный вождь, прислал целый табун породистых лошадей, отары овец с густой шерстью и даже несколько пар слоновьих бивней исключительной длины и белизны в знак абсолютной, нерушимой лояльности, утверждая через своих посланников, что его воины не только не участвовали в бунте, но даже помогли выследить и захватить двоих беглецов, спрятавшихся в пещере, чтобы доказать преданность новому порядку и заслужить дополнительные привилегии от вице-короля, — сказал он, поворачивая к боковой аллее.

Витторио кивнул, шагая в ногу и глядя на солдат на плацу, которые после марша чистили винтовки и пулеметы «бреда» с маслом и тряпками.

— Караваны из Дыре-Дауа проходят без единой задержки, инцидента или потери, поскольку охрана усилена двумя дополнительными отрядами с пулеметами, снайперами на возвышенностях вдоль маршрутов и разведчиками на мотоциклах, и золото с последнего каравана, того грандиозного, что мы перехватили у сомалийских бандитов после той идеально спланированной засады, уже полностью пересчитано вручную, очищено от пыли и примесей, взвешено на точных весах и сложено в сейфы резиденции за бронированными дверями, — ответил он, и они остановились у фонтана, где вода переливалась всеми цветами радуги в солнечных лучах, а мелкие брызги долетали до их мундиров, оставляя прохладные капли на ткани и охлаждая лицо в утренней жаре.

Лоренцо, проводя рукой в белой перчатке по гладким, прохладным листьям кустов с глянцевой поверхностью и чувствуя их упругость под пальцами, продолжил разговор, переходя к тому, что беспокоило его последние дни и ночи, когда он просматривал отчеты при свете настольной лампы с зеленым абажуром в кабинете, окруженный картами Абиссинии с отмеченными провинциями, стопками телеграмм из Рима на бланках с гербом и портретом дуче на стене.

— Доходы действительно впечатляющие, стабильные и растущие с каждым отчетным периодом — мешки с монетами приходят еженедельно из всех провинций, ящики со специями, зерном и кофе заполняют склады до потолка, создавая резервы на многие месяцы вперед и позволяя отправлять излишки в Италию, но этого все равно недостаточно для грандиозных, амбициозных планов дуче в Риме. Муссолини сказал мне вчера по телефону, что Абиссиния должна стать настоящей кормилицей Италии, подобно тому, как Ливия стала неиссякаемым источником стабильной прибыли под управлением его верных соратников и друзей, но добавил важное, тревожное и неизбежное предупреждение, что в ближайшее время, возможно, через неделю или две, прилетит Итало Бальбо из Триполи на своем личном самолете. Он получит прямое, личное задание от дуче проверить, как идут дела в Абиссинии на всех уровнях — от рынков до плантаций, от патрулей до казначейства, — все ли средства от налогов, пошлин, караванов и золота поступают в казну Рима без потерь, утечек, задержек или скрытых карманов, и подчеркнул несколько раз с нажимом, что это ни в коем случае не вопрос недоверия ко мне как к вице-королю, маршалу Италии, победителю абиссинской кампании и человеку, завоевавшему эту землю для империи, а просто разумное, практическое использование огромного, проверенного опытом Бальбо в колониальном управлении, чтобы избежать типичных ошибок новичков в Африке, максимально выжать все ресурсы из этой богатой, плодородной земли и внедрить проверенную ливийскую модель квот, учета и дисциплины здесь, в Аддис-Абебе.

Они вышли на площадку с панорамным, захватывающим видом на город, где внизу раскинулись улицы Аддис-Абебы. Витторио, опираясь на каменные перила ограды с резьбой и глядя вниз, сказал тихо, почти шепотом, чтобы не услышали слуги, поливающие цветы у фонтана неподалеку.

— Бальбо — один из самых влиятельных людей при дуче. Его визит означает, что Рим смотрит на Абиссинию под лупой и микроскопом, и если его люди начнут копать в книгах казначейства, перебирая каждую квитанцию, каждый рапорт и каждую строку с датами, то обязательно наткнутся на расхождения между официальными, приукрашенными цифрами и реальностью наших операций.

Лоренцо кивнул, поворачиваясь обратно к аллее с гравием.

— Именно поэтому предстоящая проверка Бальбо может выявить крупные, фатальные недостачи в казне, если мы не подготовимся заранее, то нам несдобровать.

Витторио, немного помолчав, сказал тихо, почти шепотом:

— Тогда надо сделать так, чтобы Бальбо не стал большой проблемой.

Лоренцо резко повернулся к нему, и в его взгляде мелькнула смесь удивления и тревоги.

— Это уже будет слишком подозрительно, — ответил Лоренцо, понижая голос до едва слышимого шепота. — Бальбо — не просто губернатор, он друг дуче. Если с ним что-то случится здесь, в Абиссинии, под нашим контролем, Рим будет копать до последнего. Аудиторы, жандармы, даже чернорубашечники прилетят стаями. Нет, Витторио, это путь к катастрофе, а не к решению проблемы.

Витторио пожал плечами и продолжил.

— Тогда это должно выглядеть как несчастный случай или естественный ход событий, — сказал он. — Представьте: Бальбо прилетает, как и планирует дуче, на своем трехмоторном самолете, том самом, что он пилотировал через Атлантику. Аэродром здесь, в Аддис-Абебе, мы его подготовим идеально — полосу расчистим, караул выстроим. Но во время полета над горами, или при посадке, или даже во время инспекционной поездки в провинции оромо — что-то идет не так. Механическая поломка, или засада местных бандитов, тех самых, кого мы якобы только что подавили, но один отряд уцелел в пещерах. Или отравление местной едой на ужине в резиденции — тропические фрукты, немытые, или вино с примесью. Ничего, что указывало бы на нас напрямую. Рим получит тело героя, дуче объявит траур, а мы получим время на передышку.

Лоренцо замер на месте, его лицо, обычно непроницаемое, на миг дрогнуло. Он оглянулся по сторонам, убеждаясь, что слуги у фонтана заняты своими делами и не прислушиваются, а солдаты на плацу слишком далеко, чтобы уловить слова, и только тогда ответил, шагая дальше по аллее.

— Ты предлагаешь убийство, Витторио, — прошептал он. — Убийство не какого-то вождя или шейха, которых мы вешаем десятками за малейшее неповиновение, а соратника Муссолини. Если хоть малейший след будет вести к нам — нас не просто отзовут. Нас расстреляют на месте. Нет, это слишком рискованно.

Они повернули к боковой аллее, где кусты гибискуса цвели алыми гроздьями, отбрасывая тени на гравий, и Витторио, не сдаваясь, продолжил развивать мысль, шагая в ногу и понижая голос еще больше.

— Не убийство, маршал, а устранение угрозы в духе империи, — возразил он, а его глаза заблестели от возбуждения, как у стратега, видящего слабое место в обороне врага. — Вспомните, как мы подчиняли земли оромо: не прямые атаки, а засады, поджоги, отравленные колодцы, которые списывали на племенные войны. Здесь то же. Во время поездки в Дыре-Дауа — мост, который «случайно» обрушится под его машиной. Вина будет на старых абиссинских строителях, которых мы потом казним публично. Или вот еще, он же любит летать, здесь хитростью заставим его полетать над вулканами — сбой двигателя, падение в кратер, тело не найдут. Или банкет в его честь: местный мед с примесью, которую подмешает слуга из лояльных, сердце остановится во сне, врачи скажут, что это тропическая лихорадка. Никаких следов, никаких свидетелей. Рим оплачет героя, а мы продолжим править, направляя миллионы в казну, но удерживая свою долю.

Лоренцо остановился у беседки, где деревянные скамьи манили тенью, но он не сел, а только оперся рукой о резную колонну, чувствуя под пальцами теплоту дерева, нагретого солнцем, и посмотрел на Витторио долгим, пронизывающим взглядом, в котором смешались уважение к смелости генерала и страх перед бездной, в которую тот предлагал шагнуть. Солнце поднялось выше, отбрасывая короткие тени от пальм, и в саду стало жарче, аромат жасмина усилился, смешиваясь с запахом кофе от кухни, где повара уже готовили обед. Он молча постоял, и они продолжили прогулку, кружа по аллее, обсуждая детали предстоящей операции.

Солнце палило, слуги уже приготовили обед, но они ничего не замечали, погруженные в план. Абиссиния жила своей жизнью. А в саду резиденции два офицера разрабатывали план, чтобы сохранить свою власть и золото.

* * *

В полутёмной лавке на рынке Аддис-Абебы, где полки были заставлены мешками с зерном и мотками верёвок рядом с глиняными горшками разных размеров, собрались шестеро мужчин для обсуждения важного дела. Дверь из грубого дерева была надёжно закрыта на тяжёлый засов, чтобы никто не смог войти неожиданно, а единственное окно было затянуто плотной тканью для полной изоляции от внешнего мира. В углу помещения стоял старый стол с потрёпанной скатертью, на котором были разложены карты кварталов города вместе с несколькими острыми ножами и лампой с тусклым светом.

Абди, высокий мужчина с бородой, сидел во главе стола. Рядом с ним расположился Тесфайе, крепкий парень с широкими плечами в простой рубахе и штанах из грубой ткани, который молча разглядывал карту и водил пальцем по линиям улиц, ведущих к итальянским казармам в центре города. Напротив них сидел Хайле, молодой парень, который то и дело поправлял пояс с кинжалом. Дальше за столом сидел Меконнен, старший участник группы с седеющими висками и руками, покрытыми мозолями от тяжёлой работы на плантациях кофе, держащий большой свёрток, завёрнутый в холст и положенный осторожно на поверхность стола. Последние места занимали братья Гетачеу и Бекеле, близнецы из народа амхара, одинаковые по росту и чертам лица, но разные по характеру. Гетачеу оставался спокойным практически в любой ситуации, а Бекеле, наоборот, был известен своей импульсивностью.

Абди первым взял слово и сразу перешёл к делу.

— Мы собрались здесь только на один раз, и это будет наше единственное обсуждение перед ударом по итальянцам, которые считают, что полностью сломали сопротивление в землях оромо, но на самом деле мы продолжаем бороться за свободу. Полковник Риччарди командует всеми патрулями в центральной части города и каждый день ездит на своей машине по одной и той же дороге от резиденции прямо к главным воротам казарм без каких-либо изменений в маршруте. Мы планируем ударить именно по нему завтра на рассвете, используя заряд, который уже находится в наших руках, и Меконнен сейчас покажет всё, что он принёс для этой операции, с полными деталями о количестве и качестве материала.

Меконнен кивнул головой и медленно развернул свёрток из холста, раскрывая бруски взрывчатки, уложенные аккуратным рядом на поверхности потрёпанной скатерти стола. Их было двенадцать штук, каждый размером примерно с кулак и обёрнутый в вощёную бумагу с маркировкой итальянской армии для военного использования. Рядом с брусками лежали длинные фитили, свёрнутые в аккуратные мотки, вместе с коробкой обычных спичек, купленных у коррумпированного капитана из гарнизона в Дыре-Дауа. Вся эта партия была приобретена за золото, собранное с нескольких караванов, проходящих через провинцию, и капитан не задавал лишних вопросов. Каждый отдельный брусок весил полкилограмма.

Это был военный динамит в свежем состоянии без каких-либо дефектов или повреждений упаковки, как подтвердил Меконнен, проводя пальцем по одному из брусков, не снимая защитную бумагу для сохранности. Фитили были изготовлены длинными, чтобы обеспечить достаточное время для отхода.

Тесфайе наклонился ближе к столу, осмотрел бруски взрывчатки, не прикасаясь к ним руками, и отметил их одинаковый размер и вес для равномерного распределения силы взрыва. Он сказал:

— Дорога становится особенно узкой именно у поворота возле старого моста, где полковник выезжает ровно в семь утра и его машина всегда замедляется, чтобы объехать телеги торговцев или избежать выбоин на покрытии. Нам потребуется разместить основной заряд именно на этом повороте.

Хайле взял один моток фитиля в руки, отмерил примерную длину между растянутыми руками и рассчитал расстояние от места закладки до укрытия в ближайшей канаве вдоль дороги.

Гетачеу развернул на столе подробный план улицы, нарисованный от руки на куске пергамента с точными линиями, обозначающими резиденцию, главную улицу, рынок, поворот, мост и конечные казармы с воротами. Он обвёл поворот толстым кружком простым карандашом и указал на оптимальную точку для закладки, где машина полковника всегда снижает скорость до минимума для манёвра. Он заметил:

— Караул, расположенный у ворот казарм, находится на расстоянии около двухсот метров, что делает его слишком далёким для быстрой реакции на происшествие в момент взрыва. Патруль на ближайшем перекрёстке завершает смену ровно в шесть тридцать утра, оставляя окно примерно в полчаса для беспрепятственной работы ночью без риска столкновения с солдатами.

Бекеле наклонился над развёрнутой картой и указал пальцем на альтернативную точку под мостом как запасной вариант на случай, если основной поворот окажется недоступным по неожиданным причинам.

— Заряд, размещённый в опоре моста, приведёт к обрушению конструкции и падению машины прямо в реку, но основной план сосредоточен исключительно на повороте для гарантии прямого попадания под днище транспортного средства полковника. Мы используем шесть брусков в центральном узле и по три с каждой стороны дороги, чтобы волна взрыва охватила всю ширину пути и не оставила шансов на выживание внутри машины.

Абди внимательно выслушал все предложения, кивнул головой в знак согласия и взял карандаш для нанесения дополнительных отметок на карте, включая позиции для каждого участника операции.

— Хайле вместе с Тесфайе займутся поджогом фитилей из укрытий в канавах, обеспечивая синхронность активации заряда в момент приближения машины. Гетачеу расположится на крыше соседней лавки с семи утра и подаст сигнал свистком, состоящим из трёх коротких звуков, если машина выйдет раньше расписания, или двух длинных — для предупреждения о приближении патруля. Бекеле обеспечит отвлечение, толкая телегу на дорогу и притворяясь обычным торговцем специями, чтобы задержать движение, если потребуется дополнительное время. Меконнен раскопает яму и уложит заряд. Абди будет координировать действия, стоя у входа в ближайший переулок и следя за всеми патрулями в округе, чтобы избежать неожиданных осложнений.

Они повторили весь план несколько раз, указывая на карте каждую позицию с детальным описанием действий в последовательности от выхода из лавки до полного отхода после взрыва.

Они посидели ещё некоторое время в полной тишине, осознавая, что скоро полковник Риччарди не доедет до казарм по своей обычной дороге. Абди встал первым, объявил о завершении собрания и необходимости расходиться поодиночке через час после полуночи с встречей у колодца в точно назначенное время. Один за другим участники вышли, начиная с Гетачеу, затем Бекеле, Хайле, Тесфайе и Меконнен, оставив Абди последним, который погасил лампу и закрыл дверь лавки на засов. Полковник Риччарди должен был стать первой жертвой зарождающегося сопротивления.

Глава 20

Утро в Риме начиналось с лёгкого тумана, который стелился по древним мостовым, вымощенным брусчаткой из вулканического камня, где первые повозки с грузами овощей и фруктов из окрестных ферм уже скрипели колёсами по неровностям, поднимая мелкую пыль, оседающую на фасадах зданий с балконами, украшенными горшками с геранью и флагами с фасциями, трепещущими на утреннем ветру, приносившем запах свежей выпечки из пекарен, где пекари в белых фартуках вынимали из печей круглые хлеба с хрустящей корочкой и длинные батоны, ещё дымящиеся паром. Рядом мальчишки-газетчики раскладывали на углах пачки свежих номеров «Пополо д'Италия» и «Коррьере делла Сера» с огромными заголовками о новых успехах в Абиссинии. Солнце медленно поднималось над крышами палаццо, окрашивая их в тёплые тона и пробиваясь сквозь кроны пиний на холмах, отбрасывая длинные тени на площадь Венеция, где уже собирались первые группы людей, включая чиновников в строгих костюмах с портфелями, направляющихся в министерства по виа Венето и виа Национале, уличных торговцев с лотками, полными жареных каштанов, свежих фиг и газет с заголовками о новых победах империи, а также патрули карабинеров в касках с перьями и в плащах цвета хаки, проверяющие документы у проезжающих автомобилей с номерами дипломатических миссий и у грузовиков с номерами военных частей, доставляющих припасы для гарнизонов в порту Остии, где суда с итальянскими флагами стояли у причалов, готовые к отплытию в колонии с грузами оружия, продовольствия и поселенцев. В просторном кабинете на втором этаже Бенито Муссолини уже сидел за своим рабочим столом. Его новый стол из орехового дерева с инкрустацией из слоновой кости был завален бумагами, среди которых находились отчёты из колоний на бланках с гербом империи, телеграммы из Аддис-Абебы, Триполи и Асмэры с подробными описаниями ежедневных операций, карты Африки с отмеченными маршрутами караванов, провинциями и позициями итальянских войск в каждой зоне. На полках за стеклянными дверцами шкафов выстроились тома его собственных речей в кожаных переплётах, мемуары Цезаря с пометками на полях, книги по стратегии и истории Рима, включая труды Макиавелли, Ливия и Тацита, а на ковре с восточными узорами лежали разбросанные дополнительные карты, одна из которых показывала Ливию с её длинным побережьем и внутренними оазисами, где итальянские инженеры строили дороги, другая — Абиссинию с разделением на зоны контроля, где каждая провинция была помечена датами завоевания, именами командиров, ответственных за порядок, и отметками о количестве войск в гарнизонах. В углу комнаты стоял глобус на подставке из бронзы, повёрнутый к Африке так, чтобы дуче мог одним взглядом охватить все итальянские владения, с красными линиями, обозначающими границы, и синими — реки и горы, а на стене висел портрет дуче в рамке с золотой отделкой, рядом с гербом Савойской династии и с фасциями, вышитыми на бархатном полотне, которое слегка колыхалось от сквозняка из приоткрытого окна. Муссолини, в рубашке с засученными рукавами, просматривал утреннюю почту, отпивая кофе из чашки с золотой каёмкой, приготовленный секретарём в маленькой кухне рядом с кабинетом, где медная кофеварка всегда стояла наготове, и где аромат свежемолотых зёрен из Абиссинии наполнял воздух, напоминая о богатстве колоний и о том, как караваны с мешками кофе прибывали в порты Массауа под охраной итальянских патрулей. Он перелистывал страницы отчётов из Аддис-Абебы, где вице-король Лоренцо ди Монтальто докладывал о полном подчинении провинций оромо, о регулярных поступлениях в казну от налогов с рынков и караванов, о строительстве новых дорог через горы и о лояльности местных расов, присылающих дары в резиденцию.

В это время дверь с бронзовыми ручками тихо открылась, и вошёл граф Галеаццо Чиано, его зять и министр иностранных дел, в строгом тёмно-синем костюме с белой рубашкой и галстуком, с орденской лентой на лацкане и кожаной папкой под мышкой, полной депеш из Лондона, Берлина, Парижа и других столиц Европы, где каждая бумага была помечена датой и временем получения.

— Доброе утро, дуче, — сказал Чиано, подходя к столу и кладя папку на край, рядом с хрустальным графином с водой и бокалами на серебряном подносе, где вода была налита из источника в Альбанских горах, а бокалы были выгравированы гербом империи.

Муссолини отложил телеграмму из Массауа, где докладывали о прибытии конвоя с подкреплениями для Эритреи, и кивнул, указывая на кресло напротив.

— Садись, Галеаццо. Налей себе воды, если хочешь. Что там британцы? Опять они со своими нотами протеста по Абиссинии? Расскажи подробно, я хочу знать каждое слово из их последней депеши.

Чиано опустился в кресло, открыл папку и вынул первую телеграмму, и начал читать вслух отдельные абзацы, но потом перешёл к подробному пересказу.

— Они давят всё сильнее, дуче, по поводу всех наших колоний, — сказал он, разворачивая телеграмму полностью и кладя её на стол. — Не только по Абиссинии, хотя там основной акцент: они в Лиге Наций требуют новых санкций, ссылаясь на отчёты своих наблюдателей, где якобы итальянские войска подавляют местные племена с чрезмерной жестокостью, вешая вождей на площадях в Аддис-Абебе и конфискуя земли под итальянские поселения в провинциях Харрер, Дыре-Дауа и Гондэр. Но это только предлог, дуче, вы знаете это лучше меня, это маскировка для настоящих намерений. Их настоящий план состоит в том, чтобы выждать, пока Италия ослабнет, и тогда выгнать нас отовсюду: из Итальянского Сомали с его портом Могадишо и плантациями, из Ливии с Триполи и Бенгази, из Эритреи с Асмэрой и Массауа и из Абиссинии целиком, провинция за провинцией. Вчера на приёме в британском посольстве их посол намекал моим людям за бокалом вина, что если мы не пойдём на уступки, признав независимость Абиссинии под их влиянием или хотя бы не допустим международную комиссию в Аддис-Абебу для инспекции, то санкции будут ещё сильнее. А их флот уже проводит манёвры у берегов Ливии, недалеко от Тобрука, с самолётами-разведчиками, которые летают над нашими фортами, фотографируют позиции артиллерии, пулемётных гнёзд и складов, а потом возвращаются на авианосцы в Александрию или на Мальту. В депеше также упоминается, что британские дипломаты в Женеве уже заручились поддержкой Франции, Бельгии и малых стран, чтобы собрать большинство голосов за резолюцию, осуждающую итальянскую политику в Африке, и это может привести к полной изоляции Италии на международной арене, если мы не подготовим контрмеры заранее — например, не усилим пропаганду в прессе, не отправим дополнительные ноты в Лигу с доказательствами порядка в колониях, с фотографиями марширующих легионов и лояльных расов, присягающих на верность.

Муссолини взял телеграмму, пробежал глазами строки, где британский министр Иден требовал немедленного вывода войск из Аддис-Абебы, возвращения к статус-кво до начала вторжения и компенсаций за разрушения во время кампании, и отложил бумагу в сторону, беря в руки карту Африки, где красным были заштрихованы итальянские владения.

— Эти англичане сидят в своих клубах на Пэлл-Мэлл, с виски и сигарами, и думают, что весь мир остаётся их владением, как во времена королевы Виктории и её империи, где солнце никогда не заходило, — сказал он, проводя пальцем по карте от Триполи до Могадишо, останавливаясь на каждом порту, каждой провинции и каждом гарнизоне. — Нет, Галеаццо, мы не отдадим им ничего, ни одной колонии, ни одной провинции, ни одного форта. Пусть давят сколько угодно. Мы увеличим гарнизоны в Массауа и Могадишо, отправим дополнительные батареи артиллерии в Аддис-Абебу, чтобы ни один британский агент не смог проникнуть через границы и подстрекать местные племена к бунту, а каждый шейх или рас, который осмелится поднять голос против Рима, будет немедленно казнён на главной площади с объявлением по всем деревням. Наши офицеры в колониях получат инструкции удвоить сбор налогов и пошлин с каждого каравана, с каждого рынка, с каждого торговца специями или скотом, чтобы казна Рима наполнялась быстрее, и все средства направлялись на укрепление обороны, на строительство новых фортов, на отправку поселенцев из Сицилии, Калабрии и Венето. Теперь скажи мне, что с немцами? Есть ли изменения?

Чиано покачал головой, вынимая из папки следующую депешу, из Берлина, с пометками посла Аттолико, написанными от руки на полях с указанием дат встреч и имён собеседников, и положил её поверх британской. Он открыл депешу и начал перелистывать страницы, объясняя каждую деталь: как немецкий министр иностранных дел отвечает уклончиво на запросы о поддержке в Лиге, как он ссылается на приоритеты внутренней политики рейха, на строительство заводов, на подготовку к будущим вызовам в Европе и на необходимость избегать конфликтов с Лондоном.

— Нет изменений, дуче, — ответил он, откидываясь в кресле и скрестив ноги, чтобы удобнее было держать папку на коленях и показывать дуче ключевые абзацы. — Геринг занят своими делами. Он не хочет иметь с нами ничего общего, боится испортить переговоры с британцами, которые ведутся через разные каналы и касаются европейских сфер. Италия для него представляет лишний груз в данный момент, наши колонии в Африке не интересуют рейх напрямую, а санкции Лиги он обходит через третьи страны, такие как Швеция или Португалия, но связываться с нами открыто не желает, чтобы не дать Лондону повода для новых обвинений в сговоре. В последней телеграмме он заверяет в дружбе, но ничего конкретного не предлагает. Посол Аттолико добавляет в своих пометках, что немецкая сторона неоднократно подчёркивает необходимость сосредоточиться на европейских делах, оставляя африканские вопросы полностью на усмотрение Италии, и что любые обсуждения о совместных действиях откладываются на неопределённый срок, пока рейх не решит свои внутренние задачи. Более того, в депеше упоминается, что Геринг лично инструктировал своих подчинённых избегать любых заявлений, которые могли бы быть истолкованы как поддержка итальянской экспансии в Африке, чтобы не провоцировать Лондон на ответные меры в Европе, и это создаёт для нас дополнительные трудности в Лиге Наций, где мы остаёмся практически в одиночестве против коалиции, собранной Иденом.

Муссолини кивнул, вставая из-за стола и подходя к глобусу, поворачивая его так, чтобы Африка была в центре, и проводя рукой по контурам Абиссинии, где горы Симьен и реки Голубой Нил были отмечены синими линиями, а красные флажки обозначали итальянские гарнизоны в каждой провинции, от Аддис-Абебы до границ. Он стоял у глобуса несколько минут, размышляя о стратегическом положении империи, о том, как каждая колония вписывается в общую картину римского возрождения, о том, как британское давление может быть использовано для сплочения нации внутри страны, для усиления пропаганды в газетах и по радио.

— Геринг может играть в свои игры с британцами, но Африка остаётся нашей заботой, нашей землёй, завоёванной кровью итальянских солдат, — сказал он, возвращаясь к столу и садясь вновь, беря перо и подписывая приказ о отправке дополнительного батальона в Сомали. — Мы не отдадим её ни при каких обстоятельствах, ни одной пяди.

Чиано кивнул, закрывая папку и вставая, но задержался у стола, глядя на карту, где итальянские флаги стояли у каждого порта, у каждой провинции, у каждого форта, и добавил ещё несколько слов о возможных последствиях британского давления.

— Дуче, а если давление усилится ещё больше, если они соберут большинство в Лиге и объявят новые санкции, блокирующие наши порты? Может, стоит предложить сделку хотя бы на словах, признание их сфер влияния, чтобы выиграть время и перегруппировать силы?

Муссолини поднял голову, глядя на зятя.

— Нет сделок, Галеаццо, никаких компромиссов с теми, кто хочет отобрать у Италии её законные завоевания, заработанные в боях и подписанные кровью. Африка принадлежит Риму и останется римской навсегда, от Ливии до Сомали, от Эритреи до Абиссинии. Иди, следи за Лондоном, пришли вечерний отчёт с каждой депешей, с каждым словом из их посольства, с каждым намеком лорда Перта. Мы ответим силой, если потребуется, но империя не дрогнет перед их давлением. Пусть так и знают.

Чиано кивнул в последний раз, собрал свои бумаги в папку, повернулся и направился к двери, его шаги эхом отдавались по мраморному полу коридора, пока он не вышел, и тяжёлые двери с бронзовыми ручками закрылись за ним с мягким щелчком, оставив Муссолини одного в кабинете с картами, телеграммами и планами на день, где солнце уже поднялось выше, заливая комнату светом и отбрасывая тени от флагов на балконах площади Венеция, где жизнь Рима продолжалась в ритме империи.

* * *

Сергей сидел за массивным столом в своём кабинете, окружённый стопками телеграмм, которые поступали одна за другой из разных уголков мира, и внимательно перелистывал их, ожидая назначенной встречи с Судоплатовым, чтобы обсудить свежие данные по международной обстановке и наметить дальнейшие шаги в ответ на развивающиеся события. Он не торопился, позволяя себе вникнуть в каждую строку, осмыслить скрытые связи между фактами и подготовить вопросы, которые помогут уточнить картину и избежать неожиданностей в ближайшем будущем. Кабинет был тихим, лишь шелест бумаг нарушал тишину, а за окном уже сгущались сумерки поздней осени, напоминая о том, что время не ждёт и каждое решение должно быть взвешенным, но оперативным. Вдруг в дверь тихо постучали, и вошёл Павел Судоплатов. Он подошёл к столу, держа в руках толстую папку с документами, помеченными грифом особой важности.

— Заходите, Павел Анатольевич, присаживайтесь, — сказал Сергей, отрываясь от бумаг и указывая на стул.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — ответил Судоплатов, присаживаясь на стул и раскладывая бумаги перед собой.

Сергей кивнул в ответ, отложил последнюю телеграмму в сторону и полностью сосредоточился на госте, понимая, что разговор предстоит серьёзный и затрагивающий ключевые аспекты текущей ситуации в западных странах, на Дальнем Востоке и в Европе, где события развивались с угрожающей скоростью.

— Рассказывайте, Павел Анатольевич, что у вас накопилось по обстановке в западных странах, особенно по тем направлениям, которые мы обсуждали ранее на предыдущих встречах и которые требуют немедленного внимания.

Судоплатов открыл папку, вытащил несколько листов с пометками и начал без лишних предисловий.

— Товарищ Сталин, по некоторым данным наших агентов из Японии, генерал Накамура и премьер Хирота Коки в Вашингтоне договорились о чём-то крупном, что может существенно изменить ситуацию в Азии и повлиять на наши позиции там. Скорее всего, речь идёт об ослаблении давления Японии на Китай и Маньчжоу-Го в обмен на определённые уступки со стороны американцев. Точных данных пока нет, поскольку переговоры велись в закрытом режиме с максимальными мерами секретности, но агенты продолжают работать полным ходом, и скоро предоставят подтверждение из надёжных источников.

Сергей кивнул и уже прикидывал в уме возможные последствия таких договорённостей для советских интересов в Азии, понимая, что любое ослабление японского прессинга могло дать передышку китайским силам, но одновременно открыть двери для усиления американского влияния в Тихоокеанском регионе и создания нового баланса сил против Советского Союза.

— Хорошо, Павел Анатольевич, это важно для общей картины и требует немедленного анализа с вовлечением специалистов по Азии, — сказал Сергей, возвращая лист на место и переходя к следующему пункту повестки. — А теперь расскажите подробнее про британцев, что там происходит в их прессе, политических кругах и за кулисами, где мы фиксировали активность в последнее время и какие изменения это может принести.

Судоплатов перевернул страницу в своей папке и продолжил доклад с той же точностью, которая была ему присуща, не упуская ключевых фактов и опираясь на проверенные сведения от агентуры в Лондоне, Манчестере и других центрах британской политики.

— В Британии средства массовой информации, включая ведущие газеты вроде «Таймс» и «Дейли Мейл», начали настоящую атаку на премьера Болдуина и видного консерватора, канцлера казначейства Чемберлена, публикуя критические материалы почти ежедневно по всем фронтам политики, от экономики до внешних дел. Это касается как внутренней ситуации с безработицей и бюджетом, так и внешних дел, где их обвиняют в слабости и нерешительности перед лицом растущих вызовов со стороны Германии, Японии и других держав, стремящихся пересмотреть мировой порядок.

Сергей задумчиво постучал пальцами по столу, размышляя о подоплёке этой кампании, которая явно не возникла на пустом месте и имела определённых инициаторов за кулисами, включая влиятельные группы, заинтересованные в смене курса британского правительства.

— Какова цель всей этой шумихи в газетах и парламенте, Павел Анатольевич, кто стоит за ней и чего добивается на самом деле, по вашим сведениям из агентурных каналов и перехваченных разговоров, — спросил Сергей, глядя на собеседника и ожидая глубокого анализа ситуации с указанием конкретных фигур и мотивов.

Судоплатов кивнул, подтверждая, что вопрос ожидаем и подготовлен, и ответил без промедления, опираясь на данные, собранные от источников в Британии.

— Есть сведения, товарищ Сталин, что промышленные круги Британии хотят поставить более жёсткого лидера, который будет активно лоббировать их влияние на внутреннем и внешнем фронтах, защищать интересы империи и усиливать флот против потенциальных угроз. Такой, как Черчилль, известный своей решительной позицией по многим вопросам, включая антибольшевистскую риторику и призывы к перевооружению, который уже пишет статьи и встречается с единомышленниками в парламенте.

Сергей задумался на мгновение, взвешивая последствия такого поворота в британской политике, понимая, что назначение Черчилля не сулит ничего хорошего для советских интересов, поскольку этот политик всегда выступал с антисоветских позиций, мог сплотить силы против Востока и инициировать новые санкции или альянсы. Он представил, как Черчилль встаёт у трибуны в Вестминстере, произносит речи о необходимости сильной руки, давит на правительство, чтобы усилить флот, колонии и экономическое давление на страны, не вписывающиеся в британскую концепцию мирового порядка. Это могло привести к эскалации в Европе и осложнить манёвры Советского Союза на международной арене.

— Продолжайте, Павел Анатольевич, а что с главой Германии, рейхсканцлером Герингом, как он там действует в текущий момент, какие контакты поддерживает с внешним миром и как это вписывается в общую картину, — спросил Сергей, возвращаясь к докладу и переходя к следующему важному направлению, где угрозы нарастали с каждым днём.

Судоплатов взял ещё один лист из папки и продолжил без пауз, излагая факты, чтобы дать полную картину по европейскому вектору и возможным альянсам, формирующимся за спиной Советского Союза.

— Геринг пока занят проблемами внутри страны и укреплением своей власти в партии, армии и экономике, решая вопросы с оппозицией и распределяя ресурсы на ключевые проекты, но он уже в плотном контакте с британцами через шведских и голландских посредников, обсуждая поставки руды, кредиты и, возможно, совместные проекты в авиации и других сферах военной промышленности.

Сергей понял сразу, что Запад начинает сосредотачиваться вокруг общих интересов, создавая потенциальный блок от Атлантики до Тихого океана, и это может стать крупной проблемой для Советского Союза, которую ему придётся решать в ближайшее время через многоуровневую разведку, дипломатию, внутренние реформы и превентивные меры. Он откинулся на спинку кресла, перебирая в уме варианты контрдействий, такие как усиление агентуры в Лондоне, Берлине и Вашингтоне, подготовка экономических предложений для нейтрализации угроз, возможное сближение с Францией против германской экспансии и активизация Коминтерна для влияния на оппозицию в британском парламенте. Разговор продолжился ещё некоторое время, они углубились в детали донесений, обсудили конкретных агентов в Японии, которые фиксировали переговоры Накамуры и Хироты на приёмах и в посольствах, анализировали британскую прессу, где атаки на Болдуина и Чемберлена набирали обороты под влиянием промышленников, стремящихся к переделу власти, и разбирали перехваченные сообщения Геринга с британскими партнёрами о сырье и технологиях.

Сергей давал указания по усилению работы на всех фронтах, Судоплатов записывал в блокнот и уточнял детали. Когда Судоплатов собрал бумаги и встал, чтобы уйти, Сергей добавил несколько слов о приоритетах, напомнив, что любая утечка информации может сорвать планы, и пожелал успеха в полевых операциях. Дверь закрылась, и Сергей остался один в кабинете, подошёл к большой карте мира на стене, отметил карандашом ключевые точки — Вашингтон, Токио, Лондон, Берлин — и начал набрасывать заметки для следующих встреч с наркомами, военными и экономистами.

Он понимал, что Запад консолидируется, но Советский Союз обладает ресурсами, волей и стратегией, чтобы не только отразить угрозы, но и обернуть ситуацию в свою сторону, но для этого ему надо было действовать решительно, и он знал, что для него есть только один вариант — победа, и он не собирался её упускать.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

Еще у нас есть:

1. Почта b@searchfloor.org — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Я — Товарищ Сталин 9

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene